Богдан Хмельницький (трилогія)

Сторінка 520 з 624

Старицький Михайло

– Ох, не топтать уже ему рясту, – вздохнул дед, покачав безнадежно головой, – нема уже в каганце лою.

Все замолчали. Безучастно лежал Ганджа с заброшенною назад чуприной, не видя и не слыша ничего, что делалось вокруг него.

– Да как приключилась ему беда? – спросила наконец у козаков Ганна.

– Ох, видно, мы прогневали милосердного бога, – произнес один из них, – оттого и окошилось на нашем атамане лихо. Заскучал как то без воеванья наш батько и поскакал вчера к этому лагерю вызывать лыцарей польских помериться с ним удалью силой. И любо ж было смотреть на завзятого нашего сокола, как он управлялся ловко да хвацько с ляхами! Девятерых уже уложил на сырой земле спать до конца света, а десятый удрал. Струхнули панки, не захотели больше выезжать за окопы, а полковник наш разъезжает впереди войска да, знай, покрикивает: "Гей, выходите, ляшки панки, помериться со мной силой, или ушла уже душа ваша в пятки?" Не выдержал насмешки один пышный паи и вылетел на лихом коне к атаману; зазвенели сабли, засверкали над головами их блискавицы, да не попустил господь козаку свалить десятого врага; уже батько было и ранил ляха, уже кривуля вражья стала опускаться все ниже да ниже, как вдруг налетел нежданно сзади волох какой то, или уж это был сам нечистый, и всадил он батьку в спину клинок, так тот и выскочил острием из его груди. Бросились мы за пепельным выплодком, посекли его на лапшу, да не заживили тем смертельной раны нашего атамана, – вздохнул глубоко козак и умолк.

Ганна тоже молчала, охваченная глубокою тоской, и не отводила от помертвевшего лица Ганджи своих грустных глаз. При виде этого знакомого, близкого, дорогого лица перед ней воскресало ее далекое детство, выплывали картины светлой суботовской жизни с ее чистыми радостями и не проходящим до сих пор горем.

Вскоре в лагерь начали возвращаться отдельные отряды.

А что ж вы докончили, что ли, ляхов? – спрашивал их Небаба.

– Да, пане атамане, тех, которых нагнали, – порешили, – отвечали они, – а за остальными погнались товарищи, не пристало же нам перебивать им охоту?

– А мы в другую сторону бросились и никого не видели, – отозвались угрюмо другие.

– Брешете вы, иродовы дети! – крикнул на них грозно Небаба. – Приманило вас сюда лядское добро да вино, так вы и ворога набок! Только урвалась нитка: попусту торопились, вражьи сыны, киями бы погладить вам за то спины!

Разочарованные в ожиданиях хлопцы почесывали только затылки и, затаив досаду, угрюмо расходились по лагерю.

К вечеру у окопов уже стали показываться то те, то другие полки. Почти каждый конь у козака был навьючен и дорогою одеждой, и ценным оружием, а за некоторыми тащились на поводу польские кони со связанными пленными. Во всех концах лагеря раздавались и неслись навстречу победителям восторженные крики; товарищи окружали товарищей, разбивались на группы, и не было конца расспросам и рассказам о неслыханном, небывалом поражении ляхов.

LI

– Ну и выпал же, братцы, денек, – рассказывал в какой либо группе столпившихся жадных слушателей козак, – такого, думаю, во веки веков никому не доведется и видеть! Вынеслись мы на пригорок, глядим – облака пыли впереди; а то ляхи сбились в табуны, как овцы, и бегут, давят, топчут друг друга, не подымают уже ни раненых, ни искалеченных, так ими и стелят за собой путь. Ну, мы гикнули и припустили коней. Как услыхали они за собою погоню, так и шарахнулись кто куда! Побросали оружие, стали соскакивать в беспамятстве с лошадей и бежать вперегонки. Смех такой поднялся у нас, что ну! Берешь просто голыми руками за шиворот и режешь, как барана.

– Эх, ловко, славно! – ободряла рассказчика толпа.

– Да они больше сами себя давили, ей богу! – раздавалось в другой группе.

– А бей их нечистая сила! – покатывались со смеху слушатели.

– Ошалели либо дурману налопались, вот что, – продолжал рассказчик, – бросает всякий оружие и не то что борониться не хочет, а сам отдается в руки живьем. Ну, сдерешь с него, что получше, а самого прикончишь.

– Любо вам было, нахватались добычи, а тут вот запрет, – отозвались иные завистники.

У палатки Небабы вокруг костра лежало и сидело по турецки атаманье с люльками в зубах; возле каждого стоял наполненный добрым медом келех.

Посредине сидел огненный Сыч, осушивший уже немалую толику этого живительного напитка, и важно разглагольствовал:

– А что было, братие, на Случи, так воистину реку – фараоново потопление: мост под напором их полчищ обрушился, и они полетели все стремглав в воду. А другие прискачут к берегу и, зряще, что моста нет, бросаются с обрыва и, – ха ха ха! – раскатился он хриплою октавой, – вместо воды закружилось внизу какое то красное месиво. А мы еще, настигши гемонов, принялись их крошить на капусту. Эх, возвеселись, душе моя!.. Одно только жаль – не все бросились за утикачами, много их улизнуло!

– Ничего, брат, пусть погуляют немного, – отозвался, выпуская клубы дыма, Нечай, – не уйдут от нас, найдем их и в Кракове, и в Варшаве.

– Верно, верно! – поддержали Нечая голоса из дальних рядов за костром. – Потрусим и там их карманы.

– Пропади они пропадом, чтоб я двинулся в этакую даль, в чужой край, за ними! – промолвил Небаба.

– Да мы по ихним спинам дойдем! – продолжал Не чай. – Вот и тут региментари ихние удрали первые из лагеря, оттого то ужас и отшиб им всем разум. Поймали хлопцы мои сегодня одного дядька да и приводят ко мне. Смотрю, дядько дядьком – и руки в мозолях, потресканные, и обличье как сапог, а одет, как первый магнат: в оксамите, в золоте, в соболях, в диковинных перьях на шлеме. Ну, думаю, ободрал, верно, какого нибудь подбитого пана, и спрашиваю: "Откуда, дядьку, раздобыл эти цяцьки?" А он мне: "Да тут, пане атамане, случилось со мной дивное диво! Выехал было я сеять жито, выпряг из воза коня и сам сел поснедать; как вдруг откуда ни возьмись передо мной пан, словно из под земли выскочил, да пышный, весь в золоте, а конь под ним как змей, так и басует. Выхватил этот пан из за пояса вот такой пистоль и направил его мне прямо в висок. "Давай, – кричит, – свою одежу и своего коня, – не то убью!" Я остолбенел, стою и молчу, а пан схватился с коня, сорвал с меня свитку, чеботы и шапку, переоделся, вскочил без седла на моего коня и ускакал на нем, а своего коня и свою одежу бросил. Уже после, – говорит, – догадался я, что то был сам староста Чигиринский, молодой Конецпольский".