• КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    они «дикие».
    — Что-то я вас товарищ капитан, не пойму, — переходя на
    официальный тон, сказал Бугаев. Он уже начал сердиться,
    решив, что Шитиков разыгрывает его.
    — Чего ж тут непонятного? Надо учесть, товарищ майор,
    что в волейбол играют по выходным. Сегодня у нас вторник.
    Значит, теперь приедут только в субботу.
    — И никто не знает, где эти люди живут, где работают! —
    Бугаев начал понимать, что Шитиков вовсе не шутит.
    — Вот именно! Приедут, поиграют — и в разные стороны.
    До следующей субботы. И никаких физоргов, никаких
    организаторов у них нет.
    — Да-а, ситуация. А из местных никто с ними не играет?
    — Какие там местные? Есть в километре садово-огородные
    участки, так туда на выходные народ приезжает.
    — Про них-то ведь известно — кто они где работают?
    — Известно — сердито бросил Шитиков — ДОК-1.
    Деревообделочный комбинат. Два сотрудника угрозыска вместе
    с дружинниками с раннего утра там.
    — Вот видишь!
    — Больше половины участков принадлежит людям никакого
    отношения к ДОКу не имеющим. То ли блатным, то ли ушедшим с
    комбината. Да дело и не в этом — Шитиков безнадежно махнул
    рукой. — Те, кого спросили, говорят, что из их поселка
    никто в волейбол на поляне не играет. Да и вообще они
    недовольны, что рядом в лесу столько людей по выходным
    ошивается.
    — Враждуют? Может, ссоры какие-то были между ними?
    — Нет, не было. Просто огородникам не нравится, что
    много людей в волейбол играет — траву, говорят, топчут,
    ландыши весной рвут.
    Бугаев неодобрительно хмыкнул.
    — Да! Представь себе не нравится — и все тут! —
    подтвердил Шитиков.
    — Но ведь как то общаются они? — не хотел сдаваться
    Семен. — Приходят волейболисты за водой, ягоды покупают,
    разговаривают о том о сем. С девушками в конце концов
    заигрывают!
    — Семен Иванович, ну неужели ты не понимаешь, даже если
    приходили за водой — фамилий и адресов у них никто не
    спрашивал! За три дня все равно этих людей не найдем. А в
    субботу волейболисты и так на свою поляну приедут. И сам
    Гога скоро в сознание придет. Так ведь?
    — Так, — с сомнением произнес Бугаев. — Что же нам
    теперь три дня сложа руки сидеть? Ждать, что Гога
    расскажет. — Он никак не мог примириться даже с вынужденным
    бездействием.
    — Зачем ждать? — сказал Шитиков. — Съездим на место.
    Может быть, наши сотрудники в ДОКе что-нибудь узнают.
    Глядишь и Терехов оклемается.
    — Ладно, — согласился Бугаев. — Сгоняем на место, может
    быть и придумаем что- нибудь. Ты позвони в больницу.
    Шитиков развел руками.
    — Звони, звони. Он каждую минуту может прийти в себя.
    Но чуда не произошло Гога все еще был без сознания.
    Бугаев набрал номер Корнилова. Не вдаваясь в подробности
    доложил, что собирается осмотреть место происшествия.
    — Вернешься, сразу зайди ко мне, — сказал полковник. —
    Может, на месте что и прояснится.

    4

    Улицы на окраине города были забиты грузовиками.
    Приходилось подолгу стоять у светофора. Молодому водителю
    наверное надоело тащиться еле-еле и он, включив сирену,
    выехал на трамвайные пути. Асфальт был раскрошенный,
    щербатый, и легкие «Жигули» нещадно трясло. Бугаев
    вспомнил, что ехал по этой улице зимой и видел, как
    дорожники латали асфальт. «Вот и залатали — зло подумал
    Семен. — Нет чтобы летом все как следует сделать —
    дожидались морозов. Зимой им больше платят, что ли?»
    Обернувшись к водителю спросил:
    — И надолго тебе при такой езде машины хватит?
    Парень покраснел и не нашелся, что ответить. Но скорость
    сразу сбавил.
    — Я думаю на полгода, — продолжал Семен. — В лучшем
    случае — на девять месяцев. — Бугаев вдруг поймал себя на
    том, что почти слово в слово повторяет то, что когда-то при
    нем говорил одному водителю Корнилов. «А когда-то и вы
    майор, лихачили», — подумал он и улыбнулся. Шофер,
    наверное, поймал его улыбку в зеркале и сказал с обидой.
    — Да ведь смешно, товарищ Бугаев, среди грузовиков
    тащиться. Машина оперативная…
    — Смешно будет, когда срочный вызов, а твоя «оперативная»
    рассыплется! И сирену пореже включай, чего зря людей
    пугать.
    Шофер вздохнул и совсем сбавил скорость.
    Улица была широкой и просторной, дома стояли далеко друг
    от друга, не заслоняя солнца перед каждым — газоны и кусты,
    детские площадки. Не было сырых дворов- колодцев,
    теснящихся друг к другу каменных громад, толп народа на
    тротуарах. «Но вот что удивительно, — думал Бугаев, —
    вместе со всем этим ушел и сам город, остались отдельно
    стоящие жилые кварталы, универсамы огромные холодные
    кинотеатры. Казалось бы, человеку стало удобнее и
    просторнее жить, а он едет в свободное время куда-нибудь в
    центр, прогуливается в толпе по Невскому или узкому Большому

    проспекту, идет в маленькую старую киношку, вместо того
    чтобы дышать свежим кондиционированным воздухом в кино
    театре, который в двух шагах от его дома. Нет на окраине
    улиц, по которым можно ходить часами разглядывая встречных
    прохожих, витрины магазинов рекламные огни, а в человеке,
    хоть и наслаждающемся преимуществом отдельной квартиры,
    осталась эта нужда в общении, даже в таком уличном немом
    общении».
    Вспомнив про Невский, Бугаев вспомнил и о том, как лет
    шесть тому назад впервые арестовывал Гогу — поздно вечером в
    гардеробе ресторана «Север». Терехов взял от гардеробщика
    шубку приятельницы помог ей одеться, а потом небрежно завел
    руки за спину, намереваясь просунуть их в рукава дубленки
    которую держал наготове услужливый старик. Бугаев на
    несколько секунд опередил гардеробщика и защелкнул на
    Гогиных руках наручники. Шеф потом пожурил Семена за
    ненужное пижонство, но сам Гога оценил его ловкость и даже
    не стал сопротивляться. Сказал только:
    — Ну Гога козел! Как тебя сделали — на раз!
    Тогда Терехова арестовали за квартирные кражи. Было ему
    так же как и Бугаеву, двадцать восемь лет. Второй раз Семен
    брал Гогу тоже на Невском, в квартире его родителей рядом с
    Казанским собором. И опять за квартирную кражу у известного
    в городе коллекционера картин. В прихожей за раскрытой
    дверью стоял небольшой кожаный чемодан в котором лежали
    аккуратно упакованные сорок три акварели старого Петербурга.
    Причем некоторые из них были широко известны,
    репродуцированы в альбомах.
    — Ну зачем они тебе, Терехов? — спросил Бугаев, с
    интересом рассматривая акварели во время обыска. — У нас не
    продашь — попадешься сразу. Неужели заграничного клиента
    нашел?
    — Для себя, Семен Иванович, — криво усмехнулся Гога и
    показал глазами на плачущую мать. — Что ж вы, не могли
    подождать, пока маманя на службу уйдет?
    — Мы же из уголовного розыска, Терехов, а не из бюро
    добрых услуг, — неудачно пошутил Бугаев, и Гога замкнулся.
    Рта больше не раскрыл. И потом на вопросы следователя
    отвечать отказался. Вину свою признал, а про то, что
    собирался делать с украденными акварелями, не сказал ни
    слова.
    Вырос Михаил Терехов в приличной семье — наверное,
    поэтому дружки окрестили его «Гогой». Мать преподавала в
    институте, отец работал начальником цеха на заводе. После
    окончания школы Гога наотрез отказался идти в институт.
    Вместе с двумя школьными приятелями поступил на курсы,
    получил профессию плиточника, выкладывал в квартирах ванны и
    уборные плиткой. И мастером оказался хорошим, и зарабатывал
    прилично. Да еще получал чаевые от заказчиков — «за
    скорость», «за качество», просто потому, что «неудобно не
    дать». Наверное, с чаевых все и началось. «Чем больше
    имеешь, тем больше хочется» — болезнь, известная с древних
    времен. А может быть, причина была иная — у Бугаева просто
    не хватало времени докапываться до причин. Этим следовало
    заниматься другим, но у них, наверное, тоже не было времени.
    Или желания.
    Два года назад Гога вышел из заключения и позвонил
    Бугаеву, попросил помочь с работой. Поклялся майору, что в
    колонию строгого режима возвращаться больше не намерен.
    Бугаев помог.

    5

    Они сели на трухлявый ствол поваленного дерева. Густой
    березняк обступал поляну со всех сторон и только на южной
    стороне, откуда сейчас светило солнце, лес был пореже.
    Где-то далеко, перекрывая ровный неумолчный шум близкого
    города, куковала кукушка. «Кукушка, кукушка! Сколько мне
    осталось жить?» — вспомнил Бугаев присказку из раннего
    детства и начал даже считать, но кукушка, похоже, совсем не
    собиралась останавливаться — куковала, как заведенная.
    Маленькая птичка, похожая на воробья, спикировала на землю
    прямо перед ними, схватила кусок булки и уселась на
    волейбольную сетку. Бугаев перевел взгляд на другие
    площадки — сетки больше нигде не были натянуты «Ай да я!
    Как же сразу-то не заметил?» — попенял себе Бугаев и спросил
    Шитикова.
    — Леня, задачка на сообразительность почему сетка
    натянута только на одном поле?
    Шитиков, оторвавшись от каких-то своих дум, покрутил
    головой, разглядывая поляну, пожал плечами.
    — Сетка здесь старая. Видишь, порвана в одном месте.
    Чего ее снимать?
    — Другие, думаешь, новенькие? Да и старую сетку
    мальчишки, если найдут, пристроят к делу.
    — Висит же, не пристроили. — Шитиков вдруг свел лоб
    гармошкой и встал. — Подожди-ка. Думаешь, на ней может
    быть фамилия хозяина?
    Он подошел к сетке и сантиметр за сантиметром стал
    разглаживать широкую тесьму, проверяя, нет ли на ней
    надписи. Потом обернулся к Бугаеву и покачал головой.
    — Нет ни слова.
    Он вернулся и снова сел рядом с Семеном:
    — А я, знаешь, как-то об этом не подумал. Про надпись.
    Ведь могла быть.
    — И я не подумал, — ответил, усмехнувшись. Бугаев. — Не
    сообразил.
    Шитиков посмотрел на него вопросительно.
    — Я, Леня, подумал, что хозяин сетки мог очень
    торопиться. И не стал дожидаться окончания игры.
    — Думаешь, он теперь за сеткой явится?
    — Я же не говорю, что сетку преступник оставил! Хотя
    всякое бывает. Он-то, конечно, за ней не пожалует. Нам

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    Белянчиков. Когда они оставались вдвоем, всегда переходили
    на «ты». Как-никак проработали вместе около двадцати лет.
    — Веришь, не веришь! — недовольно, не отрываясь от
    снимка, пробормотал полковник. — Вот ты все проверишь, а
    там будет видно. — Он не любил, когда кто-нибудь из
    сотрудников цеплялся за высказанное им предположение и делал
    его рабочей версией.
    Наконец он поднял голову, посмотрел на майора.
    — Как ты думаешь, знает этот тип. — Корнилов постучал
    пальцем по фотографии, — что у нас в наличии только его
    затылок, а не полный портрет?
    Белянчиков нахмурился.
    — Ну и вопросик! Я об этом не подумал.
    — Подумай! — сказал Корнилов. И добавил: — Ты обрати
    внимание на окно.
    Окно было высокое, без переплетов, из одного стекла. И
    на поверхности этого стекла, как в мутном зеркале,
    Белянчиков разглядел искаженные до неузнаваемости тени
    четырех человек, отразившихся при вспышке блица. Четырех!
    Значит, неизвестный, хоть и ускользнул из-под объектива
    фотоаппарата, но был в тот момент еще в комнате.
    — Что ты меня вопросами мучаешь, когда сам уже все
    разглядел? — с укоризной сказал майор.
    — Я себя проверяю. Ты все-таки очевидец. Представляешь
    последовательность снимков во времени. А я, увидев
    четвертую тень на стекле, решил, что кто-то из оперативников
    к вам на подмогу бежит.
    — Нет, это его тень. В момент второй вспышки. В такой
    кутерьме трудно сообразить, лицо твое запечатлели или только
    затылок. Преступник уверен, что у нас его фото есть, а
    значит, и ведет себя в соответствии с этим или лег на грунт,
    как говорят подводники, или уехал подальше…
    — Или растит бороду и усы.
    — И как я сразу не заметил! — подосадовал Белянчиков.
    — Хватит казниться, — остановил майора Корнилов, с
    сочувствием разглядывая его расцарапанное лицо. — Вот как
    он тебя разделал!
    — На работе неудобно появляться, — нахмурился Юрий
    Евгеньевич. — Бугаев увидит — месяц потом всякие небылицы
    будет рассказывать.
    — И дома сейчас отсиживаться нельзя, не могу я тебе этого
    разрешить.
    — А я и не прошусь. Мне еще с этим алкашом беседы
    продолжать надо. А для него расцарапанная физиономия — дело
    привычное…
    Включилась селекторная связь.
    — Игорь Васильевич, — сказала секретарь. — Девять часов.
    Все в сборе.
    — Пусть заходят.
    Каждое утро, ровно в девять, если не было никаких ЧП,
    Корнилов проводил оперативку, на которой присутствовали
    сотрудники отдела.
    Когда все уселись, полковник, отыскав глазами эксперта
    Коршунова, сказал:
    — Ну, что, Николай Михайлович, начнем с вас? Что за клад
    майор Белянчиков отыскал?
    — А ларчик просто открывался, — улыбнулся Коршунов,
    вставая с диванчика в углу кабинета. — Зря воры старались,
    нимфу выковыривали. К ней, как ко всякой женщине, подход
    был нужен. Кнопочку нажать, и все дела.
    — Тайник? — спросил Корнилов.
    — Тайник.
    — Да ведь шкатулка-то замурована! — запротестовал
    Белянчиков. — Оперативник ее с трудом выдрал.
    — Твой оперативник по тому же принципу, что и воры,
    действовал — сила есть…
    — Хватит! — остановил полковник. — Докладывайте дальше.
    — Тайник был сделан, по-видимому, перед самой революцией,
    пользовались им и в более поздние времена…
    — А драгоценности? — поинтересовался Белянчиков.
    — Приличные драгоценности, Юрий Евгеньевич. И стоят
    тысяч триста, не меньше. Но этим пусть ювелиры занимаются.
    — Я тебя не о стоимости спрашиваю! Старинные они, с
    революции лежат?
    — Все старинное, — ответил Коршунов и загадочно
    улыбнулся. — А вот сколько лежат… Тут есть одна закавыка
    — колечко с большим рубином. Вы его несколько лет назад
    усиленно разыскивали.
    — Кольцо Фетисовой? — быстро спросил Корнилов.
    — Фетисовой.
    Шесть лет назад умерла старая, когда-то популярная
    актриса Фетисова. Была она одинока и все свое имущество
    завещала Дому ветеранов сцены, а золотое кольцо, сережки,
    браслет и брошь с крупными рубинами и бриллиантами — музею.
    Потому что комплект этот был одним из шедевров
    петербургского ювелира Якова Риммера. И браслет, и сережки,
    и брошь нашли, а кольцо с самым крупным рубином пропало.
    Розыск тогда поручили Бугаеву, и он потратил немало сил,
    чтобы проверить соседей. — Фетисова жила в коммунальной
    квартире — и санитаров, которые увозили покойную, но кольцо
    исчезло. И вот — неожиданная встреча.
    — Но тогда… — начал Белянчиков.
    — Но тогда возникает немало новых вопросов, — сказал
    Корнилов. — Тебе нужно срочно выяснить, кто жил в комнате?
    И не только перед тем, как дом поставили на капитальный
    ремонт, а с первых дней революции.
    — У меня еще не все сюрпризы, — недовольный, что его

    перебили, вставил эксперт. — На каминной доске и на
    прелестных нимфах среди отпечатков пальцев есть и знакомые —
    задержанного Еременкова и известного вам Михаила Терехова по
    кличке Гога.
    — Михаила Терехова? — насторожился Бугаев.
    — Да, Сеня. Твоего подопечного.
    Корнилов протянул Бугаеву снимок, на котором
    «красовались» задержанный Еременков и сбежавший «стрелок».
    Спросил:
    — Ты его по затылку узнать сможешь?
    — И по затылку тоже, — сказал Бугаев, но, посмотрев на
    снимок, покачал головой. — Ничего похожего.
    — Майору видней, — ехидно сказал эксперт. — Он,
    наверное, чаще всего Гогу в затылок видел…
    — А третьего в квартире не было, — сказал Белянчиков.
    — Он мог быть наводчиком. Приходить раньше, — высказал
    предположение Корнилов. — Кто-то ведь взломал в комнате
    паркет.
    — Это мы сейчас проверим. — Бугаев достал записную
    книжку, показал взглядом на телефонный аппарат.
    — Звони, — разрешил полковник и переключил клавишу на
    динамик.
    Семен торопился и ошибся в наборе. Женский голос,
    усиленный динамиком, произнес: «Завод шампанских вин». Все
    засмеялись.
    Во второй раз Бугаев попал туда, куда было нужно.
    — Шестая контора, — сказала женщина.
    — Скажите, Миша Терехов на объекте? — спросил Бугаев.
    — Терехов с воскресенья не выходил.
    — Болен?
    — А кто спрашивает?
    — Майор Бугаев из милиции.
    — Вы знаете, я звонила домой, дома его тоже нет. С
    воскресенья. Мать беспокоится. — В голосе женщины звучала
    тревога.
    — Спасибо, — поблагодарил майор и повесил трубку.
    — Странно, — сказал Коршунов.
    — Пока ничего странного, — ответил Корнилов. — И бывшие
    преступники попадают в больницы. Проверь все, Сеня. Не
    откладывая.

    3

    Через два часа Бугаев входил в кабинет следователя
    Красногвардейского районного управления внутренних дел
    Шитикова.
    — А ты уверен, Леня, что это Гога? — с сомнением
    поглядывая на крупного красивого капитана, спросил Бугаев,
    когда они уселись друг против друга в унылом райотдельском
    кабинете.
    Вместо ответа Шитиков открыл ящик письменного стола и,
    вытащив оттуда несколько фотографий, небрежно перекинул
    Бугаеву.
    — Это уж ты определяй, Гога здесь или не Гога. У меня он
    пока числится как неизвестный.
    Да, то была хорошо знакомая майору русалка — пышнотелая
    красавица с рыбьим хвостом, наколотая на правом плече Гоги
    Терехова. Да и сам мужчина, сфотографированный на
    больничной кровати, несомненно, походил на Михаила Терехова.
    — Видок у него не приведи господи, — сказал Бугаев. —
    Рана серьезная?
    — Серьезнее не бывает. Ножиком в живот. И что самое
    главное — пролежал часа два. Там земля кровью пропиталась.
    — Не надо лишних красок, — поморщившись, остановил Бугаев
    Шитикова. — Давай к делу; — Ах! Ах! — дурашливо пропел
    капитан. — А я думал, что описание места происшествия
    заинтересует моего старого друга.
    — Меня, прежде всего, интересует Гогино здоровье.
    Шитиков посерьезнел.
    — Врачи говорят что выживет. Операцию сделали вчера. Но
    крови потерял он много. И в сознание не приходит.
    — Когда в последний раз в больницу звонил?
    — За пять минут до твоего приезда. Рассказывать дальше
    или будешь наводящие вопросы задавать?
    — Рассказывай Леня. Торопиться нам некуда.
    — Собака на месте происшествия вела себя как чумовая. То
    в одну сторону бросится то в другую. Минут двадцать по
    поляне гонялась, а потом легла. Ножа мы не нашли. И одежды
    тоже.
    — Он что же, голый лежал? — удивился Бугаев.
    — В трусах. Бабка, которая его нашла, подумала —
    загорает. Лежит на животе, одна рука под голову положена.
    Да только какой вечером загар — солнце уже низко тень от
    берез. Подошла, хотела разбудить…
    — Странная история, — задумчиво сказал Семен. — Гогу и
    ограбили?! В лесу?
    — В березовой роще. На «волейбольной» поляне. Там
    разбито с десяток волейбольных площадок.
    — А что там делал Терехов? — спросил Бугаев. — Не в
    волейбол же играл?
    — Почему бы и нет?
    Бугаев недоверчиво покачал головой. Помолчал. Потом
    сказал:
    — Татуировка Гогина. И на карточке сходство есть, хоть и
    отдаленное.
    — Ты учти потерю крови.
    — Да что ты заладил одно и то же. Все я учитываю… Что
    свидетели говорят?
    — А какие свидетели, Сеня? — Шитиков в упор,
    многозначительно посмотрел на Бугаева.
    — Волейболисты. Видели же они с кем пришел Гога, с кем
    разговаривал?
    — А где их взять, волейболистов этих? Я же тебе сказал —

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    предъявить задержанному фотографии разных моделей, чтобы
    опознал. Важнее был номер, а номер этот алкоголик вряд ли
    запомнил. Юрий Евгеньевич все же спросил:
    — Номер запомнили?
    — Номер? — он пожал плечами. — У меня на цифры память
    плохая.
    — Небось, сколько стоит бутылка «бормотухи», и спросонья
    ответишь! — зло сказал Котиков, прислушивавшийся к
    разговору.
    — Ладно тебе, — остановил Белянчиков Котикова. — Он и
    так не в себе мать родную не вспомнит! Поезжай скорее.
    — Обижаешь командир, — сказал задержанный. — Я сегодня в
    рот не брал.
    Вошел один из оперативников, прочесывавших дом.
    — Товарищ майор, смотрите, что нашел! — Он торжественно
    держал в руке коричневые штиблеты Белянчикова. Юрии
    Евгеньевич чертыхнулся. Он совсем забыл про них.
    Оперативник, увидев сердитое лицо майора смутился, не
    понимая, в чем дело, и тут, наконец заметил что Белянчиков
    без ботинок, в одних носках.
    — Паркет понимаешь, скрипел, — буркнул Белянчиков
    обуваясь. — Ну вот… Хорошо хоть гвоздь не поймал.
    — У вас все лицо поцарапано, — сказал оперативник. —
    Может врача вызвать?
    Белянчиков провел ладонью по лбу и почувствовал боль. Но
    кровь уже запеклась.
    — Это его дружок. — Майор кивнул на задержанного. —
    Фонарь мне размолотил.
    — Я и не знал что Игореха с «пушкой», — меланхолично
    сказал задержанный. Он все еще сидел на полу с заведенными
    за спину руками в наручниках Белянчиков слез с подоконника,
    подошел к камину. Преступники успели выворотить одну из
    нимф. Мраморная плита, которую вытаскивал задержанный в то
    время когда в комнату ворвались Белянчиков с Котиковым,
    лежала расколотая на полу.
    — Что ж ты плиту бросил? — сказал Юрии Евгеньевич
    задержанному.
    — Ты бы не бросил! — проворчал мужик. — Работаю
    спокойно — вдруг трах-тарарах! И гром, и молния. — Он уже
    немного очухался после пережитого страха, и в голосе
    появились дерзкие нотки.
    — А тебя-то как зовут? — спросил Белянчиков, разглядывая
    развороченный камин.
    — Еременков меня зовут. Борис Николаевич.
    — И зачем же тебе, Борис Николаевич, камин понадобился?
    — поинтересовался майор и тут заметил, что из стены, в том
    месте, где раньше находилась нимфа, торчит угол ящичка.
    — Васильев, — позвал он стоящего рядом сотрудника. И
    показал глазами на торчащий ящик.
    — Что, товарищ майор? — не понял Васильев.
    — Ящик торчит, видишь? Попробуй дерни.
    Васильев наклонился перед камином, аккуратно поддернул
    брюки. Потом взялся за ящик рукой, пытаясь пошевелить его.
    Ящик не поддавался. Васильев оглянулся, ища, чем бы
    подковырнуть штукатурку. Белянчиков вынул из кармана
    перочинный нож, протянул ему. Васильев взял нож, ковырнул
    известку, и через несколько минут довольно большой,
    оказавшийся деревянным ящик стоял на табуретке.
    С интересом разглядывая его, Белянчиков подумал, что ящик
    похож на те, а которых в старину хранились дуэльные
    пистолеты. Он перевел взгляд с ящика на задержанного
    мужчину. Еременков смотрел на ящик с изумлением.
    — Что там, Борис Николаевич? — спросил майор Задержанный
    не ответил. То ли он был так увлечен созерцанием ящика, то
    ли отвык от того, чтобы его величали по имени-отчеству.
    — Борис Николаевич! — повторил Белянчиков громче.
    — А? — поднял глаза задержанный.
    — Что в этом ящике?
    — В первый раз вижу! — искреннее ответил тот.
    — Вы же за ним пришли?
    — Скажешь тоже! — совсем непочтительно отозвался
    Еременков. — Этот… как его? Игореха! Сказал, камин в
    старом доме надо разобрать. Все равно дом на слом идет,
    чего добру пропадать. Четвертной обещал заплатить.
    — Всего-то?
    — Четвертной же! — со значением сказал задержанный. —
    Пятерку уже отслюнил. Аванс. — Он снова посмотрел на ящик.
    — Вот это покер! С джокером!
    …Когда приехали эксперты, Коршунов снял отпечатки
    пальцев с камина и с неожиданной находки. Ящик вскрыли. Он
    был доверху набит старинными драгоценностями…
    Белянчикову не хотелось терять времени: он наскоро умыл
    расцарапанное лицо в большой ванной комнате с развороченным
    кафельным полом, вытерся носовым платком и попытался хоть
    что-нибудь выяснить у Еременкова о сообщнике. В глазах у
    того появились первые признаки осмысленности.
    — Лечились? — спросил Белянчиков, глядя на его бледное,
    со следами отечности лицо.
    — Ну, а если и лечился? — с вызовом ответил Борис
    Николаевич. — Что ж, меня теперь и за человека не считать?
    — Борис Николаевич. — Белянчиков говорил спокойно. — Не
    горячитесь. И вы человек, и я человек. Но из-за того, что
    вы залезли в чужую квартиру.
    — В пустой дом я залез, — буркнул Еременков.
    — В пустой дом, — согласился майор. — Но с целью
    похитить из него камин и спрятанную в тайнике шкатулку с
    драгоценностями.

    — Еще чего! И слыхом не слыхал о вашей шкатулке! А
    камин? Да этот дом завтра взорвут вместе с камином…
    — Ну ладно, — сказал Белянчиков и перешел на официальный
    тон: — Давайте начнем все по порядку. Я имею право
    провести дознание…
    — Ишь ты! — прокомментировал Борис Николаевич.
    — …Для начала хочу предупредить вас об ответственности
    за дачу ложных показаний.
    Официальный тон Белянчикова юридическая терминология и
    упоминание об ответственности произвели на задержанного
    удручающее впечатление. Он весь сразу съежился и стал
    нервно потирать руки.
    — Какая ответственность? Ты о чем? — твердил он, не в
    силах сосредоточиться на вопросах Белянчикова. — Игореха
    сказал: «Снимем камин, пока дом не взорвали. Все равно
    пропадет». А ты — про ответственность! Знал бы я, что у
    него «пушка» — стакана бы с ним не выпил.
    — Камин-произведение искусства, — старался, как
    маленькому, втолковать майор. — Принадлежит государству. И
    дом никто не собирался взрывать. Его на капитальный ремонт
    поставили.
    Но Еременков все скулил про ответственность, потерянно
    блуждая взглядом по комнате.
    — Вы курите? — спросил майор, пытаясь хоть как-то
    вернуть Бориса Николаевича к действительности.
    — А?
    — Курите?
    — Давай закурю! — Он протянул трясущуюся руку за
    сигаретой. «А ведь ему не больше тридцати», — подумал
    Белянчиков.
    Затянувшись несколько раз, Еременков успокоился.
    История его знакомства с «Игорехой» была короткой и
    простой. И в своей простоте — пугающей. Уволенный за
    пьянку из жилконторы, Еременков перебивался временной
    работой — грузил мебель в магазине на улице Пестеля.
    Вечером пропивал чаевые в пивном баре или в непосредственной
    близости от забегаловки, в которой торговала «тетя Катя».
    Здесь они и познакомились. Два дня «Игореха» исправно
    угощал Бориса Николаевича портвейном («Дорогой брал», —
    сказал Еременков. И в голосе у него прозвучали нотки
    уважения.) А на третий день новый знакомый попросил его
    помочь разобрать в заброшенном доме «никому не нужный
    камин». И посулил четвертной.
    — Да если камин никому не нужный, — рассердился
    Белянчиков, — зачем по крышам лазать! Нашли в заборе дырку
    — и кончено дело!
    — Так надо! — многозначительно ответил Еременков, но
    кому и зачем надо, сказать не мог. Ничего не знал он и о
    том, почему в комнате взломан паркет и отодраны плинтуса.
    Только часто-часто моргал, глядя на майора своими
    испуганными большими глазами.
    Все, что удалось выудить у него Юрию Евгеньевичу ценного,
    сводилось к тому, что «Игореха» ездил на «Москвиче»
    четыреста восьмой модели и камин собирался отвезти к себе на
    дачу. Но где у него дача, Борис Николаевич не знал.
    Самые большие мучения ждали Белянчикова на Литейном, 4,
    когда он попытался с помощью Еременкова составить фоторобот
    «Игорехи». Даже известная на все Главное управление
    выдержка Юрия Евгеньевича была готова лопнуть, когда
    осмелевший, переполненный сознанием какой-то детской
    гордости от порученного ему дела, Еременков комментировал то
    и дело возникавшие перед ним на экране носы и подбородки:
    — О! Этот нос, как у моего шурина! В рюмку смотрит…
    Не, не, не то! У Игорехи махонький, как у Яшки-Конопатого.
    Есть в нашем дворе такой барбос!
    Лаборантка прыскала потихоньку, а Белянчиков сидел
    безучастный. У него не было ни сил, ни охоты одергивать
    развеселившегося Бориса Николаевича.
    «Размножать такой фоторобот — пустое дело, — подумал он,
    мчась на дежурной машине по пустому городу домой, — только
    лишнюю работу людям создавать».
    Дома Юрий Евгеньевич поставил будильник на семь часов и,
    не раздеваясь, лег на маленький диванчик в гостиной.
    Наверное, он не услышал звонка потому, что проснулся,
    почувствовав на себе взгляд. Открыв глаза, увидел сидящую
    рядом на стуле жену. Лицо у нее было заплаканное.
    — Слава богу, глаза хоть целы! — с грустной улыбкой
    сказала она.

    2

    Белянчиков разложил на столе перед своим шефом,
    начальником отдела Управления уголовного розыска Корниловым,
    еще сыроватые фотографии, сделанные в пустом доме.
    Снимки у Котикова получились прекрасные. На одном
    Еременков, с каминной доской в руках, смотрел прямо в
    объектив. Глаза он выпучил так, словно увидел в дверях
    тигра. А вот «Игореха», занятый нимфой, не успел даже
    повернуть головы. Корнилов разочарованно рассматривал его
    затылок с чуть поредевшими темными волосами.
    — Трудно будет искать его по затылку, — с усмешкой сказал
    он. — Такое фото не разошлешь для опознания.
    — Да-а, — с огорчением согласился Юрий Евгеньевич. — Не
    разошлешь. И как он успел улизнуть?
    Дело в том, что на втором снимке, который сделал Котиков,
    «Игорехи» не было.
    — Для случайного вора, промышляющего в пустых домах, этот
    Игореха слишком прыток, — продолжал Белянчиков. — И
    пистолет впридачу…
    — Все здесь не случайное. — Корнилов взял снимки,
    внимательно разглядывая их. — Вот только парень с
    выпученными глазами, похоже, попал в историю случайно.
    — Ты веришь, что он не знал, на что шел? — спросил

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    Сергей Высоцкий
    Антиквары

    Майор Белянчиков вдруг вспомнил свой давний разговор с
    Бугаевым. Юрий Евгеньевич пришел на службу в красивых
    югославских туфлях. По старой привычке он набил на них
    маленькие стальные подковки, довольно звонко постукивавшие
    по мраморным ступеням лестницы. Бугаев не преминул
    проехаться по этому поводу:
    — Эх ты, сыщик, тебя же за километр слышно.
    Сколько раз тебе говорил — покупай обувь на каучуковой
    подошве.
    — Может, в тапочках ходить?
    — В тапочках еще находишься! Но греметь железными
    подковами.
    — Молодой ты, Бугаев, — сказал тогда Юрии Евгеньевич
    своему товарищу, — любишь попижонить. Разве в подошвах
    дело? Нам ведь не глухарей скрадывать. А с подковами
    экономнее.
    И вот теперь, когда подковки на очередных штиблетах
    предательски цокали по паркету, и это цоканье гулко
    разносилось по пустынному дому, Белянчиков пожалел, что не
    надел свои «мокроступы» — ботинки на микропоре, в которых он
    ездил осенью в лес. Сегодня ночью ему предстояло
    «скрадывать» охотников до мраморных каминов и прочих
    архитектурных излишеств, украшающих старинные, поставленные
    на капитальный ремонт дома.
    В последние годы строители приступили к массовому ремонту
    старого жилого фонда. Целые кварталы в центре города
    обносили заборами, в домах меняли перекрытия, укрепляли
    стены, перепланировывали многокомнатные коммуналки.
    Ленинградцам эти дома пустыми глазницами окон и
    развевающимися на ветру кусками старых обоев остро
    напоминали блокадные годы.
    Во многих домах интерьеры представляли шедевры старинного
    зодчества — резные потолки мореного дуба, мраморные камины
    со скульптурными украшениями, печи, выложенные редкой
    красоты изразцами. И вот то в одном, то в другом доме стали
    исчезать эти образцы былого благолепия. Первое подозрение
    упало на строителей. Тем более что один из прорабов,
    действительно, польстился на витую чугунную лесенку ажурного
    литья и пристроил ее к себе на дачу. Лесенка была водворена
    на место, прораб получил три года условно с отбыванием срока
    по месту работы, но ценнейшие произведения искусства
    продолжали исчезать. Не желая, чтобы на них «вешали собак»,
    строители даже организовали в одном доме ночное дежурство,
    но дело кончилось тем, что неизвестные лица избили и связали
    сторожа, а мраморный камин увезли. Стало ясно, что
    хищениями занимаются не случайные «любители» старины, а
    орудует целая шайка. Этот невеселый вывод и привел
    Белянчикова и двух сотрудников районного управления
    внутренних дел в только что освобожденный жильцами дом на
    Измайловском проспекте.
    Строители не приступили к работе, и опустевшие квартиры
    еще хранили остатки человеческого тепла. Белянчиков
    дежурил, вторую ночь и различал уже некоторые комнаты по
    запахам. В одной из двух огромных квартир бельэтажа с
    несколькими редкими каминами, из-за которых, собственно, и
    организовали засаду, была комната с острым запахом пряных
    духов. Казалось, что запах этот неистребим, но, когда
    сегодня Юрий Евгеньевич прошел мимо «душистой» комнаты, к
    запаху духов прибавился легкий запах сырой штукатурки.
    «Откуда? — подумал Белянчиков. — Стекла в окнах целы,
    дождь в комнату попасть не мог?» В другой комнате пахло
    псиной, в третьей — котлетами. На четвертом этаже одна
    квартира насквозь пропиталась нафталином. Запах сырой
    штукатурки пока не добрался до четвертого этажа, но
    Белянчиков не сомневался — подежурь он в выстывающем доме
    еще пару ночей, это обязательно произойдет. Он уже привык к
    дому к его запахам, к его шорохам. Знал, что в бельэтаже
    дребезжит большое стекло в окне, когда по улице идет
    троллейбус или грузовая машина. На втором этаже капает вода
    из всех кранов. И из всех по-разному.
    Легкий сквознячок гуляющий по этажам донес до Юрия
    Евгеньевича запах сигареты. Едкий, колючий запах «Примы».
    Белянчиков оглянулся в полной уверенности, что закурил
    Виктор Котиков — дежуривший с ним младший
    оперуполномоченный. Но никакого огонька не заметил.
    Стараясь идти совсем тихо он сделал несколько шагов к
    Котикову пару раз чиркнув подковками штиблет по паркету.
    Призывно махнул Рукой. Котиков заметил, что его зовут,
    бесшумно поднялся со старого сундука, на котором коротал
    время, и подошел к Белянчикову.
    — Табаком пахнуло, чуешь? — шепнул Юрии Евгеньевич.
    Котиков принюхался. Так же шепотом ответил:
    — Нет, не чую.
    Они постояли несколько секунд в полном молчании и до
    Белянчикова снова донесло характерный запах «Примы». Теперь
    его почувствовал и Котиков. Он легонько сжал руку Юрия
    Евгеньевича.
    — Из второй квартиры, — шепнул Белянчиков. Это была
    соседняя, через лестничную площадку квартира бельэтажа.
    — Но ведь никто не проходил?! — удивился Котиков.
    — Потом разберемся. — Белянчиков махнул рукой, хотя и
    сам мог поклясться, что по парадной лестнице никто не
    проходил, а во дворе, у черного хода, дежурил еще один

    сотрудник. — Давай, двигаем. У тебя все готово?
    Оперуполномоченный вместо ответа успокаивающе дотронулся
    до плеча майора. Белянчиков секунду раздумывал, потом
    наклонился и снял ботинки «Как бы на ржавый гвоздь не
    напороться», — мелькнула у него мысль, но он тут же забыл о
    ней и легко ступая двинулся в сторону соседней квартиры.
    Котиков так же бесшумно шел за ним следом. Уже на
    лестничной площадке Белянчиков услышал резкий и методичный
    скребущий звук — как будто кто-то точил ножик. И еще легкое
    постукивание.
    «Как же они прошли? — опять подумал Юрий Евгеньевич. —
    Через чердак? И спустились по черному ходу?»
    Работали с камином в большой комнате пахнущей собаками.
    Собственно говоря, это была половина зала, отделенная от
    другой половины капитальной перегородкой. Камин там был
    самый красивый, верхнюю мраморную доску его поддерживали две
    мраморные нимфы, а золотистые изразцы, правда, кое-где
    побитые, были расписаны виноградной лозой.
    Около входа в комнату Белянчиков вытащил из кармана
    фонарик, нащупал кнопку переключателя. Пропустил вперед
    Котикова, у которого в руках был фотоаппарат со вспышкой.
    Младший оперуполномоченный сделал шаг в комнату отступил в
    сторону. давая дорогу Белянчикову, и нажал на спуск
    фотоаппарата. Юрии Евгеньевич увидел мужчину вынимающего
    мраморную плиту. Второй мужчина скреб каким-то длинным
    предметом стену около одной из нимф — наверное, готовился ее
    вытащить. Вспышка была так неожиданна, что воры не успели
    даже испугаться, но когда Белянчиков зажег фонарь, раздался
    выстрел и фонарь в его руке разлетелся вдребезги, царапая
    осколками стекла лицо. Рука словно онемела. Котиков нажал
    еще раз спуск фотоаппарата, вспышка на мгновение озарила
    комнату, и в это время Юрии Евгеньевич успел навалиться на
    одного из мужчин, с удивлением почувствовав, что рука
    работает как ни в чем не бывало.
    — Свет! — крикнул он Котикову, который должен был по
    заранее разработанному плану включить свет и без
    напоминания. Но свет не зажегся. Как оказалось потом
    кто-то из строителей, ничего не подозревавший о засаде,
    отключил проводку.
    …Когда Белянчиков вызвал по радиотелефону машину из
    районного управления и свет наконец, зажгли, второй
    преступник исчез Огорченный Котиков рассказал что, выстрелив
    мужчина кинулся к черному ходу и по лестнице поднялся вверх,
    на чердак. И запер обитую железом чердачную дверь изнутри.
    Приехавшие из районного управления оперативники взломали
    дверь и даже пустили на чердак служебную собаку. Но собака
    попетляв немного, привела проводника к слуховому окну, а на
    крышу не пошла.
    Пока оперативники лазали по крышам, Белянчиков пытался
    допросить задержанного, но тот был так напуган, что ничего
    связного сказать не мог.
    — Я тут ни при чем, начальник. Я ни-ни… Я ни-ни… —
    бормотал задержанный. Это был совсем, как говорят
    плохонький мужичонка, небритый с испитым землистым лицом и
    дрожащими руками. И руки у него дрожали не только от испуга
    но, скорее всего от постоянного пьянства.
    — Через чердак шли?
    Задержанный торопливо кивнул.
    — По крышам?
    Он опять кивнул.
    — А в каком доме поднимались?
    Задержанный долго молчал. Наконец, выдавил:
    — Там знаешь шалман. У тети Кати…
    Белянчиков обернулся к Котикову. Тому полагалось знать
    свой район во всех подробностях.
    — У тети Кати… — задумчиво сказал Котиков. — А знаю
    винный магазин тут рядом Катерина Романовна Талкина торгует.
    — Как твоего приятеля зовут? — спросил Белянчиков
    задержанного.
    — Игореха.
    — Игорь, что ли?
    Мужчина кивнул.
    — Фамилия? Где живет?
    Задержанный пожал плечами.
    — Чистосердечное признание облегчит твою участь, — сказал
    Юрии Евгеньевич и тут же понял что его слова бесполезны.
    Мужик посмотрел на него с недоумением.
    — В чем признаваться-то?
    — Назови фамилию своего дружка, — повторил майор. — И
    где живет? Да побыстрее.
    — Игореха и все. Откуда мне знать? Я не милиция, чтобы
    фамилии спрашивать. У магазина познакомились…
    «Пустое дело с этим алкашом толковать», — подумал
    Белянчиков и сказал Котикову:
    — Давай Виктор быстро жми к нам в Главное управление в
    энтэо, там сегодня Коршунов дежурит. Пусть отдают срочно
    проявить твою пленку. И сделают побольше отпечатков. У нас
    теперь фотография этого «стрелка» имеется. Если только ты
    не оплошал.
    — Вроде бы нет…
    — Вместе с Коршуновым возвращайся сюда. Надо чтобы он
    «пальчики» снял… А твои ребята пусть проверят лестницы в
    соседнем доме жильцов опросят.
    Котиков отвел в сторону одного из сотрудников, вполголоса
    объяснил ему, что требуется.
    Белянчиков спросил задержанного:
    — На машине приехали?
    Мужик кивнул.
    — Какая машина?
    — Синенькая. Кажись, «Москвич».
    — А поточнее? «Москвичей» много. Модель какая?
    — Леший ее знает! Такая гладенькая машинка.
    Белянчиков подумал о том, что в Управлении можно будет

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • ПОЛИТИКА

    Открытое письмо Сталину

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Раскольников Ф: Открытое письмо Сталину

    «Уничтожать все книги, брошюры, портреты». Вы лишили советских ученых,
    особенно в области гуманитарных наук, минимума свободы научной мысли,
    без которой творческая работа ученого становится невозможной. Самоуверенные
    невежды интригами, склоками и травлей не дают работать в лабораториях,
    университетах и институтах. Выдающихся русских ученых с мировым
    именем — академиков Ипатьева и Чичибабина Вы на весь мир провозгласили
    «невозвращенцами», наивно думая их обесславить, но опозорили только себя,
    доведя до сведения всей страны и мирового общественного мнения постыдный
    для Вашего режима факт, что лучшие ученые бегут из Вашего «рая»,
    оставляя Вам Ваши благодеяния: квартиру, автомобиль, карточку на обед в
    совнаркомовской столовой. Вы истребили талантливых ученых. Где лучший
    конструктор советских аэропланов, Туполев? Вы не пощадили даже его. Вы
    арестовали Туполева, Сталин! Нет области, нет уголка, где можно было бы
    спокойно заниматься любимым делом. Директор театра, замечательный режиссер,
    выдающийся деятель искусства В. Мейерхольд не занимался политикой.
    Но Вы арестовали и Мейерхольда, Сталин! Зная, что при нашей бедности
    кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, Вы
    заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских
    полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного Комиссариата Иностранных
    Дел. Уничтожая везде и всюду золотой фонд нашей страны, ее молодые
    кадры, Вы истребили во цвете лет талантливых и многообещающих
    дипломатов. В грозный час военной опасности, когда острие фашизма направлено
    против Советского Союза, когда борьба за Данцинг и война в Китае — лишь
    подготовка плацдарма для будущей интервенции против Советского
    Союза, когда главный объект германо-японской агрессии — наша Роди
    — 7 — на,
    когда единственная возможность предотвращения войны — открытое
    вступление Союза Советов в Международный блок демократических государств,
    скорейшее заключение военного и политического союза с Англией и
    Францией, Вы колеблетесь, выжидаете и качаетесь между «осями» как маятник.
    Во всех расчетах Вашей внешней и внутренней политики Вы исходите
    не из любви к Родине, которая Вам чужда, а из животного страха потерять
    личную власть.
    Ваша беспринципная литература, как гнилая колода, лежит поперек
    дороги нашей страны. «Отец народов», Вы предали побежденных испанских
    революционеров, бросили их на произвол судьбы и предоставили заботу о
    них другим государствам. Великодушное спасение человеческих жизней не в
    Ваших принципах. Горе побежденным. Они Вам больше не нужны. Европейских
    рабочих, интеллигентов, ремесленников, бегущих от фашистского варварства,
    Вы равнодушно предоставили гибели, захлопнув перед ними дверь нашей
    страны, которая на своих огромных просторах может гостеприимно приютить
    многие тысячи эмигрантов.
    Как все патриоты, я работал, на многое закрывая глаза. Я слишком
    долго молчал, мне было трудно рвать последние связи не с Вашим обреченным
    режимом, а с остатками старой ленинской партии, в которой я пробыл
    без малого тридцать лет. А Вы разгромили ее в три года. Мне мучительно
    больно лишаться своей Родины. Чем дальше, тем больше интересы Вашей
    личной диктатуры приводят в непримиримое противоречие с интересами рабочих
    и крестьян, интеллигентов с интересами всей страны, над которой Вы
    измываетесь как тиран, дорвавшийся до единоличной власти.
    Ваша социальная база суживается с каждым днем. В судорожных поисках
    опоры Вы лицемерно расточаете комплименты «беспартийным большевикам»,
    создаете одну за другой привилегированные группы, осыпаете их милостями,
    кормите подачками, но не в состоянии гарантировать новым «калифам
    на час» не только их привилегий, но даже права на жизнь. Ваша безумная
    вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список Ваших
    преступлений. Бесконечен список Ваших жертв, нет возможности их перечислить.
    Рано или поздно советский народ посадит Вас на скамью подсудимых
    как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного
    врага народа, организатора голода и судебных подлогов.

    — 8

    — «17» августа 1939 г. Ф. Раскольников.

    Страницы: 1 2

  • ПОЛИТИКА

    Открытое письмо Сталину

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Раскольников Ф: Открытое письмо Сталину

    «Новая Россия» 1939г.
    открытое письмо Сталину

    «Я правду о тебе перескажу такую,
    что хуже всякой лжи…»

    Сталин, Вы объявили меня вне закона. Этим актом Вы уравняли меня в
    правах — точнее, в бесправии — со всеми советскими гражданами, которые
    под вашим могуществом живут вне закона. Со своей стороны отвечаю полной
    взаимностью — возвращаю Вам входной билет в построенное Вами «царство
    социализма» и порываю с Вашим режимом. Ваш «социализм», при торжестве
    которого его строителям нашлось место лишь за решеткой, так же далек от
    истинного социализма, как произвол Вашей личной диктатуры не имеет ничего
    общего с диктатурой пролетариата. Вам не поможет, если награжденный
    орденом, уважаемый революционер-народоволец Н. А. Морозов подтвердит,
    что именно за такой «социализм» он провел пятьдесят лет своей жизни
    под сводами Шлиссельбурской крепости. Стихийный рост недовольства
    рабочих, крестьян, интеллигенции властно требовал крутого политического
    маневра, подобно ленинскому переходу к нэпу в 1921 году. Под напором
    советского народа Вы «даровали» демократическую конституцию. Она была
    принята всей страной с неподдельным энтузиазмом. Честное проведение в
    жизнь демократических принципов демократической конституции 1936 года,
    воплотившей надежды и чаяния всего народа, ознаменовало бы новый этап
    расширения советской демократии. Но в Вашем понимании всякий политический
    маневр — синоним надувательства и обмана. Вы культивируете политику
    без этики, власть без честности, социализм без любви к человеку. Что
    сделали Вы с конституцией, Сталин? Испугавшись свободы выборов как
    «прыжка в неизвестность», угрожавшей прежде всего Вашей личной власти,
    Вы растоптали конституцию, как клочек бумаги, выборы превратили в жалкий
    фарс голосования за одну единственную кандидатуру, а сессии Верховного
    Совета наполнили акафистами и овациями в честь самого себя. В промежутках
    между сессиями Вы бесшумно уничтожали «зафинтивших» депутатов,
    насмехаясь над их депутатской неприкосновенностью и напоминая, что хозяином
    земли советской является не Верховный Совет, а Вы. Вы сделали
    все, чтобы дискредитировать советскую демократию, как дискредитировали
    социализм. Вместо того, чтобы пойти по линии намеченного конституцией

    — 2 — поворота,
    Вы подавляете растущее недовольство насилием и террором. Постепенно
    заменив диктатуру пролетариата режимом Вашей личной диктатуры,
    Вы открыли новый этап, который в истории нашей революции войдет под
    именем «эпохи террора». Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности.
    Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного
    ареста, никому нет пощады.
    Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик
    и беспартийный, колхозный крстьянин и полпред, народный комиссар и
    рабочий, интеллигент и маршал Советского Союза — все в равной степени
    подвержены ударам бича, все кружится в дьявольской кровавой карусели.
    Как во время извержения вулкана глыбы с треском и грохотом рушатся
    в жерло кратера, так целые пласты советского общества срываются и рушатся
    в пропасть. Вы начали кровавые расправы с бывших троцкистов, зиновьевцев
    и бухаринцев, потом перешли к истреблению старых большевиков,
    затем уничтожили партийные и беспартийные кадры, выросшие в гражданской
    войне, вынесшие на своих плечах строительство первых пятилеток, и организовали
    избиение комсомола. Вы прикрываетесь лозунгом борьбы «с троцкистско-ухаринскими
    шпионами». Но власть в Ваших руках не со вчерашнего
    дня. Никто не мог «пробраться» на ответственные посты без Вашего
    разрешения. Кто насаждал так называемых врагов народа на самые ответственные
    посты государства, партии, армии, дипломатии? — Иосиф Сталин.
    Перечитайте старые протоколы Политбюро, они пестрят назначениями и перемещениями
    только одних «троцкистско-бухаринских шпионов»,» вредителей»
    и «диверсантов». И под этим красуется подпись — Иосиф Сталин. Вы притворяетесь
    доверчивым простофилей, которого годами водили за нос какие-о
    карнавальные чудовища в масках.
    «Ищите и обрящите козлов отпущения» — шепчете Вы своим приближенным
    и нагружаете пойманные, обреченные на заклание жертвы своими грехами.
    Вы сковали страну жутким страхом террора, даже смельчак не может бросить
    Вам в лицо правду. Волны «самокритики», не взирая на лица, почтительно
    замирают у подножия Вашего престола. Вы непогрешимы, как папа.
    Вы никогда не ошибаетесь. Но советский народ отлично знает, что за все
    отвечаете Вы — кузнец «всеобщего счастия». С помощью грязных подлогов Вы
    инсценировали судебные процессы, превосходящие вздорностью обвинения
    знакомые Вам по семинарским учебникам средневековые процессы ведьм. Вы
    сами знаете, что Пятаков не летал в Осло, Максим Горький умер естест
    — 3 — венной
    смертью и Троцкий не сбрасывал поезда под откос. Зная, что все
    это ложь, Вы поощряете своих клеветников: «Клевещите, клевещите — от
    клеветы всегда что-нибудь останется». Как Вам известно, я никогда не
    был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати
    и на широких собраниях. Я и сейчас не согласен с политической позицией
    Троцкого, с его программой и тактикой.
    Принципиально расходясь с Троцким, я считаю его честным революционером.
    Я не верю и никогда не поверю в его «сговор» с Гитлером и Гессом.
    Вы — повар, готовящий острые блюда, для нормального человеческого
    желудка они не съедобны. Над гробом Ленина Вы принесли торжественную
    клятву выполнить его завещание и хранить, как зеницу ока, единство партии.
    Клятвопреступник, Вы нарушили и это завещание Ленина. Вы оболгали и
    расстреляли многих соратников Ленина — Каменева, Зиновьева, Бухарина,
    Рыкова и других, невиновность которых Вам хорошо известна. Перед
    смертью Вы заставили их каяться в преступлениях, которых они не совершали,
    и начали мазать их грязью с головы до ног. А где герои Октярьской
    революции? Где Бубнов? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко? Вы арестовали
    их, Сталин. Где старая гвардия? Ее нет в живых. Вы расстреляли ее, Сталин.
    Вы растлили, загадили души Ваших соратников. Вы заставили идущих с
    Вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и
    друзей. В лживой истории партии, написанной под Вашим руководством, Вы
    обокрали мертвых, убитых, опозоренных Вами людей и присвоили себе их

    подвиги, их заслуги. Вы уничтожили партию Ленина и на ее костях построили
    новую партию «Ленина-Сталина», которая служит удачным прикрытием
    вашего единовластия. Вы создали ее не на базе общей теории и тактики,
    как строится всякая партия, а на безидейной основе личной любви и преданности
    Вам. Знание программы первой партии было объявлено необязательным
    для ее членов, но зато обязательна любовь к Сталину, ежедневно
    подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется признанием
    в любви к Сталину. Вы — ренегат, порвавший со вчерашним днем, предавший
    дело Ленина. Вы торжественно провозгласили лозунг выдвижения
    кадров. Но сколько этих молодых выдвиженцев уже гниет в ваших казематах?!
    Сколько из них расстреляли, Сталин?! С жестокостью садиста, Вы избиваете
    кадры, полезные, нужные стране, они кажутся Вам опасными с точки
    зрения вашей личной диктатуры. Накануне войны, Вы, разрушаете Красную
    Армию, любовь и гордость страны, оплот ее мощи. Вы обезглавили

    — 4 — Красную
    Армию и Красный Флот. Вы убили самых талантливых полководцев,
    воспитанных на опыте мировой и гражданской войныво главе с блестящим
    маршалом Тухачевским. Вы истребили героев гражданской войны, которые
    преобразовали Красную Армию по последнему слову военной техники и сделали
    ее непобедимой. В момент величайшей военной опасности Вы продолжаете
    истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших
    командиров. Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров? Вы арестовали их,
    Сталин! Для успокоения взволнованных умов Вы обманываете страну — будто
    ослабленная арестами и казнями Красная Армия стала еще сильней. Зная,
    что закон военной науки требует единоначалия в армии от главнокомандующего
    до взводного командира, Вы воскресили институт военных комиссаров,
    который возник на заре Красной Армии и Красного Флота, когда у нас
    еще не было своих командиров, а над военным специалистами старой армии
    нужен был политический контроль. Не доверяя красным командирам, Вы вносите
    в Армию двоевластие и разрушаете воинскую дисциплину. Под нажимом
    советского народа Вы лицемерно воскрешаете культ исторических русских
    героев — Александра Невского, Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова, надеясь,
    что в будущей войне они помогут Вам больше, чем казненые маршалы
    и генералы. Пользуясь тем, что Вы никому не доверяете, настоящие агенты
    гестапо и японская разведка с успехом ловят рыбу в мутной, взбаламученной
    Вами воде, подбрасывая Вам в изобилии подложные документы, порочащие
    самых лучших, талантливых и честных людей. В созданной Вами гнилой
    атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества
    Народного комиссариата внутренних дел, которому Вы отдали на
    растерзание Красную Армию и всю страну, любому «перехваченному» документу
    верят или притворяются, что верят, как неоспоримому доказательству.
    Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных
    работников миссии, «внутренняя линия» РОВСа в лице капитана Фосса
    добилась разгрома нашего полпредства в Болгарии от шофера М. И. Казакова
    до военного атташе В. Т. Сухорукова.
    Вы уничтожаете одно за другим завоевание Октября. Под видом «борьбы
    с текучестью рабочей силы» Вы отменили свободу труда, закабалили советских
    рабочих, прикрепив их к фабрикам и заводам.
    Вы разрушили хозяйственный организм страны, дезорганизовали промышленность
    и транспорт, подорвали авторитет директора, инженера и мастера,
    сопровождая бесконечную чехарду назначений и смещений арестами и

    — 5 — травлей
    инженеров, директоров, рабочих, как «скрытых, еще не разоблаченных
    вредителей». Сделав невозможной нормальную работу, Вы под видом
    «Борьбы с прогулами» и «опозданиями» трудящихся заставляете их работать
    бичами жестоких и антипролетарских декретов.
    Ваши бесчеловечные репрессии делают нестерпимой жизнь советских
    трудящихся, которых за малейшую провинность увольняют с работы, прогоняют
    из квартиры, давая «волчий» паспорт. Рабочий класс с самоотверженным
    героизмом нес тяжесть непосильного труда, недоедания, голода, скудной
    зарплаты, жилищной тесноты и отсутствия необходимых товаров. Он верил,
    что Вы ведете к социализму, но Вы обманули его доверие. Он надеялся,
    что с победой социализма в нашей стране, когда осуществится мечта
    светлых умов человечества о великом братстве людей, всем будет житься
    легко и радостно. Вы отняли даже эту надежду. Вы объявили — социализм
    построен до конца. И рабочие с недоумением спрашивают друг друга: «Если
    это социализм, то за что боролись, товарищи?».
    Извращая теорию Ленина об отмирании государства, Вы извратили всю
    теорию Марксизма-Ленинизма. Вы устами Ваших безграмотных доморощенных
    «теоретиков», занявших вакантные места Бухарина, Каменева, Луначарского,
    обещаете даже при коммунизме сохранить власть ГПУ.
    Вы отняли у колхозных крестьян всякий стимул к работе. Под видом
    борьбы с разбазариванием колхозной земли Вы разоряете приусадебные
    участки, чтобы заставить крестьян работать на колхозных полях. Организатор
    голода, грубостью и жестокостью Вы сделали все, чтобы дискредитировать
    в глазах крестьян ленинскую идею коллективизации.
    Лицемерно провозглашая интеллигенцию «солью земли», Вы лишили минимума
    внутренней свободы труд писателя, ученого, живописца. Вы зажали
    искусство в тиски, от которых оно задыхается и вымирает. Неистовства
    запуганной Вами цензуры и понятная робость редакторов, за все отвечающих
    головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель
    не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене
    театра, критик не может высказать свое личное мнение, не отмеченное казеным
    штампом. Вы душите советское искусство, требуя от него лизоблюдства,
    но оно предпочитает молчать, чтобы не петь Вам «осанну». Вы насаждаете
    псевдоискусство, которое с надоедливым однообразием воспевает Вашу
    преусловутую, набившую оскомину «гениальность». Бездарные графоманы
    славославят Вас, как полубога, «рожденного от Луны и Солнца», а Вы, как

    — 6 — восточный
    деспот, наслаждаетесь фимиамом грубой лести. Вы беспощадно
    истребляете талантливых, но лично Вам неугодных писателей. Где Михаил
    Кольцов, Борис Пильняк? Где Сергей Третьяков? Где Александр Аросев? Где
    Галина Серебрякова, виноватая в том, что была женой Сокольникова? Вы
    арестовали их, Сталин!
    Вслед за Гитлером Вы воскресили средневековое сожжение книг. Я видел
    своими глазами рассылаемые советским библиотекам огромные списки
    книг, подлежащие немедленному и безусловному уничтожению. Когда я был
    полпредом в Болгарии, то в 1937 году в полученном мною списке обреченной
    огню литературе я нашел мою книгу исторических воспоминаний «Кронштадт
    и Петербург в 1917 году». Против фамилий многих авторов значилось:

    Страницы: 1 2

  • КРИМИНАЛ

    Меня оставили в живых

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

    вытер пятна крови на деревянном полу в комнате. После этого бросил грязное
    полотенце обратно и закрыл дверь.
    Сэксон поднял телефонную трубку.
    — Соедините меня с номером Ван Хосена, пожалуйста. О, он в баре?
    Тогда соедините меня с баром, будьте любезны. — Прошла пара минут. —
    Мистер Ван Хосен? Вас беспокоит Лесли Сэксон из Центрального Полицейского
    Бюро. Я в номере триста десять. Вы не могли бы подняться сюда на несколько
    минут. Благодарю вас.
    Он повесил трубку и повернулся ко мне.
    — Когда Ван Хосен будет здесь, я не хочу, чтобы хоть кто-нибудь из
    вас открывал рот. Чтобы я ни говорил, не прерывайте меня.
    Он отдал еще какие-то короткие распоряжения на сингальском языке и
    один из полицейских быстро вышел из номера.
    Мы все молча ждали. Полковник, казалось, снова заснул. Я стал
    возиться с сигаретой. Сэксон сидел мрачно и неподвижно, как статуя.
    Полицейский открыл дверь после первого стука. Ван Хосен заморгал,
    когда увидел всех собравшихся в комнате, а потом улыбнулся. Он скромно
    вошел, держа шляпу в руке. Кроткий, худощавый человек.
    — Садитесь, пожалуйста, мистер Ван Хосен. Вот сюда на кровать. Я хочу
    задать вам несколько вопросов, которые…
    В это момент зазвонил телефон. Сэксон взял трубку и закрыл микрофон
    рукой.
    — Извините, я жду звонка, — он убрал руку и заговорил в телефон. —
    Сэксон слушает. О, да, мистер Венд. Вы получили мою записку?
    Я наблюдал за Ван Хосеном. При упоминании Венда его губы слегка
    дрогнули.
    — Вы знаете, мне рассказали очень странную историю, мистер Венд.
    Очень странную. Вы знакомы с человеком по имени Ван Хосен?.. Немного, ага.
    Так вот мистер Ван Хосен просит нас предоставить ему частный транспорт,
    чтобы он смог покинуть Цейлон. В ответ он обещает снабдить нас
    определенного рода информацией. Он дал мне план некоего восстания, а также
    список мест, где предположительно хранится оружие, и опись разного рода
    оборудования… Я согласен с вами, Мистер Венд, это действительно звучит
    фантастично. Кроме того мистер Ван Хосен утверждает, что вы, он, мистер
    О’Делл, который погиб сегодня днем, лейтенант Кеймарк, убитый час назад и
    мисс Северенс, которая тоже уже мертва, были ядром странной организации,
    планировавшей революцию на Цейлоне.
    — Он утверждает, — продолжал Сэксон, — что прибыл сюда во время войны
    с Явы, в качестве японского агента… Откуда я это взял? Какое отношение
    имеет это к вам? В отчете, написанном Ван Хосеном собственноручно, он
    утверждает, что вы убили мисс Северенс, портье из Январского клуба, а
    также лейтенанта Кеймарка. Мистер Ван Хосен также обвиняет мистера
    О’Делла, что тот год назад убил американского офицера.
    Сэксон замолчал и стал слушать. Я наблюдал за Ван Хосеном. Он изо
    всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица. Его руки
    неподвижно лежали на коленях. Но его розовые губы заметно побледнели.
    Сэксон снова заговорил в телефонную трубку:
    — Значит, вы считаете, что Ван Хосен просто нездоров? Вы ничего не
    знаете ни об убийствах, ни о заговорах? Тогда я попрошу вас, как только у
    вас появится такая возможность, зайти в полицию и рассказать мне все, что
    вы знаете о Ван Хосене. Вас интересует что-то еще?.. Нет, мы не собираемся
    его задерживать до тех пор, пока не проведем детальной проверки всех его
    показаний… Конечно. Большое вам спасибо, мистер Венд, — Сэксон аккуратно
    повесил телефонную трубку и повернулся к Ван Хосену. Улыбка Сэксона была
    короткой, но очень уверенной.
    — Что за фарс вы устроили, Сэксон? — резко спросил Ван Хосен.
    Сэксон пожал плечами.
    — Шах и мат, друг мой. Вы ведь играете в шахматы, не так ли? Хорошо.
    Я уверен, что все, сказанное вашему приятелю Венду, — правда. Если я прав,
    то могу совершенно спокойно отпустить вас. Ведь вы прекрасно понимаете,
    что Венд убьет вас прежде, чем вы успеете хоть что-нибудь ему объяснить. И
    не думаю что вас, как доносчика, ждет легкая смерть. У вас есть
    один-единственный шанс, вы меня понимаете? Вы можете сообщить информацию,
    которую, как я сказал Венду, вы мне уже сообщили. Тогда я могу
    гарантировать вам защиту. Если же мои основные посылки неверны, вы можете
    встать и уйти, посмеиваясь над моей глупостью и наивностью.
    Ван Хосен встал и с видом оскорбленной добродетели поправил смявшийся
    пиджак. Он погладил маленькую бородку и укоризненно посмотрел на Сэксона.
    — Вы, Сэксон, должно быть сошли с ума. Вы все здесь сошли с ума.
    — Можете думать о нас все, что вам заблагорассудится. Не в наших
    силах изменить ваши убеждения. А вот изменить вашу жизнь мы можем. Однажды
    я видел человека, который донес на патриотов из Бирманского подполья. Он
    был примерно вашего строения, Ван Хосен. Подпольщики обмотали его голый
    живот широким белым поясом и привязали спиной вниз на солнцепеке. Пояс был
    очень тонким, но чрезвычайно прочным. Под пояс они посадили несколько
    больших жуков с твердой скорлупой, которых можно поймать ночью в джунглях.
    Жуки эти ненавидят свет, когда на них попадают лучи солнца, они зарываются
    глубоко в землю. Смерть этого человека была не из приятных, мистер Ван
    Хосен.
    — Сказка, чтобы пугать маленьких детишек.
    — Вы можете идти, мистер Ван Хосен, я вас больше не задерживаю.
    Ван Хосен подошел к двери. Он взялся за дверную ручку и даже повернул
    ее, приоткрыв дверь. Потом он обернулся, взглянул на Сэксона и облизал
    губы.
    — Предположим, я сделаю заявление, что вы подвергаете опасности мою
    жизнь, оговорив перед Вендом. Может, он склонен к вспышкам ярости. Я ведь
    могу в такой ситуации просить защиты у полиции?
    — Я уже говорил вам, что у меня нет никаких оснований задерживать
    вас. Вы свободны.
    — Тогда представим на минуточку, что ваша абсурдная ложь близка к
    действительности, и я могу предоставить списки и доказательства, которые
    вы требуете. Предположим, что я действительно преступник. Какие гарантии
    вы можете дать человеку, сделавшему такие признания?
    — Никаких, кроме уже названных мною. Защита вас полицией от мести
    ваших товарищей.
    Ван Хосен повернулся к двери. Свой последний вопрос он задал охрипшим
    голосом:

    — Откуда звонил Венд?
    — Из Январского клуба. Он знал, что вы здесь, со мной. Оттуда минут
    пять езды на такси. Мы с вами разговаривали как раз минут пять.
    Я затаил дыхание, пока Ван Хосен стоял в нерешительности у дверей.
    Опять зазвонил телефон. Сэксон поднял трубку.
    — Сэксон слушает… О, это опять вы, мистер Венд… Да, он как раз
    уходит. Вы хотите поговорить с ним?… Не будете?.. Я понимаю. Вы хотите,
    чтобы он поехал вместе с вами в клуб? Хорошо, я передам ему, что вы ждете
    внизу.
    Сэксон повесил трубку. Ван Хосен отошел от двери. Он еле передвигал
    ноги, словно постарел лет на двадцать. Лицо его перекосилось. Он
    остановился перед Сэксоном и дрожащим голосом сказал:
    — Вы чудовище! Посмотрите, что вы со мной сделали! Все это правда, и
    вы знаете, что это правда. Я не могу выйти из номера. Он убьет меня
    прежде, чем я успею ему объяснить. Может, они убьют меня, когда вы
    попытаетесь увезти меня отсюда. Вызовите еще людей! Мне нужна надежная
    охрана!
    — Если вы не хотите давать показания, мистер Ван Хосен, то зачем же
    мне задерживать вас? Почему бы Цейлону не сэкономить на вашем процессе?
    Ван Хосен схватился за спинку стула Сэксона.
    — Я сообщу вам все, что вы хотите. Я расскажу вам о всех тайниках, о
    будущих руководителях восстания. Как О’Делл убил американца, который нас
    заподозрил. Как я прибыл сюда с информацией из Токио о предках Кеймарка.
    Как Венд утопил Констанцию и перерезал горло Кеймарку. Мы пришли сюда
    вместе, чтобы посмотреть на этого дурака, — он показал на меня. — И нашли
    связанного Кеймарка. Он клялся нам, что ничего не рассказал, но мы то
    знали как он высоко ценил свое красивое лицо. Он не был сильно изранен. Мы
    не могли рисковать. Венд перерезал ему горло — медленно. Не очень приятное
    зрелище.
    Сэксон скинул руки Ван Хосена со спинки стула.
    — Сидите спокойно пока я буду писать.
    Ван Хосен сидел на кровати и дрожал, а Сэксон писал печатными буквами
    на страницах своей неизменной записной книжки. В комнате слышалось только
    тяжелое хриплое дыхание Ван Хосена и скрип пера Сэксона.
    — Теперь я прочитаю вслух, то что здесь написано, прежде чем вы
    подпишите. Тут сказано: «Я, Ван Хосен, признаю, что работал на японскую
    разведку на Цейлоне во время войны. Я организовал доставку оружия и
    амуниции на Цейлон, все это находится в тайниках, местонахождение которых
    я обязуюсь указать. Я также укажу лидеров, которые должны были возглавить
    восстание. Моими главными помощниками являлись Кларенс О’Делл, Гай Венд,
    Констанция Северенс и Питер Кеймарк. Я приказал О’Деллу убить
    американского офицера по имени Дэниел Кристофф. Он выполнил приказ при
    обстоятельствах, спланированных таким образом, что на Кристоффа пали
    тяжкие подозрения. Я приказал Венду утопить мисс Северенс. Он утопил ее. Я
    видел, как Венд перерезал Кеймарку горло…»
    Сэксон протянул книжку Ван Хосену, тот торопливо подписался и отдал
    ее обратно Сэксону. Тот передал записную книжку полковнику Рис-Ли. Толстяк
    расписался как свидетель. Потом расписались я и Сэксон.
    — Пока этого хватит. Позже мы организуем более подробное
    расследование, мистер Ван Хосен. Ну, а теперь я, как всякий полицейский
    хочу похвастаться своими маленькими хитростями. С чего вы взяли, мистер
    Ван Хосен, что по телефону я разговаривал именно с Вендом? Я дал указание
    одному из моих людей позвонить сюда, а потом позвонить еще раз, через пять
    минут после того, как повешу трубку. У вас слишком сильное воображение,
    оно и погубило вас, мистер Ван Хосен.
    Маленький человек бросил на Сэксона дикий взгляд и прыгнул на него,
    вытянув руки, словно пытаясь схватить полицейского за горло. Сэксон вяло
    взмахнул левой рукой в сторону лица Ван Хосена. Звук удара напомнил
    пистолетный выстрел. Ван Хосен опрокинулся обратно на кровать. Помощник
    Сэксона подошел к Ван Хосену и, встряхнув, поставил на ноги. Датчанин
    стоял, опустив плечи и глядя в пол. Его храбрая бородка была в полном
    беспорядке.
    Полковник Рис-Ли выбрался из кресла и протянул Сэксону руку. Сэксон
    смущенно пожал ее.
    — Не будьте слишком строги к глупому английскому офицеру, Сэксон.
    Представьте себе, я был совершенно слеп. Наверное, я еще многого не
    замечал. — Он обернулся ко мне. — Вы хотите сказать, мистер Гарри, что
    проделали весь этот путь, только для того, чтобы исправить маленькую
    несправедливость, причиненную вашему другу?
    Я кивнул.
    — Ужасная глупость, однако я рад, что вы ее совершили. Заварили всю
    эту кашу. Сэксон, что вы хотите, чтобы я сделал?
    — С этого момента вы будете заниматься вопросами безопасности
    Цейлона, сэр. А я займусь тем, что непосредственно связано с убийствами.
    Мы можем сообщить, что в этом деле мы работали вместе.
    — Вы очень щедры. Ну, а вы, мистер Гарри? Могу ли я сделать
    что-нибудь для вас, после того как вы закончите давать ваши долгие
    кровавые показания для моего бюро и полицейского управления?
    — Да, сэр. Напишите официальное письмо в Военный Департамент в
    Вашингтон, которое полностью оправдывает Кристоффа. Копию дадите мне и
    копию в американское консульство. Тогда я смогу вернуться домой.

    Двумя неделями позже я стоял у поручней небольшого грузового судна,
    отходящего от огромной деревянной пристани мельбурнского порта и
    направляющегося к Золотым Воротам [пролив, соединяющий бухту Сан-Франциско
    с Тихим океаном]. Бесценное письмо было спрятано в самом глубоком кармане
    моего пиджака. Я знал, что это означает — рассказать обо всем родителям
    Дэна и его жене. Я почувствовал восхитительное волнение и засунул руку в
    карман, чтобы потрогать край письма.
    Меня оставили в живых, и я смог оправдать своего друга. Я подумал о
    том, что увижу в глазах Дороти, когда покажу ей письмо. Может быть, когда
    она еще один год проживет одна… Я потянулся и решил, что мне не повредит
    пройтись по палубе пару тысяч раз.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

  • КРИМИНАЛ

    Меня оставили в живых

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

    если мое начальство об этом узнает, с моей карьерой будет покончено раз и
    навсегда. Почему я должен сохранять лояльность стране, которая могла
    выбросить меня на улицу из-за моего происхождения? Разве я похож на
    японца?
    В его голосе звучала гордость. Он на мгновение забылся но, взглянув в
    зеркало, застонал и опустил голову.
    — Сними меня отсюда, — слабо попросил он.
    — Не сейчас, Кеймарк. Я оставлю тебя здесь, а сам отправлюсь за твоим
    полковником. Кажется, фамилия его Рис-Ли? Я приведу его сюда, и ты
    повторишь всю историю на бис.
    Когда я закрывал за собой дверь, то напоследок посмотрел на него.
    Кеймарк слишком устал удерживать свой вес стоя на цыпочках, и просто повис
    на руках, уронив голову на грудь. Его светлые волосы были в полном
    беспорядке.

    Штаб Британской разведки располагался в высоком сером здании, перед
    которым раскинулся ухоженный газон с цветами. Поскрипывающее такси
    остановилось перед ступеньками главного входа. Я попросил шофера подождать
    меня на маленькой стоянке по соседству.
    В британских газетах есть юмористический персонаж по имени полковник
    Блимп. Он большой, самоуверенный человек с абсолютно лысой головой и
    серыми усами, грандиозными с одной стороны и какими-то жалкими с другой.
    Он носит охотничью куртку, плотные шорты и высокие шерстяные гольфы. Он
    вечно хвастается, грозится, рыгает и тяжело, с присвистом дышит.
    Предполагается, что это иронический собирательный образ «старой гвардии».
    Рядовой объявил полковнику, что я пришел по делу безотлагательной
    важности. Мне предложили войти.
    Полковник восседал за массивным столом в большом, с высоким потолком,
    кабинете. Это был полковник Блимп собственной персоной. Жестом пухлой
    руки, загоревшей за долгие годы службы на востоке, он предложил мне сесть.
    — Американец, да? Что случилось? Говорите!
    — Я насчет лейтенанта Питера Кеймарка. Он…
    — Кеймарк состоит под моей командой. Что с ним?
    — Я хочу рассказать вам…
    — Во имя небес! Говорите по существу!
    Я вскочил и, наклонившись над столом, закричал прямо в его блестящее
    красное лицо:
    — Замолчите и не перебивайте меня хотя бы в течении минуты, чтобы я
    смог вам рассказать. Прекратите свои проклятые официальные вопросы!
    Я медленно опустился на стул, пока он бубнил что-то про наглость
    невоспитанных американцев.
    — Кеймарк предатель, — сказал я, когда он успокоился. — В нем есть
    японская кровь. Он получал деньги от датчанина по имени Ван Хосен в
    течении трех лет. Он только что застрелил плантатора по имени О’Делл.
    Пойдемте со мной и он вам сам все расскажет.
    — Чепуха, молодой человек! Я знаю лейтенанта много лет. Он не японец.
    Это жара так на вас действует. Выпейте воды. Пойдите, отдохните немного, а
    затем вам необходимо развлечься и обо всем забыть.
    — Послушайте, или вы сейчас пойдете со мной, или я обращусь к очень
    толковому парню из местной полиции, по имени Сэксон. Как вам это нравится,
    надутая обезьяна?
    — Молодой человек, если бы вы служили под моей командой, я бы
    расстрелял вас за такие слова.
    — Если бы я служил под вашей командой, вам бы не удалось прожить так
    долго. Вы идете со мной? Меня ждет такси. Нам совсем недалеко, в «Галле
    Фейс». На всю поездку у вас уйдет не больше часа.
    Полковник закашлялся, посмотрел в потолок, потрогал пресс-папье.
    Затем взял шляпу и трость, сказав:
    — Тогда пойдемте быстрее и покончим с этим дурацким делом!
    Шофер выскочил из такси и открыл дверь для полковника. Мне он такого
    внимания не оказал. Привилегия правящего класса.
    Я попытался рассказать полковнику всю историю за время короткой
    поездки к отелю. В ответ он лишь производил возмущенные клокочущие звуки и
    отодвигался с тревогой подальше от меня.
    Мы вошли в отель и поднялись наверх. Подходя к своему номеру я достал
    ключ. Полковник нетерпеливо постукивал себя по ноге тростью, пока я
    открывал дверь. Я пропустил его вперед. Он прошел внутрь и увидел
    Кеймарка. Он остановился так резко, что я натолкнулся на него. Я шагнул в
    сторону, чтобы тоже увидеть лейтенанта.
    Первой моей мыслью было, что он потерял удивительно много крови от
    полученной трепки. Вся передняя часть его формы промокла от крови. Он
    неподвижно висел на руках, словно странное застывшее пугало. Полковник
    подошел ближе, чтобы увидеть лицо Кеймарка. Он поднял трость и осторожно
    толкнул лейтенанта в лоб. Голова слегка отклонилась назад. Когда полковник
    убрал трость, голова Питера снова упала на грудь.
    — Он мертв. У него перерезано горло. Зачем вы это сделали?
    — Я?! Когда я уходил с ним все было в порядке. Кто-то проник сюда во
    время моего отсутствия, не знаю только как.
    Он взглянул на меня и в его узких глазах я прочитал отвращение и
    тревогу.
    — Все ключи от номеров одинаковы. Подходят к любой двери. Ничего у
    вас не выйдет. Вы его убили. Вам лучше отправиться со мной.
    Я тем временем понемногу приближался к телу. Последние несколько
    футов я одолел одним прыжком и сунул руку в правый карман на форме
    Кеймарка. Пистолет находился на месте, но когда я стал его вытаскивать, он
    застрял. И прежде чем мне удалось разобраться с ним, что-то холодное и
    острое уперлось в мой затылок.
    — Отойдите в сторону, молодой человек. Очень медленно, не то я буду
    вынужден проделать вам дыру в затылке. Впрочем, рано или поздно, но
    придется сделать это.
    Я отпустил пистолет и сделал шаг в сторону. Полковник продолжал
    прижимать острый предмет к моему затылку..
    Наконец, он сказал:
    — Повернитесь кругом, молодой человек.
    Он успел достать пистолет Кеймарка и держал его в левой руке
    наведенным мне прямо в живот. Кроме того, левой рукой он придерживал полую

    часть трости, а правой как раз засовывал тонкое лезвие длинного меча
    обратно в трость. Меч вошел на свое место и полковник, не сводя с места
    глаз, повернул рукоять на полоборота.
    — Сейчас вы поедете со мной. Ну и безобразие вы здесь учинили.
    Международное убийство. Придется привлекать американских официальных
    представителей. Судить вас, наверное, будут в гражданском суде. Хотя
    дело-то совершенно ясное, никаких сомнений.

    Опять противники использовали смерть, чтобы накрыть моего туза. На
    сей раз уже окончательно. У меня было что рассказать, но легче втолковать
    что-либо глухому, чем полковнику. Он стоял передо мной и пистолетом
    показывал, чтобы я шел к двери. Я не двинулся с места.
    — Выходите. Не хочу стрелять в вас здесь. Вы должны дать официальные
    показания. У меня и так будет куча неприятностей.
    — Полковник, ответьте мне на один вопрос. Какой смысл мне было тащить
    вас сюда, чтобы вы увидели тело, если бы Кеймарка убил я?
    — Никакого смысла. Но я никогда и не думал, что вы, американцы,
    способны совершать что-нибудь осмысленное. Вы все гангстеры или дешевые
    актеры. Идите.
    Теперь мне стало ясно, почему Кеймарк с такой легкостью покрывал
    деятельность группы, базировавшейся в Январском клубе. Я по-прежнему не
    двигался с места.
    — Подождите минутку. Предположим, я приведу вас к человеку, который
    знает кто убил Кеймарка. Возможно, он сам и убил его.
    — Чепуха.
    Я должен был как-то перехитрить его. Если бы посадили меня в камеру,
    мне никогда ничего не удалось бы доказать. Моя история звучала бы, как
    чистейший вымысел. Я не хотел больше иметь дела с полковником. Мне был
    необходим Сэксон, высокий человек с длинным белым лицом. Он показался мне
    толковым парнем.
    Требовалось срочно что-то придумать и обмануть глупого полковника,
    обладающего, однако, отличной реакцией. Я поднес правую руку к груди, одна
    из больших пуговиц моей куртки болталась на одной нитке. Я незаметным
    движением оторвал ее и медленно двинулся к двери, ведущей в коридор. В
    этой части комнаты было темнее. Полковник шел за мной, выдерживая
    дистанцию не менее чем в шесть футов. Я поудобнее перехватил пуговицу в
    руке и коротким движением бросил ее в сторону тела Кеймарка. Одновременно
    я обернулся и с удивлением посмотрел в том направлении. Полковник услышал
    какой-то шум за спиной. Он повернулся и бросил торопливый взгляд назад.
    Прежде, чем он успел перевести глаза на меня, я ударил его коленом в
    нижнюю часть живота. С громким стоном он упал на спину, уронив пистолет. Я
    моментально вырвал трость из его руки. Он был совершенно потрясен. Даже
    мысли о дальнейшем сопротивлении у него не осталось. Его слишком беспокоил
    живот.
    Я сел на край кровати, пока он смотрел в потолок. Наконец, он
    постанывая сел на полу.
    — Сядьте на стул, полковник Рис-Ли.
    Полковник пошатываясь встал на ноги, сделал пару шагов и сел на стул.
    — Нечестная тактика. Вы меня обманули. Вы вообще когда-нибудь слышали
    о честной игре?
    — Конечно. Я стану играть по правилам, а вы засадите меня на много
    лет в тюрьму. А сейчас сидите спокойно, мне нужно сделать один короткий
    звонок.
    Потребовалось три или четыре минуты, чтобы найти нужного мне
    человека. Когда нас соединили, я сказал:
    — Сэксон? Говорит Говард Гарри. Мы сегодня встречались в Январском
    клубе. Вы можете сейчас подъехать ко мне? Хорошо. Я в «Галле Фейс». Номер
    триста десять. Здесь еще один труп.
    Я повесил трубку. Его умный усталый голос успокаивающе подействовал
    на меня. Пока Сэксон ехал, я дал полковнику исчерпывающие указания: он
    должен все время молчать. Ни слова. Ни звука, а то я обойдусь с его
    животом построже. Мне показалось, что последний довод произвел на него
    впечатление. Полковник сложил руки на животе и, могу поклясться, немного
    вздремнул. Он проснулся лишь когда в дверь громко постучали.
    Держа полковника под прицелом пистолета я подошел к двери и открыл
    ее. За дверью стоял Сэксон и два шоколадного цвета полицейских в форме. Я
    отошел в сторону, пропуская Сэксона. Я указал на тело Кеймарка, и он пошел
    к нему. Проходя мимо меня, Сэксон быстро повернулся. Я почувствовал резкую
    боль в запястье, и пистолет исчез из моей руки. Не глядя на меня, Сэксон
    протянул его одному из полицейских.
    Полковник вскочил на ноги и закричал:
    — Арестуйте этого человека! Он убил лейтенанта Кеймарка. Он напал на
    меня! Быстрее!
    Сэксон остановился на полпути к ванной и посмотрел на полковника.
    — Мне очень жаль, сэр, но мистер Гарри позвонил и попросил меня
    прийти сюда. Поэтому сперва я выслушаю его версию. Я попрошу вас сесть и
    помолчать до тех пор, пока я не обращусь к вам за дополнительной
    информацией.
    Сэксон долго смотрел на висящий труп. Он достал уже знакомую мне
    записную книжку и внес туда несколько записей. Одного из своих людей он
    поставил у дверей номера. Наконец, он повернулся ко мне и сказал:
    — Прошу вас, мистер Гарри. Пожалуйста, расскажите все кратко. О
    деталях я расспрошу вас позднее.
    Я рассказал ему все. Коротко и по существу. Я признался, что подвесил
    Кеймарка за руки и слегка обработал его, но я отрицал, что убил его. Я
    поведал все, что узнал от Кеймарка. Затем я упомянул реакцию полковника.
    Полковник начал что-то лепетать, но Сэксон жестом заставил его
    замолчать.
    Сэксон сел на край моей кровати и потер пальцами подбородок.
    — Вся ваша история, мистер Гарри, подпадает под юрисдикцию бюро,
    которое возглавляет полковник Рис-Ли. Однако, я считаю, что на этот раз
    могу позволить себе вмешаться. Я делаю это исключительно потому, что верю
    вам. Если вы солгали, мое вмешательство может привести к существенной
    потере моего престижа. Я знаю, что в этом случае полковник станет моим
    врагом. У меня есть план, суть которого я не буду вам объяснять, вы все
    увидите.
    Он повернулся к ближайшему полисмену и дал ему короткое указание на
    сингальском языке. Тот быстро подошел к двери ванной, достал нож и обрезал
    одну из простыней. Рука Кеймарка тяжело упала вниз. Потом он, одной рукой
    поддерживая тело лейтенанта за плечи, другой рукой обрезал второй кусок
    простыни. Одновременно он подтолкнул тело в ванную. Труп со стуком упал на
    кафельный пол. Затем полицейский затащил его в ванную, намочил полотенце и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

  • КРИМИНАЛ

    Меня оставили в живых

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

    Я подбежал к двери и запер на замок. Сорвав с кровати простыню, я
    разорвал ее надвое вдоль длинной стороны. Схватив Питера за плечи я
    частично затащил его в ванную. Над высокой дверью ванной была перекладина.
    Я крепко привязал один конец простыни к его кисти, затем приподнял его
    так, чтобы можно было перебросить другой конец простыни через перекладину.
    Я поймал второй конец и, напрягшись изо всех сил, подтянул Питера так, что
    пальцы его ног едва касались пола. После чего я завязал простыню. Потом я
    проделал тоже самое с другим запястьем Кеймарка. Его голова беспомощно
    упала на грудь.
    Теперь оставалось ждать когда он придет в себя. Видимо, удар
    получился немного сильнее, чем требовалось. Я начал терять терпение. В
    конце концов я набрал стакан воды и выплеснул ему в лицо. Он попытался
    поднять голову. После второго стакана он окончательно пришел в себя.
    Питер посмотрел на меня, потом вывернув шею посмотрел на перекладину
    и на узлы. Затем снова перевел взгляд на меня. Его испуганные глаза были
    широко открыты.
    — Послушайте, Гарри, если это какая-нибудь дурацкая шутка…
    — Это совсем не шутка. Это первый умный поступок, который я сделал за
    все время пребывания на острове.
    Он улыбнулся. Он казался нежным и всепрощающим.
    — Послушай, старик, жара здесь ужасная. А теперь будь хорошим парнем
    и спусти меня отсюда. У меня болят руки. Мне нужно не откладывая
    обратиться к врачу.
    — Вы неглупый человек, Кеймарк, но и я кое-чего соображаю. Вы сделали
    несколько ошибок.
    — Перестаньте болтать глупости. Снимите меня отсюда и забудем обо
    всем.
    — Потерпите немного, Питер. Вы ведь любите разглядывать в зеркало
    свое красивое лицо. Я думаю вам не помешает взглянуть на себя сейчас.
    Я повернул тяжелое бюро так, чтобы оно стояло как раз напротив него.
    Пришлось немного повозиться с зеркалом, чтобы он видел в нем свое
    отражение. Подойдя к Кеймарку я ударил его кулаком по лицу, стараясь
    содрать кожу. Потом отодвинулся в сторону и, махнув рукой в сторону
    зеркала, сказал:
    — Посмотри на себя, красавчик.
    Глаза его сперва широко раскрылись, потом сузились.
    — Дешевый трюк, Гарри.
    — Точно! Дешевый, но эффективный. А теперь к делу. Еще когда я сидел
    у трупа О’Делла, мне пришла в голову одна интересная мысль. Я сейчас
    расскажу тебе о ней и, если ты опять будешь прикидываться дурачком, врежу
    тебе еще раз. В другое место. Потом я скажу тебе еще кое-что. Понятно?
    — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но это все бессмыслица!
    — Может быть, для тебя. Ты ведь еще не все слышал. Я буду продолжать
    работать над твоим красивым личиком до тех пор, что тебе не поможет
    никакая пластическая операция. Я скажу тебе, когда у меня останется один,
    последний довод. А если ты и тогда не начнешь говорить, я отвешу тебе
    такую плюху, что твой нос не пролезет в дверной проем. О’кей?
    — Пожалуйста, сними меня отсюда, — вся его уверенность исчезла. Голос
    стал тонким и высоким. Я знал, что ему становилось еще хуже от того, что
    он видел как быстро распухает еще щека там, где я его ударил.
    — Ну, а теперь перейдем к доводу номер один. Помнишь, я сказал тебе,
    что, по-моему, Констанцию кто-то утопил? Самой естественной твоей реакцией
    было бы подойти к ней и осмотреть тело в поисках признаков насилия. Ты
    этого не сделал.
    — Абсурд. Я уже осматривал тело.
    — Но ты сам сказал, что осматривал его считая, что это просто
    несчастный случай. — Я не дал ему времени на раздумья. Я чувствовал, что
    меня начинает тошнить от необходимости бить человека, который не может
    ответить тем же, но у меня не оставалось выбора. Я широко размахнулся и
    ударил его по другой щеке. На сей раз результат получился гораздо более
    впечатляющим. Из рассеченного лица сразу начала сочиться кровь. Кеймарк
    попытался потрясти головой, но простыни держали его плечи слишком близко к
    ушам.
    — Довод номер два очень скромен. Если вы не работаете совместно с
    полицией, то каким образом вы узнали, что Конни утонула? Кто мог сообщить
    вам об этом? Как вы вообще там оказались, ведь плавать в это время года не
    рекомендуется? Вы появились на пляже слишком быстро. Ну что, теперь
    поговорим немного?
    — Это безумие, Гарри. Остановись, пока ты не зашел чересчур далеко.
    Я хотел посильнее разукрасить красавчика, оставив тонкий
    аристократический нос напоследок. И ударил коротким скользящим ударом
    правой в угол его рта. От удара лейтенанта даже чуть развернуло. Он закрыл
    глаза и застонал.
    — Следующий пункт моих рассуждений: как ты элегантно отбросил все мои
    планы относительно Январского клуба. Даже для меня является очевидным:
    собрать всех этих деятелей вместе и попытаться что-нибудь выжать из них,
    было бы весьма естественно и разумно.
    — Но с этими людьми нельзя так обращаться. Они никогда не заговорят.
    Черт тебя возьми, прекрати сейчас же, мне больно.
    — Не сомневаюсь в этом, дорогой друг. Но это еще цветочки.
    Я снова ударил его в рот и почувствовал, как зубы поддаются под
    костяшками моих пальцев, и как кровь брызнула мне на руку. Я видел, что он
    посмотрел через мое плечо в зеркало. У него было такое же выражение лица,
    как у маленького мальчика, который собирается заплакать.
    — Следующий мой довод, Питер. Кто знал о том, что я хочу подкупить
    портье из клуба? Только ты. И конечно же парень был не столь глуп, чтобы
    рассказывать это кому бы то ни было. А его убили той же ночью. Очень,
    очень странно.
    — Подожди! — закричал Кеймарк. — Они могли узнать об этом как-нибудь
    по-другому. Да, так оно и было!
    Я игнорировал его слова. Отвратительно, но ничего другого не
    оставалось. Я сильно ударил его под правый глаз. Так сильно, чтобы разбить
    правый хрящ. Я рассчитывал на его неопытность в подобных делах. На то, что
    он не знает, что через несколько месяцев на его лице не останется почти
    никаких следов, кроме маленьких незаметных белых шрамиков.
    — Еще один довод. Не думаю, что в Американском консульстве нанимают
    на работу людей, не проверив самым тщательным образом их честность и

    лояльность. О’Делл сказал мне, что служащий там человек сообщил ему о моем
    пакете. Чепуха! Я рассказал о нем тебе, а ты О’Деллу. Ну, будешь говорить?
    Тут он удивил меня. Он выпрямился, насколько позволяли простыни, и
    посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо стало твердым, насколько это вообще
    было возможно в его состоянии. И это в момент, когда по моим расчетам
    вот-вот сломается. Делать нечего — следующий скользящий удар рассек ему
    левую бровь, из которой тут же стала сочиться кровь.
    — Еще один маленький факт. Я наблюдал за О’Деллом. Он не собирался
    ничего предпринимать. Он сидел совершенно расслабившись. Ты застрелил его
    потому, что он слишком много болтал. У него не имелось ни единого шанса.
    Это было хладнокровное убийство, причем отнюдь не первое.
    Его глаза расширились, когда я вновь занес кулак для удара. Ему уже
    было не до оправданий, он все силы тратил на то, чтобы сохранить остатки
    мужества. Я усмехнулся, когда еще раз пустил в ход правую. Теперь я ударил
    его в наименее пострадавшую часть рта.
    — Другой аргумент: ты не хотел, чтобы я давал показания полиции. Этот
    Сэксон, похоже, неглупый парень. Может быть, если я дам ему достаточное
    количество фактов, он сможет раскусить тебя.
    Еще один удар. Он начал проклинать меня. Он ругался сквозь распухшие
    разбитые губы, которые искажали слова. Я стоял и ждал, когда он
    выговорится. Его голос стал хриплым, слова все более невнятными и,
    наконец, он замолчал. Кровь капала с лица на форму.
    — Кроме того, дружок, когда я сказал, что хочу уехать отсюда, ты не
    стал меня разубеждать. Ты хотел, чтобы я уехал. Ты даже не стал приводить
    никаких доводов. А теперь послушай меня внимательно, у меня остался один,
    решающий довод, старина. Я приберег его к заключительному удару. Удару в
    нос. Посмотри напоследок в зеркало на свой прелестный носик. Попрощайся с
    ним как положено.
    Кеймарк посмотрел. Изящный заостренный нос возвышался над
    изуродованным ландшафтом лица сверкая чистотой, словно единственное доброе
    дело в мире греха. Я видел, как он задрожал, когда взглянул в зеркало и
    понял, что с ним произойдет, когда я ударю. Он пытался набраться мужества.
    Мне требовался какой-то психологический трюк. У меня не имелось
    заключительного довода — я уже выложил все. Так что я облизал губы и стал
    закатывать рукава, как это делает питчер [подающий в бейсболе] перед
    решающей подачей.
    — Ты даже не представляешь, Пит, с каким удовольствием я все это
    делаю. Наверное, я садист. Возможно, мне лучше сделать с начала пару
    тренировочных ударов по твоему прекрасному носу, чтобы быть уверенным, что
    заключительным ударом не промахнусь.
    — Нет, Гарри! Нет! Я расскажу тебе, я расскажу тебе все. Сними меня
    отсюда.
    — Только когда ты все расскажешь. Мне просто до ужаса хочется
    стукнуть тебя в нос.
    — Ван Хосен. Он здесь главный. Подрывная группа. Деньги идут от
    японцев с Явы. Золото и драгоценные камни, отнятые у датчан. Война
    закончилась, но Ван Хосен получил приказ установить здесь прояпонский
    режим. Я работаю на него уже три года. У меня превосходная крыша для
    подобной деятельности. Кроме того, я могу направлять все подозрения по
    ложному следу. Ван Хосен командовал группой, О’Делл был его заместителем.
    Но О’Делл презирал Ван Хосена, и я заменил О’Делла. Именно О’Делл
    приказала убить Кристоффа, поскольку тот случайно, во время игры в бридж,
    обнаружил код. Кристофф пришел в штаб английской армии доложить, что в
    Январском клубе происходит нечто подозрительное. Нам повезло: он пришел ко
    мне. Январский клуб — наша база.
    — А что насчет ночной прогулки на корабле? Быстро!
    — Я попросил Кристоффа помочь нам разоблачить этих людей. Приказ
    О’Делла. Познакомил его с Конни и О’Деллом, и сказал ему, что они
    подозреваются в шпионаже. Рассказал Кристоффу, что у нас имеется секретная
    информация, которую они перехватили и хотят переправить в Индию. Попросил
    его пригласить их на корабль, сделать вид, что он напился, и посмотреть не
    предложат ли они ему доставить их в Индию. Там ведь совсем близко. Обещал
    дать ему оправдательное письмо, если у него возникнут из-за этого
    неприятности. Я попросил его держать наши планы в тайне. Он все сделал
    так, как мы договорились и при первой же возможности О’Делл столкнул его
    за борт.
    — Почему ты застрелил О’Делла?
    — Приказ. Я доложил Ван Хосену, что тебя невозможно купить или
    запугать. Мы ничего не могли с тобой поделать после того, как ты оставил в
    консульстве это проклятое письмо. Если бы ты этого не сделал, то уже давно
    был бы мертв. О’Делл думал, что сможет пытками заставить написать тебя
    записку, чтобы получить письмо из консульства. Я знал, что ты никогда не
    напишешь такой записки. Ван Хосен сказал О’Деллу, чтобы он даже не
    пытался. Но О’Делл нарушил приказ, и я должен был замести все следы. Я
    считал, что мне это удалось.
    — Почему ваша организация столь безжалостна?
    — Тысячи единиц стрелкового оружия и сотни тысяч боеприпасов были
    похищены и спрятаны в горах. Мы должны были возглавить восстание цейлонцев
    против англичан. Нам обещали в награду миллионы, а Ван Хосен собирался
    получить для нас поместья на Яве, когда все будет закончено.
    — Почему был убит портье? Он что-то знал?
    — Абсолютно ничего. Он был убит, чтобы ты прекратил попытки подкупить
    других.
    — Кто убил его?
    — Венд. Это его обязанности.
    — А кто убил Констанцию?
    — Тоже Венд. Он послал ей записку, чтобы она рано утром подплыла к
    его маленькой лодочке. Она так и сделала, и он держал ее за волосы под
    водой, пока она не захлебнулась. В результате на ней не осталось никаких
    следов насилия.
    — Убивать ее было необходимо?
    — Да. Она была слабой и представляла собой серьезную опасность
    провала, особенно пока ты крутился здесь. Ты напугал ее. Ты подсунул ей ту
    треклятую записку, а она подумала, что записка от Ван Хосена. Она не знала
    его почерка.
    — Где живет Ван Хосен?
    — Здесь, в этом отеле. Двумя этажами выше.
    — Как тебя завербовали?
    — До войны я работал в Шанхайском Полицейском Департаменте. Я был
    единственным уроженцем Шанхая, все остальные приехали из Англии. Парни из
    хороших семей. А в моих жилах четверть японской крови, что я тщательно
    скрывал. Мой дед служил в японской армии. Я работал честно, пока не
    появился Ван Хосен. Он откуда-то знал о моем происхождении. Я понял, что

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

  • КРИМИНАЛ

    Меня оставили в живых

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

    Его подбросило в воздух, и он тяжело упал на спину, стукнувшись головой об
    пол. Я вскочил на него и дважды ударил его, прежде чем сообразил, что это
    уже совершенно ни к чему. Он валялся без сознания, его тяжелая челюсть
    была сломана.
    Я быстро осмотрел окно. Прутья были примерно в полдюйма диаметром, а
    расстояние между ними дюймов пять. Всего пять вертикальных прутьев,
    которые уходили в деревянный подоконник, но вид у них был такой, точно они
    проходили сквозь подоконник и стену насквозь. Я уперся ногами в стену и
    потянул один из прутьев максимально напрягая все мышцы. Прут поддался, но
    лишь чуть-чуть. Я взглянул на него сбоку и убедился, что он слегка
    согнулся. Некаленый металл, скорее всего сварочное железо. Это дало мне
    идею, в которой я так нуждался. Я снял свой толстый кожаный ремень и
    застегнул его так, чтобы он охватывал три прута. Я обвел помещение глазами
    в поисках чего-либо твердого, что смог бы использовать в качестве рычага.
    В комнате не имелось мебели, которую я мог бы сломать. Единственное, что
    можно было использовать — обувь. Я носил тяжелые башмаки двенадцатого
    размера с толстой подошвой. Я снял один ботинок и засунул его в ремень.
    Положив одну руку на каблук, а другую на носок, я стал с силой
    поворачивать башмак. Чуть спустя я заметил, что прут справа начал медленно
    сгибаться. Я стал давить на башмак еще сильнее. Прут сгибался до тех пор,
    пока почти не коснулся среднего. Я нажал из последних сил и прут,
    расщепляя дерево, выскочил из нижнего гнезда. Я потянул прут вниз, и он
    выскочил совсем. Скорее всего я протиснулся бы в образовавшуюся дыру, но я
    не мог рисковать. Используя выскочивший прут, как более удобный рычаг, я
    быстро согнул прутья с обеих сторон образовавшегося отверстия. Мне
    повезло, что прутья стояли самые обычные, и группа негодяев, в лапы
    которых я попал, не озаботилась заменить их на что-либо более прочное.
    Сперва я просунул ноги и, держась за прутья, повис на внешней стороне
    здания. Оттолкнувшись здоровым коленом от шершавой штукатурки, я спрыгнул
    вниз и ударился о земли так сильно, что стукнулся подбородком о
    собственное колено.
    Не теряя времени даром, я прихрамывая побежал к стене. Верхний край
    стены, утыканный битым стеклом, находился на уровне моей макушки. Я сорвал
    с себя пиджак, набросил его поверх стекла, схватился за верхний край стены
    и стал подтягиваться. Мне так не хватало потерянных пальцев! Стекло сквозь
    пиджак врезалось мне в руки. Я перевалился через стену и сдернул пиджак.
    Передо мной простиралось широкое поле, на дальней стороне которого стоял
    дом. Направо, через другое поле, только маленькое, шла знакомая дорога. Я
    побежал к ней изо всех сил. Правое колено с каждой секундой болело все
    сильнее.
    Я надел пиджак и быстро пошел прочь от клуба. На перекрестке я
    немного постоял, пока не увидел свободного рикшу, пробегавшего мимо. Через
    несколько минут мы уже мчались к моему отелю. Я сидел, откинувшись на
    черное кожаное сиденье, тяжело дышал и рассматривал порезанные руки. Я
    пообещал себе, что мистер О’Делл заплатит мне с процентами.
    В рваном пиджаке и испачканными кровью руками я прошел через
    вестибюль отеля. Поднявшись в свой номер, я позвонил Кеймарку. Когда я
    произнес первые два предложения, он сказал, что приедет ко мне немедленно.
    Я с трудом перевязал себе руки и попросил посыльного принести тазик с
    холодной водой для моего больного колена.
    Питер появился через пять минут. Когда я закончил свой рассказ, он
    некоторое время потрясенно сидел в неподвижности, а потом сказал:
    — Мы должны вернуться туда, Гарри. Прямо сейчас.
    — А как насчет того, чтобы взять с собой несколько ваших людей? Я
    могу теперь вчинить О’Деллу иск и засадить в тюрьму на долгие годы.
    Кеймарк покачал головой.
    — Не обязательно. Кроме того, вы забываете, как здесь относятся к
    форме английского офицера. Они не посмеют ничего со мной сделать. К тому
    же у меня есть это, — он показал рукоятку большого автоматического
    пистолета, частично вытащив его из кармана, а затем засунув обратно. — Как
    только вы почувствуете себя достаточно хорошо…
    Через несколько минут мы уже сидели в такси, которое несло нас к
    Январскому клубу. Когда мы остановились перед входом, лейтенант сказал:
    — Теперь предоставьте все мне. Ничего не говорите.
    Мы вошли, и опять лицо слуги осталось бесстрастным. Питер спросил про
    О’Делла, и портье сказал, что его можно найти в баре. Кеймарк шел впереди,
    а я хромая бред вслед за ним. В баре клуба мне бывать еще не доводилось.
    Он размещался в задней части здания, под рестораном, и выходил прямо в
    сад. О’Делл сгорбившись сидел за столиком, рядом с открытыми в сад
    дверями. Когда мы вошли, он взглянул на нас с кривой улыбкой. У столика
    стояло еще три свободных стула. Мы находились достаточно далеко от стойки,
    и не опасались, что бармен услышит наш разговор.
    — Вы вне игры, О’Делл, — сказал Питер, когда мы уселись за столик без
    всякого приглашения.
    — Просто небольшая шутка, Питер, — ответил тот. — Боюсь, что наш
    американский друг воспринял ее слишком серьезно.
    — Больше того. Вам придется многое рассказать. Вы все повязаны. Вы и
    Ван Хосен, и Конни, и Венд. Смерть Конни и смерть портье из клуба. За все
    придется отвечать.
    — Но не мне, сынок. Я здесь ни при чем. Мне ничего не известно.
    Тут вмешался я:
    — Ну уж одну-то вещь вы должны были знать, О’Делл. Я слишком упрям,
    что бы вы не пытались со мной сделать. Вы должны были предвидеть это.
    О’Делл угрюмо взглянул на Питера.
    — Тогда, какого дьявола, было брать…
    Я наблюдал за ним и увидел, как глаза его расширяются. Я повернулся к
    Питеру как раз в тот момент, когда его тяжелый пистолет выстрелил. Выстрел
    прозвучал оглушающе в тихой комнате. Со стороны стойки послышался звук
    бьющегося стекла.
    Я снова перевел взгляд на О’Делла. Пуля прошла сквозь верхнюю губу,
    превратив рот в кровавую дыру. Я видел кусочки разбитых зубов. Несколько
    мгновений он цеплялся за край стола, затем его глаза уставились куда-то
    далеко над нашими головами. Он стал медленно клониться влево, и его
    огромное тело с грохотом рухнуло на пол, перевернув стол и стул, на
    котором только что сидел. Мы встали. Питер казался постаревшим и очень
    усталым.
    Он повернулся ко мне и прочитал в моих глазах вопрос.

    — Нельзя было рисковать, Гарри. Я заметил, что он напрягся и явно
    решил что-то предпринять…
    Я подумал про огромные размеры и мощь О’Делла. Его действительно было
    бы очень трудно остановить. Когда стол перевернулся, бокал О’Делла
    разбился и часть его содержимого выплеснулась на брюки Питера. Лейтенант
    убрал пистолет в карман и достал носовой платок. Наклонившись, он
    тщательно промокнул пятно. На шум выстрела в бар вбежали слуги. Они стояли
    в десяти футах от нас и широко открытыми глазами смотрели на огромное
    распростертое тело старого плантатора.
    Старший из слуг сделал шаг вперед и спросил:
    — Господин Кеймарк, нужно ли мне позвонить в полицию?
    — Нет, Ратмани, я сам позвоню. — Питер повернулся ко мне. — Вам лучше
    остаться у тела, пока я позвоню по телефону. Они возьмут все его деньги,
    если надолго оставить их здесь одних.
    Я поднял упавший стол, когда он вышел из бара. Я поставил стул так,
    чтобы сидя на нем я имел возможность не поворачивая головы видеть
    покойника. В комнате стало очень тихо. Человек был мертв, но его тело
    продолжало чуть-чуть шевелиться. Свежие трупы иногда кажутся живыми, но
    через несколько минут они как-то оседают вниз и приобретают тот особый вид
    «мешка с пшеницей», который ни с чем не спутаешь. Тогда они превращаются
    из существа в вещество. На несколько долларов химикатов, которым уже не
    нужна одежда.
    Один за другим все слуги разошлись. Остались только старший слуга и
    бармен. Я попросил двойное виски. Мне было не по себе. Как много смертей!
    Кристофф, Констанция, портье, О’Делл. Начинало складываться впечатление,
    что скоро не останется никого, кто смог бы предъявить мне доказательства
    невиновности Кристоффа. Венд, Ван Хосен, и странные игроки в бридж.
    Кеймарк, человек с длинным белым лицом и трое полицейских в форме
    вошли в бар.
    Питер говорил на ходу:
    — …и я отдам свой рапорт полковнику. Он передаст вам копию. Чистой
    воды формальность, но я должен следовать инструкции, вы же понимаете.
    Они остановились у тела О’Делла. Я встал. Белолицый человек потер
    подбородок и повернулся ко мне.
    — А вы тоже сидели за столом? Вы можете рассказать, как все
    произошло?
    Питер перебил его.
    — Минуточку, Сэксон. Разрешите мне прислать его показания вместе с
    моим рапортом несколько позднее. Вы же знаете, здесь замешана Армия.
    Сэксон вздохнул.
    — Тогда не буду вас больше задерживать. Вы и ваш друг можете идти.
    — Один момент, — вмешался я, — а как же насчет обвинения в похищении
    и все остальное? Что насчет людей, которые…
    — Подождите, Гарри! — резко и громко прозвучал голос Питера. — С этим
    мы тоже разберемся сами.
    Сэксон приподнял тонкие черные брови.
    — Почему бы вам не рассказать мне обо всем прямо сейчас, мистер
    Гарри?
    — Вы не обязаны ему отвечать, Гарри, — спокойно сказал Питер.
    Я перевел взгляд с одного на другого. В уголках рта Питера пряталась
    слабая улыбка.
    — Я, пожалуй, последую совету лейтенанта. И напишу обо всем в его
    рапорте.
    Полицейский офицер вздохнул. Когда мы уходили, я обернулся и увидел,
    что Сэксон наклонился над телом.
    Как только мы отошли подальше, Питер мрачно сказал:
    — Черт возьми, Гарри, неужели вы хотите впутать в это еще и полицию?
    Они же только все испортят. Вы никогда не узнаете правды, если они
    запустят в это дело свои длинные руки.
    Я остановился, чтобы достать сигарету. Он тоже остановился подождать
    меня.
    — Послушайте, Питер. Пока вы ходили звонить, я сидел и размышлял. Я
    знаю теперь достаточно, чтобы быть абсолютно уверенным, что Дэн ни в чем
    не виновен. И я думаю, что у меня есть достаточно информации, чтобы
    убедить в этом его жену и родителей. Что еще мне нужно? Может быть, мне
    оставить это дело и вернуться в Штаты? Давайте зайдем ко мне в отель и все
    обсудим.
    Он согласился, но добавил:
    — Только побыстрее: мне еще нужно писать этот дурацкий рапорт.

    Мы почти не разговаривали с ним в такси по дороге в «Галле Фейс». Я
    был слишком погружен в свои собственные планы и проблемы.
    Мы поднялись в мой номер, и я достал из саквояжа бутылку бренди. В
    ванне я взял два стакана и щедро плеснул в них спиртное, добавив лишь
    немного воды, и протянул Питеру один из них. Я присел на кровать, а он
    устроился на стуле, спиной к окну, локтями почти касаясь высокого бюро.
    — Вы обдумали то, что я сказал вам, Питер?
    — Да, но я полагаю, что вы хотите остаться и доказать, что Кристофф
    ни в чем не виновен. Думаю, вы хотите, чтоб это было подтверждено
    документально.
    — Да, я хочу, но есть ли у меня шансы? Я совершенно в этом уверен, но
    какими доказательствами располагаю? Где гарантии, что я смогу добыть
    дополнительные улики? А если меня убьют? То, что О’Делл сказал о Союзе
    Процветания сильно меня беспокоит. Я столкнулся с чем-то очень серьезным.
    Это как айсберг — я видел лишь малую часть его, торчащую из воды.
    Питер задумчиво потягивал бренди, а я еще раз подивился его длинным
    загибающимся верх ресницам. Наконец он сказал:
    — Возможно, вы и правы. Я могу продолжить официальное расследование
    здесь, а когда мы раскроем дело до конца, я добьюсь официального
    оправдания Кристоффа. Я уверен, что со временем мы раскроем все дело, как
    бы запутано оно не было.
    — Давайте я вам кое-что покажу, Питер. Это письмо, которое жена Дэна
    получила от полковника армии США. Это то, что вы должны будете
    опровергнуть.
    Я встал и подошел к бюро. Ему пришлось убрать руки, чтобы дать мне
    пройти. Я стал искать письмо в верхнем отделении бюро и выругался, что
    никак не могу его найти. Я смотрел в зеркало бюро и ждал до тех пор, пока
    не увидел, что его голова откинулась назад, когда он допивал остатки
    бренди. Я повернулся и врезал ему в челюсть правым кулаком. Удар получился
    отменным. Пустой стакан отлетел в другой конец комнаты. Питер очутился в
    нокдауне, но сознание не потерял. Тогда я опустил правый кулак и угостил
    его хорошим апперкотом, после которого он вяло осел на стуле.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15