• ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    2. Шшадд Оуи, адмирал, Svaigh, линейный крейсер сат-клана.

    Адмирал был мрачен. Топорщил усохший от возраста гребень, сердито
    глядел на ряд экранов и ничего не видел. Кроме самих экранов. Пространство
    было чистым, если не считать далеких звезд из скопления Пста. Даже пыли
    почти нет — метеориты ее всю растащили, что ли?
    — Ищите! — раздраженно проскрипел адмирал. — Он должен быть где-то
    здесь!
    Сканировщики приникли к головному вычислителю и масс-уловителям. Чуткие
    приборы давно отследили возмущения в геометрии обычного пространства.
    Пространство искривлялось все сильнее и сильнее, готовое проколоться и
    впустить из-за барьера какое-то массивное тело.
    «Какое-то…- адмирал прижал к голове гребень. — Конечно, это корабль.
    И, конечно, это не корабль азанни и не корабль Роя. Птички прокалывают
    пространство несколько иначе. Да и корабли у них помельче, раз в
    три-по-восемь, судя по вероятной массе. А матовые сферы Роя вообще
    вываливаются из-за барьера без всяких возмущений и без всякого
    предупреждения… В какие пределы Знания забрались их физики? Любой
    ученый-свайг был бы рад освоить методы Роя, но Рой — есть Рой, его рептилиям
    не постичь. Сколько не бейся. Спасибо еще, что Рой союз держит крепко и за
    долгую историю войны с нетленными ни разу союз не нарушил.
    Но чей тогда это корабль? Других птичек, тех что покрупнее? Цоофт? Или
    крейсер а’йешей? Нет, не может быть, слишком уж он массивен. И почему в
    эфире безмолвие? Давно бы уже назвались по субканалу и не заставляли
    холодеть кожу и топорщиться чешую…»
    Адмирала легко было понять. Неизвестный корабль на границе
    контролируемой сфер-территории — да еще такой крупный… И вдобавок —
    неизвестно чей. Хорошо, если это союзники… хотя, всякий союз рано или
    поздно кем-нибудь нарушается.
    Впрочем, какой резон союзникам восставать именно сейчас? Когда
    положение сильно усложнилось несколькими стремительными рейдами нетленных на
    сырьевые базы полярных секторов? Нетленные не принимают сдавшихся, это
    известно давно и всякому.
    Крейсер сат-клана свайгов продолжал нащупывать ломящийся из-за барьера
    корабль. А тот не спешил, просто гнул и гнул пространство, даже некоторые
    звезды начали казаться фиолетово-красными.
    И вдруг бестелесный космос смялся, как линялая кожа, предостерегающе
    заверещали датчики инверсного излучения и далеко впереди, в восьмерка-шесть
    нулей кла, материализовался чужой корабль. Совсем чужой. Не цоофт, ни
    а’йеши, ни даже нетленные не могли быть его создателями.
    Адмирал издал невнятное восклицание, уперся обеими руками в пульт и
    привстал из кресла.
    — Мать-глубина! — вырвалось у него. Приборы проецировали в голограммную
    муть экрана уплощенную и симметричную, похожую на наконечник древнего копья
    призму.
    Эксперт-подклан уже задействовал щит. Крейсер свайгов готовился
    отразить удар и ответить на него… если, конечно, этот не пойми чей корабль
    вздумает атаковать.
    А вполне может вздумать: он раз в два-по-восемь больше корабля свайгов.
    Раз в два-по-восемь больше линейного крейсера сат-клана, отколовшегося от
    армады, ушедшего в разведку по зыбкому следу возмущенного пространства. След
    привел их сюда. К периферийным системам на самом краю разлохмаченного
    спирального рукава. К гибели или важной информации, а к чему именно — станет
    ясно в ближайшее же время.
    Но чужой корабль не собирался атаковать. Вывалившись в обычное
    пространство и мощным импульсом уняв энергетическую свистопляску, он просто
    уходил прочь, не меняя ни скорости, которую обрел в момент прокола барьера,
    ни направления.
    — Он уходит, мой адмирал! — доложил ведущий смены. Ведущий, щуплый
    пожилой свайг, пребывал в растерянности.
    — Рассчитайте стабильную траекторию… Будем преследовать! — принял
    решение адмирал.
    Спустя некоторое время гигантский тор крейсера сат-клана изверг
    преобразованную энергию в равнодушную космическую глубину и пустился по
    незримому следу, который оставляла похожая на наконечник копья призма.
    Беглец шел на досветовой. Зачем — непонятно. Адмирал терялся в
    догадках. И еще — гадал, что происходит сейчас в штабах союза? И в штабе
    нетленных?
    Он не верил, что появление такой громадины в контролируемой сфере
    останется незамеченным. Шшадд Оуи был для этого слишком опытен.
    И поэтому он просто вызвал Распределитель по закрытому каналу. Все-таки
    по закрытому. Но это вряд ли спасло бы ценнейшую информацию от разглашения.
    Сейчас важнее была не секретность, а скорость, с которой информация
    доберется до штабов и до Галереи сат-кланов, до вершителей.
    Адмиралу ответили почти сразу.
    — На канале…
    — Линейный крейсер армады, адмирал Шшадд Оуи, мой вершитель!
    — А, Шшадд! Что у тебя? Что-нибудь срочное?
    Вершитель Наз Тео, родственник по восходящей, и в некотором смысле —
    добрый приятель адмирала. Когда-то Наз тоже водил в бои крейсер армады, пока
    не возвысился и не был замечен с Галереи. К чести его, старых знакомцев Наз
    не забыл и не зазнался на высоком посту.
    — Очень срочное, Наз. Чужой корабль.
    Адмирал увидел, как встопорщился гребень вершителя. Мгновенно, словно
    свайг настиг жертву, на которую охотился.
    — Нетленные?
    — Нет, — уверенно ответил адмирал. — Также и не оре, и не дашт. Я
    никогда прежде не видел таких кораблей.
    Вершитель колебался очень недолго. Случай не тот.
    — Я созываю экстренную Галерею. Шли материал.
    — Уже, на подканале.
    Наз так и не опустил гребня. Он с тоской взглянул на адмирала, и прежде
    чем отключиться, негромко спросил:
    — Скажи, Шшадд… Это могут оказаться Ушедшие?

    Адмирал не спешил с ответом. Но честно выложил все, что думал:
    — Могут. Эксперт-подклан провел первичный анализ данных сканирования…
    Утверждать однозначно нельзя, ведь до сих пор нам встречались лишь жалкие
    обломки техники Ушедших. А тут — целый корабль. И прекрасно сохранившийся.
    Но если это действительно их корабль, Ушедшим придется сменить имя на
    «Вернувшиеся».
    Понимающе склонив голову, вершитель сообщил:
    — Я высылаю на твое мерцание оперативный клин, три-по-восемь кораблей
    плюс флагман. Не упустите чужака… если сможете. Глубины!
    — Глубины, мой вершитель…
    «Если сможете, — эхом отдалось в сознании адмирала. — Вот именно — если
    сможем. Если это Ушедшие — их не сдержит и вся наша армада.»
    И если в галактику вернулись лучшие воины на лучших кораблях, значит им
    и впрямь пора менять имя.

    3. Михаил Зислис, оператор станции планетного наблюдения, Homo, планета Волга.

    — И тут, значит, я прицеливаюсь… — Веригин даже показал как он
    прицеливается: плавно поднял обе руки, склонил голову чуть набок и
    прищурился. — Я уже вижу его в створе искателя…
    — Тебе следовало стать актером, Лелик! — хмыкнул Зислис и зашуршал
    оберткой сигары. На Зислиса зашикали, а начальник смены даже раздраженно
    гаркнул со своего насеста перед головным экраном:
    — Не перебивай, е-мое! Что за манеры!
    Начальник, сухопарый, как богомол, американер Стивен Бэкхем, полулежал
    на пульте, подпирая щеку костлявой ладонью и обратив к экрану бритый
    затылок.
    Зислис вздохнул, но ни слова больше не проронил. Веригин все продолжал
    прицеливаться из воображаемого бласта в головной экран.
    — Ну, прицеливаешься ты, и что? — не утерпела девочка-телеметристка по
    имени Яна.
    А с Веригина вдруг разом спал налет драматизма. Он глядел на экран с
    неожиданно проявившимся на лице недоумением, постепенно переходящим в
    озадаченность. Молчание становилось все более тягостным.
    Наконец Зислис догадался взглянуть на экран. В следующий миг он
    вскочил, отшвырнул дорогущую сигару, словно это был одноразовый карандаш, и
    отпихнул ногой вертящийся стул.
    — Это еще что?
    Голос сорвался — наверное от волнения.
    Теперь к экрану обернулись все.
    К Волге стремительно приближалось какое-то крупное тело. По
    перпендикуляру к эклиптике. Оно уже пересекло условную орбиту оранжерейного
    кольца и, судя по скорости, минут через пятнадцать должно было войти в
    стратосферу.
    Это не мог быть грузовоз с Офелии. Во-первых, грузовоз прилетал вчера,
    а во-вторых рядом с этой громадиной грузовоз выглядел бы словно шарик для
    пинг-понга рядом с подводной лодкой. Гость выглядел на диаграмме как
    светящееся пятно в ладонь величиной, тогда как обгекты до пяти миль в
    диаметре отображались единственным пикселом, крохотной яркой точкой.
    — Твою мать! — восхищенно сказал Суваев. — Комету, что ли, прозевали?
    Бэкхем покосился на него дико и очумело.
    Это было попросту невозможно. Тело такого размера телеметристы засекли
    бы еще за орбитой Луны, но по данным телеметрии к Волге вообще никакие тела
    и не думали приближаться. А появление гостя на головном экране означало что
    он невидим для приборов дальнего обнаружения и что скоро он станет заметен
    любому зрячему волжанину. Правда, заметен не из Новосаратова: гость, похоже,
    намеревался снижаться точно над центром единственного континента.
    Бэкхем уже стряхнул оцепенение и срывающимся голосом вызывал патрульные
    ракетопланы.
    Покачав головой, Зислис некоторое время понаблюдал за эволюциями
    светлого пятна на экране.
    — Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, он переходит в горизонталь.
    Правда, чересчур плавненько.
    — В горизонталь? — недоверчиво переспросил Веригин. — На такой
    скорости?
    — Скорость он гасит. Да и не в скорости дело.
    Зислис оторвал взгляд от экрана и в упор поглядел на Веригина.
    — Что-то мне подсказывает, Лелик, что этой штуковине скорость не
    помеха. Даже на горизонтали.
    Веригин сдавленно промолчал. Девочки-телеметристки трещали клавишами,
    как угорелые, и Зислис сразу заподозрил очередные новости.
    Так и есть: телеметрия засекла еще одного гостя. Размером поскромнее,
    но тоже не маленького. Идеально очерченный тор, слабо мерцающий на фоне
    звездной россыпи.
    — Твою мать!!! — заорал Суваев вскакивая. Секунду он стоял у своего
    пульта, потом схватил со спинки кресла куртку и опрометью бросился к выходу.
    — Э! Э! — запротестовал Бэкхем, начальник смены. — Ты куда?
    Суваев замер, уже в дверях. Обернулся.
    — Сначала домой, за семьей. А потом — на космодром.
    Все в сухопаром американере — от голоса до позы — выражало
    демонстративный протест поведению подчиненного. Как старший Бэкхем не мог
    допустить, чтобы смена разбегалась. Да еще в такой горячий момент.
    — Оператор Суваев, вернитесь на рабочее место!
    Официальный Бэкхем выглядел жалко, если честно. Но Суваев сейчас не
    испугался бы и Тазика.
    — Место? — рявкнул он зычно. — Какое, ядрить, место? Вы знаете что это?
    — Суваев ткнул пальцем в материализованный телеметрией бублик на экранах и
    скользнул взглядом по коллегам, рассредоточенным по всему залу. — Не знаете?
    А я знаю. Это линейный крейсер свайгов.
    И Суваев стремительно выбежал за дверь.

    4. Юлия Юргенсон, старатель, Homo, планета Волга.

    Юльку отчаянную знали везде. По всей Волге. А уж на космодроме ее знал
    и боготворил каждый ангарный пес, потому что собак Юлька любила сильнее, чем
    людей.
    Впрочем, космодромная братия Юльку тоже любила. Даже двинутые на
    прыжках с парашютом ребята с Манифеста.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    Но этот же артефакт может обернуться и смертью. В сущности, у меня было
    только две линии поведения: открыть шкатулку, или не открывать ее. Любое
    решение могло привести меня как к смерти, так и к славе.
    В задумчивости, двигаясь заученно и привычно, словно любой из моих
    ребятишек-подчиненных Швеллера, я загнал «Саргасс» в дальний капонир, запер
    его и опечатал, потому что с неделю мне летать никуда не придется, и в
    прежней же задумчивости побрел к жилому куполу. Шкатулка оттягивала мне
    левую руку — вопреки опасениям и кажущейся гладкости, пленка плотно
    приставала к ладони и я больше не боялся шкатулку выронить.
    Внутри я бережно опустил ее в центр стола, вскрыл банку пива и
    повалился в любимое кресло.
    Итак. Что избрать? Действие или бездействие? Как поступил бы в подобном
    случае мой папаша? Мой дед? Мой прадед, черт побери, о рассудительности
    которого до сих пор рассказывали старательские байки? Но рассудительность
    рассудительностью, а я точно знал, что все мои предки дожили до почтенного
    возраста, за исключением отца, умершего в шестьдесят четыре от рудной
    лихорадки. Не верю, что они дожили бы до седин, задумывайся они надолго в
    ключевые моменты жизни. Смерть или слава. Стреляй, иначе опоздаешь.
    Сомневаюсь, что они выбрали бы бездействие.
    И я не стану.
    Я решительно выхлебал банку до дна, не глядя швырнул ее в сторону зева
    утилизатора и как всегда попал. В баскетболисты, что ли, податься? Впрочем,
    уже поздно, возраст, дядя Рома, у тебя неспортивный. По незваным гостям
    палить и вентиляционные трубы изнутри протирать ты еще худо-бедно годишься,
    а вот скакать четверть часа кряду по площадке за непослушным мячом — духу у
    тебя уже не хватит.
    Нож прозрачную пленку, окутывающую артефакт, не взял. Я не слишком
    удивился, и сбегал в мастерскую за лазерным резаком. Лазер не сразу, но все
    же проплавил в мгновенно нагревшейся оболочке длинную щель с лохматыми
    краями. Убрав луч и водрузив резак на стол, я запустил руку под пленку.
    Шкатулка была холодной, как лед. И еще — мне показалось, что я тронул
    не пластик, не отполированный металл или гладкую кость. Мне показалось, что
    тронул я охлажденный бархат. Пальцы липли к поверхности шкатулки, но не
    оставляли ни малейших следов.
    Едва я вынул черный брикет из вскрытого прозрачного пакета, как мне
    открылся рисунок на крышке. Две переплетенные молнии, поддерживающие не то
    острие штыря обычной садовой ограды, не то наконечник ископаемого копья. А
    чуть ниже — прямоугольная рамка, которая по логике должна была заключать в
    себя короткую надпись. Но никакой надписи в рамке я не увидел.
    Странно. Неужели я так невнимательно рассматривал шкатулку на острове,
    что не заметил этот рисунок сквозь пленку?
    Я протянул руку и коснулся невесомого пакета, двухслойного
    прямоугольника, одна из сторон которого была безжалостно оплавлена лазером.
    Взял его. И взглянул на рисунок сквозь пленку.
    Рисунок исчез. Крышка шкатулки выглядела одинаково черной и матовой.
    Убрал пленку. Рисунок и рамка вновь проступили на черном и матовом
    фоне.
    Забавно. В голове почему-то вертелось слово «поляризованный», но внятно
    сформулировать мысль я так и не сумел. Потом хмыкнул и отложил пленку в
    сторону.
    Ладно. Хорошо. Скрытый рисунок. Дальше — как эту шкатулку открыть?
    Я больше не сомневался — раз взрезал защитный, несомненно герметичный
    пакет, так чего останавливаться на полдороге? Поглядим на что больше
    смахивает содержимое шкатулки, на знак смерти или на крылья славы?
    Сначала мне подумалось, что этот брикет в общем-то весьма похож на
    портативный компьютер в походном состоянии. Потом я обратил внимание на два
    круглых пятнышка на уголках крышки, так и зовущих одновременно коснуться их
    пальцами рук. Ну-ка, проверим, в порядке ли у нас с логикой, которая
    считается в галактике общепринятой!
    Почему-то я окончательно уверился, что шкатулка эта сработана чужими, и
    люди Земли и колоний не имеют к ней ни малейшего отношения.
    С логикой у людей оказалось все в порядке. Крышка едва заметно подалась
    под моими пальцами, и из раздавшейся щели вырвались струйки белесого пара. Я
    отшатнулся, стараясь не дышать. Пар быстро растворился в воздухе, а крышка
    медленно приподнялась, являя миру внутренность шкатулки.
    На алой ворсистой подкладке покоился продолговатый черный предмет,
    подозрительно смахивающий на пульт дистанционного управления горняцкими
    роботами. Только кнопка на этом пульте была всего одна. Одна большая красная
    кнопка.
    Красная.
    Я коротко выругался. И подумал, что происходящее уж слишком похоже на
    дешевую телеподелку о звездных войнах. До боли зубовной похоже — неизвестно
    чей артефакт, таинственный рисунок, который не сразу заметен, мистический
    пар из-под поднимаемой крышки и дурацкий пульт с единственной кнопкой.
    Красной кнопкой.
    Которая так и манит, да что там — манит! Приказывает: нажми на меня!
    Утопи большим пальцем, вдави в черное тело пульта! И которая, несомненно,
    пробудит к жизни какую-нибудь древнюю хрень, которая явится из недр планеты
    — или из глубин космоса — и разнесет все в округе к чертям свинячьим на
    атомы или даже на что помельче. Масштаб грядущего катаклизма — в
    соответствии с воображением. Если с воображением пожиже, тогда только
    планету, или в крайнем случае — звездную систему разнесет. Ну, а если
    воображение разыграется — тогда, несомненно, целую галактику.
    Да только у меня такое воображение, будь оно неладно, что впору
    опасаться за судьбу всей вселенной!
    Ну, и что теперь? Смерть или слава, дядя Рома? Жать или не жать? Жать —
    глупо. Не жать — еще глупее. Жать — страшно. Не жать — обидно.
    Так и свихнуться недолго!
    И вдруг я ненадолго представил себе наше будущее. Увидел его. Впервые.
    Задворки мира, муравьи на границе космодрома. Серая жвачная толпа, вполне
    довольная своим болотом. Если Волга развалится на атомы или даже на что
    помельче — Земля, Селентина и Офелия этого попросту не заметят. Капитан
    грузовоза, который обыкновенно увозит с Волги руду, с удивлением обнаружит
    на месте планеты (а если у него с воображением получше — то на месте
    звездной системы) беспорядочное скопление атомов или чего помельче (тут
    физик-недоучка внутри меня ехидно захихикал), пожмет удивленно плечами и
    уберется восвояси, записав в бортжурнал, что рудник переводится в категорию

    бесперспективных.
    Ну, а если у хомо сапиенсов с воображением окажется все в порядке, то и
    прилетать окажется особенно некому, ибо беспорядочные скопления атомов или
    чего помельче в гости к соседям обыкновенно не летают. Чужие когда-нибудь
    обнаружат, что муравейник на краю их космодрома почему-то опустел, и
    предадутся своим загадочным галактическим делам-заботам, изгнав все
    воспоминания о человеческой расе из памяти.
    Если ничего подобного не произойдет, и Волге по-прежнему придется
    нарезать годы вокруг Солнца, серая жвачная толпа таковой и останется, а
    чужие обнаружат, что муравейник на краю их космодрома как и прежде влачит
    жалкое существование, и предадутся все тем же своим загадочным галактическим
    делам-заботам. Аминь.
    Ну и есть ли между этими вариантами хоть какая-нибудь ощутимая разница?
    Есть хоть один довод в пользу того или иного варианта? Хуже уже все равно
    некуда, хоть ты жми, хоть ты не жми на эту треклятую кнопку на пульте,
    словно сошедшую с экрана очередной дешевой телеподелки о звездных войнах.
    Но если ты ее все-таки нажмешь, дядя Рома, что-нибудь может измениться
    и не к худшему. В конце концов, складываются иногда и позитивные
    вероятности. Чаще — только теоретически, так и оставаясь вероятностями. Но
    редко-редко они все же воплощаются — открыл ведь Белокриничный свой
    тоннельный эффект в полихордных кристаллах? Мог ведь и не открыть. Что если
    эта кнопка вдруг взбудоражит людское болото, растолкает человечество,
    выдернет его из летаргического сна?
    Я вдруг чуть ли не воочию увидел своего папашу; он протягивал мне бласт
    слабеющей от рудной лихорадки рукой, и губы его шевелились, а срывающийся
    голос шептал: «Смерть или слава, сынок. Запомни: смерть или слава. Жизнь
    никогда не даст нам иного выбора. Всегда, что бы ты не делал и чем бы не
    занимался, выбирать тебе придется все равно между смертью или славой. Ибо
    третий выбор — это вообще ничего не делать, это отсутствие выбора. Но ты не
    такой идиот чтобы бездействовать, ты хуже идиота, я знаю. И поэтому ты
    всегда будешь выбирать между смертью или славой, и когда, обманув смерть, ты
    решишь, что слава тоже миновала тебя, знай: все идет как надо, и новый выбор
    не заставит себя долго ждать.»
    Он знал жизнь, мой папаша, и именно поэтому он мог позволить себе
    играть со смертью. И — видит бог! — он был не самым плохим игроком, иначе не
    владеть бы мне ныне лакомой заимкой и космическим кораблем.
    Ну и чего ты ждешь, Роман Савельев? Рождества? Нет у тебя выбора, все
    это иллюзия. Ты все равно нажмешь ее, эту кнопку на пульте. Так жми и не
    морочь себе голову. С пола упасть нельзя.
    И тогда я глубоко вздохнул, потянулся к пульту, казалось, с готовностью
    прыгнувшему мне в ладонь, и коснулся подушечкой большого пальца шершавой
    поверхности красной кнопки.
    Может эта штуковина и была сработана чужими, но пульт держался в
    ладони, как влитой, и каждое углубление на этом продолговатом прохладном
    стержне предназначалось моим пальцам. Пульт казался не то продолжением руки,
    не то ее порождением. Я не удивился бы, если бы мне сейчас сказали, что я
    появился на свет с ним в руке.
    Все как в дешевой телеподелке.
    Я напряг большой палец и до отказа утопил кнопку. Пульт коротко
    пискнул, удовлетворенно так, победно:
    «Пи-и-ип!»
    И больше не произошло ровным счетом ничего.
    Сначала я стоял зажмурившись, и гадал: я уже развалился на атомы или
    что помельче, или пока нет? Судя по тому, что в горле пересохло и душа
    молила о пиве, ничегошеньки со мной не произошло. А поскольку я наощупь
    добрел до холодильника, нашарил левой рукой запотевший цилиндрик, рванул
    колечко и разом выхлебал полбанки, то можно было смело предположить, что и с
    остальным миром ничего плохого не приключилось.
    И я открыл глаза. Пульт я по-прежнему сжимал в правой руке; утопленная
    кнопка равномерно фосфоресцировала, а большой палец начал ныть, потому что я
    продолжал, как дурной, с силой давить на кнопку. Вздохнув, я отпустил ее.
    Фосфоресцировать кнопка не перестала, зато палец ныть прекратил.
    — Ну, и? — спросил я неопределенно. Потом поднес пульт к глазам и тупо
    оглядел.
    Никаких изменений. Только кнопка тлеет все тусклее и тусклее,
    постепенно возвращаясь к исходной матовости.
    Я даже вышел наружу и некоторое время пялился на звездное небо, щурясь
    от режущего глаза света прожектора. Не знаю, чего я ждал. Что рассчитывал
    узреть. Звезды виднелись только наиболее яркие, и выглядели как обычно:
    холодно и равнодушно. В степи монотонно стрекотали кузнечики, а где-то
    далеко-далеко в горах басом ухал пещерный филин.
    Меня охватила досада и разочарование. Тоже мне, потрясатель основ! Руки
    заламывал, решал, выбирал! Жать-не жать, судьбы человечества, смерть или
    слава! Тьфу! Чертова машинка неведомых мастеров, прекрасно, впрочем,
    знакомых со строением кисти вида Homo Sapiens Sapiens, наверняка давно
    протухла.
    Если вообще хоть на что-нибудь годилась изначально.
    С другой стороны, даже хорошо, что наметилось хоть какое-то отклонение
    от сюжета дешевой телеподелки. А то к лицу как-то сама собой стала прилипать
    глуповатая улыбка, а мысли приобрели какую-то на редкость
    героически-кретиничскую направленность и окраску.
    Я вернул пульт в шкатулку, и она сама собой стала закрываться. Хлебнув
    пива, я собрался обессиленно рухнуть в кресло, но тут крышка как раз встала
    на место и я снова увидел рисунок на внешней ее стороне.
    Нет, в рисунке ничего не изменилось. Зато в рамке возникла надпись.
    Совсем короткая. На русском языке.
    «Смерть или слава».
    Недопитая банка с жестяным громыханием упала на пол, и из нее
    выплеснулась коричневая струя. Медленно-медленно, как будто все сняли
    рапидом, и только потом показали мне. Обессиленно опустившись в кресло, я
    еще раз вспомнил своего бедового папашу. Точнее, одну из его привычных
    фразочек.
    «Не горюй, Рома! Все не так плохо, как кажется. Все гораздо хуже.»
    Вот только — кто поведал бы, как соотносятся с этой фразой сегодняшние
    события? Чем в конце концов обернется нажатие красной кнопочки — явлением
    джинна из бутылки, или просто безобидными кругами по воде?
    В этот вечер я еле заснул. А слова с поверхности шкатулки так,
    по-моему, и не исчезли. Исчезла сама шкатулка, уже под утро. Вместе с
    пультом. Только прозрачный пакет, вскрытый лазером, напоминал наутро о
    вчерашнем, и убеждал, что это все не сон и не горячечный бред.
    Но Солнце беззаботно сияло над Волгой, и вовсе не думало распадаться на
    атомы от чьего-то губительного удара.
    Я в который раз выругался, и побрел снимать итоги ночной смены.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    предыдущий владелец.
    Только гости мои незваные вряд ли станут добывать руду. Выгребут все
    ценное, а заимку продадут. Такое уже случалось. Соседа моего, Яцека Финкеля,
    лет пять назад кто-то пристрелил. В спину. Говорят, он нашел хермозолитовую
    жилу. Не знаю, я не проверял. На месте его купола теперь обглоданный жаром,
    оплывший скелет из супертитана, а плексовый колпак просто расплавился и опал
    жгучим дождем на ни в чем не повинную землю Волги… Там теперь даже трава
    не растет.
    Неужели моя очередь?
    Но роботы мои, каковы болваны! Чужие на заимке, а им хоть бы хны. Ох,
    сказал бы я их разработчикам пару ласковых!
    А, впрочем, разве думали они, разработчики древние, что человечество
    докатится до такого? До выстрелов в спину и плексового дождя от сожженного
    купола?
    Первого гостя я засек, входя в купол.
    Почему они не стреляли, пока я топтался у вездехода и шел к шлюзу — ума
    не приложу. Может, им не просто грохнуть меня хотелось? Не знаю. И никто
    теперь уже не узнает.
    Внутри, под куполом, я сразу выдернул бласт из кобуры и кинулся на
    кухню. Бесшумно отодрал лист пластика, заслоняющий вентиляционный канал в
    компрессорную, и ужом пополз по узкой квадратной трубе. «Гость» прятался во
    втором капонире, как раз напротив входа в купол, и сейчас, зуб даю, выскочил
    из укрытия и устремился к выходу.
    А в вентиляционном канале, как раз на выходе из-под купола, решеточка
    встроена. И обращена как раз ко входу. И ячейки у нее на редкость удобные:
    как раз ствол бласта проходит.
    В общем, первого визитера я пристрелил у входа. Он и пикнуть не успел —
    схлопотал импульс из бласта в грудину, треснулся о купол левее шлюза и стек
    на залитую дасфальтом площадку. А я пополз дальше, и вывалился из канала в
    компрессорной. Она, компрессорная, конечно, заперта снаружи, но кому, как не
    мне, знать секреты собственных замков?
    За компрессорной приткнулся вездеход-малютка модели «Таврия»,
    двухместный. Значит, гостей точно двое. Больше в такого жучка при всем
    желании не поместится… тем более, что первый из гостей — весьма
    внушительных размеров паренек. Был. В плечах пошире, чем мой робот потаскун,
    ей-ей.
    Оставшийся в одиночестве налетчик запаниковал, и решил, видно, удрать.
    Во всяком случае, он выскользнул из-за решетчатой фермы микропогодника и
    припустил к своему вездеходику. Лопух…
    Я его тоже пристрелил, а сам остался цел. Потому что жался к стене
    компрессорной, а не пер дуром через голую площадку перед капонирами.
    Лохи. Точно, лохи. Маменькины сынки из Новосаратова, захотелось шальной
    деньги. Вот и нанялись в том же «Меркурии» какому-нибудь мелкому
    деляге-барыге… на свою же беду.
    Жалости я не испытывал. Если бы я испытывал жалость к подобным типам, я
    еще в первый налет лег бы на дасфальт с импульсом в башке. А так — ничего,
    живу. Раз в месяц гостей непрошенных отваживаю. И не без успеха.
    Я вздохнул, по-прежнему сжимая бласт в обеими руками и не отлепляясь от
    стены компрессорной. Ну-ка, что там скажет мое безошибочное чутье?
    Вроде, чисто, сказало чутье. Вроде.
    Я осмотрелся, и как мог осторожно прошвырнулся по заимке.
    Действительно, чисто. Только потаскун последние ящики из багажника моего
    «Камаза»-пенсионера добывает.
    Тела непрошенных гостей я сволок в реакторную, стащил с обоих верхнюю
    одежду, потому что куртки, комбинезоны и ботиночки на парнях были новые и
    непропыленные. Трупы спровадил в топку. Одежду отнес в прачечную, два
    слабеньких маломощных бласта — спрятал в мастерской. Маленький вездеход
    загнал в капонир… и даже еще дальше. Есть у меня тупичок-секретик, как раз
    для таких случаев. И что радует — самостоятельно отыскать его практически
    невозможно. Папаша мой рассказал об этом тупичке, когда мне уже двадцать три
    стукнуло. А до того я о нем и не подозревал, хотя на заимке вырос. Вот
    так-то…
    Потом я вызвал одного «крота» и пустил вокруг заимки — пусть сожрет все
    следы вездеходика, буде таковые найдутся. Подушка подушкой, но вдруг эти
    олухи на брюхе где-нибудь невдалеке поелозили? Лучше перестраховаться.
    А документов при парнях, понятно, никаких не оказалось.
    Наконец-то я вздохнул спокойно, вернулся в купол, к пультам, и подумал:
    а не установить ли мне какую-никакую охранную систему? Дорого, конечно, зато
    польза очевидна. Чувство может и подвести когда-нибудь. Тем более, зачастили
    что-то ко мне гости. В этом месяце уже второй раз.
    Я минут пять поразмышлял — стоит ли тратиться на охранку, и совсем уж
    собрался идти глотнуть пива, но сегодня мне определенно решили не давать
    покою.
    Коротко пискнул бластер нештатной ситуации. С резервного пульта, на
    котором висит островная автоматика.
    Я замер. Что там еще стряслось? Признаться, внутри у меня снова
    сгустилась эдакая неприятная пустота… Не дай бог, набрел кто еще и на
    островную заимку. Не дай бог…
    Докладывал Швеллер, самый новый и навороченный из роботов-автоматов.
    Так, так… при проходке штольни обнаружено пустотелое образование… ля-ля,
    три рубля, анализ воздуха… ага, вот: предположительно искусственного
    происхождения предмет… бр-р-р, ну и формулировочки у Швеллера! И кто ему
    только базовые программы прописывал? Маньяк какой-то, не иначе.
    Я зацокотел по клавиатуре, раздавая инструкции своей землеройной
    команде. Первым делом: изображение находки мне. Швеллер послушно пригнал
    сателлита с видеодатчиком.
    Ага. Вот оно. С виду — небольшая плоская шкатулка. Действительно,
    искусственная, природе такую вовек не соорудить. Надо же, наткнулись мои
    шахтеры на какой-то ветхий артефакт!
    Азарт уже захлестнул меня. Я ведь знал, что разумной жизни на Волге
    никогда не было — по крайней мере в обозримый геологический период. Так что
    это либо чей-нибудь недавний тайник, наш, земной-волжский, вполне человечий.
    Либо очень древняя штуковина, принадлежащая только этой планете — сколько
    штуковине в таком случае лет, даже представить страшно. Либо, и это самое
    вероятное, это штучка чужих, неоднократно залетавших, конечно, за свой
    долгий галактический век и на Волгу.
    Все, прощай пиво и прощай любимое кресло! Лечу немедленно.

    Я раздал еще инструкций: работу не прекращать, находку сберечь, буде
    найдутся последующие находки — беречь тако же! Швеллер активно мотал мои
    приказы на воображаемый металлический ус и вскоре принялся разгонять
    бездельничавших роботов по рабочим местам. А я помчался к дальнему капониру,
    где дремала моя верная скорлупка. Мой космический корабль класса «Саргасс»,
    шестиместная посудина тридцати метров в длину, шестнадцати в поперечнике.
    Плоская, как брикет растворимого супа «Австралия».
    А управлять ею можно и в одиночку — остальные пять мест пассажирские.
    Торопливо прогнав предстартовые тесты и прикинув в уме сколько будет
    стоить сожженное горючее, я пристегнулся и велел дистанции откинуть крышку
    капонира. «Саргасс» встал на подушку и величаво выплыл наружу. Крышка не
    менее величаво захлопнулась, плавно и солидно, наглухо закупоривая капонир.
    Только оставь его открытым — моментально найдутся охотники пошуровать,
    проверено… Даже с учетом того, что двоих я уже сегодня успокоил.
    Корабль развернулся дюзами к гряде. Бросив прощальный взгляд на свою
    заимку (потаскун как раз загонял разгруженный вездеход в свободный капонир),
    я включил прогрев и чуть позже — зажигание. «Саргасс» рванулся вперед, а
    потом задрал носовые стабилизаторы к небу и скользнул ввысь. Волга
    провалилась в бездну, мгновенно, будто по волшебству. А я нетерпеливо
    забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Вмешиваться в управление не
    было резона — я давно настроил параболу в автоматическом режиме, потому что
    на остров летал еженедельно. А поправки штурман вносил сам, на то он и
    штурман.
    Действенные у нас все-таки автоматы. Хоть и не совершенствуются уже
    сотни лет, и гостей непрошенных по заимке гонять никак не научатся.
    И почему чужие считают нас отсталыми? Точнее — безнадежно отсталыми?
    Кое-чему мы все-таки научились, хоть и позже них стартовали.
    Летел я минут сорок. В принципе, «Саргасс» был в состоянии держать
    горизонтальный курс, но маневрового горючего я бы при этом сжег на год
    вперед, да и во времени, скорее всего, проиграл бы. А так — свеча в
    стратосферу и стремительный спуск уже в точку назначения. Просто и
    незамысловато, как воскресная телепередача. И, вдобавок, никаких перегрузок,
    неизбежных при горизонталях. Спасибо антиграву.
    Океан на Волге красивый. Особенно в тихую погоду, как сегодня. Впрочем,
    я все равно никогда не видел других океанов, разве что по телеку. Но по
    телеку — это не то. Это надо видеть по-настоящему, через прозрачный
    спектролит кабины. Плоский синий блин лежал под «Саргассом», и лишь
    чуть-чуть был тронут неясной рябью, похожей на полуденную дымку. Но я знал,
    что это просто покатые волны без всякой пены. Хорошая сегодня погода!
    Солнце, которое мы на Волге так и называем «Солнцем», клонилось к
    волнам, окрашивая небо на западе в розовые тона. А на востоке уже
    проглядывали первые звезды и ущербный диск убывающей Луны. Я снова подумал о
    «СаЛун лимитед», но как-то невнимательно и без былого энтузиазма. Куда
    больше меня сейчас занимала находка бригады Швеллера.
    Сел я на воду, чтоб не морочиться, и выбросился с разгону на узкий
    песчаный пляжик. Пляжик ощутимо поднимался к центру острова, от воды, и я
    знал, что с него вполне удобно стартовать без предварительного разгона.
    Островок формой напоминал растопырившего клешни краба — овальный массив
    стабильной породы и две длинные, загибающиеся к северу песчаные косы, дань
    сильному течению. Моя секретная заимка как раз в центре островка, в самом
    сердце хаотичного нагромождения гранитных скал, меж которых проглядывает
    бурая каша — смесь бесполезного шлака и руды. А под скалами, уже на глубине
    метра, шлака почти нет, он, похоже, наносной.
    Швеллер неподвижно торчал в центре расчищенной площадки с находкой в
    пустом контейнере из-под непросеянной породы в манипуляторе. Остальные
    ребятишки ковырялись в штольнях. Отвесная шахта уходила вглубь метров на
    пятнадцать, и все еще не достигла уровня моря. Ниже я, наверное, и соваться
    не осмелюсь: руда и так небывало богатая, и ее много.
    При виде меня Швеллер оживился и заковылял вверх по тропинке, к гребню.
    Я ждал его на перекате, одним глазом наблюдая за преданным роботом, а вторым
    любуясь видом. Вид впечатлял. Извилистая тропинка спускалась к самому
    океану, зелень на скалах и скалы посреди зелени олицетворяли нетронутую
    дикость природы, и я, негласный хозяин всего этого великолепия, глядел с
    высоты добрых сорока метров. «Саргасс» притих на песочке, как задремавший
    скат.
    Когда Швеллер оказался рядом и почтительно свистнул, я отвлекся от
    созерцания пейзажей. Брезгливо отстранив протянутый контейнер, весь в
    мельчайшей рыжей пыли, я осторожно вынул из него шкатулку.
    Она оказалась неожиданно тяжелой, словно была сделана из свинца или
    золота. И еще — она была запаяна в прозрачную и казавшуюся очень тонкой
    пленку. Размером — сантиметров двадцать на сантиметров десять, и в толщину
    сантиметров пять. Эдакий аспидно-черный кирпич с тончайшей риской по
    периметру, отделяющей крышку от всего остального.
    Я взглянул на шкатулку лишь мельком; сразу потянул из кармана пульт
    управления роботами. Швеллер докладывал: никаких больше находок, плотность
    руды прежняя, состав — прежний, уровень излучения — в допустимых пределах.
    Ну, и все такое прочее. Я кивнул, хотя Швеллеру это ровным счетом ничего не
    дало, и с пульта подтвердил стандартную программу.
    Если за… э-э-э… да уже час, чего там! Если за час ничего больше не
    нашли, то и незачем тут дальше торчать. Артефакты парами, видимо, не
    встречаются. И я побрел вниз по склону, к «Саргассу», держа тяжкую находку
    обеими руками. Пленка была гладкая наощупь и прохладная; я все боялся
    шкатулку выронить.
    Когда я был уже у самого пляжа, далеко на востоке мелькнула в небе
    косая светлая полоска — патрульный ракетоплан.
    «Чего его тут носит?» — неприязненно продумал я.
    Из осторожности я выждал с полчаса; начало смеркаться. На всякий случай
    еще раз связался со Швеллером и убедился, что ничего необычного ребятишки
    больше не откопали. Так и не узнав чья непостижимая воля забросила
    патрульный ракетоплан так далеко от побережья материка, я забрался в
    «Саргасс» и без лишних слов вознесся в стратосферу.
    Шкатулка, надежно пристегнутая, покоилась на соседнем кресле, справа от
    меня. И я на нее постоянно косился.
    Дома я сделал контрольный круг над заимкой и только потом пошел на
    посадку. Чувство мое молчало, но правая рука сама собой тронула кобуру с
    бластом, рукоятку которого украшал прадедовский девиз на двух языках.
    «Смерть или слава». «Death or Glory».
    Смерти я сегодня счастливо избежал. Неужели мне вдруг улыбнулась
    переменчивая удача, и я откопал на островке что-то ценное? Что-то, что может
    изменить человеческие судьбы?
    Вовремя найденный артефакт вполне может разбудить впавшую в летаргию
    расу, если только попадет в нужные руки. В руки, которые он вполне может
    прославить.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    Владимир Васильев.

    Смерть или слава

    Уши охотника нужны самцу —
    но Астронавту нужны глаза
    И мозг.
    А из дураков
    Получаются только
    Трупы.

    Моки закричал, когда режущий факел на
    доспехах пилота Кипиру вспыхнул
    лазерным блеском.

    Дэвид Брин, «Звездный прилив».

    * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

    1. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

    Эти слова выгравированы на рукоятке моего бласта. «Смерть или слава». С
    одной стороны. А с другой — «Death or Glory», и если вы еще не позабыли
    английский, вы поймете, что означает это то же самое. Бласт не раз спасал
    меня от смерти. Правда, не привел он и к славе, но я пока жив, потому что
    всегда успевал выстрелить первым.
    Не подумайте, что я — убийца. Вовсе нет. Просто… мы живем в таком
    мире, где все, кто не умеет выстрелить первым, умирают первыми. Такие сейчас
    времена.
    Мне кажется, что жившие до нас люди видели свое будущее куда более
    светлым.
    Они ошиблись. Их будущее, а мое настоящее — это обычная помойка,
    размазанная по полусотне обжитых миров. Земля… А что Земля? Болото.
    Непроходимое болото. Царство жвачной толпы. Все, кто хоть на полпальца
    возвышается над серой однообразной массой, подались в колонии, потому что
    там больше свободы и легче заработать. На Земле остались только канцелярские
    крысы да отчаянные консерваторы. А просто отчаянные — такие, как я или Юлька
    Юргенсон — в пространстве. На планетах, которые колонизируются землянами уже
    два с половиной века.
    Мой мирок зовется Волга. На Земле река такая есть. А у нас — целая
    планета. Хорошая, в общем-то, планета, чистенькая пока, уютная. Не успели
    еще загадить, как Землю, Селентину, или Офелию. Народу здесь — тысяч
    пятнадцать, в основном старатели, как и я. Один городок, Новосаратов, дюжина
    поселков да разбросанные по единственному континенту заимки. Рядом с
    городком — космодром, станция дальней связи и фактория, куда старатели
    продают руду. Раз в месяц с Офелии прилетает пошарпанный грузовоз, чтоб
    увезти на орбитальные заводы все, что мы выковыриваем из недр нашей
    планетки. Раз в неделю каждый из старателей наведывается к фактории сдать
    руду, получить денежки и немедленно просадить их в ближайшем космодромном
    кабачке. Американеры называют его салуном, но американеров у нас мало, в
    основном русские. И на вывеске русским по белому написано: «Кабак». И ниже —
    «Меркурий».
    Обыкновенно в «Меркурии» толкутся все подонки, которые предпочитают не
    командовать горняцкими роботами, а сшибать деньги при помощи бласта. Таких
    на Волге едва ли не больше, чем старателей. Теперь вы понимаете, почему мне
    приходится ежедневно упражняться в стрельбе?
    Работаем по-старинке. Штольни, тоннели, виброизмельчители… Как сто,
    как двести лет назад. А что может измениться в этом болоте? В исконной
    обители человечества? Роботы спроектированы, по-моему, еще при Херберте
    Виспере, только процессоры стали монтировать поновей, с расширенным набором
    инструкций, когда Александр Белокриничный открыл тоннельный эффект в
    полихордных кристаллах. Да, да, не удивляйтесь, я интересовался даже такой,
    никому не нужной чепухой как архитектура полихордных кристаллов, потому что
    с детства люблю читать. Папаша оставил мне в памяти бортового компа
    внушительную файлотеку.
    Лично мне кажется, что технологии Земли в какой-то момент исчерпали
    себя. Зашли в безнадежный тупик. Никаких открытий после смерти
    Белокриничного. Никаких свежих мыслей. Болото. Когда южнее Лондона сел
    корабль свайгов, казалось — вот оно. Инопланетяне, которым даже не слишком
    удивились, новые знания, техногенный прорыв, то-се…
    Хрен. Свайги без всяких церемоний сожгли роту морских котиков из сил
    быстрого реагирования, потребовали полтонны бериллия, и убрались восвояси. В
    космос, где они дома. Самое смешное, что людям в конечном итоге оказалось
    наплевать на то, что в космосе есть жизнь. А чужим — наплевать на нас. Они
    считают нас отсталой и безнадежной расой, и многие люди полагают, будто так
    оно и есть.
    И боюсь, что это действительно правда.
    Мы редко сталкиваемся с чужими. Они — хозяева галактики, шныряют от
    звезды к звезде, а нам приходится ползать годами. Освоили сферу в неполных
    полтораста световых лет от Земли, и дальше даже не суемся, потому что миров
    и так на порядок больше, чем мы в состоянии проглотить за ближайшее
    тысячелетие. Даже межзвездная война нас практически не затронула, хотя
    свайги за бериллием на наши планеты и станции наведывались еще трижды.
    Откровенно говоря, мы не подозреваем даже кто с кем воюет — кроме свайгов,
    рептилий откуда-то из центра галактики, в войну втянуты две птичьих расы,
    насекомые какие-то и еще одна разновидность чужих, у которой на Земле,
    Селентине и Офелии и аналогов-то нет. Смешно. Рептилии, птицы, насекомые, и
    неведомые гады, непохожие ни на что… Только на Земле разум возник у более
    сложной формы, у млекопитающих. Из-за этого нас считают отставшими
    безнадежно. Мол, вместо того, чтобы развивать разум, интеллект, развивали

    тело. Жертвы эволюции.
    Вот так и живем. Никому не нужные, даже самим себе.
    Вряд ли наши предки видели будущее именно таким… Впрочем, я,
    например, вообще не вижу будущего. Никак не вижу. Скорее всего, распылимся
    мы по своим миркам, погрязнем в мелочах и растеряем даже те крупицы знания,
    которые удалось добыть нашим предкам-мечтателям. Или чужие нас поработят,
    если война их всех не доконает.
    Унылая перспектива.
    Вездеход бросало на неровностях почвы. Равнина с шелестом стелилась под
    днище, и еле слышно урчал привод гравиподушки. Далеко-далеко, в сизой
    горизонтной дымке угадывались пики Каспийских гор. Там, у подножия изогнутой
    гряды, моя заимка. И моя жалкая берлога — пятнадцатиметровый спектролитовый
    купол стоянки и крытые непрозрачным плексом капониры, выполняющие роль и
    складов, и ангаров, и еще черт знает чего. Всего сразу. Сейчас капониры
    почти пусты, я ведь из фактории возвращаюсь. В «Меркурий» заглядывать я не
    стал — надоели мне эти бандитские рожи до боли зубовной. Только в
    супермаркет Новосаратова наведался, закупил провизии месяца на два вперед,
    да пива шесть упаковок. Дорогое у нас пиво, чтоб ему поперек! А все потому,
    что никто на Волге не желает фермерствовать. Наверное, невыгодно… Странно
    даже. Цены на продукты, особенно на свежатину, просто запредельные. Казалось
    бы — трудись, продавай, наживайся. А, впрочем, появись на Волге фермы — цены
    тут же упадут, а кто же захочет гнуть спину задарма? К тому же,
    сельскохозяйственными роботами управлять — тут башка нужна светлая, это не
    тупоумных механических рудокопов в штольни загонять.
    Горы ощутимо приближались. Вездеход жрал километры, что твой «крот»
    породу. М-да. Повезло мне. Хороший участок оставил мне папаша — всего миль
    сто с гаком до фактории и еще двадцать до Новосаратова. А каково ребятам с
    западного побережья каждую пятницу таскаться? Через весь континент? Я
    слышал, братья Хаецкие, Мустяца, Прокудин и еще пяток старателей-западников
    обгединились, и гоняют к фактории старенький планетолет. И правильно,
    по-моему, в одиночку горючее жечь — сплошное разорение. А в складчину —
    вполне выгодно.
    Далеко не у каждого старателя на Волге есть космический корабль. Да что
    там, далеко не у каждого — у единиц. Старателей на Волге чуть больше восьми
    тысяч. А кораблей сколько? Частных, я имею в виду. Правильно, семь. У меня,
    у Хаецких, у Риггельда, у Шумова, у Василевского, у Смагина да у Юльки
    Юргенсон. И все посудины — малютки, предел крейсерского радиуса — двадцать
    световых. Сколько раз наши местные бандиты пытались эти кораблики отнять!
    Попеременно у каждого. У Шумова однажды отняли, так он поднял братьев, такую
    резню на Белом мысе устроили, до сих пор многие вздрагивают.
    У серьезных людей, конечно, свои корабли, космодромные. Не чета нашим
    погремушкам. На наши только мелочь бандитская зубы точит, а Тазику, скажем,
    или Шадрону они просто не нужны. У них другие интересы.
    И все-таки, свой корабль для старателя — просто мечта. Спасибо папаше,
    без его наследства я бы никогда на корабль не заработал. А так… Если
    честно, у меня даже левая заимка есть. Нерегистренная. На островке, посреди
    океана. Руда там — ошалеть можно, и обогащать не нужно. Я туда раз в неделю
    мотаюсь, потому что капонир наполняется, а роботы, дуболомы, останавливаться
    не умеют. Да и незачем им останавливаться, пусть пашут. Денежки-то нужны,
    как воздух! Чтоб я делал без корабля, каким бы жалким корытом он не казался?
    И еще у меня есть совсем уж безумная мысль. Надо будет собрать летучих
    ребят и потолковать как следует… Тех же Хаецких, Смагина, Юльку отчаянную.
    Отличная мысль, больших денег сулит. Не догадались еще?
    Правильно. Луну нашу поисследовать — на ней тоже полезных минералов до
    черта. Представляете? Целый спутник — горстке старателей-разработчиков.
    Только тут придется дело регистрить, никуда не деться, станция наблюдения
    мигом отсечет, что братцы-летучие на Луну зачастили. В принципе, можно даже
    попытаться выкупить лицензию у директората Волги и основать лунную компанию.
    А что? «Савельев Луна Лимитед», как сказали бы братья-американеры.
    Сокращенно — «СаЛун лтд». В общем, есть над чем поломать голову
    разворотливому человеку. Странно, что до меня никто об этом не задумывался,
    а если и задумывался — почему-то не попытался столь блестящую идею воплотить
    в жизнь? Не знаю. Но это хорошо, что не попытался. Я — попытаюсь, а первым
    быть всегда выгоднее.
    Горы стали совсем близкими, а равнина к подножию гряды постепенно
    повышалась. Вездеход пер над травой без видимых усилий. Еще бы, порожняком
    иду. Да и под грузом верный «Камаз», выносливый и надежный старик, ходит без
    натуги. Сколько ему лет уже? Сто? Двести? Может, и больше. Во всяком случае,
    его, как и корабль, папаша мой получил в наследство от деда. От моего деда,
    папашиного родителя… Интересно, а кому я все это добро передам? Детей-то у
    меня до сих пор нет. С Юлькой, что ли, еще и об этом поговорить? Годы-то
    идут, тля. Обидно будет, если все, чего добились мои деды-прадеды, папаша,
    да и я сам, достанется какому-нибудь уроду из бродячих…
    Вскоре в поле зрения величаво вплыл купол, показавшись из-за отрога.
    Вездеход, описав геометрически безупречную дугу, сбросил ход, завис над
    дасфальтовой площадкой и, урча, опустился. Гравиподушка напоследок уикнула и
    умолкла. К вездеходу уже ковылял дежурный робот-потаскун. Я заранее
    разблокировал багажник и потянулся за пультом дистанции, чтоб сформулировать
    потаскуну задачу.
    Да-да, не удивляйтесь, горняцкие роботы до сих пор управляются с
    пульта, а не голосом, потому что в штольнях виброизмельчители так стонут,
    что голоса просто не услыхать. А так — старо, как мир, и надежно, как орбита
    Волги. Инфракрасные датчики на макушке каждого долдона с любым комплектом
    насадок. Дави на кнопки и радуйся. Только батареи менять не забывай, а то,
    бывало, сядут, а спьяну не разберешься — и привет! Тычешь в проклятые
    кнопки, орешь на этих железных уродцев, а им хоть бы хны: ковыряют пустую
    породу, а на жилу рядом — ноль внимания.
    Потаскун уже потащил коробки с продуктами в холодильник, а я отправился
    в дежурку поглядеть не натворили ли мои балбесы в шахте чего непотребного.
    Оказалось — нет, балбесы исправно трудились, жила не отклонялась от
    рассчитанного среза, насыщенность тоже держалась в норме, и я мог с чистым
    сердцем идти дуть свежеприобретенное пиво. Мельком взглянув на резервный
    пульт, с которого управлялись роботы островной заимки, я уже встал и даже
    пару шагов к двери сделать успел.
    Наверное, я что-то почувствовал. Какую-то неправильность, необычность.
    Ладони у меня мгновенно взмокли, и я машинально потрогал кобуру с бластом,
    висящую у правого бедра.
    Назовите это чутьем, если угодно.
    Я был не один на заимке. Кто-то еще здесь прятался. Свой брат-старатель
    прятаться не станет, это уж точно. Значит, лихие люди пожаловали. Снова.
    Тем не менее я отправился ко входу в купол, остро чувствуя
    незащищенность спины. В спину пальнуть хозяину — милое дело. И все, считай
    заимка твоя. Директорат Волги даже не станет выяснять куда девался

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    выстрелы гремели несколько минут.).
    Как пишет жена Камо Софья Медведева:
    «Свое первое свидание с Лениным Камо описал так: Ильич встретил его
    сдержанно, сел к нему боком и прикрыл глаза ладонью, как бы защищая их от
    света лампы. Камо все же заметил между неплотно сложенными пальцами рук
    испытующий взгляд Владимира Ильича.
    Беседа затянулась. Ленин расспрашивал о ходе партизанской войны на
    Кавказе, он ставил ее в пример другим краям. Благодарил за деньги,
    доставленные Военно — техническому комитету большевиков. С нарастающим
    интересом наблюдал, как Камо потрошил «странную штуку». Между двойных
    шкурок бурдюка лежали документы огромной важности: отчет о работе
    кавказских большевиков, планы, связанные с подготовкой к Объединительному
    съезду, перечень вопросов, ответить на которые мог лишь Владимир Ильич»
    (про банкноты эта дама умалчивает. — Прим. ред.).
    Что же этих людей объединяло долгие годы от той первой встречи до дня,
    когда на гроб успокоившегося боевика лег венок с надписью: «Незабываемому
    Камо от Ленина и Крупской»? Что общего между сыном мясоторговца и сыном
    педагога, между волжанином и кавказцем, европейски образованным
    интеллектуалом и не одолевшим школы недоучкой?
    Их объединяла страсть к конспирации, подпольной технике, к переодеваниям,
    подлогам, мистификациям, к партизанской борьбе (то есть убийствам
    «начальствующих лиц», налетам на полицейские участки, городовых и т. д.),
    наконец, к экспроприациям, вооруженным захватам банков, касс.
    Страсть к экспроприациям прослеживается через всю жизнь Ильича с того
    момента, когда он сформировался как марксист. Великие его учители Маркс и
    Энгельс благосклонны были к «партизанской войне», их верный ученик обожал
    эту самую войну, писал о ней множество раз с чувством возвышенным, словами
    взвешенными, с какими профессиональные адвокаты на суде произносят речи о
    закоренелых негодяях.
    В тайной ленинской инструкции, написанной в октябре 1905-го, под
    названием «Задачи отрядов революционной армии» читаем:
    «…убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских
    участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных
    средств для обращения их на нужды восстания — такие операции уже ведутся
    везде, где разгорается восстание, и в Польше, и на Кавказе, и каждый отряд
    революционной армии должен быть немедленно готов к таким операциям».
    На совести автора инструкции среди множества разных случившихся в дни
    первой революции убийств, произошедших, когда «отряды революционной армии»
    взялись за оружие, лежит также малоизвестное преступление, случившееся в
    Петербурге, когда Ильич жил в нем на нелегальном положении. Оно
    поразительно напоминает преступление, описанное Федором Достоевским в
    романе «Бесы». Первоосновой трагедии, поразившей писателя, как известно,
    стало убийство главарем революционной организации «Народная расправа»
    Сергеем Нечаевым студента Петровской академии Иванова, заподозренного
    революционерами в измене.
    «Советская историческая энциклопедия» представляет Сергея Нечаева как
    «человека сильного характера и большого мужества, фанатически преданного
    идее революции».
    Сергей Нечаев известен не только как убийца, но и как автор «Катехизиса
    революционера», призывавшего ради революции идти на любые преступления:
    убийства, шантаж, провокации.
    Осужденный как уголовный преступник, Сергей Нечаев, отсидев десять лет в
    Петропавловской крепости, умер до появления в Питере Владимира Ульянова.
    Последний, оказывается, хорошо знал все, что связано было с этим злодеем. В
    беседах с другом молодости партийным издателем Владимиром Бонч-Бруевичем
    Ленин высказывался о Сергее Нечаеве как о титане революции, «пламенном
    революционере», который «должен быть весь издан». В то же время вождь
    возмущался романом «Бесы».
    «В. И. нередко заявлял о том, какой ловкий трюк проделали реакционеры с
    Нечаевым с легкой руки Достоевского и его омерзительного, но гениального
    романа «Бесы», когда даже революционная среда стала относиться отрицательно
    к Нечаеву», — свидетельствовал В. Д. Бонч-Бруевич в журнале «Тридцать дней»
    в 1934 году.
    Так вот, убийство, о котором я хочу рассказать, произошло спустя тридцать
    пять лет после убийства студента Иванова, но не в Москве, а в Питере, с
    легкой руки Владимира Бонч-Бруевича, и, по всей вероятности, с санкции
    Владимира Ильича.
    «Не может этого быть, — опять скажут верные ленинцы, — очередная
    клевета». Не спешите, товарищи, с опровержениями, закажите в хорошей
    библиотеке книгу Владимира Бонч-Бруевича, изданную в 1933 году в Ленинграде
    под названием «Большевистские издательские дела в 1905-1907 годах». Отрывок
    из этой книги печатался не раз в «Воспоминаниях о Ленине». Однако в этом
    отрывке, конечно, никакого намека на убийство нет.
    Но если открыть XII главу книги 1983 года, то на 61-68-й страницах можно
    прочесть детально описанную историю, которая позволяет сделать столь
    решительный вывод о соучастии автора воспоминаний и его друга в
    преступлении. Оно очень напоминает историю, которая потрясла мыслящую
    Россию, узнавшую о трагедии в парке Петровско — Разумовской
    сельскохозяйственной академии, где произошел самосуд «бесов» —
    революционеров над студенгом И. И. Ивановым.
    Только об убийстве в Питере никто в 1906-м не узнан. Узнали о нем много
    лет спустя, в 1933 году, но никто не придал тогда значения писанию
    Бонч-Бруевича: в то время страна перестала обращать внимание на единичные
    убийства, живя в преддверии «большого террора».
    Дело было так. Руководитель боевой организации большевиков Никитич и его
    товарищ по кличке Калоша рекомендовали Бонч-Бруевичу курьером в газету
    «Новая жизнь» парня по имени Володя, сына бедной женщины, хорошо известной
    Никитичу и Калоше. Из газеты перешел их протеже на службу в партийный
    книжный склад, которым управлял Бонч.
    Однажды на склад нагрянула в очередной раз полиция. Хорошо ладивший с ней
    хозяин подготовился к налету: все крамольное упрятал. Однако на самом
    видном месте каким-то образом оказались две пачки запрещенных брошюр.
    Пришлось приставу отстегнуть 25 рублей в дополнение к полученным 50.
    Кто подстроил, эту провокацию? Это сделать мог по наущению пристава
    кто-нибудь из рабочих. Однако Бонч заподозрил именно непутевого Володьку,
    хотя ему лично не было совершенно никакого резона ставить книжный склад в
    пиковое положение, подвергать его риску закрытия. В таком случае он лишался

    не только работы, полученной по протекции, но и жилья. Бездомный Володька
    поселился в комнаге склада, который помещался в большой многокомнатной
    квартире дома № 9 на Караванной улице. Володька жил тут припеваючи, водил к
    себе на ночь, когда склад не работал, девиц. Они-то и вывели его на чистую
    воду.
    Всеми было замечено, что живет Володька не по средствам, одевается во все
    новое. По словам Бонча, он «весь был неестественен». «После визита
    пристава, — пишет автор, — у меня не оставалось ни малейшего сомнения, что
    это дело его рук, и я твердо решил узнать о нем всю подноготную. Он издавна
    мне не нравился».
    Началось, как теперь говорят, «частное расследование» хозяина книжного
    склада. То был необычный склад. Дело даже не в том, что в нем хранилась
    нелегальная литература: подобным полицейских удивить тогда было нельзя. Все
    баловались нелегальщиной. Помещение склада использовалось для тайных
    заседаний Петербургского партийного комитета, на которые являлся Владимир
    Ильич, все тот же Никитич, он же член ЦК Леонид Красин, и другие вожди
    партии. Вот на какой склад по рекомендации товарищей попал, сам того не
    ведая, Володька.
    Агенты Бонча быстро выяснили, что курьер склада бражничает в трактире и
    даже стали свидетелями драки, во время которой по адресу избитого Володьки
    неслись слова:
    — Проваливай отсюда, шпионская морда, иначе не быть тебе живым!
    Вскоре заявились на склад девицы, из-за которых случилась драка в
    трактире, и заявили принявшему их любезно Владимиру Дмитриевичу, показывая
    на комнату Володьки:
    — Тут по ночам идет постоянная пьянка и бражка. А мы знаем, что Володька
    деньги получает от сыщика…
    Таким образом девицы свели счеты со своим обидчиком и удалились. А за
    парнем продолжили наблюдение и увидели однажды в трактире, что за шкафом
    Володька переговорил с сыщиком, передал ему какието бумажки, а получил —
    рубли…
    — Я поехал к Красину, сообщив, что его протеже — несомненный шпион, —
    пишет Бонч-Бруевич.
    — То-то я замечаю, у меня пропадают бумажки, — сказал Калоша, также
    протежировавший Володьке.
    Парня немедленно рассчитали, якобы за пьянку, хотя ничего такого себе
    публично он не позволял. Не замечен был и в воровстве, хотя его
    провоцировали, выставляли на видном месте дорогие книги, чтобы он их унес.
    Казалось, на этом можно было бы поставить точку: парня уволили, дверь
    склада за ним закрылась…
    Но судьба его была решена иначе.
    — Вам возиться с ним не нужно, — приказал Никитич, — а его надо передать
    нашим боевикам…
    Владимир Дмитриевич не стал спорить. И тем самым стал соучастником
    преступления, которому дал ход. Теперь позволю пространную цитату Бонча,
    которая меня привела в шоковое состояние:
    «Боевики тотчас взяли Володьку на учет, проследили его до мелочей, и
    только когда установили его полную причастность к охранному отделению, то
    он был уничтожен группой боевиков, действовавшей под руководством Камо. Это
    было сделано так, что он, исчезнув с квартиры, больше, конечно, туда не
    явился и нигде был не найден. Вероятнее всего, течением реки Невы труп его
    отнесло под льдом куда-либо очень далеко, когда после того как он был
    спущен в прорубь на глухом переходе через Неву».
    Да, убили парня и бросили в прорубь,
    Так что мать, попросившая Никитича составить протекцию сыну, даже не
    похоронила своего незадачливого Володьку.
    От кого узнал Владимир Дмитриевич про «исчезновение с квартиры» и другие
    криминальные подробности кровавой драмы, не попавшей на страницы ни
    уголовной хроники, ни романа, наподобие «Бесов»? Ясно, что такое можно было
    узнать только от непосредственных участников убийства, опускавших под лед
    труп несчастного Володьки, или от Никитича, давшего команду провести эту
    боевую операцию, которая состоялась с ведома Владимира Дмитриевича
    Бонч-Бруевича и очевидно, Владимира Ильича Ульянова (Ленина), призвавшего
    убивать шпионов. Боевая организация была под его контролем.
    Да, Володька — пренеприятный тип, может быть, даже осведомитель охранки,
    тащил бумажки у товарища Калоши, что не мешало тому разгуливать по
    столичному граду. Но кто дал право покончить с ним? Кто такие Владимир
    Дмитриевич и Владимир Ильич, тезки несчастного Володьки, поступившие с ним
    точно так же, как некогда Сергей Нечаев со студентом Ивановым? Кто им дал
    право судить и убивать? С таких, как этот несчастный Володька, утопленный в
    невской проруби, очевидно, следует начать счет жертв большевисгской партии,
    убитых ее карателями еще в далеком 1906 году.
    Так на практике проводилась в жизнь инструкция вождя о «задачах отрядов
    революционной армии», где первым пунктом стояло убийство шпионов.
    Истины ради нужно сказать, что экспроприации, так радовавшие сердце
    Владимира Ильича, вызывали ярость у многих социал — демократов, особенно у
    меньшевиков. На четвертом (Объединительном) съезде партии, состоявшемся в
    Стокгольме в 1906 году, подвиги боевиков — кавказцев не заслужили оваций.
    Подавляющим большинством голосов съезд принял решение — запретить членам
    партии любые экспроприации.
    Но большевики и их боевики, сформировавшиеся к этому времени в
    профессиональные группы, если не сказать банды, не подумали выполнять это
    решение.
    Спустя год состоялся в Лондоне пятый съезд партии, куда из России по
    подложным документам, под кличками съезжается цвет социал-демократии —
    большевики и меньшевики, среди них товарищи с Кавказа, в гом числе Коба
    Иванович, т. е. Сталин. И на этом съезде «эксы» запретили.
    Когда был этот пятый лондонский съезд? В мае, закончился 1 июня.
    Когда свершился главный подвиг Камо на Эриванской площади? 13 июня 1907
    года. И позднее его группа была нацелена на такие «эксы».
    Значит, кавказские большевики, лично товарищ Коба Иванович, плевали на
    решения двух партийных съездов.
    Почему? Да потому, что резолюцию о «партизанских выступлениях»,
    запрещавшую «эксы», они считали… меньшевистской, прошедшей, по словам
    товарища Сталина, «совершенно случайно». В известной статье «Лондонский
    съезд РСДРП» он писал, что большевики на этот раз не приняли боя, не
    захотели его довести до конца, просто из желания «дать хоть раз
    порадоваться меньшевикам»…
    Сам-то он лично не голосовал по той причине, что не имел права решающего
    голоса, иначе бы оказался в меньшинстве, в компании Ленина,
    проголосовавшегося за «эксы».
    Да, вот так-то было дело, дорогие товарищи.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    Если из Москвы вернулся Ильмч в синих очках, то, побывав в 1906 году на
    партийном съезде в Стокгольме, вернулся таким, что жена его родная не
    узнала.
    Сбрил бороду, усы постриг, надел на голову соломенную шляпу.
    Да, любил Ильич маскарад, внедрил на десятки лет в партийную практику
    метод изменения внешности и в этом деле был закоперщиком.
    …Недавно генеральный прокурор России Валентин Степанков сообщил, что на
    Старой площади среди тысяч разных кабинетов ЦК КПСС была неожиданно
    обнаружена «абсолютно подпольная мастерская для фальсификаторских нужд». В
    помещении под N 516 оказалось четырнадцать засекреченных комнат, где шла
    фабрикация фальшивых документов для нелегального перехода границы и
    проживания за рубежом агентов партии и ее «друзей». Как пишет генеральный
    прокурор, в этих подпольных комнатах нашли не только фальшивые паспорта,
    штампы, печати, бланки, множество фотографий и тому подобных атрибутов,
    необходимых для выделки подложных документов, но и «средства для изменения
    внешности — парики, фальшивые усы, бороды, гримировальные принадлежности».
    Как полагает прокурор, эта так называемая секретная группа «парттехники»
    при международном отделе ЦК КПСС берет свое начало со времен Коминтерна, то
    есть с первых лет революции. Но здесь явная неточность. Вся большевистская
    «парттехника» берет начало от париков и грима Владимира Ильича, от его
    синих очков и соломенной шляпы.
    Когда чилийского вождя компартии товарища Луиса Корвалана. в 1983 году
    решили из Москвы перебросить из одного полушария в другое — в Чили для
    работы в подполье, то чекисты и ребята из «парттехники» следовали заветам
    Ильича. Они разработали операцию, в отчете о которой докладывали:
    «Изменение внешности т. «Хорхе (то есть Луиса Корвалана. — Ред.) —
    проведена пластическая операция, изменены цвет волос и прическа, подобраны
    очки и контактные линзы для постоянного ношения, проведена работа с зубами,
    переданы спецпояса для снижения общего веса и некоторого изменения фигуры и
    походки». Во всем этом легко усматривается преемственность с тем, что делал
    Владимир Ильич в годы первой русской революции. Конечно, у него не было
    контактных линз, спецпоясов и пластической операции сделать ему тогда врачи
    не могли, но многое товарищ Хорхе позаимствовал у товарища Карпова, Вебера,
    Николая Ленина…
    Между прочим, искусно сделанные парики в прошлом стоили больших денег, но
    они находились и для изменения внешности, и для безбедного проживания в
    гостиницах и частных квартирах, и для поездок по стране и за границу.
    Надежда Константиновна вспоминала, что как-то поздно вечером вернулась из
    Питера на финляндскую дачу, а там ее ждут голодные и холодные семнадцать
    нежданных гостей, семнадцать выбранных на съезд партийных активистов,
    направлявшихся… в Лондон.
    Куда они и проследовали на другой день из Финляндии. Сначала в Швецию,
    оттуда морем до Англии и обратно, а через несколько недель вернулись в
    разные города России.
    В числе делегатов находился, в частности, Иван Бабушкин, один из немногих
    рабочих, ставший профессиональным революционером, что позволило ему
    свободно перемещаться по империи и за ее пределами. Исполняя волю партии,
    призвавшей народ к оружию, Иван Васильевич взялся за его добычу. Арестовали
    Бабушкина с поличным, когда вез транспорт с оружием. Карательная
    экспедиция, озлобленная убийствами со стороны революционеров, расправилась
    с Бабушкиным без суда. Его расстреляли на месте преступления.
    Вспомнил ли Иван Васильевич в последние мгновенья жизни своего питерского
    наставника, учившего его азам марксизма, энергичного Николая Петровича,
    вспомнил ли он председательствовавшего на съезде в Лондоне вождя,
    ратовавшего за это самое оружие, за которое он заплатил жизнью?
    Несмотря на постоянную слежку, как пишет Крупская, «…полиция не знала
    все же очень и очень многого, например, местожительства Владимира Ильича.
    Полицейский аппарат был в 1905-м и весь 1906 год порядочно дезорганизован».
    Так ли это? В январе 1906 года питерская охранка начала выяснять адрес
    вождя для его ареста. Однако основанием для него служил не факт Московского
    вооруженного восстания, а… статья Ильича в газете, в которой власти
    увидели «прямой призыв к вооруженному восстанию». Статья попала на глаза
    самому графу Витте, премьеру, препроводившему ее в департамент полиции.
    Была дана команда арестовать автора статьи.
    Но вот парадокс! Слежка велась постоянно, команда была дана, а исполнить
    ее не спешили, Вернувшийся в Питер после первого посещения Москвы в начале
    1906 года, Ильич срочно меняет из-за этой слежки один питерский адрес за
    другим. После второго посещения Москвы Ленин живет по паспорту на имя
    доктора Вебера. Под другой фамилией — Карпова выступает публично на разных
    собраниях. На его публикации налагаются аресты, их издатели привлекаются к
    ответственности, а сам автор безнаказанно живет в столице, появляется
    всюду, где ему хочется, а в случае опасности спешит перебраться через
    границу в Финляндию.
    Только через год, в январе 1907 года, департамент полиции сообщает
    питерскому охранному отделению, что Ленин проживает в Куоккала, где у него
    проходят многолюдные собрания. Вслед за питерскими вроде бы взялись за
    Ильина и московские власти, решив возбудить судебное преследование за выход
    известного сочинения «Две тактики социал-демократии в демократической
    революции». Хотя точный адрес вождя был известен полиции уже в начале года,
    в апреле судебный следователь 27-го участка г. Петербурга пишет отношение
    окружному суду «о розыске Ленина через публикацию».
    В июне по империи рассылается циркуляр со списком лиц, подлежащих розыску
    и аресту. Под N 2611 значится: «Владимир Ильич Ульянов (псевдоним Н.
    Ленин)». По этому циркуляру надлежало «арестовать, обыскать, препроводить в
    распоряжение следователя 27 уч. г. С.-Петербурга».
    Этот порядковый номер 2611 красноречиво доказывает, что царские
    правоохранительные органы не понимали тогда роли Н. Ленина в событиях, не
    выделили его первой строкой среди всех других революционеров.
    Об адресе вождя в Финляндии сообщала в Питер и заграничная агентура, не
    ушел от ее внимания факт встречи Ильича с Камо, о котором было известно,
    что именно он ограбил почтовую карету с казной. Кстати, на финской даче
    этот боевик и вручил Ленину награбленное. Но и этого факта царской полиции,
    по-видимому, для ареста было недостаточно.
    Из полицейской переписки видно, что в ноябре за финляндской квартирой
    Ленина в Куоккала установлено наблюдение. Ну, а он скрылся от полиции
    снова. Сначала поселился под Гельсингфорсом, нынешними Хельсинками. Затем
    решил в декабре 1907 года снова уехать в эмиграцию, убедившись, что больше

    восстания не поднять.
    Заметая следы, по чужому новому паспорту на имя финского повара, не умея
    говорить пофийски, перемещался Ленин по стране. Ехал поездом, шел пешком,
    передвигался на пароме, на лошадях… Держал курс санным путем на глухой
    островок, чтобы сесть на пароход. Посадку произвел не как все пассажиры на
    пристани, где проверялись документы. На островке обычно подбирали редких
    пассажиров-аборигенов. Там полиции не было.
    Ночью по пути к острову, в сопровождении двух пьяных проводников, финских
    крестьян, шествуя по льду Финского залива, Владимир Ильич провалился под
    лед и чуть было не утонул.
    — Эх, как глупо приходится погибать, — успел подумать тогда терпящий
    бедствие вождь, Но все обошлось. Дошли с приключениями до острова. И
    пароход увез финского повара, фамилию которого мы уже не узнаем, на долгие
    годы из России.

    Лев КОЛОДНЫЙ.

    Лев Колодный

    Цикл «Ленин без грима»

    «Эксы» для диктатуры пролетариата

    Уехав из России, где земля начала гореть под ногами, Ленин решил
    обосноваться в Женеве. Случилось это в начале 1908 года, тогда и началась
    вторая эмиграция, которая длилась без малого десять лет!
    Супруги Ульяновы ни от кого больше не скрывались, не жили, как в Питере,
    порознь, встречаясь в гостинице, налаживали семейную жизнь, обживали новую
    квартиру.
    Владимир Ильич спешил по утрам в библиотеку, а Надежда Константиновна,
    как обычно, занималась секретарской работой, восстанавливала партийные
    связи, налаживала транспорт для доставки нелегальной газеты на родину…
    И вдруг вся эта привычная жизнь чуть не рухнула, едва успев начаться.
    Связано это было с одной из крупнейших криминальных историй, которой
    занималась полиция Европы и России, точнее — уголовным делом, к которому
    супруги Ульяновы имели самое непосредственное отношение как соучастники.
    — Не может быть! — скажут мне с гневом товарищи, пикетирующие музей
    Ленина на площади Революции. — Это клевета на нашего вождя!..
    Но, к сожалению, факты-упрямая вещь, они-то как раз свидетельствуют
    против Ильича. Причем их никто никогда не скрывал. Не нужно копать архивы,
    чтобы убедиться в вышесказанном. Достаточно полистать тома собрания
    сочинений, относящиеся к эпохе первой русской революции, протоколы
    партийных съездов того времени (IV и V), достаточно почитать мемуары
    Крупской, Горького, Бонч-Бруевича, книги о жизни С. А. Тер-Петросяна,
    вошедшего в историю под партийной кличкой Камо. Он-то стоял во главе
    криминальной группы, совершившей тягчайшее уголовное преступление,
    связанное с убийством и грабежом крупнейшей суммы денег.
    Спокойно и бесхитростно сообщает об этом Надежда Константиновна в той
    части воспоминаний, которыми начинается вторая часть ее мемуаров, глава под
    названием «Годы реакции. Женева».
    «В июле 1907 года была совершена экспроприация в Тифлисе на Эриванской
    площади. В разгар революции, когда шла борьба развернутым фронтом,
    большевики считали допустимым захват царской казны, допускали
    экспроприацию. Деньги от тифлисской экспроприации были переданы
    большевистской фракции. Но их нельзя было использовать, они были в
    пятисотках, которые надо было разменять. В России этого нельзя было
    сделать, ибо в банках всегда были списки номеров, взятых при экспроприации
    пятисоток».
    Надо сказать, что нельзя этого было делать и за границей, потому что в
    европейских банках также имелись номера украденных банкнот. Но этого
    большевики не знали.
    Таким образом, благодаря меченым банкнотам были взяты с поличным такие
    известные большевики, как Литвинов, будущий нарком иностранных дел,
    Семашко, будущий нарком здравоохранения, Карпинский, будущий главный
    редактор советских газет и другие.
    Надо думать, что супруги Ульяновы испытывали сильное беспокойство,
    поскольку эти самые меченые пятисотенные царские рубли держали в руках.
    Владимир Ильич принял их, когда главарь группы Камо, ограбивший почтовую
    карету, доставил в целости и сохранности двести тысяч (из 250) рублей на
    дачу, где жил вождь фракции большевиков.
    Цитирую из дневника Друга Камо: «…он (Камо, — Ред.). должен был выехать
    в Финляндию к В. И. Ленину. На мой вопрос, зачем ему понадобилось везти с
    собой бурдюк с вином, он смеясь сказал, что везет в подарок Ленину…».
    Смеялся и Ильич, как пишут биографы, когда увидел, что, кроме вина,
    находится в том самом бурдюке. Другая часть денег упакована была в бочонке
    с вином, то был бочонок с двойным дном,
    Ну, а Надежда Константиновна, по ее признанию, зашивала эти самые винные
    деньги своими руками в стеганый жилет товарища Лядова, известного
    московского большевика, перевозившего в этом жилете деньги через кордон.
    Деньги эти, в частности, попали в руки Бонч-Бруевича, главного издателя
    партии, часть их он передал другим товарищам, в том числе редактору
    грузинской газеты Кобе Ивановичу, то есть Иосифу Виссарионовичу.
    Товарищ Коба получил деньги по полному праву, потому что был одним из
    наставников Камо, помог ему, молодому, необученному бойцу партии, стать
    профессиональным революционером, боевиком, экспроприатором, грозой
    провокаторов… Не стал Камо, как хотел было, вольноопределяющимся. Стал
    пролетарским боевиком. Однако Камо никакой не пролетарий: родился у
    непутевого отца — мясоторговца, дед его — священник. Природа наделила Камо
    бесстрашием, железной волей, даром внушения, лидерства и необыкновенного
    актерского перевоплощения. Его видели в одеянии князя, в мундире офицера,
    форме студента, в платье крестьянина… Как раз в мундире офицера произвел
    он на главной площади Тифлиса акцию, прославившую его в партии как
    удачливейшего экспроприатора. Но Камо и убивал провокаторов, о чем пишет
    Бонч-Бруевич, а убив, сбросил одного из них в прорубь Невы, о чем рассказ
    впереди.
    Первая встреча Ленина и Камо произошла за год до ограбления на Эриванской
    площади. (До недавнего времени на ней стоял монумент вождю, и носила она
    его имя, как мы видим, не без основания, потому что Ленин — вдохновитель
    неслыханного в истории Кавказа грабежа средь бела дня. Конвой из 16
    стражников боевики Камо перестреляли, досталось прохожим, лошадям. Бомбы и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    Мюнхене можно было представиться Мейером, потом жить под паспортом
    Иорданова, вписав в него жену безо всяких справок под именем Марица… В
    Лондоне вообще паспорта не потребовалось, записались, очевидно, в домовой
    книге Рихтерами…
    Читаешь воспоминания Крупской про все эти конспиративные хитрости и
    думаешь, что не такие они невинные, как может показаться на первый взгляд.
    Именно эти маленькие хитрости, мистификации, обманы привели всех нас к
    большой беде.
    С чего начиналась вся эта игра? С ложного адреса, указанного в формуляре
    Румянцевской библиотеки? Или с лодложного паспорта, выкраденного у
    умиравшего коллежского секретаря Николая Ленина? С обмана простоватого
    минусинского исправника, у которого запрашивалось разрешение на поездку к
    друзьям-партийцам под предлогом… геологического исследования интересной в
    научном отношении горы?
    Пошло все с обмана филеров — жандармов, исправников, урядников, а
    кончилось обманом всего народа, который вместо обещанного мира с Германией
    получил лютую гражданскую войну; вместо хлеба — голод, вместо земли —
    комбеды, политотделы, колхозы; вместо рабочего контроля над фабриками и
    заводами — совнархозы, наркоматы, министерства…
    И в Лондоне Ульяновы-Рихтеры жили по-семейному, вызвали, как обычно, мать
    Недежды Константиновны, сняли квартиру, решили, по словам Крупской,
    кормиться дома, а не в ресторанах, «так как ко всем этим «бычачьим
    хвостам», жареным в жиру скатам, кексам российские желудки весьма мало
    приспособлены, да и жили мы в это время на казенный счет, так что
    приходилось беречь каждую копейку, а своим хозяйством жить было дешевле.»

    Лев КОЛОДНЫЙ.

    Лев Колодный

    Цикл «Ленин без грима»

    Сквозь синие очки

    …В начале весны 1906 года поезд опять доставил жившего по подложному
    паспорту вождя из Питера в Москву.
    На вокзале его никто не встречал. Ильич из конспиративных соображений
    никого не уведомил о приезде. С Каланчевской площади направился на квартиру
    в Большой Козихинский переулок (ныне улица Остужева) вблизи Тверской, где
    жил учитель городского училища на Арбате Иван Иванович Скворцов, большевик,
    член так называемой литературно — лекторской группы при МК РСДРП. Через
    него намеревался связаться с руководством глубоко ушедшего в подполье
    Московского комитета, зализывавшего раны после катастрофы в декабре 1905
    года.
    Хозяин квартиры СкворцовСтепанов, будущий редактор газеты «Известия»,
    несколько раз принимал дорогого гостя, который просил подробных рассказов
    все о том же подавленном московском восстании. Поселили вождя на квартире
    врача, некоего «Л», фамилию, его так и не удалось установить, несмотря на
    усилия следопытов, изучавших жизнь Ленина в Москве. В те мартовские дни
    1906 года. заночевал он однажды на Большой Бронной, в доме 5, на квартире
    артиста Малого театра Н, М. Падарина. Охранке не могло прийти в голову, что
    в хоромах артиста императорского театра привечают революционера, больше
    всех повинного в той кровавой драме, что разыгралась на улицах Москвы.
    Как вспоминал о тех днях Скворцов — Степанов: «С жгучим вниманием
    относился Владимир Ильич ко всему, связанному с московским восстанием. Мне
    кажется, я еще вижу, как сияли его глаза и все лицо освещалось радостной
    улыбкой, когда я рассказывал ему, что в Москве ни у кого, и прежде всего у
    рабочих, нет чувства подавленности, а скорее наоборот… От повторения
    вооруженного восстания нет оснований отказываться».
    Тысяча с лишним убитых студентов, рабочих, женщин, детей, множество
    раненых: похороны, стенанья родственников покойных, свежие могилы. И лицо,
    озарявшееся улыбкой!
    В те дни посетил Ильич давнего знакомого врача Мицкевича, бывшего члена
    «шестерки» студентов, которые в конце XIX века организовали группу, от
    которой пошла история Московской партийной организации, увлекшей народ на
    баррикады.
    Жена Мицкевича, принимавшая гостя, также засвидетельствовала, что он был
    полон оптимизма, предостерегал товарищей, чтобы они не впадали в уныние,
    доказывал, что наступило временное вынужденное затишье перед новыми боями.
    Московские партийцы сделали все возможное, чтобы в «красной Москве» вождь
    не провалился, не был арестован. По-видимому, больше одной ночи он ни у
    кого из тех, кто предоставлял кров, не ночевал. чтобы не попасть в поле
    зрения дворников и полиции. В те дни Ленин все еще верил, что партии
    удастся вызвать всплеск еще одной мощной революционной волны. Ильич
    ошибочно полагал, что она снова в том же году должна была высоко подняться.
    В Девятинском переулке прошла конспиративная встреча главного теоретика
    большевизма с боевиками и членами так называемого военно — технического
    бюро, то есть практиками. Одни из них предпочитали оборонительную тактику
    восстания, другие — наступательную. Вождь внимательно слушал обе стороны,
    и, естественно, поддержал сторонников активных действий.
    «Декабрь подтвердил наглядно, — писал Ленин в статье «Уроки Московского
    восстания», — еще одно глубокое и забытое оппортунистами положение Маркса,
    писавшего, что восстание есть искусство и что главное правило этого
    искусства — отчаянно — смелое, бесповоротно — решительное наступление».
    Судя по дошедшим до нас сведениям, Ильич в мартовские дни 1906 года
    перемещался по городу с утра до ночи, с места на место, с одной
    конспиративной квартиры на другую, с одного совещания на другое. На том из
    них, которое было назначено в Театральном проезде в помещении Музея
    содействия труду, вся эта кипучая деятельность оборвалась. Помешал
    околоточный, который, завидев скопление людей, поинтересовался, есть ли
    разрешение на такое собрание.
    — Наверху полиция. Мне удалось вырваться. Надо немедленно уходить, —
    такими словами встретил спешившего на заседание вождя один из участников
    совещания, успевший уйти от греха подальше.

    Пришлось Ильичу спешно ретироваться из Москвы. О тех днях, проведенных в
    городе, на стенах зданий напоминает несколько мемориальных досок: они на
    доме на Остоженке, где на конспиративной квартире собирался московский
    актив партии, на Большой Сухаревской, где на квартире фельдшерицы
    Шереметевского Странноприимного дома заседал Замоскворецкий райком, на доме
    в Мерзляковском переулке, где проживал присяжный поверенный, некто В. А.
    Жданов, член уже упоминавшейся литературно-лекторской группы…
    Никому из артистов, врачей, фельдшериц, учителей, адвокатов, которые
    предоставляли жилища для собраний, ночевок вождя, в голову не приходила
    мысль, что Ленин,- придя к власти, вышвырнет всех их из уютных гнезд.
    Рассказывая о проживании Владимира Ильича по чужим квартирам, Надежда
    Константиновна не раз подчеркивала, что он при этом испытывал большое,
    неудобство, переживал, что приносит порой незнакомым людям беспокойство
    своим поселением.
    «Ильич маялся по ночевкам, что его очень тяготило. Он вообще очень
    стеснялся, его смущала вежливая заботливость любезных хозяев…». Вот еще
    одно подобное замечание: «часами ходил из угла в угол на цыпочках, чтобы не
    беспокоить хозяек», которые за стенкой играли на рояле, обдумывая во время
    таких хождений на цыпочках строчки новой работы, анализирующей опыт
    пережитой революции.
    И вот такой стеснительный, предупредительный, истинно-интеллигентный,
    вежливый человек придумал решение жилищной проблемы после захвата власти.
    После чего навсегда умолкли игра на рояле, и веселое щебетание девушек —
    хозяек чистеньких квартир, которые вскоре после революции перестали быть
    физически чистыми, превратились в перенаселенные коммуналки с общей ванной,
    общим туалетом на несколько десятков жильцов.
    Да, отплатил предупредительный и обходительный постоялец черной
    неблагодарностью и московскому доброжелателю с Бронной, актеру Падарину, и
    врачу «Л», и питерским либералам — зубному врачу Доре Двойрис с Невского
    проспекта, и зубному врачу Лаврентьеву с Николаевской улицы, и адвокату
    Чекруль-Куше», и папаше Роде, домовладельцу, отцу подруги Надежды
    Константиновны, любезно предоставившему квартиру под партявку. Отблагодарил
    всех прочих, сочувствовавших революции, сполна. За что они боролись — на то
    и напоролись. Так было в прошлом, так может случиться сейчас. Остались
    тогда все перечисленные господа без квартир, мебели, без шуб, белопенных
    сервизов, столового серебра и, ясное дело, еды, без денег и
    драгоценностей…
    Живя подолгу в Питере и Москве, Ленин хорошо представлял столичные
    доходные дома и их жилища. В них, как правило, насчитывалось по пять -семь
    и более комнат. Они проектировались с таким расчетом, чтобы в многодетных
    семьях каждому взрослому члену семьи было по отдельной комнате, не считая
    гостиной.
    В таких больших квартирах проживала также прислуга. Эти квартиры знают
    хорошо коренные москвичи и питерцы, обитатели нынешних трущоб в центре
    городов. Злосчастные коммунальные квартиры произошли как раз в результате
    побед вооруженного восстания, после того социального переворота, который
    задумывался Владимиром Ульяновым, когда он кочевал с одной квартиры на
    другую и хорошо присмотрелся к их размерам, прикидывая в уме, как поступить
    с жильцами, когда наконец победит рабочий класс, фактически, его партия.
    Еще до захвата власти будущий глава советского правительства проигрывал в
    голове такой сценарий:
    «Пролетарскому, государству надо принудительно вселить крайне нуждающуюся
    семью в квартиру богатого человека. Наш отряд рабочей милиции состоит,
    допустим, из 15 человек: два матроса, два солдата, два сознательных
    рабочих, из которых пусть только один является членом нашей партии или
    сочувствующий ей, затем интеллигент и 8 человек из трудящейся бедноты,
    непременно не менее 5 женщин, прислуги, чернорабочих и т, п. Отряд является
    в квартиру богатого, осматривает ее, находят 5 комнат на двоих мужчин и две
    женщины — «Вы потеснитесь, граждане, в двух комнатах на эту зиму, а две
    комнаты приготовьте для поселения в них двух семей из подвала. На время
    пока мы при помощи инженеров (вы, кажется, инженер?) не построим хороших
    квартир для всех, обязательно потеснитесь. Гражданин студент, который
    находится в нашем отряде, напишет сейчас в двух экземплярах текст
    государственного приказа, а вы будьте любезны выдать нам расписку, что
    обязуетесь в точности выполнить его».
    Такая вот была голубая мечта, которая в реальной действительности
    обернулась злым кошмаром и тихим ужасом. Он длится свыше семидесяти, лет в
    старых домах Москвы, куда после Октября заявились без приглашения
    непрошеные гости — отряды из «сознательных рабочих и солдат».
    Да, в многокомнатных квартирах, предназначенных на одну семью, с одной
    кухней, одной ванной и одним туалетом, поселили по указанию вождя в каждой
    комнате по семье. Да только не временно, «на эту зиму». Что из всего вышло,
    описали Михаил Булгаков, Михаил Зощенко, многие другие литераторы,
    оставившие нам картины послереволюционного быта. Коммунальные квартиры
    отравляют жизнь многим людям поныне. Конца этому ленинскому почину пока не
    видно. Граждане инженеры так и не построили почти за век достаточно жилья
    для граждан рабочих, потому что многие из них занялись строительством
    объектов совсем иного свойству, «закрытых» городов, о которых мы узнаем
    сегодня, ракетодромов, баз и так далее. А своих средств у граждан, чтобы
    заиметь достойное жилье, не было. Между прочим, квалифицированные рабочие в
    дореволюционных столицах могли арендовать вполне буржуазные квартиры,
    обставив их мебелью.
    Странно, но от внимания историков, не раз переиздававших и дополнявших
    справочник «Ленин в Москве», ускользнул еще один случай посещения вождем
    Москвы, в дни революции 1905 г., причем засвидетельствованный не
    кем-нибудь, а Крупской. Это посещение Москвы она относит к осени 1905 года,
    Тогда пришлось также срочно покидать город, еще не познавший ужаса
    «вооруженного восстания», причем не без маскарада, к которому тяготел
    Ильич.
    На вокзал к поезду он проследовал… в синих очках, а в руках держал
    желтую финскую сумку, В таком-то виде посадили москвичи своего кумира в
    последний вагон поезда — экспресса. Этот маскарад, как считает Надежда
    Крупская, вместо того чтобы отвлечь, привлек к нему внимание полиции. Придя
    на квартиру к мужу после его возвращения из Москвы, она обнаружила шпиков.
    Решили срочно уходить. И ушли, взявшись под руки, как добропорядочная
    супружеская пара. Никто не остановил. Никто не спросил документов. Однако
    от подъезда пошли «в обратную сторону против той, которая была нужна», сели
    на одного, потом на другого, затем на третьего извозчика, заметали следы.
    Читая о всех этих явках, конспиративных квартирах, езде на извозчиках,
    свиданиях в меблированных комнатах, маскарадных переодеваниях, начинаешь
    думать, что Владимир Ильич и Надежда Константиновна явно страдали манией
    преследования, страшившись постоянного ареста, чему, конечно, были
    основания, им хорошо известные.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    супруга бывшего присяжного поверенного, нигде не служившая и не получавшая
    жалованья, могла колесить по Европе, а обосновавшись там, вызвать
    мать-пенсионерку, помогавшую вести хозяйство.
    Паспорт и деньги у наших революционеров находились, чтобы из Москвы и
    других городов России перебираться в сытые, ухоженные города Европы, где,
    засучив рукава, они принимались подталкивать родину к революции.
    После приезда жены в образе жизни Владимира Ильича произошло несколько
    метаморфоз. Если до ее появления в Мюнхене пребывал он без паспорта, без
    прописки под именем Мейера, то после воссоединения с Надеждой
    Константиновной появился паспорт на имя болгарина доктора юриспруденции
    Мордана К. Иорданова, презентованный болгарскими друзьями,
    социал-демократами.
    Конспирация проявлялась и в том, что вся корреспонденция между заграницей
    и Россией шла через чеха Модрачека в Праге. От него только по почте она
    попадала в руки нелегала в Мюнхене.
    Жили Иордан К. Иорданов и его супруга тихо-тихо в предместье, круг их
    общения строго ограничивался проверенными людьми.
    Просидев четырнадцать месяцев в камере дома предварительного заключения,
    отбыв от звонка до звонка три года ссылки в Восточной Сибири, угодив затем
    на десять дней еще раз в дом предварительного эвключения за нелегальный
    проезд из Пскова через Царское Село в Питер, Владимир Ильич, по-видимому,
    твердо решил никогда больше не подвергать себя арестам.
    В отличив от, скажем, товарищей Дзержинского, Сплина, которые
    неоднократно довершали побеги из ссылки, Ленин, отсидев срок исправно, даже
    не помышлял бежать, хотя сделать это было сравнительно несложно.
    Выйдя на свободу, хорошо зная, чем ему предстоит заниматься, а именно —
    изданием подпольной общерусской партийной газеты, будущий редактор отлично
    понимал, что выпускать ее в России практически невозможно. Подготовленную
    там к выпуску нелегальную газету ждала участь «Рабочего пути», изъятого
    полицией перед самым выходом в свет.
    Хорошо помнил Владимир Ульянов, чем закончился первый съезд новорожденной
    социал-демократической партии, состоявшийся, когда он пребывал в Шушенском,
    в Минске. На него собралось девять делегатов. Новоявленных членов ЦК
    полиция арестовала, как и почти всех делегатов исторического съезда.
    Поэтому, ответив на вопрос «Что делать?» в известном своем сочинении, его
    автор понимал: общерусскую газету и партию можно поставить на ноги только
    за границей. Поэтому уехал надолго в Европу, развив там невероятно бурную
    деятельность.
    Живя в эмиграции, господин Мейер находит типографию, добывает нелегальным
    путем русский шрифт, обзаводится корреспондентами и агентами. В конце
    1900-го выходит долгожданный первый номер известной всем «Искры» с
    эпиграфом из Александра Пушкина «Из искры возгорится пламя!», а также
    журнал «Заря»…
    Для издания журнала владельцу типографии предьявлялся паспорт на имя
    Николая Егоровича Ленина, потомственного дворянина.
    К тому времени законный владелец паспорта пребывал на том свете. Как
    выяснено историком М. Штейном, у умиравшего коллежского секретаря паспорт
    был взят дочерью Ольгой Николаевной и передан подруге Надежде Крупской.
    Иными словами — паспорт таким образом украли.
    Документ попал в умелые руки. Они подделали год рождения. Фотографий
    тогда на паспортах не полагалось.
    Владелец фальшивого паспорта подписал свою статью в журнале «Заря» новым
    псевдонимом — Николай Ленин, войдя под этим чужим именем в историю. Как
    видим, обман в самой разной форме стал образом жизни пролетарского
    революционера. К тому времени за редактором «Искры» числилось много других
    псевдонимов: К. Тулин, К. Т-н, Владимир Ильин… Всего же их исследователи
    насчитывают более 160… Но из них Н. Ленин стал самым известным, а
    причиной его появления послужило не пристрастие к сибирской реке Лене, не к
    женскому имени Лена, а конспиративная операция, связанная с хищением
    паспорта.
    Имея этот документ, а также свой, выданный в Питере паспорт, тем не менее
    Владимир Ульянов обосновался под именем Мейера, причем без паспорта на это
    имя. Такое в тогдашней Германии было возможно.
    Как уже говорилось, поначалу жил Владимир Ильич, он же герр Мейер, без
    прописки у партайгеноссе Ритмейера.
    «Хотя Ритмейер и был содержателем пивной, но был социал-демократ и
    укрывал Владимира Ильича в своей квартире. Комнатешка у Владимира Ильича
    была плохонькая, жил он на холостяцкую ногу, обедал у какой-то немки,
    которая угощала его мельшпайзе. (То есть мучными блюдами. — Ред.). Утром и
    вечером пил чай из жестяной кружки, которую сам тщательно мыл и вешал на
    гвозде около крана».
    В этом описании биограф Ленина Н. Вапентинов видит стремление Надежды
    Константиновны «прибедниться», нарисовать образ, который бы соответствовал
    представлениям масс об облике пролетарского вождя, полагающих, что их кумир
    должен был хлебнуть лиха. Отсюда в ее воспоминаниях мы постоянно встречаем
    «комнатешку» вместо комнаты, «домишко» вместо дома и так далее.
    На самом же деле никаких лишений у Ильича и до приезда жены и после не
    существовало. Просто герр Майер не придавал особого внимания быту и
    столовался у нещедрой на выдумки соседки — немецкой кухарки, потчевавшей
    постояльца германскими пирогами и пышками, повидимому, ни в чем не
    уступавшими полюбившимся ему сибирским аналогам, шанежкам и т.п.
    Ульянов-Мейер мог себе позволить обедать каждый день и в ресторане, пить
    чай не из жестяной, а фарфоровой чашки, жить в отдельной квартире, а не
    «комнатешке».
    Будучи редактором «Искры», он начал впервые получать постоянно жалованье,
    такое же, как признанный вождь Плеханов. Что позволяло жить безбедно, как
    буржуа.
    Время от времени поступали литературные гонорары, порой крупные — в 250
    рублей. В тридцать лет сыну продолжала присылать деньги мать Мария
    Александровна.
    Когда начала выходить «Искра», из Москвы Мария Александровна переслала
    500 рублей с редактором «Искры» Потресовым. Последний ошибочно полагал, что
    эти деньги передавались для газеты… Ему и в голову не могло прийти, что
    столь большую сумму шлет на личные расходы великовозрастному сыну мама.
    Надежда Константиновна служила при «Искре» секретарем, ее вписали в
    паспорт Иорданова под именем Марица.
    Прожив месяц в некоей «рабочей семье», доктор Иорданов с женой Марицей

    сняли квартиру на окраине Мюнхена в новом доме. Купили мебель.
    Если у Надежды Константиновны тенденция «прибеднить» эмигрантскую жизнь
    не особенно бросается в глаза, то у Анны Ильиничны явственно видна
    преднамеренная дезинформация.
    «Во время наших редких наездов, — пишет Анна Ильинична, — мы могли всегда
    установить, что питание его далеко недостаточно». Это замечание относит ся
    к жизни за границей, куда старшая сестра, нигде и никогда не служившая,
    могла приезжать, когда ей хотелось. Она же кривила душой, когда писала, что
    в Шушенском ее брат жил «на одно свое казенное пособие в 8 рублей в месяц»,
    в то время как финансовая подпитка со стороны семьи не прекращалась. Брату
    слали книги ящиками, причем дорогие, подарили охотничье ружье и многое
    другое.
    Когда же за портрет вождя взялись партийные публицисты, то у них из-под
    пера потекла махровая ложь.
    «Как сам тов. Ленин, так и все почти другие большевики, жили впроголодь,
    и отдавали последние копейки для создания своей газеты. Владимир Ильич
    всегда бедствовал в первой своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш
    пролетарский вождь так рано умер», — фантазировал в книжке «Ленин в Женеве
    и Париже», изданной в 1924 году, «товарищ Лева», он же большевик М.
    Владимиров, служивший наборщиком «Искры». Он не мог не знать, что на гроши,
    на копейки газету не издашь. Требовались десятки тысяч рублей в год. Не жил
    впроголодь и «товарищ Лева», потому что труд наборщиков оплачивался точно
    так же хорошо, как и редакторов. Этот автор выдумал о жизни вождя
    «впроголодь». Сам Ленин писал, что «никогда не испытывал нужды».
    Откуда же брались деньги, тысячи? Их давали состоятельные люди —
    предприниматели, купцы, писатели, полагавшие, что с помощью
    социал-демократов, таких решительных, как Николай Ленин, им удастся
    разрушить самодержавие, сделать жизнь России свободной, как в странах
    Европы, где существовал парламент, партии, независимые газеты, где люди
    могли собираться на собрания, демонстрации, делать то, что не имели права
    подданные императора в царской России до революции 1905 года.
    Живя под Мюнхеном, супруги Иордановы, по словам Надежды Кйнстантиновны,
    «соблюдали строгую конспирацию… Встречались только с Парвусом, жившим
    неподалеку от нас в Швабинге, с женой и сынишкой… Тогда Парвус занимал
    очень левую позицию, сотрудничал в «Искре», интересовался русскими делами».
    Кто такой этот Парвус? Редакторы десятитомных «Воспоминаний о Владимире
    Ильиче Ленине», откуда я цитирую эти строчки, практически не дают никакой
    информации на Парвуса, пишут только, что настоящая фамилия его Гельфанд, а
    инициалы А. А.
    В вышедшем недарно втором томе Большого энциклопедического словаря
    находим краткую справку. «Парвус (наст. имя и фам. Ал-др Львович Гельфанд.
    1869-1924), участник рос. и герм. с-д. движения. С 1903-го меньшевик. В 1-ю
    мировую войну социал-шовинист: жил в Германии. В 1918-м отошел от полит.
    деятельности». Между тем личность Парвуса требует особого внимания.
    Товарищ Крупская многое о нем не договаривает! Это что же за семьянин
    такой примерный, Парвус, у домашнего очага которого, играя с сынишкой,
    грелась бездетная чета Ульяновых?
    Почему Надежда Константинбвна, упомянув, какую позицию занимал Парвус в
    начале века и чем интересовался в прошлом, ни словом не обмолвилась о том,
    чем занимался упомянутый деятель позднее, как будто ее читатели хорошо были
    осведомлены о нем.
    Да, хорошо, очень хорошо многие большевики знали этого примерного
    семьянина Парвуса: и Надежда Константиновна, и Владимир Ильич, и Лев
    Давидович Троцкий — все другие вожди, а также Максим Горький.
    Ворочал Парвус большими деньгами и когда сотрудничал в «Искре», и когда
    перестал интересоваться российскими делами. Максим Горький поручал ему
    собирать литературные гонорары с иностранных издательств, и тот, откачав
    астрономические суммы в пору, когда писателя публиковали во всем мире, а
    его пьесы шли во многих заграничных театрах, не вернул положенную
    издательскую дань автору, прокутил тысячи с любовницей, о чем сокрушенно
    писал «Буревестник».
    Этот же Парвус в марте 1915 года направил правительству Германии
    секретный меморандум «О возрастании массовых волнений в России», где особый
    раздел посвятил социал-демократам и лично вождю партии большевиков, хорошо
    ему известному по совместной работе в «Искре». Вслед за тем в марте того же
    года (какая оперативность) казначейство Германии выделило 2 миллиона марок
    на революционную пропаганду в России. А 15 декабря Парвус дал расписку, что
    получил 15 миллионов марок на «усиление революционного движения в России»,
    организовав некое «Бюро международного экономического сотрудничества»,
    подкармливая из его кассы легально верхушку всех социалистических партий, в
    том числе большевиков. В бюро Парвуса оказался в качестве сотрудника
    соратник Ильича Яков Ганецкий, будущий заместитель народного комиссара
    внешней торговли. Через коммерческую фирму его родной сестры по фамилии
    Суменсон и большевика (соратника Ленина) М. Козловского, будущего
    председателя Малого Совнаркома, текла финансовая германская река в океан
    русской революции, взбаламучивая бурные воды, накатывавшие на набережную
    Невы, где стоял Зимний дворец.
    Как этот тайный механизм нам сегодня знаком по страницам современных
    газет, где сообщается о других подставных лицах, других фирмах «друзей»,
    через которые утекли из нашей страны сотни миллионов (может быть, больше,
    кто их теперь сосчита-. ет?) за границу на дело мировой революции, так и не
    состоявшейся вслед за «Великой Октябрьской»!
    Да, не жил Владимир Ильич «впроголодь», не отдавал «последние копейки» на
    издание газеты, как показалось «товарищу Леве», рядовому революционеру. На
    издание и доставку «Искры» расходовались тысячи рублей в месяц, велики были
    расходы на тайную транспортировку. В чемоданах с двойным дном везли газету
    доверенные люди, агенты. Кроме, большевиков, занимались этим делом
    контрабандисты, они альтруизмом не отличались. Транспорты с газетой шли по
    суше, через разные таможни, а морем через разные города и страны:
    Александрию на Средиземном море, через Персию, на Каспийском море…
    «Ели все эти транспорты уймищу денег», — свидетельствует секретарь
    «Искры» Крупская, хорошо знавшая технологию сего контрабандоного дела, она
    пишет, что в условленном месте завернутая в брезент литература
    выбрасывалась в море, после чего «наши ее выуживали». Поистине глобальный
    масштаб, титанические усилия.
    Так же, как в Мюнхене, под чужим именем обосновался Ленин весной 1902
    года в Англии.
    «В смысле конспиративном устроились как нельзя лучше. Документов в
    Лондоне тогда никаких не спрашивали, можно было записаться под любой
    фамилией, — повествует Н. К. Крупская. — Мы записались Рихтерами. Большим
    удобством было и то, что для англичан все иностранцы на одно лицо, и
    хозяйка так все время считала нас немцами».
    Как все просто было у этих некогда легкомысленных немцев и англичан! В

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    «Меня вообще очень удивляет, что ты с неохотой едешь за границу. Неужели
    интереснее сидеть в подмосковной деревушке?».
    Еще одно ленинское указание по этому поводу, на сей раз матери; «Маняша,
    по-моему, напрасно колеблется. Полезно бы ей пожить и поучиться за
    границей, в одной из столиц, и в Бельгии особенно бы удобно заниматься. По
    какой специальности хочет она слушать лекции?».
    Наконец, Маняша решилась и отправилась по совету брата в Бельгию, где
    начала слушать лекции в университете.
    «План Маняши ехать в Брюссель мне кажется очень хорошим. Вероятно,
    учиться там можно лучше, чем в Швейцарии, С французским языком, вероятно,
    она скоро справится. В климатическом отношеним, говорят, там очень хорошо».
    Когда сестра оказалась в Брюсселе, то не только училась, но следила за
    новой литературой, интересовавшей брата, покупала дорогие книги и
    отправляла ему в Россию… А он, узнав, что Маняша устроилась в Брюсселе,
    углубил свои знания о местоположении столицы Бельгии, после чего писал
    сестре:
    «Взялись сейчас за карты и начали разглядывать, где это — черт побери —
    находится Брюссель. Определили и стали размышлять: рукой подать и до
    Лондона, и до Парижа, и до Германии, в самом, почитай, центре Европы… да,
    завидую тебе», — писал уже из мест не столь отдаленных брат…
    Ясное дело, что подбивал ненавязчиво сестру съездить из Брюсселя погулять
    и в Лондон, и в Париж, и в Берлин, все ведь рядом, до всего рукой подать,
    коль в руке «деньжонки», заработанные трудом алапаевских хлеборобов!
    Одной рукой принимает Владимир Ульянов «деньжонки» от матери, полученные
    за аренду земли, прибавочную стоимость, изъятую у крестьян Алапаевки. А
    другой рукой молодой хозяин хутора сочиняет экономическую статью, где с
    гневом пишет о неких «кулацких элементах, арендующих землю в размере,
    далеко превышающем потребность», которые «отбивают у бедных землю, нужную
    тем на продовольствие».
    У младшей из Ульяновых дело с учебой обстояло все-таки плохо, высший курс
    наук она так до конца и не одолела, в отличие от других братьев и сестер,
    уважавших дипломы. Прославленный наш педагог Надежда Константиновна в свою
    очередь писала в Брюссель юной родственнице, терзавшейся угрызениями
    совести:
    «Ты совсем в других условиях живешь. «Хлебное занятие», не знаю, не знаю,
    стоит ли к нему готовиться, думаю, не стоит, а если понадобятся деньги,
    поступить на какую-нибудь железную дорогу, по крайней мере, отзвонил
    положенные часы и заботушки нет никакой, вольный казах, а то всякие
    педагогики, медицины и т. п, захватывают челозека больше, чем следует. На
    специальную подготовку время жаль затрачивать…».
    Да, таких откровений в томах педагогических сочинений Н. К. Крупской вы
    не найдете. Там совсем другие наставления для детей трудящихся. Но, как
    видим, и иные мысли ведомы были Надежде Константиновне, столпу научного
    коммунистического воспитания, борцу за трудовую политехническую школу:..
    Эти слова еще можно увидеть на вывесках многих обнищавших московских школ,
    испытавших на себе не одну большевистскую реформу.
    Такой вот аморальный взгляд на службу как на бесполезное
    времяпрепровождение ради заработка внушается девушке, по словам поэта,
    «обдумывавшей житье».
    Все эти и другие письма — не только свидетельства двойной морали, но и
    того, что Ульяновы и примкнувшая к ним Крупская жили без нужды, в достатке,
    даже разделившись на четыре семьи. Но сейчас хотелось бы сказать о другом.
    Русская интеллигенция могла посылать своих детей учиться — за границу,
    даже имея средний достаток какой был у Ульяновых, интеллигентов второго
    поколения.
    Не все, конечно, российские юноши и девушки без особой пользы, как Мария
    Ульянова, училось в европейских университетах.. Многие получали блестящее
    образование, становясь дипломированными инженерами. врачами, учеными..
    Многие пополняли знания, расширяли кругозор, перенимали передовой опыт,
    технологии, чтобы начать собственное дело сразу же после окончания гимназии
    или домашнего образования, которое не уступало казенному.
    На 25-м году жизни устремился за границу и Владимир Ульянов, чтобы
    укрепиться в избранной им вере на родине вероучителей…
    Ехал за границу Владимир Ильич легально, с заграничным паспортом,
    даденным ему для поездки на лечение, якобы после перенесенной болезни.
    Жандармы вряд ли поверили в некую болезнь поднадзорного брата грозного
    Александра Ульянова, прежде они отказывали в заграничном паспорте,
    советовали лечиться на Кавказе, пить «Ессентуки» N 17.
    Первого мая 1895 года вырвавшийся на свободу Петербуржец пересекает
    государственную границу Российской империи и движется по железной дороге в
    Швейцарию, В пути у него возникают некоторые трудности в усвоении
    разговорного немецкого языка, о чем он сообщил матери. После Швейцарии —
    Париж, знакомство с зятем Карла Маркса — Полем Лафаргом. В июле — опять
    Швейцария, отдых на курорте.
    Хотя некоторые временные языковые трудности при вживании в заграничную
    атмосферу случались, о чем свидетельствует письмо матери, но, как мы знаем,
    впервые оказавшись в Европе, Владимир Ульянов чувствовал себя там свободно:
    отдыхал, жил на курорте, часами просиживал в библиотеках, читал по
    первоисточникам интересовавшие его сочинения, писал и переводил. Не важно
    для него было, где жить: то ли в Швейцарии, то,ли во Франции, то ли в
    Германии — по вполне понятной причине — благодаря отличному знанию
    иностранных языков. И дело не только в природной способности нашего вождя к
    иностранной речи, но и в замечательной системе классического образований,
    которое давала российская гимназия. Не какая-то особенная, столичная, самая
    рядовая, провинциальная, симбирская в частности.
    Посмотрим расписание занятий в седьмом классе, когда в нем учился
    Владимир Ульянов. (Всего обучение длилось восемь лет).
    Учились шесть дней в неделю, по четыре — максимум пять уроков. Из 28
    часов занятий на физику, математику отводилось всего 5 часов! По часу на
    логику и географию, закон божий. По два часа — на историю, словесность. И
    16 (шестнадцать) часов в неделю занимались гимназисты языками — греческим,
    латинским, немецким и французским, причем основное внимание обращалось на
    письменные и устные переводы с русского на иностранный!
    Гимназическое начальство не гналось за процентом успеваемости, не
    страшились ставить нерадивым и неспособным двойки, нещадно оставляли таких
    на второй и третий год. Но уж те, кто получал аттестат зрелости, не —
    бэкали, не мэкали, как все мы, воспитанники советских школ и университетов,

    не размахивали руками, прибегая к языку жестов, когда возникала
    необходимость пообщаться с иностранцами, будь то дома, будь то заграницей.
    В реальных училищах больше времени уделялось естественно научным
    предметам. Но классическое гимназическое образование — нацелено было на
    постижение языков, на знание в первую очередь гуманитарных наук. Это
    позволяло сформировать мировоззрение, нравственность молодых, дать им
    возможность ощутить себя европейцами, дать в руки ключ к первоисточникам
    новейшей научной литературы, которая выходила тогда главным образом на
    немецком и французском языках. Гимназическое образование позволяло каждому
    уже в 17 лет при желании заводить деловые отношения с иностранцами без
    переводчиков, основывать совместные предприятия, ездить в служебные
    командировки за границу, не испытывая трудности в общении, постижении
    информации по любым наукам, промыслам и ремеслам.
    Эта замечательная национальная гимназическая система народного
    образования была разрушена, когда к власти пришел воспитанник симбирской
    гимназии Владимир Ульянов. Вкупе со своей супругой, занявшейся делами
    «народного просвещения», они раз и навсегда покончили с латынью, греческим,
    древними языками, свели к минимуму изучение современных европейских языков.
    И мы получили то, что имеем сегодня. Заканчивая Московский университет,
    даже филологический факультет, никто не знает того, что знал когда-то
    каждый российский гимназист!
    …После Швейцарии — Берлин, снова знакомства, встречи, сочинение статьи,
    походы в театр, библиотеку… Из Москвы приходит письмо с информацией о
    том, что подыскивается новая квартира после дачного сезона…
    Русские люди, оказавшись за границей в те времена, не устремлялись по
    магазинам и лавкам в надежде купить нечто дефицитное или модное, не глазели
    на витрины, как на музейные стенды. Любой заморский товар продавался в
    Москве и других городах по тем же примерно ценам, что в Берлине и Париже:
    рубль, как известно, являлся валютой конвертируемой, устойчивой, уважаемой.
    Что же покупал Владимир Ульянов — за границей: книги, которых не было в
    России. Купил также особый чемодан — с двойным дном, пользовавшийся
    повышенным спросом у русских. Для перевозки не контрабандных товаров, а
    нелегальной литературы, которую десятилетиями ввозили в империю из Европы,
    где свободно печатались журналы и газеты разных революционных партий.
    На нашенской таможне при досмотре бдительные стражи хотя и переворачивали
    новый чемодан господина Ульянова, но не заметили двойного дна, а также
    всего, что в нем перевозилось через кордон. А от того, чтобы не
    воспользоваться таким хитрым чемоданом. Владимир Ильич, хотя и опасался
    разоблачения, не удержался.
    Когда досмотр благополучно закончился, путешественник с радостью
    устремился домой в Москву, в семью, которая в начале сентября проживала в
    Майсуровском переулке, на Остоженке, а также на подмосковной даче в Бутове,
    известном сейчас строительством многоэтажных домов-коробок.
    Да, Владимиру Ульянову удалось обмануть таможенников и жандармов, что
    радовало его, как ребенка. В те дни. как свидетельствует Анна Ильинична,
    «он много рассказывал о своей поездке и беседах, был особенно довольный,
    оживленный, я бы сказала, сияющий. Последнее происходило главным образом от
    удачи на границе, с провозом нелегальной литературы».
    Из Москвы ездил Владимир Ильич в Бутово, на дачу, где за Анной Ильиничной
    велся «негласный надзор». Вместе с ее мужем Марком Елизаровым совершил
    поездку в Орехово-Зуево, в подмосковный город, где властвовала знаменитая
    Морозовская мануфактура, прославившаяся к тому времени мощной стачкой
    текстильщиков.
    Хотелось посмотреть этот фабричный город, крепость пролетариата в будущей
    революционной войне.
    Пока молодой революционер четыре месяца путешествовал по Европе, родная
    полиция не дремала и «замела» многих московских марксистов.
    «Был в Москве, — писал в те дни Петербуржец, — Никого не видал… Там
    были громадные погромы, но, кажется, остался кое-кто и работа не
    прекращается».
    Пока над Петербуржцем темные тучи проносятся мимо, он на свободе. Ему
    улыбается счастье. На таможне, как мы знаем, где пересекалась граница, а
    находилась она тогда в Вержблове, все обошлось. Начальник пограничного
    отделения донес в Департамент полиции, что при самом тщательном досмотре
    багажа, ничего предосудительного в нем не обнаружено.
    Но гулять на свободе оставались считанные дни. Петербургская полиция
    оказалась более бдительной, чем Вержбловская.

    Лев КОЛОДНЫЙ.

    Лев Колодный

    Цикл «Ленин без грима»

    По чужому паспорту

    За границу летом 1900 года Владимир Ильич Ульянов выехал по заграничному
    паспорту, выданному на имя, данное ему отцом и матерью. К тому времени у
    него было много других имен. В рабочих кружках звали Николаем Петровичем. В
    студенческом питерском кружке марксистов из-за ранней лысины — Стариком. В
    московских кружках — Петербуржцем. Первые книги вышли под псевдонимом
    Владимир Ильин, причем, как мы помним, полиция хорошо знала, кто скрывается
    под этим псевдонимом.
    В германском городе Мюнхене наш герой тайно зажил как господин Мейер. Под
    этой кличкой нашла с большим трудом мужа приехавшая за границу из ссылки
    Надежда Константиновна, полагая, что супруг скрывается по паспорту на имя
    чеха Модрачека в городе Праге. В Чехии, однако, конспиратора не оказалось.
    При встрече с Крупской настоящий Модрачек догадался: «Ах, вы, вероятно,
    жена герра Ритмейера, он живет в Мюнхене, но пересылал вам в Уфу через меня
    книги и письма».
    Из Праги покатила Надежда Константиновна в Мюнхен. Нашла по данному ей
    адресу пивной бар, за стойкой которого оказался герр Ритмейер. Он не сразу
    сообразил, что хочет от него незнакомая женщина, не признавшая в нем своего
    мужа. «Ах, это верно жена герра Мейера, — догадалась супруга бармена, — он
    ждет жену из Сибири. Я провожу».
    И проводила в квартиру, где за столом заседали Владимир Ильич, его
    старшая сестра Анна и друг-соратник Юлий Мартов…
    «Немало россиян путешествовало потом в том же стиле, — вспоминала тот
    эпизод Надежда Константиновна, — Шляпников заехал в первый раз вместо
    Женевы в Геную: Бабушкин вместо Лондона чуть не угодил в Америку». Молодая

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11