• КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    вопросов и условий переходишь ко мне работать и работаешь на меня так, как
    я захочу. Работа будет оплачиваться.
    Сырцов повернул голову, посмотрел, наконец, Смирнову в глаза:
    — Я себя высоко ценю, Александр Иванович, очень высоко.
    — Про «очень» ты зря, — как бы а парт высказался Смирнов. — Но в
    общем-то, человек и должен ценить себя высоко, разумно определяя, что он
    может стоить. Я заплачу тебе как надо, Жора.
    — Откуда у вас капитал, полковник милиции в отставке?
    — Да или нет?
    — А если да?
    — Ну, ну, паренек, напрягись, без «если»!
    — Да.
    Чудесненько. Меня сейчас к Алику Спиридонову домой подбросишь и
    приступай сразу же. Помолясь предварительно.
    — Дом на набережной? — попытался искрометно угадать Сырцов.
    — Дом на набережной, Жора, задачка для элементарного топтуна.
    Проследить, отметить по местам и доложить. А крутить — раскручивать того
    неосторожного любовника покойной Татьяны Вячеславовны придется серьезной
    компанией, чтобы рвать его на куски со всех сторон. Нет, Жора, работка
    твоя будет посодержательней. Был у нас недавно вождь один, ты, может, еще
    на демонстрациях его портрет на палке носил, по имени-отчеству Юрий
    Егорович. Помнишь такого?
    — Ну.
    — Господи, как я не люблю нынешнего модного «Ну»! Да или нет?
    — Да помню, помню! Перед глазами стоит, как живой!
    Смирнов неодобрительным хмыком осудил излишне бойкий тон Сырцова, но
    словесно отчитывать его не стал. К изложению задания приступил:
    — Перво-наперво найди его и не отпускай. От страха он сейчас как бы
    полунелегал, по конспиративным квартирам мечется. Исходные — телефон
    сестры, у которой он до недавнего времени постоянно скрывался. Сейчас, я
    думаю, Казарян его оттуда спугнул. Найдешь его, и тогда начнется главная
    работа: доскональное выявление его связей. Хорошенько отработаешь эти
    связи, и мы с тобой по ним стаю сыскных пустим.
    — А кто на конце, Александр Иванович?
    — Вот об этом тебе знать рановато, Жора. Все понятно, или мне еще
    пожевать, чтобы ты проглотил?
    — Все понятно, — заверил Сырцов, поднялся со скамейки, стал напротив,
    засунул руки в карманы широких штанин и, покачиваясь на каблуках, спросил:
    — на кого вы работаете, Александр Иванович?
    — Ты меня по двум предыдущим делам знаешь, Жора. — Опираясь на палку,
    поднялся со скамейки Смирнов. — И убедился, что работаю только на себя.
    Сырцов ухмыльнулся понятливо и спросил кстати:
    — Сейчас у вас деньги. Бабки от кого-то идут?

    21

    Игорь Дмитриевич послушно гулял у полукруглой скамейки, завершавшей
    скульптурно-архитектурный комплекс памятника Грибоедову, который, если
    снять с него мундир, запросто сошел бы за известного советского писателя
    Евгения Воробьева, автора знаменитого романа «Высота». Гулял Игорь
    Дмитриевич в паре с по-английски строго элегантным пятидесятилетним
    гражданином, принадлежность которого к определенному ведомству
    обнаруживалась лишь излишней тщательностью разработки образа джентльмена
    на прогулке. Джентльмен первым увидел Смирнова и откровенно узнал, не
    скрывая, что знаком со смирновскими фотографиями и приметами. Узнал,
    улыбнулся встречно и, обернувшись к Игорю Дмитриевичу, взглядом дал
    понять, что знакомить его надо со Смирновым.
    Познакомились и гуляючи пошли по осеннему Чистопрудному бульвару.
    Молча шли, пока не выдержал Игорь Дмитриевич.
    — Александр Иванович, я так и не понял из нашего телефонного
    разговора для чего столь спешно необходима эта наша встреча втроем.
    — Присядем где-нибудь в укромном месте, и я подробно расскажу вам и
    Витольду Германовичу… я правильно запомнил ваше имя-отчество? — перебив
    сам себя осведомился у джентльмена Смирнов и, получив утвердительный
    кивок, продолжил: — Зачем мне понадобилась экстренная встреча с вами.
    Игорь Дмитриевич при первой встрече со Смирновым убедился в его
    ослином упрямстве и за бесперспективностью разговор прекратил. Витольд же
    Германович просто принял правила игры. Коль о цели экстренной встречи
    можно говорить только в укромном месте, то надо следовать в это место.
    Лучшее время Чистых прудов — ранняя осень. Лучшее время для посещения
    Чистых прудов — где-то у трех пополудни. Нежаркое, но растлевающее
    размаривающее солнце сквозь уже поредевшую листву вершила свое коварное
    дело: редкие московские бездельники, попадавшиеся навстречу, не шли, не
    брели даже — расслабленно плелись в экстатической и самоуглубленной
    томности.
    Пути Смирнова и Зверева никогда не пересекались: и тот и другой,
    увидев друг друга, сразу поняли это. Тем откровеннее был взаимный интерес
    — они, не скрываясь, рассматривали друг друга.
    — Я о вас, Александр Иванович, премного наслышан, — с эдакою
    изысканной старомодностью завел беседу джентльмен Зверев. Экстренной
    встречи тема этой беседы не касалась, значит, можно.
    — Стукачи нашептывали? — Поморгав, простодушно поинтересовался
    Смирнов.
    — Экий же вы… — Витольд Германович чуть запаузил, чтобы подобрать
    точное, но не очень обидное слово, — неудобный в беседе человек.
    — И не только в беседе, — заверил Александр Иванович, но собачьим
    своим нюхом учуяв ненужное хвастовство этих слов, мигом перевернулся и
    стал по отношению к себе грустным и ироничным: — Как всякий пенсионер, я —
    лишний на просторах родины чудесной. Лишний, естественно мешает, а
    мешающий человек всем неудобен, как провинциал с мешком арбузов в
    московском метро в часы пик.
    Все понял Витольд Германович — умный, подлец, — усмехнулся мягко и
    заметил еще мягче, хотя и с укором:
    — Самоунижение суть гордыня, Александр Иванович. А для нас,
    православных, нет греха страшней гордыни.

    — Для нас, православных, самые страшные грехи — воровство да лень. А
    гордыня… Это не грех, это национальная черта. Мы все гордимся:
    самодержавием, империей, развалом империи, коммунизмом, борьбой с
    коммунизмом, шовинизмом, интернационализмом, широтой души, неумением жить,
    уменьем жить, неприхотливостью, привередливостью… Иной выдавит из себя
    кучу дерьма в сортире и то гордится: никто, мол, в мире такой кучи сделать
    не может окромя русского человека.
    — Ох, и не любите вы свой народ, Александр Иванович! — почти любя
    Смирнова за эту нелюбовь, восхитился Зверев.
    — Я, Витольд Германович, — с нажимом произнес нерусское имя-отчество
    Смирнов, — не русский народ не люблю, а правителей его пятисотлетних,
    начиная с психопата Грозного, кончая маразматиком Брежневым, которые
    приучили мой народ соборно, как любят выражаться холуи, — пииты этого
    пятисотлетия, проще — стадно — гордиться, раздуваясь от национальной
    исключительности, а по одиночке ощущать себя ничтожнее и несчастнее
    любого, кто прибыл из-за кордона и не говорит по-русски.
    — Дальнейших, после Брежнева, называть опасаетесь? — Витольд
    Германович хотел отыграться за «Витольда Германовича».
    — После Брежнева, кроме идиотского путча, пока ничего и не было, — не
    задумываясь, легко отпарировал Смирнов.
    Не заметя как, они прошли пруд и вышли к Стасовской гостинице
    (индийский ресторан, как всегда, ремонтировали, поэтому он был просто не
    взят в расчет).
    — Где ваше укромное местечко? — напомнил о себе Игорь Дмитриевич.
    Не ответив, Смирнов, сильнее обычного хромая на брусчатке, пересек
    трамвайные пути и вышел на тротуар. Игорь Дмитриевич был прилипчив, как
    комар:
    — Так где же?
    Смирнов взмахом палки очертил некий магический эллипс, охватывавший
    все двухэтажье по ту сторону трамвайных рельсов и вспомнил ностальгически:
    — Вот тут во времена моей молодости укромных местечек было — не
    счесть!
    И пошел себе дальше — на Маросейку. Свернул за угол. У цветочного
    магазинчика пересекли, нарушая, проезжую часть и уткнулись в рыбное кафе.
    Смирнов ласково объяснил:
    — Когда оно только открылось, мы это кафе «На дне» звали. Короткое
    время здесь было хорошо.
    — Сюда? — поинтересовался нетерпеливый Игорь Дмитриевич.
    — А сейчас здесь отвратительно. — Завершил свою информацию о рыбном
    кафе Смирнов и, пройдя метров двадцать, оповестил о конце пути: — Вот
    сюда!
    Хорошая деревянная дверь с неряшливым металлическими цацками скрывала
    за собой лестницу необычайной узости и крутизны. Они долго карабкались
    вверх — она еще и высока была, пока не достигли гардеробной, где
    жуликоватый (по первому впечатлению) метрдотель почему-то потребовал с
    каждого по пятерке и только после этого ввел в зал.
    В темный зал. Светилась только стойка.
    — Усади нас поудобнее, бугорок. Чтобы никто не мешал, — не видя во
    тьме мэтра, тихо приказал ему Смирнов. Ох, и нюх же у людей этой
    профессии! Мэтр кожей ощутил опасность, исходившую от двоих из троицы и
    определил их: приблизившись до внятной видимости, он, переводя взгляд со
    Смирнова на Зверева, четко доложил:
    — Сию минуту. Отдельный столик, я бы сказал даже кабинет. Устроит?
    — Устроит, устроит… — проворчал Смирнов. — Куда идти-то?
    Мэтр вывел их во второй зал, где было посветлее. По углам его
    располагались некие подобия полисадников, за штакетником которых
    существовали привилегированные столы. Поднявшись на приступочку по трем
    ступенькам, трое устроились за столом.
    Несколько фамильярно положив ладони на стол, мэтр, интимно улыбаясь
    Смирнову и Звереву (мол, знаю кто вы, но никому не скажу), всеобъемлюще
    проинформировал и нарисовал перспективу:
    — У нас, в принципе, самообслуживание, но я распоряжусь, чтобы бармен
    обслужил вас как официант.
    Условный милицейский рефлекс заставил Смирнова сесть поплотнее к
    стене и лицом к залу. Выложив из кармана куртки на стол портсигар и
    зажигалку, он безапелляционно распорядился:
    — Что пожрать — пусть бармен и кухня соображают. Бутылку хорошего
    коньяка, лучше всего марочного грузинского, бутылку сухого, тоже
    грузинского, и водички такой и сякой, — и в завершение признался: — Я
    сладкую водичку люблю.
    Считая разговор законченным, Смирнов вынул из портсигара беломорину
    и, лихо ее заломив, воткнул в собственные уста. Мэтр сообщил язвительно и
    сочувствующе:
    — У нас, в принципе, не курят.
    — В том же самом принципе, что и самообслуживание? — с ходу зацепился
    за повторенное словечко Смирнов. — Тогда, браток, распорядись, чтобы было
    можно.
    — Только незаметно, чтоб другим завидно не было, — из каких-то своих
    соображений понизив голос, сказал мэтр и удалился. Смирнов только
    прикурил, пряча в ладошке папиросу, затянулся и, оглядев собутыльников,
    предложил:
    — Пока жратву и выпивку не принесли, я начну, пожалуй, а?

    22

    Магнитофонная запись:
    И.Д. За этим и пришли сюда. Мы слушаем вас, Александр Иванович.
    А.И. Вы все торопитесь, Игорь Дмитриевич, а я торопливых боюсь. Они,
    конечно, делают все быстро, но плохо. Я люблю обстоятельность, точность и
    мягкий, неслышный, а потому стремительный ход любого дела, которое
    делается обстоятельно и точно.
    И.Д. Вы считаете, что нам с Витольдом Германовичем крайне необходимо
    знать, что вы любите и что не любите?
    А.И. Во всяком случае, иметь в виду.
    И.Д. Простите, но я не понял вас.
    А.И. А что тут понимать? Не мешайте, вот и все.
    И.Д. Я, мы — мешаем?
    А.И. Очень.
    И.Д. Еще раз простите, но мы можем отказаться от ваших услуг.
    А.И. Да Бога ради. Насколько я помню, это вы упросили меня взяться за
    это неважно пахнущее дело.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Шатаются тут всякие! И моду еще взяли чуть ли не каждый день!
    Понимаешь, Витюша, обложили меня эти сволочи! И откуда берутся? А ну,
    мотай отсюда, пьянь подзаборная!
    Грустный, со скорбно вскинутыми бровями, почти Пьерро, алкоголик
    (Виктор следил за ним через глазок) дважды медленно поднял руки и дважды
    медленно опустил их. Надо понимать, хотел летать. Полетав, вздохнул и
    спросил музыкальным голосом певца Сергея Пенкина:
    — А когда же будет Эдик?
    — Через неделю! — рявкнул Виктор, а Алуся, посмеявшись, поправила:
    — Через десять дней!
    — Я зайду тогда — пообещал алкоголик и нажал на кнопку вызова лифта.
    Лифт подошел, алкоголик уехал, Виктор оторвался от глазка, Алуся
    прижалась к Виктору. После ненужной суеты обоим стало тепло и хорошо, и
    они быстро возвратились в комнату. Во время снимания штанов тяжелый
    «магнум» вывалился из кармана и упал на пол с трескучим стуком.
    — А он не выстрелит? — с опаской спросила Алуся.
    — Он — нет, — сказал Виктор, давая ясно понять, что выстрелит нечто
    другое.
    …Где-то часа через полтора, выпивая на кухне с устатку, Кузьминский
    вспомнил о деле и, прикинувшись ревнивцем, спросил:
    — Чего Ваньке Курдюмову от тебя надо?
    — Тоже, что и тебе, — хихикнув, ответила Алуся, но увидев как сурово
    насупил брови Кузьминский, поправилась, отвлекая и завлекая: — Да шучу я,
    супермужичок ты мой! Прощался Курдюмов со мной, надолго прощался. Улетает
    в эту ночь. Улетел, наверное.

    19

    Кривую, трехствольную коренастую сосну эту, аккуратно с трех сторон
    прикрытую многолистными березами, он выбрал еще вчера утром. Ближе к ночи,
    легко взобравшись на нее, проверил сектор наблюдения — вполне достаточный,
    подготовил для себя, а, значит, с любовью, гнездышко для недолгого сидения
    и, спустившись, осмотрел его снизу. Не видать.
    Сегодня от отдыхал у сосны с 16 часов. Лежал на пожелтевшей осенней
    травке от сегодняшнего беспрерывного солнца. Но земля уже была холодна:
    спасали только брезентовая, утепленная для подобного дела, куртка и штаны.
    Низкое теплое солнце разморило слегка, и он, прикрыв лицо каскеткой,
    позволил себе вздремнуть часок. Проснувшись, энергично и жестко размялся,
    легко перекусил: несколько бутербродов и крепчайший сладкий чай из термоса
    — в последний раз пе ред делом. В 19.30 — уже смеркалось — он забрался в
    свое гнездышко. Делал он все это таясь и в стремительной скрытности. Хотя
    работодатели гарантировали непоявление здесь охраны, но береженого бог
    бережет.
    Эта дача, как, впрочем, и многие в этом заповеднике, пустовала уже
    месяц. Ничего себе дачка. Не для самых главных, конечно, но участок в
    полтора гектара, лесок, ухоженный сад, теннисный корт, флигель и сам дом в
    два этажа, весело и без халтуры построенный. Им бы жить да жить здесь
    припеваючи, а вон как судьба повернулась.
    Стемнело прилично. Он неспешно раскрыл свой кейс и стал собирать
    винтовку. Прикрепил оптический прицел ночного видения к стволу, выдвинул и
    расправил складной приклад и, наконец, с отвращением навинтил глушитель.
    Он любил ювелирную работу, с точностью до миллиметра, а тут допуск в
    разбросе, нет стабильности в пристреленности. Но, в общем, на таком
    расстоянии не имеет значения.
    Полный гражданин в сером костюме появился на участке в 21.20. Он
    вышел из основного дома, в трех окнах которого уже минут пятнадцать горел
    свет. Гражданин, спустившись с крыльца, постоял недолго, отвыкая от
    электрического света, и, согнувшись, на цыпочках, как в плохих детективных
    фильмах, двинулся к флигелю. У флигеля покопался в ящике для садового
    инвентаря, выбрал штыковую лопату и, продолжая таиться, направился к саду.
    Зря, дурачок, прятался, кто его мог увидеть в такой темноте, кроме того,
    кто смотрел в оптический прицел ночного видения.
    Гражданин уверенно выбрал дерево, которое, видимо, нуждалось в
    заботливом хозяйском уходе, и, опять, воровато оглядевшись, вонзил лопату
    в любовно обработанную садовником у самых корней яблони землю. Копал он
    неумело, но лихорадочно торопясь. Стрелок на дереве досадливо поморщился:
    глаза бы не глядели на эдакое. Не любил он плохой, непрофессиональной
    работы.
    Сильно раскорячившись, гражданин глубоко нагнулся, не жалея рукавов
    серого дорого костюма, вытащил из ямы ящик и поставил его на незатронутую
    его собственной деятельностью, как землекопа, часть лужайки перед садом.
    Ящик самый обыкновенный, фанерный. В таких с юга добрые дальние
    родственники в Москву яблоки и груши присылают. Гражданин варварски
    жестоко — лопатой — вскрыл ящик и извлек из него большой портфель с
    упитанными боками. Открывать портфель не стал, замок проверил и все.
    Оставил портфель в покое на лужайке, а ящик бросил в яму. Поплевал
    зачем-то на ладони, взялся за лопату и кое-как забросал яму и ящик землей.
    Стрелок опять поморщился: и эта работа была исполнена отвратительно.
    Гражданин в сером костюме легко выпрямился, освобожденно вздохнул и,
    взяв портфель за ручку, поднял его.
    Все. Теперь его работа. Не трусливая истерическая халтура, не бабья
    жажда мести и крови, не садистическое удовольствие убивать — работа.
    Точная, просчитанная до каждой мелочи, настоящая профессиональная его
    работа, которой он гордился.
    Стрелок дождался, когда гражданин в сером костюме повернулся к нему
    затылком и нежно, со сладострастной осторожностью притянул поближе к себе
    спускной крючок.
    Два звука во тьме: один — вроде коврик вытряхнули, другой — бревнышко
    упало на траву. Два очень тихих звука во тьме.
    Гражданин в сером лежал на траве, не выпуская из правой руки ручку
    портфеля. Что редкость. Обычно пальцы расслабляются и вещь, которую они
    сжимали, отлетает чуть в сторону. Стрелок продолжал смотреть в прицел
    ночного видения.
    К лежащему гражданину подошли двое в черных кожаных куртках, в черных
    широких модных брюках, в черных штиблетах. Один стоял и, лениво

    поворачивая голову, через непонятные очки осматривал окрестности, а другой
    склонился — нет, не над гражданином — над портфелем. Повозился немного,
    открыл, заглянул, вытащил какую-то бумагу, пробежал глазами,
    удовлетворенно покивал, вернул ее на место, закрыл портфель, поднялся и
    коротко, приблатненно свистнул.
    В доме погасли единственно светившиеся три окна, и вскорости к двум
    подошел третий, точно такой же, неся нечто на плече.
    Шакалы, шакалы сбежались на мертвечину! А если шакалов негромко, всех
    троих, и с портфелем подальше? Но что в портфеле? А если шакалов не трое,
    а больше? И все-таки, хотя он формально не числился в их конторе, но
    регулярно работает на них. Да и аванс получен, неплохой аванс, а завтра
    полный расчет и, судя по договоренности, царский расчет. Нет, никогда не
    следует на ходу менять профессию. Трое в черном положили гражданина в
    сером на комуфлированное полотенце, ловко закатали его, превратив в
    сардельку, и подхватив два конца, поволокли по траве к воротам, на выход.
    Там, метрах в двухстах от его сосны уже заработал автомобильный
    мотор. Мортусы эти действовали четко, как на правительственных похоронах.
    Больше уже ничего не будет. Стрелок отделил оптический прицел от
    ствола, сложил приклад, отвинтил глушитель, проверил патронник и все по
    порядку уложил в специальный кейс.
    До места, где он оставил свой «жигуленок» было километра полтора. Он
    прошел их минут за пятнадцать — торопился. Уселся за руль, включил
    зажигание. До головокружения хотелось пива, много пива, хорошего пива,
    заграничного пива «Туборг», чтобы как можно скорее заполнить пустоту,
    образовавшуюся в нем.
    И он помчался в Москву.

    20

    — В общем, я думаю, они вскорости меня убьют, — завершил
    оптимистической концовкой свой рассказ постоянно теперь задумчивый Сырцов.
    Смирнов на погребальную эту оду не отреагировал никак. Выплюнул
    горьковатый по осени черенок липового листика, который во время
    Сырцовского рассказа жевал, спросил без особого интереса:
    — Все?
    — Вроде все, — также вяло подтвердил Сырцов.
    Сюда, на скамейку посреди аллеи Девичьего поля, они попали стараниями
    Сырцова, который, припарковав еще пользуемую им «семерку» у клуба
    «Каучук», уверенно вывел Смирнова в этот во все стороны отлично
    просматривающийся прострел среди редких деревьев. Очень хотелось Сырцову
    поговорить в принципе, а в частности — попугать старшего товарища,
    попугать себя, попугаться вместе. Все уже проделал, а бессердечный товарищ
    не пугался за него, не пугался за себя, вообще не пугался. Не хотел.
    — Профессионально рассказал, как под протокол, — одобрил
    повествование Смирнов. — И финал, как вариант, вполне возможен. Только,
    что ты хочешь от меня, Жора?
    — Ничего. Просто выговориться хотелось. — Сырцов высоким каблуком
    вертел в твердой земле темный кружок. — И вдруг так оказалось, что кроме
    как вам, рассказать-то все про это и некому.
    — Одна из твоих возможностей спастись: круговая оборона. — Смирнов к
    темному кружку камышовой своей тростью пририсовал сопло, из которого
    винтом (тоже изобразил) как бы шел пороховой дым. Создал, значит, готовую
    взорваться старинную гранату. — Но для круговой обороны необходимы
    эффективные средства защиты. Кое-что у тебя есть. Давай считать. Первое и
    самое важное: Демидов в числе тех, кто вел дознание. Через него можно и
    почву прощупать там у них, можно и упреждающий удар нанести кое-какими
    уликами. Второе: весьма для дела перспективные связи покойной дамочки. По
    ним пройтись, особенно по тем, где дом на набережной, — одно удовольствие.
    Третье: два поляроида у неутешной вдовы. Я представляю, как они суетились,
    ища первый, как срочно готовили второй…
    — Кстати, Жора, дай-ка мне его посмотреть.
    — А чего там смотреть. Записка, как записка. — Сырцов порылся во
    внутреннем кармане своего рэкетирского кожана и протянул Смирнову картонку
    поляроидного снимка.
    — Не скажи, Жора, ой, не скажи, мент ты мой незамысловатый! —
    Смирнов, смакуя, трагическим голосом прочитал: — «Настоящая моя жизнь
    кончилась, поэтому кончаю жизнь по-настоящему». Поэтом, я бы сказал,
    лирическим поэтом, оказывается, был ушедший от нас Сергей Сергеевич
    Горошкин. Но ведь как скрывал свой дар! Помню он по партийной линии все
    больше матом выдвигал нас на великие милицейские свершения, а на самом
    деле-то душа какая, какая душа!
    — Дерьмо собачье он был и хам — начальничек совковый, а не поэт, —
    мрачно не согласился Сырцов.
    — Во! В самую точку! — обрадовался сырцовской оценке покойного
    партийца Смирнов. — Большие умники и теоретики сидят в ГеБе. Ишь что
    сочинили! Сидел клерк в рубашечке с короткими рукавчиками и при галстуке и
    сочинял по-интеллигентски посмертную записочку, стараясь не запятнать
    дивно глаженых своих порток. Как бы мент кондовый подобную залепуху
    подкидную сочинил? А так: «не мысля себя без партии, которую закрыли
    проклятые демократы, ухожу из жизни с верой в светлые идеалы коммунизма».
    И был бы наш мент психологом более глубоким, чем тонконогий гебистский
    фрей, который Фрейда, Альбера Камю и Ортегу-и-Гассета читал. А ты читал
    Ортегу-и-Гассета, Сырцов?
    — Не. Я «Малую землю» читал. В армии.
    Нет, не безнадежен был Сырцов. Повторно оценивая экстерьер, Смирнов
    незаметно даванул косяка на заблудшего опера. Опер тихо ухмылялся,
    вспоминая литературные красоты «Малой земли». В общем, если не считать
    вполне понятную в данной ситуации подавленность, мальчик в порядке. И на
    «Малую землю» отвлекся кстати и подначку принял, парируя. Нервничает,
    конечно, а кто бы, попав в подобную передрягу, не нервничал?
    — Я тебе все: «Сырцов, да Сырцов», а ты хоть бы хны, — приступил к
    делу Смирнов. — А в прошлый раз взвился, как конек-Горбунок.
    — В прошлый раз я еще думал, что бога за бороду ухватил. Гордый был
    до невозможности и твердо понимал, что вы, конечно, боевой старичок, но в
    жизни сегодняшней ни хрена не понимаете. Вот тогда и обидно стало, что вы
    меня все Сырцов, да Сырцов.
    — Точно объяснил, Жора, — оценил ответ Смирнов. — Помимо круговой
    обороны есть еще один выход: лечь на дно. Они поплавают, поплавают вокруг,
    увидят, что ты смирно лежишь, и отстанут без беспокойства. Ну, как?
    — Я ведь ко всему прочему еще и мужик, Александр Иванович. Мэн.
    — А теперь последнее мое предложение. Ты со всеми потрохами, без

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    землей пересек улицу и пошел в обратную сторону. В переулке светилась
    скромная вывеска ресторан «Центральный». Очереди не было. Неизвестно зачем
    — сыт был до тошноты — открыл тяжелую дверь.
    — Спецобслуживание! — зашумел швейцар, но узнал и, сделал вид, что
    обрадовался: — Георгий Николаевич! Давненько, давненько нас не навещали!
    Сырцов кивнул швейцару и по ступенькам поднялся в зал. Знакомый
    официант мигом устроил место за столиком для своих. У колонны. Чтобы
    как-нибудь оправдать свое появление в этой точке общепита, заказал сто
    пятьдесят коньяка, зеленый салатик и бутылку «пепси». Без желания убирал
    все это, не интересуясь энергично отдыхавшими людьми. Расплатился и
    удалился к чертовой матери.
    В дырке, над которой была надпись «Пицца-хат» неизвестно зачем
    приобрел пиццу в красивой круглой коробке, а в киоске уже закрывавшегося
    Елисеева бутылку «Наполеона».
    Еще раз пересек Тверскую под землей и направился к машине.
    Бережно устроил коробку и бутылку на заднем сидении, сел к рулю и
    включил зажигание. Приборная доска давала уютный, как от торшера с
    абажуром, теплый и успокаивающий свет. Захотелось домой, к торшеру.
    Послать все к черту, и домой. Так и решил было — домой, но у
    Университетского сделал поворот налево, потом направо и у нового цирка
    налево. Поставил «семерку» на стоянку, вышел, отошел подальше, чтобы лучше
    видно было. В окнах на одиннадцатом этаже горел свет. На кухне и в
    гостиной. Дома уже.
    На стоянке посторонних машин не было. Сырцов, не таясь, вошел в
    подъезд. Но на всякий случай, проверился, как обычно. Спускаясь с
    двенадцатого на одиннадцатый, учуял станный запах. Поначалу не понял, что
    это, но потом понял все. Запах газа шел от горошкинской двери. Приник ухом
    к замочной скважине, прислушался. Тишина, тишина.
    Кинулся к дверям ближайших соседей и жал, жал на звонок. Звонок был
    старомодный, верещал, как зарезанный поросенок.
    — Что, что надо? — спросил из-за двери старушечий голос.
    — У вас на площадке сильный запах газа! — прокричал Сырцов.
    — Это не у нас, — ответила старуха, — соседям звоните.
    И зашлепала вглубь квартиры, тупая курица, — слышно было. В следующую
    дверь Сырцов и звонил и ногой барабанил.
    — Вы что, спятили? — угрожающе поинтересовался молодой интеллигентный
    баритон.
    — У вас на площадке сильный запах газа! — повторил крик Сырцов.
    — Это не у нас, — дублируя старуху, ответил баритон.
    — Да поймите же вы, что действовать надо! Отравитесь же все,
    взорветесь ко всем чертям!
    Дверь отворилась. В дверях стоял сытый бородач с сигаретой в розовых
    губах. Сырцов вырвал у него изо рта сигарету, бросил на пол, затоптал.
    — Что же это такое?! — возмутился было бородач, но, втянув носом
    воздух, понял, почему это сделал Сырцов, и залепетал: — Что делать, что
    делать?
    — Кажется, это вон из той квартиры, — Сырцов кивнул на горошкинскую
    дверь и соврал: — Я туда звонил — не отвечают. Надо вскрывать. Быстро,
    топорик какой-нибудь, нож, что ли!
    Бородач метнулся вглубь своей квартиры. Старухина дверь приоткрылась
    на щелку. У дверей, значит, осталась, а шлепанцами для конспирации
    стучала, старая чертовка. Сырцов и ей дал задание:
    — Бабка, тряпку намочи под краном и давай мне сюда!
    Щели не стало. Зато раскрылась третья, последняя дверь на площадке.
    — Это очень опасно? — нервно спросил сухой пожилой интеллектуал.
    — Очень! — не успокоил его Сырцов.
    Прибежал бородач с кухонным тесаком и тремя ножами в руках.
    — Это подойдет?
    — Подойдет, подойдет, — одобрил его Сырцов и приказал интеллектуалу:
    — А вы окно на площадке распахните, чтобы газ на волю выходил.
    Появилась старуха в мокрым полотенцем. И не старуха вообще, а дама в
    возрасте.
    — Я полотенце намочила, правильно? — спросила она совсем другим
    голосом.
    — Правильно, — одобрил и ее Сырцов. Тесак толстоват. Широкий нож,
    пожалуй, подойдет. Он положил широкий тесак и два ножа на пол и
    проинструктировал бородача: — Вы будете дверь к петлям дергать, а я
    попытаюсь защелку отжать. Ну, начали!
    Со второй попытки Сырцов отжал язычок. Только бы на нижний замок не
    было закрыто. Он толкнул дверь, и она подалась.
    Газовый дух плотной волной выкатился на площадку. Сырцов, прикрыл нос
    и рот мокрым полотенцем, вошел в квартиру. В гостиной никого не было. Он
    настежь, на обе створки, распахнул окно и двинулся на кухню.
    Она полулежала в неизвестно как попавшем сюда кабинетном кресле,
    откинув голову на низкую спинку, в траурном своем одеянии. С закрытыми
    глазами. Естественно так лежала, будто спала.
    От закрыл все открытые четыре газовые конфорки, прошел к окну и
    открыл его. Потянул могучий сквозняк — видимо, интеллектуал выполнил его
    приказ.
    На столе лежала пустая блестящая упаковка родедорма, шариковая ручка
    и белый твердый квадратик, на котором было написано: «И я не могу».
    Осторожно касаясь пальцами только острых краев, Сырцов перевернул
    квадратик. Это была почти такая же поляроидная фотография, как та, что и у
    него в кармане. На весь кадр — предсмертная записка Горошкина.
    — Не трогайте. Это вещдок, — зажав нос носовым платком и не дыша,
    сказал интеллектуал и, подойдя к окну и сделав вдох, спросил: — Она
    мертвая?
    Сырцов знал, что она мертва, но — так надо было — взял ее уже
    холодную руку и сделал вид, что слушает пульс.
    — Да, — сказал он и вышел на площадку.
    — Мы уже вызвали скорую помощь и милицию, — сообщила пожилая дама.
    — Не могу. Пойду вниз, свежим воздухом подышу, — изображая трясение,
    сообщил Сырцов и вызвал лифт.
    Выйдя, он подбежал к машине, включил мотор и рванул с места. Успел:
    он уже развернулся за станцией метро, когда, приближаясь, завыли сирены
    милиции и скорой.
    У дома он поставил машину на стоянку, вылез и внимательно осмотрел ее

    — в порядке ли? Завтра ее надо будет возвратить наследникам Горошкина.
    Наверняка есть первая жена и дети.
    У своих дверей машинально сильным вдохом нюхнул воздух: не пахнет ли
    газом. Опомнился, усмехнулся, щелкнул замком. По своей квартире ходил, как
    чужой — изучая. Изучив, приступил к уборке. Унес с журнального столика
    ополовиненную бутылку «Энесси», лимонные и сырные обрезки, грязные рюмки.
    Рюмки вымыл и поставил в кухонный шкаф. Взял с полки граненый стакан, а из
    прихожей пиццу и бутылку «Наполеона». Все это поставил на освободившийся
    столик.
    Сел было в кресло, но тут же пересел на диван-кровать. Откупорил
    бутылку, налил полный стакан. Из кармана извлек поляроидный снимок и
    положил рядом со стаканом. Глядя на снимок, выпил до дна. Потом уже на
    снимок не смотрел: просто пил. Пил он не спеша, но и не мешкая особо.
    Через час ликвидировал «Наполеон». Сделав дело, решил отдохнуть немного.
    Откинулся на диване, полуприлег и мигом заснул, не раздеваясь.

    18

    Тяжело было Кузьминскому каждый вечер бывать у Алуси. Сегодня
    старательно оттягивал момент своего присутствия в ясеневской квартире:
    темперамент его явно уступал Алусиному, да и возраст уже не тот —
    сороковник. К тому же хороший повод придумал: проверить знакомы ли,
    связаны ли Алуся с иностранцем Красновым, зафиксированном в книжечке
    Курдюмова. Ну, а если Курдюмов позвонит и дома никого не застанет, значит
    будет звонить до тех пор, пока они не появятся на Алусиной квартире.
    Алуся не знала никакого Краснова, но, познакомившись с ним в
    ресторане Дома кино, надралась в честь этого знакомства до прихода всех
    чертей, среди которых Краснов оказался самым знакомым и симпатичным.
    Пришлось Витюше сильно поднатужиться, чтобы отодрать даровитую актрису от
    такого толстенького, от такого упакованного, от такого любвеобильного
    иностранца Краснова.
    Виктор был без машины и поэтому пришлось ловить такси. В одиннадцать
    часов вечера! У Дома кино! До Ясенева! Водители отбрасывали Кузьминского с
    возмущением и брезгливостью, как засаленный и рваный рубль. Выхода не
    было, и руководство было вынуждено ввести в бой резерв главного
    командования. На проезжую часть Брестской выскочила пестрая и праздничная
    Алуся. Праздновала и веселилась она по делу: бессовестная и идиотская
    залепуха Кузьминского насчет проб и главной роли в фильме по его сценарию
    превратилась в не менее бессовестную и идиотскую реальность — и пробы
    были, и утверждение на главную роль. Режиссер — новатор твердо, на всю
    оставшуюся жизнь, решил идти путем первооткрывателя. В общем, повезло
    Алуське, шибко повезло.
    А все через нахального, немолодого уже (но по справедливости — не без
    обаяния) козла Виктора Кузьминского, ради многочисленных удовольствий
    которого она должна торчать на проезжей части Брестской, соблазнительным
    телосложением отвлекая внимание тупых обладателей автотранспорта от
    светофоров на себя.
    Не торчала, стояла скорее. Но покачивалась. С переборами, но — для
    удержания равновесия, с шажком вправо — влево, вперед — назад. А получился
    некий танец, аллоголический танец для водил под названием: «Отвезите
    несчастную, впервые в жизни попробовавшую спиртное девушку домой в
    Ясенево».
    Вскоре поймала дурачка, поспешно влезла в салон и уже оттуда,
    намертво усевшись, полным, для галерки, голосом позвала: — Виктор! Витюша!
    Не обернулся водила, потеряв надежду на кое-какую перспективу —
    человек слова был, мужчина, не заблажил выметайтесь мол, лишь спиной
    затвердел, да сказал, когда влез Кузьминский, сказал неумолимо: — До
    Ясенева тройной тариф!
    — Крути, Гаврила! — презрительно приказал Кузьминский. При тройном
    тарифе благодетелем был он, а не огорченный автомобилист.
    По пустынным улицам домчались за полчаса.
    За пять минут Алуся умело подготовила сносное ложе. Минут пятнадцать
    на общую санитарию и гигиену. И за дело, за дело!
    Сильно выпившие, они могли без напряжения пролонгировать эти игры,
    что и делали, варьируя механику, ритм и методы.
    Она была сверху, когда снизу грянул телефонный звонок. Аппарат стоял
    на полу. Не прекращая работы, Алуся ловко дотянулась до трубки
    (оказывается, и в быту биомеханика Адама Горского может приносить пользу),
    поднесла ее к уху, и в микрофон страстно, с придыханием и по-ночному
    хрипло произнесла:
    — Да… — послушала недолго, по-прежнему не прерывая процесс, и в
    ритме процесса, иногда, правда, синкопируя, выдыхала темпераментно и
    односложно: — Конечно. Да. Никуда. Здесь. Роль в кино. Да. Да! Да!
    Да-да-да-да!
    Бросила трубку, и регтайм был заменен молодым, жестким, приближавшим
    к финишу рок-н-роллом.
    Потом отдыхали. Вспомнив, Виктор спросил:
    — Это кто звонил-то?
    — Ванечка Курдюмов. Соскучился, — свободно сообщила она.
    — Ну, и как он? — приходя в себя, поинтересовался Кузьминский.
    Ответить Алусе не пришлось: опять загремел звонок, на этот раз
    беспрерывный — дверной.
    — Кто это? — испуганно удивилась Алуся.
    — Тебе лучше знать, — справедливо заметил Кузьминский и посмотрел на
    единственное с себя не снятое — наручные часы. Было два часа ночи. Звонок
    звенел.
    — Я боюсь, — призналась Алуся и от страха влезла в халатик.
    — Если я пойду, посмотрю, спрошу — это ничего? — спросил Виктор,
    натягивая штаны.
    — Ничего, ничего! — быстро и согласно закивала Алуся. Кузьминский
    влез в рубашку, переложил семизарядный подарок Александра Петровича
    Воробьева, с которым в последнее время не расставался, из кармана пиджака
    в карман брюк и, стараясь не шлепать босыми ногами, подошел к входной
    двери. Звонок уже молчал, но за дверью дышали.
    — Что надо? — по возможности грозно спросил Виктор.
    — Эдик, а, Эдик?! — не то позвал, не то — ошибся ли — поинтересовался
    голос, перемешанный с жидкой кашей. Виктор глянул в глазок. Вполне
    приличный алкоголик мягко покачивался из стороны в сторону.
    — Нету здесь никакого Эдика! — уже бодро вскричал Виктор.
    — А где же он?
    Тут уже не выдержала окрепшая духом Алуся:

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    невероятно выгодно.
    — Почему этим занимался работник ЦК, а не военпреды? — спросил
    Смирнов.
    — Не знаю.
    — Продукция этой части была аналогична общему заказу? — задал
    непонятный вопрос Алик.
    — Не совсем. На экспорт у нас идут, открою вам государственную тайну,
    которая известна последнему пацану нашего города, изделия «земля-земля»,
    «земля-воздух», «воздух-земля» и «воздух-воздух». В курдюмовских бумажках
    чаще всего изделия «воздух-земля» и «воздух-воздух» отсутствовали.
    — Эта часть транспортировалась отдельно от общего экспортного заказа?
    — задал еще один вопрос Алик. Мишенька с любопытством на него посмотрел и
    ответил:
    — Вместе. Все направлялось в порты назначения вместе.
    Ничего не понимал в этой хренотени Смирнов. Его интересовало другое:
    — У Курдюмова были в вашем городе друзья, подруги, просто знакомые, у
    которых он мог остановиться заночевать?
    — Скорее всего, нет. Прибывал он на персональной черной «Волге» и
    отбывал на ней как только завершал дела, — Мишенька откинулся в кресле,
    подождал следующих вопросов, не дождался и тогда напомнил Пантелееву об
    обещанном: — Гена, тащи вторую бутылку! И телевизор включи: сейчас футбол
    начнется, моя конюшня сегодня играет.
    Пантелеев притащил бутылку, включил японский телевизор. На громадном
    экране с пронзительной четкостью и замечательной цветопередачей было
    зеленое поле с черно-белым мячом — заставка. Мишенька скоренько переволок
    кресло поближе к экрану, рядом поставил на пол недопитую бутылку, а на
    подлокотник — рюмку. И уселся поудобнее в ожидании большого кайфа.

    15

    В половине пятого подъехала вторая группа. По стремительной
    деловитости из КГБ. Двое экспертов остались с милиционером, двое — надо
    полагать, следователь и розыскник — кинулись в подъезд. Эксперты
    фотографировали место падения, раскрытое окно, подъезд, мерили рулеткой
    расстояние, брали пробы грунта. Подлетела уборочная машина и ждала, когда
    эксперты завершат свои дела. Завершив, эксперты тоже последовали в
    подъезд, а уборочная машина, распушив упругие водяные усы, стала смывать с
    асфальта следы происшедшего, попутно расчесывая любопытствующую толпу.
    Сделав дело, машина уехала, а толпа не собралась уже более: смотреть было
    абсолютно нечего.
    Сырцов сидел в «семерке» и, наблюдая издали, терпеливо ждал. Ждать
    пришлось долго: только около шести выкатилась из подъезда объединенная
    шарага. Необычайная картина — менты и чекисты вместе. Шумно расселись по
    машинам и уехали. Даже милиционера с собой прихватили. Сырцов определил
    для себя полчаса контрольных.
    В половине седьмого он вошел в подъезд. В лифте поднялся до
    четырнадцатого этажа и оттуда пешком спустился до восьмого. Постоял на
    площадке, слушая жизнь обитателей подъезда. Потом неспешно поднялся до
    одиннадцатого.
    Осторожно потолкал дверь квартиры. Судя по вибрации, закрыта только
    на защелку английского замка. Сырцов ухватился за ручки и, бесшумно рванув
    дверь по направлению к петлям, одновременно просунул в щель у язычка
    тончайшую стальную пластинку, которая была у него в связке с ключами.
    Только бы зацепилась.
    Зацепилась. Сырцов бережно отжал язычок защелки и осторожно открыл
    дверь.
    — Мяч у Кузнецова, передача Татарчуку, Татарчук делает обманные
    движения и вдруг совершенно неожиданно отдает пас набегающему Корнееву.
    Удар! Мяч в сантиметрах от штанги уходит на свободный. Обидно, конечно,
    что мимо, но какова комбинация! — скрипуче бубнил Перетурин на всю
    квартиру.
    Телевизор работал в гостиной. Сырцов двинул туда.
    Ослепительно сиял экран телевизора — смеркалось уже. Татьяна — в чем
    вошла в квартиру: в куртке, джинсах, кроссовках — лицом вниз лежала на
    диване. Сырцов взял со стола дощечку — пульт дистанционного управления и
    выключил телевизор.
    — Кто здесь?! Зачем?! — дико закричала Татьяна, судорожно вскочив,
    почти упав с дивана. Она не узнала Сырцова, стоявшего на фоне светлого
    окна.
    — Это я, Таня. Жора Сырцов, — назвался Сырцов и, пройдя к
    выключателю, зажег верхний свет. Мертво засверкала хрустальная люстра,
    стало противнее, но светлее.
    — Уходи. Уходи. Нечего тебе здесь делать, — говорила она, обеими
    руками растирая лицо.
    Сырцов подошел к окну, щелкнул шпингалетами, распахнул створки,
    обернулся и спросил:
    — Отсюда?
    — Уйди! — завыла Татьяна. — Уйди!
    Она сидела на диване и, раскачиваясь, выла уже без слов. Он подошел к
    ней, схватил за борта куртки, рывком поставил на ноги, заглянул в глаза:
    — Ты знала, что это случится?
    — Отпусти меня, сволочь! — визгом ответила она. — Отпусти, мусор
    вонючий.
    — Говори, тварь, отвечай, — шепотом требовал он. — Раздавлю, как
    вошь.
    Нестерпимо громко вдруг грянул телефонный звонок. Она глянула на него
    вызывающе вопросительным взглядом. Телефон звенел. Он отпустил ее. Она
    обошла его, как столб. Один из телефонных аппаратов был неподалеку, на
    тумбе у серванта. Она одернула куртку, обеими руками проверила прическу,
    вздохнула глубоко, взяла трубку и томно сказала в микрофон:
    — Алло?
    Рядом с диваном валялся белый квадратик. Сырцов поднял его и спрятал
    в карман.
    — Да… да… да… — говорила она. Потом положила трубку, обернулась
    к нему и с нескрываемым торжеством объявила: — Сейчас за мной настоящий

    мент заедет. Они хотят со мной посоветоваться. Так что вали отсюда,
    подонок.
    — Ты от меня не скроешься, — пообещал он и без суеты удалился.
    В машине он вынул квадратик, который оказался моментальным
    поляроидным снимком. Крупно, на весь кадр, была снята записка. Стемнело
    уже заметно, но записку он прочитал без труда: «Не сумел, не могу, не хочу
    жить при капитализме. Настоящая моя жизнь кончилась, поэтому кончаю жизнь
    по-настоящему. Прости меня, Таня. Сергей Горошкин».
    Подкатила к подъезду черная «Волга» из нее выскочил незнакомый
    паренек. Номера машины не было видно. Милицейская, гебистская — не понять.
    Вскорости паренек вернулся с Татьяной — в осознанном горе: темный костюм,
    черные туфли, черная накидка на голове.
    Поехали. На светофоре у Второй Фрунзенской Сырцов приблизился к
    «Волге». «МКМ». Номерок-то еще Щелоков придумал: Московская
    краснознаменная милиция. Он отпустил их: пускай себе едут на Петровку. Его
    работа кончилась, нет заказчика, нет и работы. Хотелось жрать. У Никитских
    ворот ушел налево, попетлял по переулкам и по Большой Бронной подъехал к
    «Макдоналдсу».
    Три «Биг-Мака», две водички через соломинку. Полегчало.

    16

    У Загорска выбрались на ярославское шоссе и понеслись. Лихой старичок
    держал сто тридцать, млея от удовольствия. Алику хотелось говорить, но
    скорость мешала.
    — Потише можешь? — попросил он.
    — В кои-то веки по такой дороге едем, а ты — потише, — возразил
    Смирнов, но перешел на сто. После прежней — почти прогулочно катились.
    — Тебе эта поездка что-нибудь дала? — осторожно поинтересовался Алик.
    — В принципе, ничего.
    — Ты хоть понял, какие этот Курдюмов операции проворачивал?
    — А на кой хрен мне понимать? Мне он нужен, а не его комбинации.
    — Ну и дурак, — осудил его Алик. — То, что делала эта шайка,
    величайшее преступление.
    — Я в этих делах тупой, как валенок, — миролюбиво признался Смирнов.
    — Объясни товарищу популярно, а не ругайся.
    — Ты пойми, что те двадцать-двадцать пять процентов, за которыми
    приезжал Курдюмов, это живые миллионы в валюте, да что я, миллиарды! — для
    начала Алик ударил астрономическими цифрами и, добившись эффекта (Смирнов
    изумленно оглянулся на него), приступил к изложению в подробностях: — Да
    будет тебе известно, тупица, экспорт оружия, вооружений вообще, дело
    строжайшим образом контролируемое не только нашими козлами — военными, но
    и рядом серьезных организаций, включая ООН. Поэтому на каждую партию
    имеется официально фиксируемая лицензия. Экспортные госзаказы,
    выполнявшиеся Генкиным заводом, вероятнее всего шли нашим братьям в
    освобождающиеся от колониального гнета африканские и азиатские страны в
    счет долгосрочных кредитов, то есть, по сути дела, бесплатно. Вместе с
    этими, госзаказными поставками, в порты уходила Курдюмовская часть. Все
    вместе, как единое целое, грузилось на пароходы по одной лицензии —
    заметь, по одной! — направлялось к покупателям. Там с пароходов
    выгружалось по заранее строго оговоренным накладным точное количество
    изделий, а Курдюмовская часть оставалась на борту.
    — Ну, и куда она девалась? — перебив, проявил наконец интерес
    Смирнов.
    — Я полагаю, что где-нибудь в открытом море к пароходу подходило
    суденышко, с которого на наш борт прыгал скромный господин и вручал
    уполномоченному товарищу документы о переводе солидной суммы на
    определенный счет в швейцарском банке. После чего начиналась бойкая
    перегрузка изделий с парохода на суденышко.
    — Кто же, по-твоему, покупатели? — спросил Смирнов.
    — Не трудно догадаться, Саня. Из Мишиного рассказа следует, что по
    госзаказу они отправляли изделия в полном комплекте: «земля-земля»,
    «земля-воздух», «воздух-земля», «воздух-воздух», то есть вооружение как
    для пехоты, так и для воздушных сил. А Курдюмовская часть обычно состояла
    только из ракет «земля-земля» и «земля-воздух». Следовательно,
    формирования, которым предназначался Курдюмовский груз, не имели
    стабильной базы, аэродромов, например. Значит, эти формирования не
    являются государственными. Естественный вывод: оружие предназначалось
    мятежникам — повстанцам, партизанам, террористам.
    — А ты недаром свой журналистский хлеб жрешь, — с уважением сказал
    Смирнов. — Умный ты, аналитик чертов!
    — Стараемся, — самоуверенно согласился с его словами Алик. — Ты
    только представь, Саня, всю меру их безнравственности, цинизма, подлости,
    демагогии!
    — Чего кипятишься-то? Я про них все понял уже года два, почитай, тому
    назад. А ты, я думаю, и того раньше.
    — Кипячусь я, Саня, оттого, что вольно или невольно — не важно,
    десятилетиями подыгрывал им в их играх. И как про какую-нибудь мерзость
    узнаю, сразу же один вопрос: кого винить — их? себя?
    — Обязательно кого-нибудь винить, — почему-то обиделся Смирнов, —
    жить надо по-новому начинать как можно быстрей.
    — Нам не начинать, завершать пора, Саня. Помирать скоро.
    — Будто я не знаю. Только вот какая штука: не верю я, что
    когда-нибудь помру.

    17

    После приема пищи довольно долго глазел на нарядную публику
    «Макдоналдса». Сюда ходили, как в театр. Надоело. Встал и вышел. Уже вовсю
    горела неоновая реклама: здесь огненная буква «М» — не метро,
    «Макдоналдс», на той стороне бульвара золотое загадочное слово «Самсунг».
    Малость поглазел и тут. На уверенных, в таких же куртках, как и он,
    молодых людей, которые, сбившись в кучки, деловито обсуждали что-то, на
    вальяжных, лениво прогуливающихся девиц, на бойких торговцев жвачкой,
    презервативами, пивом, газетами. Все, находящиеся здесь совершенно
    отчетливо представляли, в чем смысл жизни. А он не представлял.
    Сырцов перешел бульвар и поплелся по Тверской. Магазин «Рыба».
    Заглянул в «Рыбу». За двадцать пять рублей купил баночку лососины от того,
    что баночка была маленькая и залезала в карман. У книжного магазина под

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    смешался с толпой.
    К Татьяне подошел молодой человек и взял ее под руку. Толпа с
    ликующим любопытством смотрела на них.
    Молодого человека Сырцов знал хорошо: бывший кореш по МУРу Володька
    Демидов. Продолжая поддерживать Татьяну под руку, Демидов осторожно повел
    ее к подъезду. Сквозь строй. Мужики рассматривали ее, а бабы, особенно
    бабки, старались заглянуть в глаза.
    Демидов и Татьяна скрылись в подъезде, и тогда люди толпы задрали
    головы вверх — смотрели туда, где на одиннадцатом этаже настежь было
    распахнуто окно в квартире Горошкиных.
    А Сырцов туда не смотрел, он смотрел на свободный от толпы пятачок
    асфальта, который охранял милиционер. На пятачке мелом был нарисован
    контур человеческого тела. Место, где должна быть обозначена голова, было
    обильно и тщательно посыпано песком. Люди уже не смотрели вверх. Они
    приступили к дискуссии:
    — Выкинули, точно говорю, выкинули, — доносился пропитой мужской
    голос.
    — Да выбросился сам! — бабий яростный окрик.
    — Откуда знаешь?
    — Жена-то видали, какая молодая? А он в летах. Изменяла ему она, вот
    что! А он взял да и выбросился!

    14

    То в цехах, то на совещании в отделе, то у генерального директора, то
    в столовой… Три часа провели Спиридонов и Смирнов, регулярно позванивая
    по местному телефону. Звонить им разрешили из шикарной приемной
    громадного, как министерство, здания заводоуправления. Он был неуловим.
    Только в четыре часа знакомец Алика снял телефонную трубку и довольно
    длительное время не понимал, кто ему звонит.
    Спиридоновский одноклассник — учился вместе с восьмого по десятый в
    145 средней мужской школе, вместе в футбол гоняли — Геннадий Пантелеев был
    на этом заводе генеральным конструктором.
    По мраморным ступенькам он юношей сбежал к ним навстречу и, умильно
    глядя на Алика, приветственно раскинул руки:
    — Старый-старый Спиридон!
    — Молоденький-молоденький Понтель! — откликнулся Алик.
    Обнялись, похлопали друг друга по спинам, разъединились для обоюдного
    осмотра. Алику было на что посмотреть, генеральному конструктору не то что
    своих шестидесяти — пятидесяти не дашь: строен, легок, быстр, в
    блондинистой короткой прическе не одного седого волоса, лицо с коротким
    носом, с серыми прозрачными глазами, с сильным подбородком — в привычном и
    здоровом загаре.
    Первым окончил осмотр Пантелеев и, в принципе, оказался доволен им:
    — Хорош, но слегка толстоват. Впрочем, полнота тебе идет.
    — А ты просто хорош, по всем статьям.
    — Тебе, как я понимаю, я зачем-то понадобился, вот ты и льстишь, —
    Геннадий Пантелеев засмеялся и, резко обернувшись к Смирнову,
    продемонстрировал замечательную память: — А я вас тоже узнал: вы в одном
    дворе с Аликом жили. Я помню какой вы возвратились с войны: лихой,
    красивый, весь в орденах… Саша, кажется, да?
    — Ну и ну! — удивился Смирнов. — Вам бы по моему ведомству служить.
    — Не понял, — признался Пантелеев.
    — Вы бы классным милиционером стали, — пояснил Смирнов. — А зачем-то
    в генеральные конструкторы подались…
    Посмеялись все трое. Отсмеявшись, Пантелеев решительно предложил:
    — Здесь никаких разговоров. Поехали ко мне. Я сегодня с этой лавкой
    больше дел не имею. За мной, орлы!
    Просто ходить генеральный конструктор, видимо, не умел. Он носился.
    Он пронесся сквозь замысловатое стеклянное антре через асфальтовое
    пространство перед зданием, на бегу кивая встречным, которые почтительно
    приветствовали его. Резко распахнув дверцу «мерседеса», он обернулся и
    зазывно помахал рукой Алику и Смирнову, отставшим из-за смирновской ноги.
    — Езжай, мы за тобой! — крикнул ему Алик и глазами указал на убогую
    «Ниву».
    Пантелеев захлопнул дверцу, устроился за рулем и стал ждать их,
    разогревая мотор.
    Бесконечный бетонный заводской забор, улицы современного, но чистого
    и весьма симпатичного городка, ровный асфальт сквозь породистый сосновый
    бор. У решетчатого забора, ограждавшего колоссальный участок, «Мерседес»
    остановился. Пантелеев вышел из машины, открыл ворота, пропустил их на
    «Ниве», проехал сам, закрыл ворота и последовал за ними.
    Они остановились у кирпичного двухэтажного коттеджа. Не коттедж даже,
    а швейцарское шале: один скат крыши почти плоский, другой — градусов под
    шестьдесят почти до земли, на темно-коричневой стене белые окна в мелкую
    клетку, а меж окнами от фундамента к крыше — плотные, зеленые с желтизной,
    лиственные джунгли дикого винограда. Пантелеев загнал «Мерседес» в гараж,
    и они вошли в дом.
    В необъятной гостиной хозяина встречало все семейство — жена и два
    сына. Семейство — явно второго захода: жена где-то сорока, а паренькам на
    вид одному лет двенадцать, а второму еще в школу идти.
    — Надежда, знакомься! — закричал быстрый Пантелеев. — Два Александра
    и, насколько я помню, оба Ивановичи. А это, как вы уже слышали, — Надежда.
    Два разбойника — Кирилл и Мефодий.
    — Правда? — слегка усомнился Алик.
    — Правда, — подтвердила Надежда и глазами указала на Пантелеева:
    чего, мол, с него взять?
    — Обедать, обедать! — кричал Пантелеев.
    — Нам возвращаться в Москву, может, поговорим до обеда и мы поедем, а
    вы пообедаете без нас? — предложил свой вариант Смирнов.
    — Все разговоры после обеда! — безапелляционно решил Пантелеев.
    Обедали в столовой на втором этаже за громадным столом под
    крахмальной скатертью. Чинно обедали, в традициях хороших домов. После
    обеда мужчины спустились в гостиную, где уже неизвестно кем был разожжен
    камин. Печенье в коробке, пузатые рюмки. Смирнов вспомнил, что

    аристократы, в отличие от него, плебея, выпивают после еды.
    Пантелеев разлил и предложил:
    — Ну, братцы, со свиданьицем.
    — От нас уполномочен Алик. Я — за рулем, — объяснил положение дел
    Смирнов.
    — А хочется? — Пантелеева интересовало все.
    — Очень, — уверил его Смирнов и взял быка за рога: — Я сейчас вам
    расскажу одну весьма занимательную историю, которая, может быть каким-то
    краем затронула и вас. Если это так, то мы с Аликом будем задавать
    вопросы, на которые вы будете отвечать или не отвечать. Договорились?
    — Договорились. Люблю слушать занимательные истории.
    — А отвечать на вопросы? — не удержался Алик. Пантелеев ему не
    ответил, отмахнулся только.
    Историю Смирнов поведал кратко, четко, по этапам, убедительно по
    логике. Адаптировано, правда, к обстоятельствам: без имен, без конкретных
    деталей, без предварительных прикидок.
    — Любопытно, любопытно, — невнятно откликнулся Пантелеев по окончании
    рассказа. — Теперь вопросы, да?
    — А можно? — нарочито робко спросил Смирнов и, получив разрешение
    повелительным пантелеевским взглядом, задал первый вопрос:
    — Вы знали Курдюмова?
    — Весьма и весьма шапочно. Представляли мне его как-то, когда он на
    заводе ошивался. Я был уверен, что он из промышленного отдела, а тут вон
    что… — рассеянно ответил Пантелеев. Возил рюмку по столу, соображал
    что-то.
    — Ваш особист, как он? За пищик его подержать можно? — задал второй
    вопрос Смирнов.
    — Подержать за пищик его, безусловно, можно. Но каков будет
    результат? Он — полный идиот, ребята.
    — Члены их шайки любят прикидываться идиотами. Удобнее работать, —
    заметил Алик.
    — Этот не прикидывается, — уверил Пантелеев и, резко встав, подошел к
    комоду, на котором стоял телефон. Он не только быстро бегал, но и быстро
    соображал. Жестом показав, чтобы они немного подождали, набрал номер и
    закричал в трубку: — Мишка, кончай трудиться, пупок развяжется! Коньяка
    хорошего хочешь?.. А хоть до усрачки… Давай, давай быстрей! Ждем тебя, —
    он вернулся на место, обеими руками взял пузатую рюмку и объяснил: — Мишка
    Прутников, наш коммерческий директор. По-моему, он с Курдюмовым в
    дочки-матери играл.
    Прутников объявился минут через пятнадцать, тоже был быстр на ногу.
    Или выпить очень хотелось. Представившись и поздоровавшись, он глянул на
    столик, и на его личике появилась демонстративно сделанная гримаса
    отвращения.
    — Я в ваши аристократические игры играть не намерен, — сделал он
    заявление и по лестнице двинул на второй этаж.
    — Мишка, Мишка, ты куда? — забеспокоился Пантелеев.
    — К Надьке подхарчиться, — исчезая, ответил Мишка.
    Он не заставил себя долго ждать, явился минуты через две, держа в
    руках глубокую тарелку с сациви. Не пожадничала Надежда, навалила с
    горкой. Мишка поставил тарелку на столик, притянул четвертое кресло,
    уселся, налил до краев рюмку Пантелеева, выпил из нее и, понюхав лимончик,
    приступил к сациви. Пантелеев сходил к горке, принес четвертую рюмку и
    поинтересовался:
    — Небось, чавкать будешь?
    — И еще как! — заверил Мишка.
    — А кости куда девать будешь?
    — В камин! — заорал Мишка и, продолжая харчиться, спросил, глядя в
    тарелку: — Допрашивать когда будете? Лучше сейчас. Когда я ем, я
    словоохотлив и откровенен.
    Взглядами Алик и Смирнов попросили Пантелеева начать. Тот и начал:
    — Ведь ты имел дело с Курдюмовым и ЦК, а, Мишенька?
    — А как же, — охотно подтвердил Мишенька, обсосал мелкую косточку и
    запустил ею в камин. — Золотой человек!
    — В каком смысле? — искренне удивился Алик.
    — В прямом. Приедет, бумажки привезет, и у нас полный порядок и с
    фондом зарплаты, и с премиальным фондом, и с соцкультбытом, и те де и те
    пе.
    — Какие же бумажки он вам привозил? — спросил Смирнов.
    — Секретные. С тремя крестами. Не подлежащие разглашению.
    — А ты разгласи, — посоветовал Пантелеев.
    Мишенька налил себе еще, выпил, хладнокровно выдерживая взгляды
    троих, закусил, ответил троим лучезарным взором и задал встречный вопрос:
    — Что он натворил?
    — Он исчез, — ответил Смирнов.
    — А вы его ищете. Вы оттуда? — Мишенька костяшками пальцев постучал
    по столу, изобразил стук.
    — Они действуют по просьбе нового руководства, — ответил за Алика и
    Смирнова Пантелеев.
    — Новое — это то, которое жаждет прихлопнуть наш любимый
    военнопромышленный комплекс, и тем самым лишить меня хорошо оплачиваемой
    работы. Они из меня нищего делают, а ты им помогай?
    — Помогай, — эхом отозвался Пантелеев.
    — А потом другие люди, действующие по просьбе старого руководителя,
    нежно возьмут тебя за бока и повлекут в узилище, как изменника и
    израильского шпиона.
    — Не возьмут и не поведут, — успокоил его Алик.
    — Вы в этом уверены, а я — нет.
    — Мишка, перестань делать клоуна, отвечай, — приказал Пантелеев. —
    Можешь считать, что спрашиваю я, твой косвенный начальник.
    — Вторую бутылку поставишь? — потребовал Мишка. — По той причине, что
    косвенный. Ладно, ладно, не рычи, Гена. Слушайте же. Про бумажки. Но
    сначала о наших взаимоотношениях с заказчиками. Вся наша продукция
    производится по Госзаказу и направляется в распоряжение Министерства
    обороны. В особый Госзаказ выделяется экспортная часть, которая раз в
    квартал, обычно в конце, транспортируется в определенные порты и куда-то
    отбывает, вероятно к нашим многочисленным друзьям на африканском
    континенте. Так вот, как правило, в конце квартала же появлялся на заводе
    товарищ Курдюмов с той сакраментальной бумажкой, содержанием которой вы
    интересуетесь. Бумажка это — требование того же МО об увеличении очередной
    экспортной партии процентов на двадцать-тридцать. И я, как коммерческий
    директор, с восторгом пытался удовлетворять это требование. Дело в том,
    что эти проценты оплачивались уже не как госзаказ, а в мировых ценах. В
    рублях, конечно, по нашему непонятному курсу, но заводу все равно это было

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Кстати, а вы — кто?
    — Я — Роман Суренович Казарян. Кстати, кинорежиссер. Очень кстати.
    — Я слушаю вас, Роман Суренович, — разрешил начать беседу Юрий
    Егорович и откинулся в кресле, снисходительно ожидая вопросов.
    Настырный Казарян не заставил себя ждать:
    — Вы знаете такого — Ивана Вадимовича Курдюмова?
    — Курдюмов… Курдюмов… — Юрий Егорович делал вид, что вспоминает.
    — Наш консультант, кажется? Да, он мне известен.
    — А род его деятельности? Что — род его деятельности? — не понял
    секретарь.
    — Род его деятельности известен вам?
    — В общих чертах. По-моему он работал в международном отделе.
    — И по-моему тоже. Но чем он в этом отделе занимался?
    — К сожалению, не в моих человеческих возможностях знать: чем
    конкретно занимается каждый мелкий клерк нашего учреждения.
    — Занимался, — поправил Казарян. — И хватит мне лапшу на уши вешать.
    — Не понял вас, — предостерегающе заметил Юрий Егорович.
    — Сейчас поймешь, — пообещал Казарян, которому надоело галантерейное
    общение. — Судя по покупкам, которые ты делал в Бельгии, попутно участвуя
    в работе конгресса рабочих партий, ты довольно активно поклевал из ладошки
    Ивана Вадимовича. Насколько мне известно, он распоряжался выдачей зеленой
    наличности страждущим партийным вождям, отправляющимся за бугор.
    — Я получал определенные суммы, положенные мне на законных
    основаниях.
    — На законных основаниях положены командировочные в размере 25
    долларов в день. А ты только в Бельгии купил себе «Мерседес», который
    посольство беспошлинно и бесплатно переправило в Москву, и два
    бриллиантовых колье — одно жене, другое Наташке — по полторы тысячи
    долларов каждое.
    — Ложь! — громоподобно выкрикнул Юрий Егорович.
    — Дамские цацки тебе помогал выбирать художник Борька Малков,
    которому ты за несколько его картинок помог в свое время покинуть нашу
    любимую родину. Ты ведь у нас коллекционер, ты вон и Наталью приучил.
    Художники — народ незамысловатый, а если Борьку попрошу я, давний его
    приятель, он охотно изложит всю эту историю в подробностях хоть в
    официальных показаниях, хоть на страницах печати. Компрене, Юрик?
    — Шантаж, — догадался Юрий Егорович.
    — Ага, — подтвердил Казарян.
    — Ничего не доказано. Сплетни, измышления, клевета.
    — Доказать это — раз плюнуть. Борька в момент письменно подтвердит. А
    уж работники посольства, демонстрируя свою лояльность российскому
    правительству, такое напишут! Кроме того, кое-какие доказательства у меня
    уже имеются. Помнишь, годика три назад состоялась грандиозная выставка
    художников кино и театра? Помнишь, конечно. Ты ведь посетил ее в последний
    день, вернее — вечер, когда уже публики не было. И не один, а с
    искусствоведом. Не с тем, который в штатском, а с настоящим
    искусствоведом. Искусствоведы же в штатском в данном случае несли службу —
    охраняли тебя и плелись сзади. Мило беседуя, вы осмотрели выставку, а
    назавтра прямо с утра к моей подружке Леночке — директору-распорядителю
    этой выставки явился твой помощник со списком тридцати эскизов, которые ты
    хотел бы получить в свое владение. Леночка — дама ушлая, к тому же она
    несла материальную ответственность перед художниками за сохранность их
    произведений, и поэтому наотрез отказалась отдавать вам что-либо. Тогда
    ваш помощник посоветовал позвонить художникам и спросить их, не желают ли
    они из глубочайшей симпатии к вам просто подарить эти эскизы. Леночка так
    и сделала. К горькому ее разочарованию, только двое отказались. Помощник
    увез двадцать восемь первоклассных экскизов, а вы прислали художникам
    благодарственные письма. Предусмотрительная Леночка собрала эти письма и,
    на всякий случай, хранила их у себя. Лентяй — помощник твой не мудрствовал
    лукаво — набрал на компьютере типовое письмо и менял только
    имена-отчества. Не письма получились — расписки. Двадцать восемь расписок
    в том, что ты бесплатно обрел уникальные произведения. Письма-расписки эти
    у меня. Показать?
    — Эти письма доказывают лишь одно: мне преподнесли подарки и я с
    благодарностью их принял.
    — С письменными показаниями Леночки, заверенными тремя свидетелями,
    которое тоже у меня, картинка резко меняется: это вымогательство. Ты, как
    я краем уха слыхал, в числе наиболее стойких, кристально честных
    марксистов-ленинцев подписал открытое письмо народам России, в котором
    клятвенно заверяете эти народы, что бескорыстнее и принципиальнее
    защитников их интересов, чем вы, на белом свете не существует. А мы
    народам — расписочки, показания и подробные рассказы о заграничных
    приключениях. То-то народы обрадуются!
    — А я воспоминания опубликую, — мечтательно прервала Наталья. — Уже
    название придумала: «Семь лет в койке с вождем КПСС». Хорошие бабки
    заработаю.
    — Спрашивайте, что вы от меня хотите, только побыстрее — я устал, —
    Юрий Егорович налил порядочно виски в стакан, туда же отправил ледяной
    кубик, поболтал все это и, цедя сквозь зубы, перелил дозу в себя.
    — Кто принял решение, что Курдюмов должен исчезнуть?
    — Решение принималось коллегиально.
    — Когда?
    — Пятого сентября, на последнем заседании секретариата.
    — Девять дней тому назад… Постой, всех же к этому времени уже
    разогнали!
    — Разогнать можно толпу, — холодно заметил Юрий Егорович, — Мы —
    нечто другое.
    — Значит, как в славные годы, большевики ушли в подполье. Ясно, все
    ясно, правильным путем идете, дорогие товарищи. А в общем-то, хрен с вами.
    — Приятно мертвого льва за хвост дергать? — не выдержал, огрызнулся
    Юрий Егорович.
    — Ишь ты, и зубки показал, — удивился Казарян. — К сожалению, как ты
    сам только что подтвердил, лев далеко не мертвый. Но, давай отложим
    дискуссию о судьбах партии на потом. Чем мотивировалось это решение?
    — Желание руководства сохранить денежные средства партии от
    незаконной конфискации. Только и всего.
    — Я полагаю, что исчезновение Курдюмова — всего лишь начальный этап

    его нелегального существования. Каковы последующие этапы?
    — Сохраниться и сохранить документацию, без которой господам
    демократам до партийных денег не добраться. Пока не наступят лучшие
    времена.
    — Ты считаешь, что они наступят?
    — Без сомнения, — с искренней убежденностью сказал Юрий Егорович. —
    Роман Суренович, зачем вам Курдюмов?
    — Вопросы задаю я, — терпеливо напомнил Казарян. — Естественно детали
    операции по конспирации Курдюмова вам не известны. Но вы должны знать, кто
    конкретно осуществил ее. Кто?
    — Разработка и проведение этой операции поручена компетентным в этих
    делах людям.
    — То есть людям из КГБ?
    — Вот именно.
    — Бывшим или действующим?
    — Вот чего не знаю, того не знаю, — на этот раз правду говорить
    доставляло Юрию Егоровичу истинное удовольствие. — Ни имен их не знаю, ни
    должностей. Не посвящен. Я ответил на все ваши вопросы?
    — Не спеши. А кто посвящен? По всем правилам вашей партийной игры
    кому-то одному из вас персонально должно быть поручено это дело.
    — Поручено это начальнику административного отдела.
    — Гляди ты! Стишками заговорил! — восхитился Казарян, но тут же
    вернулся к своим баранам: — Он в Москве?
    — Ему рекомендовано тоже исчезнуть, Роман Суренович.
    — Неглупо, весьма неглупо, — оценил их предусмотрительность Казарян.
    — Теперь несколько вопросов о самых последних ваших партийных акциях…
    — Все, — сказал Юрий Егорович и встал. — Я сказал все, что мог и не
    мог, не должен был говорить.
    А Казарян вскочил. Вскочил, одной рукой сгреб лацканы секретарского
    пиджака и слегка потряс его владельца, приводя в чувство.
    — Тогда вопрос сугубо личного характера, — угрожающе ласково начал
    он, перестав трясти, не отпуская Юрия Егоровича. Ты когда в последний раз
    ездил в городском транспорте? Ни метро, в троллейбусе, в автобусе? Лет
    двадцать пять — тридцать тому назад, да?
    — А какое это имеет значение? — вызывающе поинтересовался Юрий
    Егорович. Он не сопротивлялся. Он гордо, как Зоя Космодемьянская, стоял
    перед мучителем.
    — Большое, — Казарян все-таки отпустил его и вернулся на пуфик. —
    Потому что скоро придется тебе привыкать к переполненному метро и забитым
    автобусам. Персоналку у тебя уже отобрали, а я постараюсь, чтобы твой
    личный «мерседес» конфисковали.
    Юрий Егорович налил вторую порцию из бутылки с веселым сквайром на
    этикетке, быстро выпил, возвратился в кресло и, закинув ногу на ногу,
    спросил независимо:
    — Что еще надо?
    Устал Казарян от Юрия Егоровича. Надоел он ему. Противно было на него
    смотреть. Изучая орнамент афганского ковра, Казарян приступил неспешно:
    — Насколько мне известно, в последние полгода Госбанк прекратил
    незаконные валютные выплаты на нужды ЦК. В то время, судя по весьма
    достоверной информации, ваши затраты в СКВ даже увеличились. Откуда баксы,
    Юрик?
    — Все очень просто, Роман Суренович. Ни для кого не секрет, что мы в
    последнее время весьма активно вкладывали средства во многие предприятия.
    Валюта, о которой вы говорите, наша доля от доходов этих предприятий.
    — От каких предприятий? Названия, имена руководителей, кто конкретно
    выдавал деньги и кому.
    — Все было централизованно, — Юрий Егорович глянул на свой «Ройлекс».
    Было без пятнадцати три. — Поступления шли через Курдюмова от председателя
    правления совместного акционерного общества «Департ» Горошкина Сергея
    Сергеевича. Я сказал все. Я могу считать себя свободным?
    — Считай, — разрешил Казарян.
    В прихожей Наталья вытащила из стенного шкафа секретарские плащ и
    шляпу. Плащ она сунула ему в руки, а шляпу надела Юрию Егоровичу сама.
    Ладонью сверху хлопнула по тулье, поломав франтовскую замятость и,
    открывая дверь, сказала без особых эмоций, просто констатируя:
    — Слабак ты, Юра. Ромка поломал тебя, как хотел.
    — Сука ты! — взвизгнул Юрий Егорович и с плащом в руках выскочил на
    площадку. Уже оттуда добавил: — И блядь!

    13

    Что-то мешало бессознательно и сладостно существовать. Уже входя в
    реальное бытие он понял, что какая-то гадость ползет по щеке. Он ладонью
    попытался прихлопнуть эту гадость и тут же открыл глаза.
    Совершенно одетая Татьяна сидела в кресле, а он — совершенно голый —
    под простынкой лежал на диване. Татьяна смотрела на него и грустно
    улыбалась. В руке держала лайковую перчатку. Видимо ею щекотала его.
    — Пора вставать, Жора, половина четвертого!
    — Как же это я заснул? — страшно удивился Сырцов.
    — В одну секунду, — сообщила Татьяна. — Собирайся.
    — Храпел? — застенчиво поинтересовался он.
    — Еще как!
    — Тогда извини, — он развернул, не снимая с себя, простыню поперек,
    связал ее узлом на спине и эдаким Иисусом последовал в ванную комнату.
    — Когда он — причесанный и одетый — вернулся в комнату, она стояла у
    окна и смотрела на оживленный проспект. Солнечно там было и тепло,
    наверное.
    — Я готов, — доложил он. Она резко развернулась. Здоровенный и
    гладкий Сырцов улыбался ей. Татьяна сначала зябко обняла на мгновение себя
    за плечи, а затем — рывком — Сырцова за могучую шею.
    — Тревожно что-то мне, — призналась она. — И холодно.
    — Так давай пойдем на солнце! — весело предложил Сырцов.
    Ехали, как обычно: она впереди на «Ситроене», он сзади — на
    «семерке». У метро «Университетская» свернули на Ломоносовский, не доезжая
    Ленинского развернулись. Он приткнулся у обочины, а она поехала на
    стоянку. Заглушив мотор, он наблюдал за ней. «Ситроен» преодолел
    подъездную дорожку и покатил к стоянке у подъезда, рядом с которым
    волновалась необычная толпа. Сырцов выскочил из автомобиля и кинулся к
    подъезду.
    На бегу он видел, как Татьяна вышла из «Ситроена», как в
    растерянности оглянулась, как прижала ладонь ко рту — в ужасе. Сырцов

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    и утешал в течение двух лет, воткнул тебя на какой-то конкурс — красоты
    ли, на лучшую фотомодель, манекенщиц — не знаю. Первого места ты, конечно,
    не заняла, но тебя заметил второй седой гражданин и (ты уже пообтерлась,
    движением позанималась), тоже утешая, пристроил в ресторанный кордебалет.
    Ну, а там поклонники от рэкетира до банкира. И спокойная гавань, наконец —
    Сергей Сергеевич. Судя по говору, с юга. Ростовская что ли?
    — Где ты все про меня разнюхал, мент?
    — Да не разнюхивал я, Танюша, — после первого проигранного сета на
    ярмарке Сырцов удачно набирал очки. — Просто профессия у меня такая —
    угадывать, — он снова поднял рюмку. — За Москву!
    — Пропади она пропадом, — добавила Татьяна и по-мужски махнула
    рюмашечку.
    Выпил и Сырцов, вертя рюмку в пальцах и глядя на нее же, спросил:
    — Как ты узнала про меня?
    — Заметила. Ты же за мной, как хвост. Вот я и заметила.
    — Врешь ты. Ты не могла заметить меня, я бы почувствовал это. Я —
    хороший сыщик, Танюша. Сергей Сергеевич сказал?
    — Да иди ты! — послала куда надо Татьяна и быстренько разлила по
    второй. — Давай за наш фарт, чтобы не кончался!
    — Будем считать, что и у меня фарт, — не особо согласился Сырцов, но
    выпил.
    Она скривилась от лимона, зажмурилась, помотала головой и вдруг
    встала. И его попросила:
    — Встань.
    Он, не торопясь, поднялся, встал напротив и попросил тоже. Попросил
    ответить:
    — Зачем я тебе понадобился?
    Правая ее рука коснулась его здоровенной шеи, проникла под рубашку,
    погладила по плечу, дошла до мощной мышцы и вновь вернулась к шее,
    соединясь с левой. Она обняла его и призналась:
    — Вот за этим, — и умело поцеловала. Поцелуй длился долго. Потом она,
    оторвавшись, поинтересовалась: — У тебя чистые простыни есть?
    — Есть, — ответил он и вышел в прихожую, искать в стенном шкафу
    чистые простыни.
    Она деловито отодвинула журнальный столик, и диван превратился в
    кровать.

    12

    Его рабочий день начался с визита к кинозвезде. Ровно в уговоренные
    двенадцать часов Роман Казарян позвонил в квартиру на Котельнической, и
    дверь тотчас распахнулась. Открыла сама кинозвезда.
    — Натали, радость моя, подружка… — Роман припал губами к звездному
    запястью, потом перевернул ручонку, поцеловал в ладонь. Глядя с грустным
    умилением на седую с малой проплешиной голову Казаряна сверху, сексуальная
    мечта юнцов семидесятых годов погладила левой рукой (правую он по-прежнему
    не хотел отдавать) его по волосам и, в джокондовской полуулыбке,
    откликнулась в унисон:
    — Любимый разбойник мой Ромочка, здравствуй!
    После долгой разлуки встретились добрые, милые, чуткие люди.
    Подружка-приживалочка Милочка, находясь в малом отдалении, с душевным
    трепетом наблюдала за встречей не старых, нет — давних и верных друзей.
    Роман отпустил, наконец, ее руку, и она, сделав ею плавный жест,
    пригласила:
    — Пойдем ко мне. Поговорим — наговоримся.
    Проходя мимо Милочки, Роман без слов — не подыскать нужных слов —
    сжал ее предплечье и мягко-мягко покивал головой с прикрытыми глазами.
    Сердечно поприветствовал, значит. Хорошо знал правила игры.
    В кабинете-будуаре он, усевшись в светлое веселенькое кресло, оглядел
    внимательно стены и заметил, что:
    — Имеются новые приобретения.
    Натали вольно раскинулась на причудливом диванчике, закинула ногу на
    ногу, и закинутая длинная безукоризненная нога явилась на свет в полной
    своей красе. Покачав золотую домашнюю туфельку, висевшую на пальчиках этой
    ноги, Наталья заинтересованно (знала: Казарян — спец в этих делах)
    спросила:
    — Ну и как они тебе?
    — Судейкин он и есть Судейкин. Тышлер — просто прелесть. А вот
    Бируля. Сомнителен Бируля. Он лет тридцать, тридцать пять тому назад в
    моде был, особенно зимне-весенние эти серые пейзажи, и поэтому умельцы
    подделок весьма лихих налепили довольно много.
    — Подделка, так подделка. Если подделка, то замечательная, она мне
    нравится. Пусть висит, — сыграла полное безразличие Натали. И, чтобы не
    думать о фальшивом Бируле, чтобы не огорчать себя этими думами, перевела
    разговор: — Вчерашним звонком ты меня прямо-таки заинтриговал. Я вся —
    внимание, Рома.
    Заговорить Казарян не успел: Милочка вкатила в кабинет двухэтажный
    стеклянный столик на колесиках, на котором в идеальном порядке
    располагались стеклянный пышащий паром кофейник, стеклянные чашечки,
    стеклянные тарелочки с разнообразной закусью и стеклянная, естественно,
    бутылка с лимонным финским ликером. Поставив столик между кинозвездой и
    кинорежиссером, Милочка холодно сообщила:
    — Так я пойду, Ната? У меня в городе дел в непроворот.
    — Иди, иди, — согласилась Наталья. — Когда придешь?
    — Да вечерком, наверное, загляну. Всего хорошего, Роман Суренович.
    Роман проводил ее взглядом, поинтересовался:
    — Обиделась что ли?
    — Угу. Что беседы беседуем без нее. Ну, да ладно. Говори давай.
    Сниматься Наталья стала в конце шестидесятых. Поначалу в амплуа
    простушек: кругленькая была, пышная, бойкая. Одним из первых снял ее
    Казарян в роли ядреной дикой таежной девы. Потом похудела, подсобралась,
    поднахваталась и стала героиней — хороша была, хороша. В моду вошла,
    снимали ее азартно, много. Затем незаметно перекатило за тридцать, и
    режиссеры, которые совсем недавно рвали ее на куски, перестали приглашать.
    В отличие от многих, оказавшихся в подобной ситуации неуравновешенных

    товарок, она не возненавидела весь мир, не спилась, не сдвинулась по фазе.
    Она завела себе мецената. Из ЦК. И как по мановению волшебной
    палочки, те режиссеры, что в последнее время проходили мимо нее, стараясь
    не заметить, вдруг прониклись к ней небывалым дружеским расположением.
    Опять стали снимать. Лет пять тому назад меценат из начальника отдела был
    выдвинут в секретари, и она стала истинной кинозвездой. Обложки журналов с
    ее портретами, статьи о ее творчестве, регулярные и частые поездки по
    многочисленным кинофестивалям во все концы света… Сегодня уже, конечно,
    не то, но все же… Кинозвезда, она и есть кинозвезда.
    — Мне твой папашка нужен, Ната.
    Партийный борец за народное счастье в кинематографических кругах
    ходил под кличкой «папашка». Наталья среагировала мгновенно:
    — Он теперь никому не нужен, Рома, даже мне.
    — Вот и обрадуй забытого всеми страдальца. Позови его сюда.
    — Я же сказала: он мне не нужен. Он нужен тебе, — она сделала паузу,
    чтобы разлить кофе по чашкам, а ликер — по тонюсеньким рюмкам. Кончив
    дело, гуляла смело: — На кой ляд мне его вызывать?
    — Ну, коли уж по-простому, так давай совсем по-простому. Ты хочешь
    знать, что ты с этого будешь иметь? Отвечаю: ничего, кроме моего
    дружеского расположения.
    — Немного, Рома.
    — Не скажи, не скажи. Ты же знаешь наших радетелей за правду и
    демократию: вчера они тебя по определенной причине в ягодицы целовали, а
    сегодня, по этой же причине, за вышеупомянутые ягодицы кусать будут с
    яростью. А я, если ты поможешь мне, скажу, что это делать стыдно. Стыдно
    им, может и не станет. Но неудобно — да.
    — Мой любимый ликер, — сказала она, пригубив рюмочку. — Попробуй,
    Рома.
    Рома с отвращением попробовал, быстро запил кофеем и стал мелко
    жевать ломтик сыра. Игра «кто кого перемолчит» шла довольно долго. Сдалась
    Наталья:
    — Что ты с ним собираешься делать?
    — Бить я его не буду, не беспокойся.
    — А я не беспокоюсь. Я бы даже некоторое удовольствие получила, если
    бы кто-нибудь начистил эту самодовольную рожу.
    — Мать моя, что ж ты так о любимом человеке?
    — Да иди ты… — разозлилась она и снова наполнила рюмки. Взяла свою,
    полюбовалась чистой желтизной напитка. — Только учти, его за жабры
    ухватить — дело непростое. Скользкий, верткий, как угорь.
    — Да ты только вызови его сюда, и я с ним разберусь!
    — Связью со мной его доставать будешь?
    — Ну, это так, для затравки. А для настоящего разговора у меня
    серьезные аргументы есть.
    — Ну, да хрен с тобой. Даже забавно, — она подмигнула Казаряну. Будет
    забавно?
    — Что, что, а это я тебе обещаю.
    — Кретин этот дома боится жить. На конспиративной квартире
    обосновался, — она со столика перетащила, не поднимаясь, телефон на диван.
    — Ты погуляй по квартире, в гостиной тоже кое-что новое имеется, посмотри,
    а я с ним один на один поговорю, без стеснения.
    Казарян пошел смотреть живопись.
    …Юрий Егорыч явился минут через сорок. Наталья приняла у него плащ
    и шляпу, повесила в стенной шкаф. Он в ответ поцеловал ее в щечку,
    протянул пяток тюльпанов и спросил, приглаживая у зеркала редкие волосы:
    — Что там за секреты у тебя, зайчонок?
    — Я так и выложила тебе все у дверей. Пойдем ко мне.
    Они входили в кабинет-будуар, когда в дверях гостиной возник Казарян.
    — Провокация! — диким голосом закричал Юрий Егорович. — Провокация!
    И рванул назад к выходу. Казарян перехватил его на бегу, дружески
    полуобнял и сказал в ближайшее ухо:
    — Успокойтесь, Юрий Егорович. Здесь только ваши доброжелатели.
    А кинозвезда поставленным голосом кинула реплику «а парт»:
    — Разорался, кретин.
    — Позвольте, — Юрий Егорович освободился от казаряновских объятий,
    снова поправил волосы и спросил с презрением: — Я — пленник?
    — Пленник, — подтвердил Казарян. — Пленник своей страсти, не правда
    ли?
    — Что вы хотите от меня? — не принял игривого тона секретарь.
    — Поговорить с вами. Только и всего.
    Не хотелось казаться трусливым дураком. Юрий Егорович дернул
    плечиком, поднял бровь, мол, ну если вам так хочется, что же, — и
    решительно направился в кабинет. Не спросясь, бухнулся в кресло, в котором
    сидел Казарян, мельком увидел столик, брезгливо поморщился и, глядя на
    Казаряна, пристроившегося на низком пуфике, твердыми начальническими
    глазами, сделал заявление:
    — Если наша беседа планируется вами, как попытка выудить сведения для
    дискредитации меня и партии, одним из руководителей которой я являюсь…
    Да, являюсь, потому что, несмотря на все беззаконные декреты, партия живет
    и борется!.. Так вот, учтите, в подобном случае я вести беседу не буду.
    — О, Господи, — устало проговорила Наталья и вышла. А Казарян аж
    руками взмахнул:
    — Что вы, что вы, Юрий Егорович! Меня интересуют вещи сугубо частного
    характера.
    — Ваше право задавать вопросы, — Юрий Егорович уже совсем успокоился:
    вернулось столь привычное чувство превосходства. — Мое же — отвечать на
    них или не отвечать.
    Прежде чем спрашивать, Казарян решил рассмотреть собеседника. Первый
    раз он так близко видел одного из руководителей партии и правительства.
    Видел он его, конечно, на ретушированных портретах и издали — в
    президиумах. Но так близко — впервые. Гладкие, чуть одутловатые, привыкшие
    к массажу и крему, щеки, хорошо отремонтированные зубы, глубоко посаженные
    карие глазки, брови грустным домиком. Голос тихий, журчащий, на низких
    регистрах — к такому голосу надо прислушиваться. Вот только «провокация!»
    кричал высоко, по-бабьи. А, в общем, личико малозначительное и стертое.
    Вошла Наталья, поставила на столик бутылку «Джонни Уокера» и миску со
    льдом.
    — Чтоб разговорился.
    — Спасибо, зайчонок, — привычно поблагодарил Юрий Егорович, но
    вспомнил, что она его безжалостно подставила, и поправил себя: — Волчонок.
    — Вассисуалий Лоханкин, — сообщила Наталья Казаряну. — Волчица ты,
    тебя я презираю…
    Юрий Егорович на обидную реплику не прореагировал. Да и не хотел он
    более замечать эту дамочку. Его интересовал Казарян.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Трахнул.
    — Это хуже, — констатировал Казарян.
    — А что мне было делать? — злобно кинулся Кузьминский на Казаряна.
    — Не трахать, — резонно заметил тот.
    — Ромка, помолчи, — посоветовал Смирнов. — Пусть расскажет до конца,
    после чего мы все, посовещавшись, решим: правильно или не правильно
    действовал Кузьминский, спонтанно совокупившись с объектом наблюдения.
    — Я серьезно, а тебе шуточки все, Санек. Продолжай, Виктор, —
    разрешил Казарян.
    — Курдюмов ей звонит регулярно, последний раз по междугороднему — два
    дня тому назад, то есть уже тогда, когда ушел под пол. В этот последний
    раз он намекал на возможность своего неожиданного появления на
    денек-другой, а так — он в длительной и сложной служебной командировке…
    — Где? — быстро спросил нетерпеливый Алик.
    — Так он ей и сказал. Просил только чтоб регулярно ночевала дома. Вот
    пока и все, что удалось из нее ненавязчиво выбить. Как действовать дальше,
    Иваныч?
    — Ромка все-таки прав. Не надо бы тебе тащить ее в койку…
    — Это не я ее тащил, а она меня, — не по-рыцарски оправдался
    Кузьминский.
    — От обеспокоенного друга Курдюмова она могла что-то скрывать,
    ревнивому любовнику же про возможного соперника она будет врать. Ты
    устроил себе тяжелую жизнь, Витя: придется тебе каждый вечер,
    следовательно, и ночь, проводить у нее.
    — Как она в постели, Витя? — болея за него, полюбопытствовал Казарян.
    — Да иди ты! — не принял юмора Кузьминский. — Мне же работать надо, я
    по ночам работаю…
    — Вот и будешь работать по ночам, — успокоил Казарян.
    — Где у нее телефон: в комнате или на кухне? — спросил Смирнов.
    — На кухне.
    — А в комнате телефонная розетка имеется?
    — Откуда я знаю?! — возмутился Кузьминский.
    — Ты к ней как сыскарь пришел, все должен был замечать. А у телефона
    поводок длинный или короткий?
    — Короткий, по-моему.
    — Значит есть розетка в комнате. Такие девицы очень любят
    разговаривать по телефону с комфортом. На кухне не отвлекаясь от приема
    пищи, в комнате — лежа. Когда он позвонит, ты, если она возьмет трубку на
    кухне, воспитанно переместишься в комнату, если она будет говорить в
    комнате, то на кухню. И спокойненько подключишься. Мы тебя гонконгской
    трубкой обеспечим. Это очень важно, Витя, это определение местонахождения.
    Если он в ближнем Подмосковье, в городках, которые обозначены на карте, то
    в тех местах, как правило, автоматики нет, соединяют телефонистки, которые
    обычно называют пункт вызова. Ну, а если нет, то будешь делать выводы из
    разговора.
    — И как долго мне комедию с любовью ломать?
    — До упора, Витя. Пока он не позвонит.
    Вляпался Витя Кузьминский, ох и вляпался! Он понуро сидел в кресле,
    опустив в безнадеге руки меж колен. Трое подчеркнуто сочувственно смотрели
    на него, делая вид, что вошли в его положение. Казарян очень серьезно
    возвестил:
    — Если партия сказала: «надо», комсомольцы отвечают: «есть!»
    Кузьминский не отреагировал на его ерничество. Мотнул головой,
    отряхнулся, встрепенулся (а что оставалось делать?) и бодро спросил:
    — А вы-то сами что-нибудь раскопали?
    — Самую-самую малость, — признался Смирнов. — Выявили наиболее
    близких к нему соратников по партии, которых следует прижать в первую
    очередь. Но нет, нет на них пока серьезной компры. Чтобы прижать
    по-настоящему. Во всяком случае, определили места их пребывания, нынешние
    контракты и возможные подходы. Технические службы нашего дорогого Игоря
    Дмитриевича помогли выяснить, кому принадлежат пятизначные телефоны. Это
    первые отделы. Завтра я и Алик попытаемся внаглую скатать на один объект,
    у Алика в этом городе знакомый имеется, так что экспедиция у нас на весь
    день. Роман берет на себя одного из соратников, он знает его, и слабинки
    знает, на которых можно поиграть.
    — А я? Что мне завтра делать?
    — Тебе задача определена, — напомнил Казарян. — Трахаться. Сегодня,
    завтра, послезавтра… Будет трудно, очень трудно, но ты же советский
    человек!

    11

    К профессорскому дому на Ломоносовском Сырцов прибыл как обычно — к
    половине восьмого. Знал наверное, что измениться вряд ли что могло за
    сутки, но работа есть работа и к тому же, как говорят футболисты, порядок
    бьет класс. Обычная черная сыщицкая маета — проверка объекта. Вошел в
    пустой притихший подъезд, даже лифт молчал — рано еще для обитателей этого
    дома. Пройдя не экономно обширные помещения, спустился на несколько
    ступенек к запасному выходу во двор. Здесь все, как вчера, как позавчера,
    как месяц тому назад, год, два: площадка перед двустворчатой дверью являла
    собой нелепое подобие мавзолея — камень на камень, кирпич на кирпич.
    Когда-то очень давно управдом распорядился, видимо, сложить оставшиеся
    после ремонта стройматериалы именно здесь. Временно, естественно. И с тех
    пор возможность проникнуть кому-либо в дом со двора была равна возможности
    барона фон Грюнвальдуса, доблестного рыцаря, взять замок.
    Сырцов проехал на лифте до самого верха, трижды выборочно
    останавливаясь на казавшихся ему подозрительных этажах. Выходил,
    осматривался, прислушивался. Вроде все в порядке. Спустил и вернулся в
    автомобиль, который был поставлен так, чтобы видны были все подходы и
    подъезды. Затылком приткнулся к углу между сиденьем и боковым стеклом,
    одну ногу закинул на сиденье, другой, на полу, поддерживал устойчивое
    равновесие — расслабился, чтобы ждать, долго ждать. Сергей Сергеевич
    выходил к своему «фольксвагену» не раньше половины десятого. Хотя и
    говорится: «Солдат спит — служба идет», Сырцов не позволял себе задремать.
    Такие бабки надо отрабатывать добросовестно.

    Двинули к продмагам старушки-пенсионерки. Побежали, тряся ранцами, в
    школу ребятишки. Мало ребятишек в этом доме. В девять, задолго до начала
    занятий, для того, чтобы прогуляться парком, пошли немногочисленные
    профессоры. И сразу же за ними — энергичная стая нуворишей, в последнее
    время путем обмена и покупки обильно проникших в этот дом. Треск стоял:
    нувориши хлопали дверцами лимузинов иностранного производства. С минуты на
    минуту должен был появиться работодатель.
    Но случилось экстраординарное: первой покинула пенаты молодая
    супруга, имевшая обыкновение нежиться в постели до десяти по крайней мере.
    Сегодня спортивно-джинсовая Татьяна Вячеславовна страшно деловито
    проследовала к «Ситроену» и, сразу же, не разогревая мотор, рванула с
    места.
    Что ж, поехали. Вывернув на проспект Вернадского, она погнала
    «Ситроен» во все тяжкие. Проскочила светофор у Университетского (он еле
    успел за ней), на недозволенной здесь скорости помчалась по метромосту. С
    мостового горба Сырцов увидел перспективу и успокоился: на спуске
    гаишников не было. Благодушествуя, чуть не пропустил ее беспардонный
    поворот направо и еще направо — под мост. На ярмарку она что ли? И точно,
    на ярмарку. Пристроила «Ситроен» на полупустой еще стоянке и двинулась
    вдоль поперечного ряда палаток. Здесь надо вести даму на ногах. Мало ли
    что, место весьма бедовое, народец всякий шныряет. Отпустив ее метров на
    пятнадцать, Сырцов тронулся вслед.
    Каждая палатка, как универмаг: на продажу все — от жвачки до
    телевизора. Позевывая от по-осеннему неласковой утренней свежести,
    неразогретые дамочки и девицы неодобрительно поглядывали на редких
    покупателей и многочисленных зевак из-за немытых стекол.
    Татьяна Вячеславовна притормаживала у всех палаток подряд, окидывала
    опытным глазом выставленный товар и шла дальше. Дошла до конца ряда и, в
    том же ритме обойдя пятачок, двинула внутрь расположенных по линиям
    бесчисленных павильонов.
    Вот тут-то вести посложней. Обязательно надо ходить следом: в
    павильонах служебные выходы. А как не намозолить ей глаза, если в
    помещении покупателей раз, два и обчелся? Сырцов старался, очень старался,
    даже подустал к концу похода. Татьяна Вячеславовна мило о чем-то
    расспрашивала продавцов, улыбалась, кивала головой, соглашалась, то мотала
    ею, отрицая некую возможность. В одной из палаток даже за кулисы ненадолго
    зашла. Слава Богу, кончилось все.
    На стоянке она уселась в «Ситроен». Уселся и Сырцов в «семерку».
    Зашелестели стартерами. Сырцов ждал, когда она тронет с места «Ситроен».
    Но «Ситроен» с места не тронулся. Неожиданно Татьяна Вячеславовна
    выскочила из него и зашагала вдоль автомобильной шеренги. Сначала Сырцов
    наблюдал за ней боковым зрением, потом, через зеркало заднего обзора —
    наружного и внутреннего. Затем она исчезла в мертвой зоне и вдруг сказала
    ему, склонившись к открытому с его стороны окошку «жигуленка»:
    — Нравишься ты мне, мент. Особенно в этой куртке. Здесь, на ярмарке
    купил что ли? — и, не собираясь ждать ответа, приказала: — Поехали к тебе!
    Рысью возвратилась к «Ситроену» и, не оглядываясь (знала, что он
    следует за ней), понеслась по Вернадского в обратную сторону. За
    гостиницей МВД сбросила скорость, скорее всего для того, чтобы не
    пропустить нужный дом. Не пропустила, вырулила к его подъезду. Вылезла и —
    руки в карманы куртки, ноги на ширине плеч — сурово, как гаишник,
    наблюдала за его парковкой. Он молча подошел. Она продолжала приказывать:
    — В гости приглашай.
    — Прошу, — Сырцов приглашающе указал рукой на двери подъезда.
    В прихожей она повесила джинсовую куртку на вешалку и осталась в
    фирменной маечке, удачно подчеркивавшей ее кардебалетные стати. Прошла в
    комнату, уселась на диван-кровать и оценила квартиру:
    — В общем, у тебя ничего. Я думала — хуже, — теперь осмотрела
    квартиросъемщика по-настоящему, но сделанных выводов не огласила,
    попросила только миролюбиво уже: — Выпить хочется, дорогой мой милиционер.
    Что у тебя имеется?
    Он стоял в дверях, прислонившись плечом к притолоке. Ответил
    однозначно:
    — Водка.
    — Ну уж! — она решительно встала, порылась в кармане куртки, нашла
    ключи и вышла к «Ситроену». Он в окно наблюдал за ней.
    Она вернулась с бутылкой «Энесси» и двумя лимонами. Бутылку поставила
    на хлипкий журнальный столик, а лимоны протянула Сырцову:
    — Порежь потоньше.
    Он порезал лимоны и сырку вдобавок, разложил по тарелкам, прихватив
    две рюмки, перенес все это из кухни на журнальный столик. Усаживаясь в
    кресло, сказал ей на всякий случай:
    — Ты же за рулем.
    — Милиционеры к хорошеньким женщинам снисходительны.
    — Это к хорошеньким, — показал, наконец, зубки Сырцов.
    — А ты, хотя тоже мент, не снисходителен.
    — Я — бывший мент.
    — А теперь топтун, — добавила за него Татьяна Вячеславовна. — Так что
    не тебе судить: хорошенькая я или нет.
    — Успокойся. И для мента и не для мента ты — хорошенькая.
    — Зачем укусил тогда?
    — Для порядка. Чтобы не заносило тебя, — он разлил по рюмкам,
    поставил бутылку на стол, весело заглянул ей в глаза: — Для чего ко мне
    пожаловала, завоевательница?
    — Отдохнуть, — высокомерно призналась она.
    — Аристократка, которой надоели приемы, рауты, презентации, премьеры
    и вернисажи, в пресыщении спустилась на дно. Фильм «Сладкая жизнь». Лимита
    ты, лимита!
    — Сам-то ты кто такой, мент недоделанный?! — взъярилась она.
    — Да, и я — лимита, — миролюбиво признал их равенство Сырцов, поэтому
    тебя и распознал. Так что не особо старайся павлиний хвост распускать.
    — Сам-то откуда? — спокойно — собрала в палочку павлиний хвост —
    поинтересовалась она.
    — Мы-то? Мы-то брянские, — ответил он и взял рюмку. — Выпьем?
    — Ты же за рулем, — издевательски повторила она его слова.
    — Я всегда за рулем. И никогда не нарушаю правил. Поэтому меня и не
    задерживают.
    — Так и не нарушая правил до Москвы доехал, — догадалась Татьяна
    Вячеславовна. — Тихо-тихо, потихоньку, кривыми дорожками.
    — Прямыми, дурында! ВДВ, Афган, школа милиции и МУР по распределению,
    — зачем-то поведал о себе Сырцов. А вот зачем: — Хочешь, про твою дорожку
    расскажу? Три года подряд в театральный институт поступала — не поступила.
    В конце-концов седой гражданин, который утешил тебя после второго провала

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Они просто юные, совсем юные, вчерашние школьники, — объяснил
    Горский и не сдержался, тут же обнародовал свое кредо: — Мне не нужны
    актеры, уже заплывшие жирком псевдопрофессионализма, мне не нужны умельцы,
    работающие «что надо? Сделаем!». Мне требуется цельный тугой человеческий
    материал, преодолевая сопротивление которого, я творю спектакль.
    — И много натворил?
    — Наш «Таракан» по мотивам Николая Олейникова, да будет тебе
    известно, — событие столичного театрального сезона, — похвастался Горский
    и вдруг вспомнил, что надо удивиться: — Какого хрена ты к нам забрел?
    Кузьминский решил действовать без подходцев, напрямую. Чем проще, тем
    правдоподобнее:
    — Я Ванечку Курдюмова ищу, нужен он мне позарез. Домой звонил, на
    службу — глухо. Вот и вспомнил, что ты с ним по корешам.
    Гений, особенно наш Московский самообъявившийся гений, он и есть
    гений. А гений вряд ли помнит, знаком или не знаком Курдюмов Кузьминскому
    или наоборот.
    — Да, на службе его теперь не найдешь, — не сдержался,
    по-обывательски хихикнул гений. — Дома, говоришь, тоже нету? Странно, он
    мне звонил совсем недавно…
    — Ну, приблизительно, как недавно, когда?
    — Да дней пять тому назад, неделю. А зачем он тебе вдруг так
    понадобился?
    — Обещал он свести меня с руководителем одного частного банка,
    который бы смог пронспонсорить одну картину по моему сценарию. Хотя бы
    фонд заработной платы, а то ведь и людей не наберешь.
    — Конечно, — раздумчиво и с превосходством заметил Горский, — в вашей
    тотальной попсе все решают бабки…
    Подошла, улыбаясь, закутанная поверх хитона в халатик, одна из
    кривлявшихся на сцене девиц. Безбоязненно подошла, из любимиц, видимо.
    Кокетливо поморгала зелеными глазками и высказалась:
    — Впервые настоящего драматурга так близко вижу. Вы ведь настоящий?
    — Во всяком случае, живой.
    — И в кино много работаете, — не спрашивая, утверждая, проговорила
    она, грустно так проговорила, очень ей хотелось в кино сниматься.
    — Мы заняты, Алуся, — мягко укорил ее Горский.
    Гром небесный! Алуся. Первое имечко, попавшееся ему на глаза в
    алфавите Курдюмова. Неужто немыслимая удача? Кузьминский за рукав
    осторожно остановил собравшуюся было уйти Алусю. Сделал творчески
    заинтересованное лицо, тотчас задумчиво затуманился им и спросил
    проникновенно:
    — А вы хотели бы сняться в моем фильме?
    — Если Адам Андреевич разрешит, — и насквозь прострелила Горского
    зелеными глазками. Девка оторви да брось, бой-девка.
    — Он разрешит, — уверил ее Кузьминский. И Горскому: — Ты разрешишь,
    Адамчик?
    — Обещаю подумать, если она сегодня удовлетворительно проведет
    репетицию, — педагогично заметил гениальный режиссер и строго напомнил: —
    Перерыв кончается через пять минут.
    — Мы еще поговорим, да? — уходя, многообещающе спросила Алуся у
    Кузьминского.
    — Обязательно! Я буду ждать вас после репетиции! — крикнул он ей
    вслед.
    — Понравилась? — индифферентно полюбопытствовал Горский.
    — Бывает же так… — разволновался Кузьминский, но опомнился и
    объяснил свое волнение вполне удовлетворительно: — А мой дурачок режиссер
    все копается, ищет. Вот она, в десятку!
    — Ты это серьезно? — удивился Горский.
    …Специально ждал ее не в здании, а у выхода, как верный поклонник.
    И цветочков прикупил у метро. Она, ясное дело, торопилась, опередила всех,
    выпорхнула из адамовой клетки первой. Светлые волосы умело распущены,
    влажно подкрашенный рот сексапильно полуоткрыт, подведенные глаза
    полуприкрыты. Прикид — фирма, и фирма недешевая. Подкармливают тебя, дева,
    и надо полагать, за дело подкармливают.
    — Заждался, — глубоким голосом признался Кузьминский и протянул
    букет.
    — Спасибо, — трогательно прошептала она и высказалась про букет: —
    прелесть.
    Боже, и скромна, и застенчива, и неизбалована мужским вниманием!
    — Куда вас отвезти? — предупредительно поинтересовался Кузьминский.
    — Домой, если можно. Мне просто необходимо отдохнуть перед вечерним
    спектаклем. Но учтите, рыцарь, я очень далеко живу.
    — Прошу, — Виктор указал на свой «жигуленок», скромно притулившийся у
    арки двора, в котором размещался слегка подновленный двухэтажный
    театральный барак. Так все-таки пошла перка или не пошла? Он открыл
    дверцу, предлагая даме сесть, подождал, когда она усядется, уселся сам,
    включил зажигание и только тогда решился, наконец, спросить: — Так куда же
    мы едем?
    — На край света. В Ясенево.
    В яблочко. Все сходится: и Алуся, и телефон четыреста двадцать семь
    двенадцать тридцать девять, и любитель театрального искусства
    Курдюмов_И.В. Кузьминский вырулил на Новослободскую и покатил к центру.
    Хорошее у него было настроение, бодрое, он даже засвистел «Страну
    Лимонию», но спохватился и перешел на речь:
    — Алуся, вы на будущей неделе сумеете организовать окно на целый
    день?
    — Постараюсь, — как бы колеблясь, сказала она. — А зачем, собственно?
    — Вы артистка в кино еще неизвестная. И поэтому вам, хотя бы чисто
    формально, предстоит мучительный, но необходимый обряд кинопробы.
    — Я понимаю… — Алуся запнулась слегка, смущенно улыбнулась и
    призналась: — Не знаю, как к вам обращаться. Нас Адам Андреевич даже не
    представил.
    — Виктор, — назвался Кузьминский и сделал зверское лицо. —
    Победитель.
    — А отчество? — формально попросила продолжения Алуся.
    — Для вас у меня нет отчества. — Я — Виктор, Виктор, Алуся!
    По Каретному на Петровку, мимо «Метрополя» к останкам памятника
    Дзержинского, через старую площадь…

    — У меня здесь приятель работал. Курдюмов Ванечка, — косясь через
    Алусин профиль на слегка испоганенные мстительным людям серые здания с
    опечатанными подъездами. Алуся посмотрела на здания, посмотрела на Виктора
    и, глядя уже вперед, свободно призналась:
    — Я его тоже знаю. Через него мне Адам Андреевич отдельную
    однокомнатную квартиру выбить помог. Папе, маме и братику двухкомнатную
    малогабаритную дали, а мне, как работнику искусства, однокомнатную, —
    видно было, что рассказывать о своей роскошной жилплощади для нее —
    удовольствие.
    — Так вы хотите сниматься в кино или нет? — бодря ее, нарочито
    раздраженно спросил Кузьминский. Она посмотрела на него, как на юродивого.
    — Покажите мне того, кто не хочет сниматься в кино. Конечно, хочу.
    Через Старую площадь на Набережную, у Красной площади к мосту.
    Серпуховская, Даниловская, Варшавское шоссе, направо, Севастопольский
    проспект, Литовский бульвар. Приехали.
    Она показала, как проехать к одному из бесчисленных подъездов
    несусветного громадного для того, чтобы быть уютным жильем, белого с
    красным дома, и, выпорхнув, легко предложила:
    — Чашечку кофе не желаете, Виктор?
    — С удовольствием, — признался он, ожидавший этого предложения. Но
    тут же в порядке интеллигентной отмазки засомневался: — Но вам же
    отдохнуть надо перед спектаклем?
    — Мы отдохнем, мы отдохнем! — словами из классика ответила Алуся.
    Правда, в новой трактовке: если в традиционной основе реплики был глагол,
    то она переложила смысловой акцент на существительное. Мы, мы отдохнем!
    Ворвавшись в квартиру на двадцатом этаже, Алуся, как и положено
    женщине, в жилье которой неожиданно появился мужчина, стремительно
    засуетилась, стараясь незаметно убрать отдельные деликатные детали
    дамского гардероба, разбросанные ею в утренней спешке. Пряча собранные
    причиндалы за спиной (так уж смущалась, уж так смущалась!), изложила ему
    план дальнейших действий:
    — Вы отдохните пока здесь, в комнате, а я быстренько переоденусь и
    мигом приготовлю кофе. Присаживайтесь, Виктор, присаживайтесь.
    Она убежала, а он присел. На тахту, застеленную ярчайшей
    желто-зелено-черной тряпкой и слегка пыльной к тому же. Афиши кругом,
    размашисто и жирно написанные фломастером автографы почетных гостей этого
    дома прямо на стенах между развешанными куклами и масками, на полках не
    фарфор, не хрусталь, а граненые стаканы, пол-литровая банка и зеленые
    дешевые бутылки, вместо стульев — непонятные холмики, прикрытые лоскутами
    той же ткани, что и на тахте, на полу — проигрыватель — убогие попытки
    создать нестандартный богемный уют. Виктор встал, подошел к проигрывателю,
    глянул на него сверху. Ни неснятой пластинке было написано по-английски
    «Диана Росс». Диана или Дайана? Не важно, в общем, Росс. И пусть будет
    Росс. Он запустил пластинку и вернулся на тахту.
    Под музыку вплыла в комнату Алуся. Переодетая в нечто многообещающе
    легкое, она прослушала музыку самую малость и пригласила:
    — Пойдемте, Виктор. Все готово.
    На кухонном столе расставлены чашки, тарелки, легкая закусь, на уже
    выключенной плите — варварски заваренный в кастрюле кофе, а на тумбе —
    отдельно — уже наполненные рюмки, чем-то желтым, коньяком, наверное. Не
    садясь, Алуся одну рюмку протянула Виктору, а другую взяла сама.
    — За знакомство, Виктор?
    — Я за рулем… — вяло отбрехнулся было Кузьминский.
    — Мне ведь тоже нельзя. Но чисто символически. На брудершафт…
    Трахать ее или не трахать? — вот вопрос. Трахнешь — может закрыться
    насчет Курдюмова, расспрашивать последнему любовнику о предпоследнем —
    ситуация, что ни говорите. Не трахать — неправильно поймут, обидится,
    вообще не станет говорить. Но гамлетовский этот вопрос решился сам собой.
    Алуся напомнила требовательно:
    — Ну?
    Скрестили руки, выпили и по-детски потянули друг к другу губки.
    Формальный поцелуй, плавно перешел в неформальный. В забытьи Алуся
    безвольно откинула правую руку и поставила рюмку на стол. Тоже самое
    проделал Виктор, переложив за ее спиной рюмку из правой руки в левую. Как
    бы в тумане, вроде не понимая, что творят, они, не отрываясь друг от
    друга, стали незаметно перемещаться в комнату, куда их темпераментно звала
    Дайана Росс.
    Кофий пить не стали. Отложили на потом.

    10

    — Иваныч, ты — ясновидящий?! — орал Кузьминский, ввалившись в
    спиридоновскую квартиру. Даже Варвары не боялся, потому что забыл про нее.
    — Как ты допер, что через Горского на курдюмовских девочек выйти можно?
    — Опыт, Витюша, опыт, — Смирнов обнял Кузьминского за плечи и повел в
    кабинет (Алик следовал за ними), на ходу рассказывая байку:
    — Помню я, лет тридцать тому назад назначили нашего общего знакомого
    Александра Спиридонова агитатором-пропагандистом в женский танцевальный
    ансамбль «Березовая роща». Так тогда наиболее проницательные и
    дальновидные друзья его настойчиво требовали, чтобы он показал топор. А у
    Горского — студия. Следовательно не роща, не лес, а подлесок. Как раз по
    Курдюмовскому профилю.
    В кабинете их ждал недовольный жизнью Казарян.
    — Одного тебя ждем, ведь договорились ровно в шесть, — укорил он
    Кузьминского.
    — Я Алусю на спектакль отвез и прямо сюда, — невинно объяснил свое
    опоздание Виктор.
    — Какую еще Алусю? — продолжал задавать вопросы Казарян.
    — Алусю из записной книжки Курдюмова, — невинно пояснил Кузьминский.
    — С успехом тебя, наш юный друг, — поздравил Смирнов, усаживаясь на
    диван.
    — С успехом ли? — усомнился Алик, проходя за стол.
    — Рассказывай, — распорядился Казарян.
    — А что рассказывать-то? — баловался Кузьминский.
    — Выход какой-нибудь на него наметился?
    — Вход бесплатный, выход — платный, — ни к месту вспомнил Виктор
    дурацкое присловие и приступил к изложению: — Ну, конечно же, он и не
    любовник ее вовсе, он — хороший знакомый, поклонник ее таланта и женских
    статей, но без надежды — ибо не в ее вкусе. А так как отказано, его
    желание близости с ней не только не затухает, но и растет с каждым днем…
    — Ты ее трахнул? — огорченно перебил многоопытный Казарян.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    ровесники, вращаетесь, в принципе, в одном, если не кругу, то в слое.
    Должны быть у вас общие знакомые, не может их не быть!
    — К какому сроку? — деловито осведомился Кузьминский.
    — Да ты что, очумел, паренек? — изумился Смирнов. — Да сейчас,
    сейчас! Садись в уголок, почитывай не торопясь.
    — Так бы сразу и сказал. А то чуть что — сразу орать, — не сильно
    обиделся Кузьминский и, действительно, пересел в угол, в кресло.
    — А нам с Алькой что делать? — поинтересовался Казарян.
    — Мы с Алькой картой займемся, он лучше всех нас Подмосковье знает.
    Ну, а ты, после того, как Витька знакомых отыщет…
    — Нашел! — перебивая Смирнова, торжествующе заорал Кузьминский.
    — Ты на какой букве? — хладнокровно поинтересовался Смирнов.
    — На «г» — доложил Виктор.
    — Вот и шерсти до конца алфавита. И знакомых своих не по одиночке нам
    будешь представлять, а скопом, так сказать. Тебе же, Роман, после того,
    как наш юный обалдуй книжку прочешет, придется вспомнить свое юридическое
    и милицейское прошлое. Сравнительный анализ справочника и книжки,
    выявление наиболее часто задействованных телефонов… В общем, не мне тебя
    учить. Да, чуть не забыл: составишь два списка. В первом — граждане,
    поспешно поменявшие если не профессию, то место работы. Из ЦК — куда? А во
    втором — все телефоны с краткими номерами: пятизначным, четырехзначным и
    т.д. и т.п. Для нас с Алькой.
    — Не удержался все же, проинструктировал, — ворчливо прокомментировал
    Казарян последние слова Смирнова и тут же сам отдал распоряжение Алику: —
    Алик, освобождай мне стол. Мне работать надо.
    Алик, колдовавший над картой, безропотно поднялся с нею, перебрался
    на диван, включил преддиванный торшер и позвал Смирнова:
    — Саня, давай ко мне.
    — Нашел что-нибудь? — дежурно спросил Смирнов, усаживаясь рядом.
    — А что тут искать? Тут все ясно. Кружочками отмечены восемь городов.
    Не деревень, не дачных поселков, не просто поселков, а городов не менее,
    чем с пятидесятитысячным населением. Четыре из них — райцентры. Общее
    между этими городами одно: в каждом из восьми — крупнейшие военные заводы.
    — Интересно само по себе, но нам пока ни черта не дает. Как ты
    считаешь, Алик?
    — Так, да не совсем так. Интересное уже в том, что род деятельности
    Курдюмова никак не прокладывается к профилю всех этих организаций.
    — Все! — громогласно оповестил всех об окончании своих титанических
    трудов Кузьминский.
    — Список составил? — невинно поинтересовался Смирнов.
    — А я по книжке.
    — Составь список, а книжку Роме отдай, — безапелляционно распорядился
    Смирнов.
    — Все начальники — бюрократы. А бывшие — в особенности, — бурчал
    Кузьминский, спешно, не садясь, составляя у стола телефонный список. И еще
    раз: — Все!
    — Сколько их у тебя набралось?
    — Тихо! — рявкнул Казарян, став обладателем книжки и справочника. —
    Чапай думать будет!
    — Сколько их у тебя набралось? — шепотом повторил Смирнов и рукой
    указал, чтобы Кузьминский садился на диван. Кузьминский присел рядом,
    сообщил не шепотом, но тихо:
    — Пятеро. Их было пятеро. Как во французском фильме.
    — Перечисли их по очереди. Ну, а какие-нибудь данные. Профессия,
    привычки…
    — Горский Адам Андреевич, — начал Виктор. — Вообще-то он Аркадий, но
    с Адамом лучше звучит на афишах. Адам Горский! Театральный режиссер,
    недавно студию свою открыл. Кулик Леонид, отчества не знаю. Массажист
    профессиональный, первоклассный. Краснов Петр Кириллович. Личность весьма
    известная в ресторане Дома кино и его окрестностях. Не алкаш, нет, даже
    совсем наоборот. Вращаться очень любит. Серьезные связи за бугром, часто
    там бывает, выступает посредником в совместных постановках наших маленьких
    кинофирм и довольно удачно. Савкин Геннадий Иванович. Бывший футболист
    московского «Динамо», играл недолго и довольно средне. И, наконец, наш
    общий друг Димочка Федоров.
    — Какие соображения ума? — потребовал дополнений Смирнов.
    — Ясное дело, что Краснов и Савкин точно проходят по тематике: прямые
    выходы за бугор. Савкин — транспортирование любых малогабаритных грузов,
    надежно защищаемое дипломатической неприкосновенностью. Краснов — приемка
    и, так сказать, складирование этих грузов там. Тем более, что они с
    Савкиным по корешам.
    — Несерьезен твой Краснов для серьезного складирования грузов нашей
    подопечной организации, — так, между прочим, возразил Смирнов. — Давай
    дальше.
    — Горский — светское знакомство, наш фигурант любил, судя по другим
    именам в книжке, клубиться в артистическом мире. Димка же Федоров, скорее
    всего, партнер по бабским делам. Оба — специалисты по нимфеткам.
    — Он еще в Дании прячется? — поинтересовался Смирнов.
    — В июле вернулся, — ответил Виктор и с удовольствием вспомнил: — Я
    его тут в Союзе встретил, так он аж на пятки сел от страха… — и, как бы
    стесняясь своего молодчества, продолжил по делу: — Последний — Ленечка
    Кулик. На вид — святая простота, но наблюдателен, остер и очень, как я
    думаю, не любит своих клиентов.
    — С кого начал бы?
    — Ребята, — оторвав взгляд от заветных книжек и болезненно морщась,
    Казарян грубо посоветовал: — Шли бы вы отсюда, а?
    За что был мгновенно наказан Аликом. Зная любовь Казаряна к вкусной и
    здоровой пище, он встал, потянулся и сказал мечтательно:
    — А не пожрать ли нам, братцы, не выпить ли по малости? Пусть Ромка
    здесь занимается, а мы на кухню пойдем. Варька уж наверное все
    приготовила.
    — Она там? — тревожно осведомился Кузьминский.
    — Да она, друг мой, с тобой на одном поле… — успокоил его Алик, и
    они понаправились на кухню, оставив в кабинете делового и скорбного
    Казаряна.
    Вопреки предположениям, Варвара была на кухне. Наносила завершающий
    штрих: резала хлеб. На шум, не оборачиваясь, спросила:

    — Гаденыш с вами?
    — С нами, с нами, — обрадовал ее Алик, обнял и сообщил прямо в ухо: —
    Вот он я, твой многолетний гаденыш.
    Варвара швырнула нож на стол, вырвалась и, проходя мимо Кузьминского,
    ткнула его твердым указательным пальцем в грудь:
    — Гаденыш вот.
    И удалилась. Кузьминский тоскливо оглядел бутылки на столе и сказал
    удрученно:
    — Может, я пойду?
    — Куда? — простодушно возмутился Смирнов. — Ты мне нужен!
    Алик уже разливал по рюмкам. Затолкали Кузьминского в угол, чтобы не
    сбежал при гипотетическом появлении Варвары, устроились сами. Выпили по
    первой и стали закусывать.
    — Ну, с кого бы ты начал, Виктор? — жуя, спросил Смирнов. Кто о чем,
    а вшивый о бане.
    — С Савкина, — звонко ответил Кузьминский. Он не закусывал, он только
    выпил для храбрости.
    — Резоны излагай.
    — Судя по предоставленным нам документам, последняя часть валюты была
    переправлена за границу аж в августе. Заключительный этап переправки на
    нашей территории — безопасная транспортировка, которую, вероятнее всего,
    осуществлял Савкин.
    — Ты, Витя, сам того не замечая, подменил нашу главную задачу.
    Опомнись, мы не каналы, по которым уходят денежки КПСС выявляем, а ищем
    гражданина Курдюмова И.В.
    — Тогда Краснов, — обиженно предложил Кузьминский. — Самый подходящий
    человек для того, чтобы подготовить уход Курдюмова и обеспечить берлогу
    где-нибудь в Женеве.
    — Это ты уж от обиды хреновину понес. Курдюмов здесь.
    — Ой ли? — вскликнул Кузьминский. — Он что, переправляя, думаете себе
    не отщипнул и обратно не положил? Тоже мне нашли кристально чистого
    честного коммуниста с холодной головой и горячим сердцем! А он, наверное,
    гуляет себе по берегу Женевского озера и посмеивается.
    — Такие как Курдюмов малым не довольствуются… — начал было Смирнов,
    но тут Алик трахнул ладонью по столу и приказал:
    — Будя! Давайте хоть пожрем, как люди.
    Они уже завершали трапезу, когда на кухне появился Казарян. Пробрался
    к своему стулу, сел, и, плотно скалясь, налил себе водки — не рюмку,
    стакан, беспрепятственно перелил ее себе в глотку и, помахав ладошкой
    перед раскрытым ртом, сообщил всем о радостном:
    — Хорошо пошла.
    — Закончил? — потребовал его к ответу Смирнов.
    — В принципе, да.
    — А не в принципе?
    — Технически все исполнил, но детали продуманы мной не до конца.
    — Халтура! — заклеймил Смирнов. — Списки давай!
    — С миллионерами все ясно, — протягивая Смирнову списки, успокоил
    Казарян. — Восемь пятизначных телефонов, как раз столько, сколько у вас, я
    краем уха слышал, возможно перспективных объектов.
    Список с номерами Смирнов отложил, он вцепился в список перелетных
    птичек. Смирнов штудировал список, а Казарян энергично жевал, не забывая и
    выпивать уже по малости. Алик и Виктор покуривали, с удовольствием
    втягивая первый и потому желанный после еды дым.
    — Алик и Виктор, вы свободны, — забыв о том, что он давно не
    начальник, распорядился, не отрывая взгляда от бумаги, Смирнов. — А с
    тобой, Ромка, нам надо над этим списком посидеть, ох, как посидеть!
    — Я домой поехал, — обиженно сказал Кузьминский.
    — Езжай, езжай, — покивал Смирнов, а Казарян заботливо предупредил о
    возможной опасности:
    — Ты осторожней в коридоре-то. Смотри, Варваре не попадись. Разорвет.
    — Тогда привет! — Кузьминский сделал ручкой и двинул к выходу.
    — Да! — вдруг вспомнил Смирнов. — Первым начнешь трясти режиссера
    Горского. И завтра же. С утра.

    9

    Противоестественно выворачивая плечевые и тазобедренные суставы,
    двигались по маленькой сцене трое обнаженных юнцов и три девицы в хитонах.
    Проделывали они это для того, чтобы быть похожими на изображение хоровода
    с древнегреческих амфор. Передвигались же они нарочито замедленно,
    осуществляя кинематографический фокус-рапид. Зрелище было, конечно,
    изысканное, но жалкое. Безнадежно и непреодолимо вылезало то, что должно
    быть скрыто: судорожное напряжение, чисто физическое усилие и пот. От
    советских древних греков явно пованивало.
    Режиссер, сидевший за столиком, поднял руки над головой и три раза
    хлопнул в ладоши. Хоровод распался. Юнцы и девицы подошли к рампе.
    — Дорогие вы мои, — проникновенно приступил к процессу введения
    клизмы непредсказуемый режиссер, — поймите же, наконец, что вы еще не
    персонажи «Царя Эдипа», вы, все вместе — сон, пришедший к нам из глубины
    веков. Вы — наша генетическая память, черт бы вас всех побрал! Сначала!
    — Вот объяснил, и всем все ясно, — для себя и веселя себя, пробурчал
    Кузьминский. Он уже второй час сидел в ожидании, когда освободится
    Горский.
    Молодые люди в седьмой раз корячились в хороводе. Изнемогавший от
    желания закурить Кузьминский терпеть уже не мог: достал сигарету и щелкнул
    зажигалкой. Звук электронной зажигалки в благоговейной тишине был подобен
    выстрелу, и режиссер вскинулся, как подстреленный. Вздернув в изумлении
    брови, делая вид, что поражен неожиданным появлением Кузьминского (хотя,
    подлец, сам распорядился, чтобы Виктора пропустили в зал), развернулся к
    нему на вертящейся табуретке и возгласил с фиоритурами:
    — Господи, как у Арро: смотрите, кто пришел! Девочки, мальчики, вас
    навестил известный советский — или сегодня лучше русский? — драматург и
    прозаик Виктор Кузьминский. Бог даст, он что-нибудь сочинит для нас. Так
    давайте поприветствуем его! — режиссер зааплодировал. Уныло захлопали и
    девочки с мальчиками. Поаплодировали и будет. Он буднично завершил свою
    импровизацию: — Перерыв!
    — Новаторствуешь, Адамчик? — вежливо, но без интереса спросил Виктор,
    подойдя к режиссерскому столику. Выключая и включая настольную лампу,
    занятый высокими мыслями режиссер ответствовал рассеянно и скромно:
    — Экспериментирую помаленьку.
    — Чего это они у тебя такие хилые? Зарплату не платишь им что ли?

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48