• КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    одновременно хлопнул правой ладонью по спине. Содрогнувшийся от холодной
    воды объект и не заметил мелкого укольчика в спину, но уже через мгновенье
    расплавился в его руках. Он уложил эту массу на пол и на всякий случай —
    ключ у него был — запер дверь. Усадить объекта на стульчак было задачей
    труднейшей, но он, изрядно умаявшись, справился с ней. Немного отдохнув,
    он извлек из кармана пиджака «Магнум» и вложил его, насильственно прижимая
    и подталкивая пальцы к рукоятке револьвера. Самое трудное было просунуть
    указательный палец в дужку спуска так, чтобы заранее не выстрелить.
    Стволом «Магнума» он разъединил челюсти, засунул подальше в рот и, нажимая
    на указательный палец объекта, нажал на спуск. Теперь можно. «Магнум» —
    машинка серьезная, и часть затылка объекта отлетела к стене. Выстрел был
    терпимо громкий. Он уронил руку объекта, рука объекта уронила «Магнум» на
    пол. Дело было сделано.
    Он мгновенно открыл дверь, сорвал картонку и коридорами кинулся туда,
    где играла музыка. Там, где поблизости играла музыка, он остановился.
    Откуда-то появился один прислушивающийся гражданин, откуда-то второй.
    Второй, бесцельно и круто водя очами, поинтересовался. У себя, у всех:
    — Вроде где-то стрельнули поблизости?
    — Вроде, — согласился первый. Втроем начали прислушиваться по новой —
    не стрельнут ли еще. Больше выстрелов не было.
    Со стороны зала дробной рысью примчался сорокалетний красавец в белом
    смокинге и, не теряя времени, приказно спросил:
    — Где стреляли?
    — Там, там! — воскликнул первый и замахал руками в разные стороны.
    — По-моему в правом крыле, где-то внизу, — вдруг совершенно разумно
    информировал мента в смокинге он. Трое как бы сблизились и быстро
    двинулись по указанному направлению. Ему там уже нечего было делать, и он
    спокойно направился к выходу.
    — Устаю от классики, — объяснил он свой уход стражнику у ворот,
    общаясь только голосом и скрывая лицо. Мимо, прорычав что-то охране,
    проскочил бесшумно стуча палкой, отставной милицейский полковник Смирнов.
    Он знал полковника, его ему показали. Смирнова сопровождал некто в
    кожанке, которого он не знал…
    — Я никак не мог остановить Курдюмова, — глухо оправдывался Сырцов,
    твердо глядя в глаза Смирнову: — Никак. А стрелять… нет у меня таких
    инструкций стрелять в человека, идущего сквозь толпу.
    — Курдюмовым нас помазали по губам, отвлекая, Жора, — горестно
    сообщил о своей догадке Смирнов. — Живой Курдюмов по их замыслу отвлек
    внимание всех, кому он крупно интересен. А они, пользуясь паузой,
    провернули здесь нечто мерзкое. Пошли в дом.
    Они были уже на террасе, когда, приближаясь, завыли две сирены —
    милицейская и скорой помощи. Тут же на террасу выскочил подполковник Махов
    в белом смокинге.
    — Что там, Леонид? — спросил Смирнов. Махов заметил, наконец, своего
    бывшего начальника, заметил и бывшего подчиненного. Извлек из особого
    кармашка где-то в поле смокинга (чтобы не деформировать силуэт) «Житан»,
    зажигалку и, закурив, ответил спокойненько:
    — Самострел в сортире.
    — Самоубийство? — постарался уточнить Смирнов.
    — Вполне возможно. Но надо как следует посмотреть, — и, переключаясь,
    жестко отдал инструкции выскочившим из милицейской «Волги» четверым в
    штатском: — Сортир в полуподвале первого крыла. Есть возможность кое-что
    подсобрать. Я был там первым и поставил охрану из местных. Действуйте,
    действуйте!
    Четверо (мент, следователь и два эксперта) помчались в сортир правого
    крыла. Медики из «Рафика», неторопясь, готовили носилки.
    — Кто? — опять спросил Смирнов.
    — А черт его знает! — уже злобно ответил Махов: мешали самым дорогим
    затяжкам после встряски. — Он весь в кровище, а я все-таки на праздник
    приоделся. Сейчас ребятки по карманам пошарят, и узнаем.
    — В рот? — предположил Смирнов.
    — Угу, — подтвердил Махов.
    — Машинка?
    — По-моему, «Магнум». Эксперты уточнят, но, скорее всего, не
    ошибаюсь.
    — Серьезный инструмент. Откуда он у человека, пришедшего повеселиться
    и выпить в культурный центр обездоленных детей?
    — Чего не знаю, того не знаю, — Махов совершенно не аристократично
    щелчком отправил чинарик «Житана» в дальние кусты. — А вы, Александр
    Иванович, по какой причине оказались в культурном центре для обездоленных
    детей?
    — Мы вот с Жорой хотим Ивана Курдюмова схватить. Не видал здесь
    такого?
    — Может и видал. А кто он?
    Махов смотрел на Смирнова тухлым глазом, Смирнов смотрел на Махова
    тухлым глазом, а Сырцов, стоя чуть с сторонке, слушал, как в большом зале
    мощный бас с шаляпинскими интонациями рассказывал:
    «Жили двенадцать разбойников, жил кудеяр-атаман.
    Много разбойников пролил крови честных христиан.»
    Про смерть в сортире знали только те, кому положено знать. Они и
    суетились. Участники презентации продолжали делать свое благородное дело:
    пить вино, мило беседовать, незаметно обжиматься и, естественно, слушать
    хорошую музыку.
    Подошел мент из бригады и сказал Махову:
    — Похоже, это не наш, начальник.
    — Это почему?
    — Работник Министерства иностранных дел. И дипкурьер к тому же.
    — Совершеннейший гебистский клиент, — решил Махов. — Звони им, Гриша.
    — Фамилия его как? — поспешил без надежды спросить Смирнов.
    — Савкин. Геннадий Иванович, — автоматически ответил мент и пошел
    искать телефон. Махов, окончательно расслабившись, закурил вторично.
    — Везет тебе в последнее время, Леня, — сказал Смирнов.
    — Стараюсь.
    — Это не ты, это кто-то старается.
    — Так кто же старается? — ощетинился вдруг Махов.
    — Судьба, — объяснил Смирнов. — Везенье — это судьба.
    — Пойдемте отсюда, Александр Иванович, — подал голос Сырцов.

    33

    С презентации вернулись очень поздно. Имевшая успех Алуся насосалась
    там у детишек прилично. Без разуменья и соразмерности рухнув на тахту, она
    отшибла задницу, обиделась неизвестно на кого и решила плачуще:
    — Все! Постель стелить не буду! Будем спать, как на вокзале!
    И, действительно, завалилась на тахту, не снимая меховой жакетки и
    декольтированного платья. Только туфлями выстрелила по разным углам. Злой,
    как бес, Кузьминский направился на кухню. В связи с водительскими
    обязанностями он был трезв, как Егор Лигачев, и намерен сиюминутно
    ликвидировать какое-либо свое сходство с одним из лидеров бывшей когда-то
    КПСС.
    — Витька, телефон принеси! — прокричала из комнаты Алуся. — Мне с
    Лариской срочно поговорить надо.
    — Третий час уже! — для порядка проворчал Виктор, вырвал штекер и
    перенес аппарат из кухни к алуськиной тахте. — Очень хочется услышать как
    ты хороша была сегодня, да?
    — Пошел вон! — капризно распорядилась она и поставила телефонный
    аппарат себе на живот. Для удобства.
    Кузьминский на кухне, на всякий случай, прицепил наушник и включил
    его в сеть. Пока готовил выпить-закусить с интересом слушал сплетни,
    интонацию сплетни, стиль сегодняшней сплетни. Авось для дела пригодится.
    Порезал свежих огурчиков и тут же посолил. Огурчики сразу дали
    направляющий дух. Дух этот торопил сделать основное, и Кузьминский, вынув
    бутылку «Смирнофф» из холодильника, налил в старинную двадцатиграммовую
    стопку до краев. Под благоухающую дольку огурца, под животворящий вкус
    черняшки, а ну ее, всю до дна!
    «Кузьминский-то у тебя?» Это Лариска. «У меня, где же ему быть.» Это
    Алуська. «Он в принципе ничего, но какой-то грубый, неинтеллигентный. Ты
    поработай над ним. Ну, пока, курочка-ряба.»
    Дамы одновременно положили трубки. Алуся громко сообщила из комнаты:
    — Лариса считает, что ты — ничего, только какой-то грубый,
    неинтеллигентный!
    — Я уже давно обнаружил одну закономерность, — спрятав наушники в
    карман, Кузьминский, подготавливая незаметное приближение алкогольного
    кайфа, был непрочь и побеседовать. — Чем дурее баба, тем неинтеллигентным
    кажусь я ей.
    — Ну, а на самом деле какой ты: интеллигентный или неинтеллигентный?
    — громко спросила Алуся и тут же страстно зевнула с зубовным лязгом. И так
    громко, что Кузьминский, испугавшись, пролил несколько капель смирновской
    мимо стопки на голубой пластик стола.
    — Ты чего там, проволочку перекусывала? — злобно полюбопытствовал он.
    — Ты на вопрос отвечай, — резонно заметила она и зевнула на этот раз
    протяжно.
    Выпив вторую и закусив, Кузьминский объяснил все как есть:
    — Я умею носить костюм, на мне ловко сидят джинсы, я не боюсь
    отращивать бороду и не боюсь сбривать ее. Я — нахватан в малоизвестных
    областях, я знаю смысл слова «амбивалентность», мне никто не нравится, я
    читал Кафку и делаю вид, что читал Марселя Пруста. Я — интеллигентный,
    Алуся.
    — А я читала Ломоносова, — с гордостью сообщила она.
    — С чем и поздравляю, — почти двухсотпятидесятиграммовая доза
    пришлась весьма и весьма кстати, и Кузьминский стоял перед альтернативой:
    продолжить игры со Смирновым или начать с Алусей игры другого рода.
    Забренчал, забренчал телефон. Алуся сняла трубку и сказала:
    — Слушаю, — и через паузу — подожди минуту.
    Она прошлепала к кухонной двери и закрыла ее. Возвращаясь на тахту,
    закрыла дверь и в комнату.
    Кузьминский в этот момент подсоединился.
    — Говори, — это Алуся.
    — Киска, ты даже не представляешь, как я рад слышать твой голос!
    — Я так понимаю, что даже один мой голос тебя вполне устраивает.
    — Устраивает, ласточка, но, если честно, не удовлетворяет.
    — Раз уж до меня никак добраться не можешь, занимайся онанизмом.
    — Можешь мне поверить, этим я и занимаюсь. В переносном смысле,
    естественно. Просьба небольшая: передай по команде, что все прошло
    благополучно и звонко. Я уже с Шереметьева с нейтральной полосы. Отбываю
    надолго, Алла. И на нелегкие дела.

    — Ах, куда же ты, милок,
    Ах, куда ты?
    Не ходил бы ты, Ванек, во солдаты.
    В Красной Армии штыки
    Чай, найдутся.
    Без тебя большевики
    Обойдутся!

    с хорошей народной интонацией спела в трубку Алуся.
    — Не обойдутся, — серьезно возразил голос и спросил: — Известного
    советского драматурга ты с презентации, конечно, прихватила с собой?
    — Да иди ты! — разозлилась Алуся.
    — Передай ему, голубка, следующее: они проиграли. Впрочем, он сейчас,
    наверняка, нас слушает и я буду говорить прямо ему. Витя, передай своему
    дряхлеющему полковнику, что сегодня деньги, все деньги ушли за бугор с
    концами. Здесь не оставлено ни ниточки, за которую он мог бы ухватиться.
    Документация отбывает со мной.
    — Ванек! — вдруг прорвалась Алуся. — Ты туда навсегда?
    — Не знаю, милая.
    — А я?
    — А ты туда очень хочешь?
    — Не знаю.
    — Если очень захочешь, тебе это сделают. По тем же каналам. Ну, вроде
    погнали в трубу. Я буду скучать без тебя, цыпленочек.
    И не дожидаясь ответа повесил трубку.
    Разъяренной фурией ворвалась Алуся на кухню.
    — Подслушивал, гад?! — криком спрашивая, утверждала она. Он схватил
    ее за запястья и сдавил так, что она, скуля присела.
    — Сейчас ты мне, курва, расскажешь все, что знаешь о Курдюмове. Все,
    понимаешь, все! Иначе я тебя искалечу, сука!
    …Вдруг беспрерывно загремел дверной звонок — дверной. Кузьминский

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    цифры и буквы которой замелькали на экранах телевизоров, на громадных
    фундаментальных афишах, прикрепленным к многочисленным московским
    брандмауэрам, на заборах новостроек (заборов много, а новостроек мало), на
    афишках, которые попадались даже в щепетильном метрополитене.
    Худо-бедно, но теперь и Москва, и весь бескрайний Советский Союз
    знали, что есть в нашей многонациональной стране фирма, на которую можно
    положиться. И многие положились.
    Один из первых частных банков раскрутил миллиарды, а председателем
    правления этого банка был Василий Федорович Прахов. Фамилия, правда, для
    клиента настораживающая, но кто же из деловых и заполошенных в
    постперестроечной суете обращал внимание на настораживающие звукосочетания
    фамилия банкира!
    Банкира водить — пролежни зарабатывать. Банкир в банке сидит, а
    нуждающиеся в нем к нему сами бегут. Прахов сидел в банке, а Сырцов в
    предоставленном ему Смирновым новом ходком — не нарадуешься, — цвета
    ракеты «СС-20» солидном «Рено». Но радоваться не приходилось: Прахов, как
    приезжал из дома, так и сидел до упора, чтобы после сидения сразу домой.
    Лишь одну любопытную деталь обнаружил Сырцов: помимо ярко выраженных
    громких охранников, которые водили Прахова чуть ли не под белы руки,
    усаживали, как инсультного, в автомобиль, а в автомобиле не покидали
    заднего сиденья, с которого неподвижными сонными взорами обозревали путь
    (один — впереди, другой — сзади), на очень длинном поводке пас банкира
    серьезный наряд из четырех человек в мощном «Чероки-джипе». Не для того
    чтобы осуществлять дальнюю охрану, а для того, чтобы фиксировать возможную
    за банкиром слежку. Сырцов ушел из-под них чудом: по совету старого хрена
    Смирнова, он в первый день, в первую поездку Прахова домой пустил перед
    собой одноразово определенного ему в помощь агента из «Блек бокса» с
    радиосвязью. Тут-то он и заметил сурово рванувшийся в бой наряд на
    «Чероки-джипе», а, заметив, легко отцепил агента от Прахова. Сам же водил
    теперь «Чероки».
    Сегодняшнее расписание своих и чужих работ Сырцов знал досконально:
    московская пресса широко рекламировала назначенное на сегодня
    торжественное открытие культурного центра на Остоженке, главным спонсором
    и вдохновителем будущей деятельности которого был его герой. Среди дня
    порхающие юные холуи подвезли к банку сверкающий сверток, с торчащим из
    него крюком вешалки. Вечерний наряд босса! Здесь, следовательно,
    переодеваться будет, домой не поедет. Так презентация в восемь вечера,
    значит, ранее семи не тронется. Сырцов устроился поудобнее и придавил
    нелишний, минуток на сто, кусок Соньки.
    Культурный центр располагался в покатом переулке, который по сути
    дела, соседствовал со спиридоновским. Реставрированный ампирный особняк
    сиял, освещенный и парковыми фонарями и различной осветительной
    аппаратурой многочисленных съемочных телеи киногрупп. Машины подкатывали и
    подкатывали. Сырцов еле успел втиснуться за «Чероки-джипом». То было
    последнее свободное место в переулке. Менее предусмотрительные гости
    оставляли свои «Мерседесы», «Вольво», «Ауди», «Кодиллаки», «Феррари» уже
    по набережной.
    Съезд всех частей! И все это — ради необеспеченных и одиноких детишек
    ближнего микрорайона, которые теперь получали возможность отдаться в
    культурном центре музыке, живописи, классическим танцам.
    У нешироких — как раз под конный экипаж — ворот бурлил и колбасился
    кой-какой народец, жаждавший быть в избранных, но для этого ему не хватало
    большого изукрашенного палехским мастером пригласительного билета,
    обладатели которых, двигаясь сквозь вышеупомянутый народец, отделялись от
    него отрешенностью лиц и строгостью направленных внутрь себя взглядов.
    Дюжие контролеры ждали безбилетников. Им хотелось отпихивать,
    выталкивать, кричать и выкручивать руки, но народец пока что робел, и
    контролеры в своих действиях ограничивались восхитительно фальшивыми
    улыбками, которые приходилось дарить минующим их по всем правилам.
    Сырцов с железнодорожным стуком стремительно развалил молнию на своей
    кожаной куртке и, вырвав рдеющую книжицу из кармана, одним движением
    пальцев раскрыл ее и показал ближайшему стражу свою фотографию на алом
    документе. Страж убедился, что фотография похожа на Сырцова, и растерянно
    разрешил:
    — Проходи.
    Сырцов прошел. В саду детей не было. Не было, как потом оказалось, их
    в многочисленных залах и комнатах уютного особняка. Зато были женщины. Ах,
    женщины, женщины! Все в белом, бесшумно передвигающиеся среди только что
    высаженных кустов нимфы, декольтированные до сосков и копчиков вамп,
    стремительные в легком мужеподобии, придающем им, как ни странно, особый
    сексопил, артемиды-охотницы, ученые молодые дамы (все в очках) с влажно
    накрашенными полуоткрытыми губами, жаждущими похабного, но остроумного
    слова и хамского до боли поцелуя, и, конечно же, длинноногие нимфетки —
    родные до слез хищницы и жертвы.
    Официанты с подносами подносили выпивку. Сырцов в саду хлебанул
    шампанского, на террасе приделал ножки виски со льдом, в уютной комнате
    для избранных, в которую попал неизвестно как, прилично взял водочки под
    маленький бутерброд с омаром.
    Вводя Сырцова в курс дела, Смирнов, обставляя все с полковничьей
    серьезностью, ознакомил с занудливой подробностью с тем, что он важно
    называл иконографией дела. Так что теперь Сырцов знал реальных и
    потенциальных клиентов в лицо. Как ни странно, знакомых по фотографиям
    фигурантов на презентации оказалось предостаточно. В солидной кучке,
    солидно беседуя, солидно выпивали игроки в покер с дачи Воробьева
    (естественно, при участии самого Воробьева и Василия Федоровича с
    неизменным кейсом). Громко разглагольствовал подвыпивший новатор —
    режиссер Адам Горский, привлекая к себе слушателей тем, что вокруг него
    живописно и соблазнительно расположились юные студийки в полупрозрачных
    нарядах. В окружении строителей, свиты и охраны проследовал в самые
    дальние покои Игорь Дмитриевич. Василий Федорович мигом ринулся вслед,
    безжалостно разорвав пуповину, связывавшую его с покерным братством.
    Мелькнули Федоров и Краснов, первый — пьяный в дымину, второй — делавший
    вид, что пьяный в дымину. В обнимку со знаменитым футбольным тренером
    продефилировал дипкурьер Савкин. В сопровождении Кузьминского прошла,
    собирая восхищенные взгляды, эффектно одетая и хорошо нарисованная Алуся.
    Только после водочки с омаром стало по-настоящему приятно. Спроворив
    из хитрой комнатенки еще одну порцию (все на тарелочке: и водочка в

    рюмочке и омар на хлебушке), Сырцов выбрал для постоянного нахождения
    главный зал и, найдя тихий уголок, прислонился к стенке. Невидимый оркестр
    со старомодной добросовестностью выводил забыто-незабытый, рвущий душу и
    ласкающий ее же, ретро-вальс. Наборный паркет зала звал к танцу, но
    публике было не до танцев: стараясь особо не шуметь, она поглощала халяву.
    Но и это не сердило Сырцова (он уже опустошил тарелку). Музыка, как
    говорится, увела его далеко-далеко…
    — Тебя сюда Смирнов прислал? — спросили близко-близко грубым голосом.
    Рядом стоял в красивом белом смокинге, красивый, как бог,
    начальничек, дружок закадычный когда-то, подполковник милиции Леонид
    Махов. Стоял и улыбался, сволочь. Сырцов переложил опустевшую тарелку из
    правой руки в левую, в правой — пальцами большим и указательным — ощупал
    материю на смокинге. Ощупал и поинтересовался:
    — Теперь такие клифты в милиции как форму выдают?
    — Особо отличившимся, — подтвердил и уточнил Махов.
    — Особо отличаются у нас начальники. Ты еще на одну ступеньку влез,
    Леня?
    — Нет еще…
    — Но скоро влезешь, — продолжил за него Сырцов. — А Смирнов мешает,
    что ли?
    — Смирнов слишком хорошо для нашего сурового времени, Жора. — Любил,
    любил неугомонного старичка полковник Махов, любил и жалел: — Рабское
    чувство справедливости когда-нибудь погубит его и, вероятней всего, очень
    скоро. Так ты на него работаешь?
    — Отвали, — хрипло посоветовал Сырцов.
    — Ты, я вижу, перестал меня бояться.
    — А надо? Надо тебя бояться? Мне, Леня?
    Сырцов резко, открыто резко перевел разговор на совсем другое. А
    Махов не хотел открытого боя, не нужен был ему открытый бой.
    — Теперь тебе не надо меня бояться: ведь я уже не начальник тебе.
    Теперь ты боишься дедушки Смирнова, да?
    Сырцов кинул тарелку на пустой поднос проходившего мимо официанта,
    вытер руки носовым платком и сказал:
    — С детства стишки дурацкие помнятся — «дедушка, голубчик, сделай мне
    свисток». И вдруг сейчас, наяву дедушка Смирнов делает мне свисток. Я ему
    благодарен, Леня.
    — Кое-чему научился в Москве, брянский волчонок, — понял про него
    Махов и, попив из стакана виски с растаявшим льдом, отправился фланировать
    по культурному центру. Сырцов закрыл глаза и помотал башкой — отряхивался
    от злости, а когда открыл глаза, не поверил им: в сопровождении двух
    суперкачков с кейсом, который только что был в руках у Василия Федоровича,
    стремительно пересекал зал сугубо энглезированный Иван Вадимович Курдюмов.
    Собственной персоной. Промчался метеором и исчез в саду. Сырцов кинулся
    следом. Единственное, что он увидел, подбежав к воротам, как захлопнулись
    дверцы ближайшего черного автомобиля, и как автомобиль бесшумно и
    стремительно сорвался с места. Сырцов вздохнул и отправился на поиски
    телефона.
    …Он ненавидел фул-контакт. Недавняя работа в доме на набережной,
    беспокоила несколько дней, приходя воспоминанием остро и неожиданно, как
    изжога. Как прелестна классика, когда объект в разметке оптического
    прицела являет собой фигуру абсолютно абстрактную, не имеющую отношения ни
    к чему, ни к жизни, а все действо свободно отождествляется с одним из
    самых благородных видом спорта — стендовой стрельбой. А сегодня опять
    фул-контакт да еще и с дезинформацией.
    В свежевыкрашенном пожарном ящике на заднем дворе он за скрученной
    брезентовой кишкой обнаружил сверток, который, не таясь, развернул, сидя
    на укромной скамейке в глубине сада. «Магнум». Пистолет, надо полагать,
    объекта. Он тщательно обтер пистолет, завернул в заранее приготовленную
    тряпицу и спрятал во внутренний карман пиджака, но все равно риска меньше,
    чем при сбруе: незаметно стянул при опасности и все: я не я, и лошадь не
    моя.
    Ох, и не хотелось! Но надо, надо. Он обнаружил объект, когда тот
    пристроившись к оставленному на комоде черного дерева подносу с
    шампанским, не спеша, опорожняя бокалы, рассказывал двум ошалевшим
    интеллектуалкам о прелестях ночной жизни Роттердама и Гамбурга.
    Интеллектуалки, как истинные интеллектуалки, старательно пытались понять
    зачем им знать об этих экзотических привычках и специфических приемах
    блядей из двух портовых городов. Интеллектуалок, наконец, подхватили,
    увели, и объект отправился просто бродить по дому и саду.
    В саду и помочился, мерзавец. А надо бы в сортире. Придется
    искусственно подводить. Объект прилип было к нимфеткам, но нимфеток у него
    отняли более молодые и прикинутые молодцы. Объект затосковал и вошел в
    дом. В пустом коридоре он обратился к объекту, озабоченный непорядком на
    лице последнего:
    — Чем это вы так испачкали лицо, коллега?
    Объект обеспокоенно завертел головой, но, естественно, без зеркала
    лица своего увидеть не мог. Поэтому спросил:
    — Где?
    — Вот здесь и здесь, — указал, не касаясь, пальчиком он.
    — Что же делать? — в безнадеге пригорюнился явственно и сильно
    поддавший объект.
    — Пойдемте, я вас в туалет провожу.
    — Сделайте милость! — обрадовался объект. — Я битый час искал уборную
    в этом доме и не нашел. Пришлось в кустах опорожняться.
    По пути — никого: все ринулись в большой зал на сборный концерт
    валютных артистов-знаменитостей. Он знал здесь сортир наименее посещаемый
    — на отшибе, в глухом крыле, где еще и реставрация не была доведена до
    конца. Поддерживая вялое тело объекта за талию правой рукой, он пальцы
    левой окунул в сухую землю цветочного горшка, украшавшего в паре с другим
    вход в сортир. До открытия двери он беззвучно выключил свет в сортире, а,
    открыв, удивился:
    — Чего это у них темно? Где тут выключатель?
    Почти одним движением он включил свет и повесил на ручку двери
    маленькую на веревочку картонку, на которой было написано: «Засор. Просьба
    не входить».
    Объект недовольно жмурился от яркого света. Он стоял между
    умывальником и двумя кабинами и жмурился, не понимая куда себя девать. Он
    подошел к нему и, пытаясь стереть с него несуществующее со щеки устроил на
    лице нечто, действительно грязное.
    — Нет, так не сотрешь, — убедился он вслух. — Давайте-ка к
    умывальнику.
    Объект склонился к умывальнику, а он обнял его за плечи. Потом,
    набрав в левую горсть холодной воды, плеснул ее в лицо объекта и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Содержание помнишь?
    — «Операции блока 37145 разрешаю. Федоров», — четко ответствовал на
    вопрос Федоров.
    — Кому же ты такое распоряжение отправил, а, Федоров?
    — Почтовому абонементному ящику. Индексы там сложные. Их не помню.
    Кузьминский допил коньяк, чавкая, слопал бутерброд с тугой рыбой и,
    не прекращая наблюдать конвульсии Федорова, поразмышлял вслух:
    — Легко как серьезную информацию отдал. Почему?
    — Я смертельно боюсь тебя, Витя. Смертельно, — признался Федоров.
    — И с тех пор не видел его больше?
    — Нет. И не ожидал увидеть. Он, по-моему, попрощался со мной
    навсегда.
    — Ну, что ж, допивай и при. Я с тобой тоже прощаюсь. Но не навсегда.
    Федоров и не хотел, но допил. Угождал, чтобы побыстрее освободиться.
    Утер губки бумажной салфеткой, глянул на Кузьминского
    умильно-вопросительно.
    — Я пойду?
    — Что ж бутерброды не доел? Деньги плочены.
    — Извини, не лезет. Будь здоров.
    — Буду, — уверил его Кузьминский.
    …На бегу, натягивая плащичок, Федоров выскочил на Васильевскую.
    Проверился, как учили. Вроде никого. Заскочил на Тишинский рынок и там
    проверился еще разок, основательнее: с известными только ему служебными
    входами, с неожиданными торможениями, со стремительной пробежкой сквозь
    толпу барахолки. Никого.
    У аптеки нашел единственный в округе телефон-автомат с будкой, влез в
    нее и еще раз хорошенько огляделся. Троллейбус на конечной остановке, в
    который уже набились пассажиры, теперь со скукой рассматривавшие его,
    Федорова. Рафик, из которого суетливые предприниматели переносили товар в
    ближайшую коммерческую палатку. «ИЖ» — фургон с подмосковными номерами, в
    котором безмятежно спал с открытым ртом рыжий водитель, пешеходы,
    пешеходы, за которыми не уследишь. Федоров снял трубку и набрал номер.

    30

    Магнитофонная запись.
    Звуки, издаваемые наборным диском.
    Голос Федорова: Алуся, это я, Митя Федоров.
    Алуся: Ну?
    Федоров: Здравствуй, Алуся.
    Алуся: Господи! Ты по делу говорить будешь?
    Федоров: Меня сегодня Кузьминский достал насчет Ивана.
    Алуся: Ну, и ты, естественно, заложил его с потрохами.
    Федоров: А что мне было делать, а что мне было делать?! Этот мерзавец
    готов пойти на все! Его люди могут убить меня, когда угодно!
    Алуся: Господи, какой идиот!
    Федоров: Кто?
    Алуся: Ты, ты! Идиот, да к тому же засранец!
    Федоров: Я с тобой ругаться не намерен, Алуся. Что мне делать?
    Алуся: Что ты ему отдал?
    Федоров: Текст телеграммы и дату встречи с ним.
    Алуся: И все? Точно все?
    Федоров: Клянусь.
    Алуся: Боже, но какой мудак!
    Федоров: Кто?
    Алуся: Ты, ты! Клади трубку и больше мне не звони.
    Федоров: Значит больше никаких поручений не будет?
    Алуся: Клади трубку, говнюк!
    Конец магнитофонной записи.
    Глядя на Кузьминского, Казарян восторженно исполнил старомодно
    мудрое:
    — Ах, эти девушки в трико, так сердце ранят глубоко!
    — Ранят, — послушно согласился Кузьминский. — Думал, просто
    профурсетка.
    А Спиридонова изумило другое:
    — Техника-то до чего дошла! Что, Саня, теперь дистанционный микрофон
    уже и голос трубки взять может?
    — Вряд ли. Паренек рыженький, которого мне с аппаратурой Воробоьев
    дал, — истинный клад. Высокий профессионал. За какой-то час все оформил
    так, чтобы Федоров звонил по этому автомату, уже хорошо подготовленному к
    записи. Я рыжего премирую, истинный бог, премирую.
    — Не за что премию давать, Саня, — заметил Казарян.
    — Премию надо платить не за наш навар, а за его работу. Премирую,
    обязательно премирую! — еще раз поубеждал себя Смирнов. — А теперь,
    ребятки, ваше мнение о привязке Федорова к нашему делу.
    — Дурачок, ослик на всякий случай, используется в темную. Пустышка,
    Санек, полная пустышка, — безапелляционно заявил Казарян.
    — Меня смущает подпись в телеграмме — Федоров, — подкинул материал
    для размышлений Смирнов.
    — Наверняка, телеграмма факсимильная. А подпись в банке Федоров
    оставил во время длительного своего пребывания за бугром. Курдюмов его,
    наверняка, в Женеву свозил для оформления фиктивного вклада. А телеграмма
    из Москвы — доверенность на анонима под числом. Вот и все пироги. Федоров
    теперь никому не нужен.
    — Даже мне, — грустно подтвердил Кузьминский.
    — Вы согласны с алькиным резюме? — спросил Смирнов и осмотрел своих
    бойцов. Бойцы согласно покивали. — Ну, с почином нас. Первые реальные
    результаты расследования. До конца развернуть пустышку — это тоже
    результат. И вдобавок — Алуся.
    — Моя старенькая и вдруг совсем новенькая Алуся, — мечтательно
    вспомнил о любимой Кузьминский. И не удержался, повторил заразительный
    казаряновский куплет: — Ах, эти девушки в трико, так сердце ранят глубоко!

    31

    С давних пор они полюбили существовать в этом казенном доме ночами. И
    революционные, и послереволюционные, и пятилеточные, и военные, и
    оттепельные, и застойные, и перестроечные, они размышляли и действовали в
    ночи, когда ординарный обывательский мир, управляемый животными
    инстинктами, беззаботно и бессмысленно спал.
    Англичанин Женя, лицо которого частично (челюсть и рот) было освещено
    строгой, удобной и дорогой настольной лампой, сидел за письменным столом,
    рассматривая, видимо, свои нежные руки, лежавшие на ослепительно яркой
    лужайке столешницы. Настольная лампа нынче была единственным источником
    света в громадном кабинете, и поэтому силуэт плейбоя Димы еле
    просматривался на фоне деревянной панели стены, вдоль которой плейбой
    прохаживался.
    — Почти с нулевым допуском можно предложить, что Смирнов стопроцентно
    вычислил так называемый светский круг Курдюмова, — сделал окончательный
    вывод Англичанин и указательным пальцем правой руки волчком раскрутил на
    сверкающем зеленом сукне сверкающее автоматическое золотое перо.
    Плейбой, привлеченный необычным сверканием, приблизился к письменному
    столу и стал видим — в изящном и легком двубортном костюме, в ярком, по
    нынешней моде, галстуке.
    — Вычисляют теоретики, — сказал он. — Пропустил через сито, отсчитал
    возможных, обнюхал проходящих, безошибочно определил тех, кого надо и
    пошел копать лисьи норы. Фокстерьер, чистый фокстерьер!
    — Мастер, — поправил плейбоя Англичанин. — Маэстро. А наши вожди вот
    таких пораньше, с глаз долой, на пенсию! Их что, вождей-то наших,
    человеческое уменье раздражало, а Дима?
    — Ага, — подтвердил Дима. — Особенно когда это уменье и не пряталось,
    а показывалось: делается все это вот так, вот так и вот эдак. Когда
    профессионал таким образом покажет и расскажет, вождю обидно становится:
    ясно все, вроде просто и остроумно, а он, вождь, и не допер. Раз не допер,
    значит, тот, кто проделал все это, вождя перестает уважать. А если вождя
    не уважают, он уже и не вождь вовсе. И тут же приказ: не уважающего — с
    глаз долой.
    — А мы? — спросил Женя.
    — Что мы?
    — Как мы уцелели?
    — Мы-то… — плейбой мечтательно улыбнулся. — У нас тайна, Женя,
    тайна ужасная, тайна прекрасная, тайна вдохновляющая, тайна содрогающая,
    тайна направляющая. Мы не люди, Женя, мы лишь медиумы, инструмент, через
    который вожди знакомятся с подходящей в данный момент тайной. Инструмент
    этот доносит до вождей тайну, и они, обладая ею, становятся над толпой
    простых смертных, как боги.
    — Хорошо мы жили, а Дима? — спросил Англичанин.
    — Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего, как пела когда-то Алла
    Борисовна Пугачева, — ответил неопределенностью плейбой.
    — А сейчас лучше? — допытывался Англичанин.
    — Проще.
    — Угу, — согласился Англичанин Женя. — По-простому решили: в
    ближайший понедельник я из этого кабинета выметаюсь.
    — Иди ты, Женька! — искренне удивился плейбой, вмиг потеряв
    европейский лоск. — Столковались, значит, подлюги!
    — Столковались. Обидно, конечно, в кабинет без комнаты отдыха
    переезжать, но что поделаешь… Дела-то остаются за нами. — Англичанин,
    решив покончить с лирикой окончательно, кнопкой на столе включил общее
    освещение, тем самым обозначив начало деловых переговоров. — Что делать
    нам с так называемым светским кругом?
    — Краснов, актрисочки, Алуся наша всем любезная, Пантелеев с
    Прутниковым — пустые номера. Пусть твой фокстерьер копает до усрачки.
    — Федоров?
    — Наплевать и забыть. Он даже полезен, потому что много времени у них
    отнимает. Опасен — Савкин!
    — На заметке, — отметил Англичанин Женя. — Как по твоему ведомству?
    Как Зверев?
    — В порядке. И не более. Пусть пока действует.
    — А он хорошо действует, да Дима?
    — Нравится он тебе.
    — Ага. Люблю интеллигентов.
    — Простите, я очень жалею старушек. Но это единственный мой
    недостаток, — продекламировал ни к селу, ни к городу плейбой.
    — Это откуда?
    — Из Светлова, Женечка, из замечательного советского поэта Михаила
    Светлова.
    — А я уже подумал, что это у тебя такой единственный недостаток. Хотя
    теперь твердо знаю, что такого недостатка у тебя быть не может.
    — Это я-то не жалею старушек?
    — Ты никого не жалеешь, Дима.
    — Кстати, как и ты, Женя.

    32

    Второй день Сырцов основательно сидел на Василии Федоровиче.
    Основательность сидения предопределило перспективное существование
    треугольника: Юрий Егорович — Курдюмов (через записку) — Василий
    Федорович, в котором в качестве биссектрисы пунктиром обозначился давний
    Смирновский знакомец Александр Петрович Воробьев. Этот, после того, как на
    него довольно бесцеремонно надавил отставной хромой полковник милиции, дал
    кое-какие исходные. Итак, Василий Федорович Прахов. 49 лет, женат. Двое
    детей. Сын по окончании МГИМО корреспондент АПН. Дочь — искусствовед,
    совладелица частной художественной галереи.
    Подходящее образование детям Василий Федорович сумел дать потому, что
    в свое время активно занимался комсомольской работой, которая вывела его
    во Внешторговскую Академию, а потом во Внешторгбанк, где и дослужился до
    начальника управления.
    А вдруг — рисковый какой человек! — два года тому назад Василий
    Федорович смело поломал партийно-государственную карьеру и на утлом
    суденышке финансово-экономического опыта и образования бесстрашно ринулся
    в бурный океан частного предпринимательства. Постепенно, незаметно и
    неизвестно откуда появился начальный капитал, довольно внушительный,
    кстати, для начала и, как сказал Жан-Жак Руссель, завертелась карусель.
    Обзаведясь капиталом, фирма выдумала себе загадочно громкую аббревиатуру,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Не к тебе, а ко мне, — поправил его наконец-то заговоривший
    Спиридонов.
    Уже в машине Смирнов, вдруг, ударил кулаком по баранке и заорал:
    — Язык, язык мой поганый!
    — Теперь они, надо полагать, за Сырцова возьмутся, — невозмутимо
    предположил Казарян. Такое ужасное предположение успокоило Смирнова, —
    думать стал, рассуждать.
    — Не посмеют, — уверенно отверг такую возможность он. — Сырцов —
    мент, хотя и бывший, но мент до конца жизни. И дружки его милицейские,
    если такое случится, независимо ни от чего, будут копать до дна. А кроме
    того, у Жоры нет доказательств. Одни слова.
    — Слова, которые для них нестерпимо страшны, — поправил Казарян.
    — Да ничего они не боятся, Рома! — вдруг яростно возразил Спиридонов.
    — Они твердо уверены, что все образуется так, как надо им!
    Прокричав это, Спиридонов резко замолк, сжав губы в куриную гузку.
    Смирнов оглянулся на него и приткнул «Мицубиси» к тротуару. Они уже
    миновали большой Каменный, были напротив христоспасительного бассейна, у
    кустов.
    — Проблюйся, — приказал Смирнов Алику. Тот мелко-мелко закивал и
    быстренько секанул из красивого автомобиля, чтобы случаем эту красоту не
    повредить. Казарян посмотрел на слегка прикрытую жухлой листвой
    полусогнутую ритмично склонившуюся спиридоновскую спину и сказал:
    — Я тут, Санек, подумал сейчас и вот что мне мнится: из всего того,
    что наговорил тогда партийный вождь на конкретику выходил лишь зав
    административным отделом, который якобы тоже был в бегах. Я думаю, следует
    труп искать зава этого.
    — Что нам этот труп даст?
    — Шухер в прессе.
    — А нужен он нам, шухер этот?
    — Нужен, шухер всегда нужен: привлекает внимание людей, люди начинают
    интересоваться, а работнички, естественно, остерегаются.
    — Выгодно ли нам, чтобы они остерегались?
    — Выгодно, Саня. Не подумав, палить в нас не будут.
    — Тоже верно, — согласился Смирнов и предупредительно открыл дверцу
    подошедшему Алику. — Порядок?
    — Порядок, — подтвердил тот, утирая носовым платком заплаканные
    глаза.
    В родном переулке были в одиннадцать тридцать. Закрыв автомобиль на
    ключ, Смирнов огляделся. Пятеро бывших ментов расположились на трех
    скамейках. Двоих из этой пятерки Смирнов помнил с давних пор.
    — Вы домой идите, а я здесь малость подзадержусь, — сказал он
    Спиридонову и Казаряну, а сам направился к занятым скамейкам.
    — Здорово, служба! — полушепотом прокричал Смирнов и тут же укорил: —
    Служба-то, служба, а расселись как на смотринах.
    — Не приступили еще к служебным обязанностям, Александр Иванович! —
    откликнулся один из давних знакомцев, вставая и протягивая руку.
    — А уже давно пора, — сделал строгий выговор Смирнов, но руку пожал.
    Знал как быть справедливым и любимым начальником.
    …Вернувшись из ванной, сполоснувшийся Спиридонов грустно посмотрел
    на Казаряна, который от нечего делать подкидывал щелчком спичечный
    коробок, пытаясь поставить его на торец или хотя бы на ребро, и впервые
    вслух посомневался.
    — Втянул я вас в дельце, Рома…
    — Втянул, — согласился Казарян, не переставая подкидывать коробок,
    который с раздражающим, неединовременным шмяком, через равномерные
    промежутки падал на зеленую поверхность письменного стола.
    — Хоть прощенья у вас проси…
    — Меня прощенье не устраивает, — поймав коробок на лету и спрятав его
    в карман пиджака, ответствовал Казарян. — Тем более твое. Мне хочется
    знать, где деньги, украденные у тебя, у меня, у каждого, кто честно
    работал. И найти их, и вложить их в нужное для народа, для страны
    конкретное дело.
    — Их опять разворуют, Рома, пока вкладывать в дело будут.
    — Чего-нибудь да останется. — Роман, наконец, нашел применение
    спичкам, достал сигарету, прикурил.
    Пришел Смирнов. Увидев его, опорожненный Спиридонов захотел есть:
    — Пожрем, ребята, ведь и не завтракали по-настоящему!
    — Георгия Сырцова дождемся. — Смирнов глянул на часы. — Он — паренек
    аккуратный, минут через пять будет.
    Ровно через пять минут прозвенел антикварный звонок.
    Смирнов ввел Сырцова в кабинет и сразу же сказал:
    — Сегодня ночью твоего клиента с набережной кончили профессионалы.
    Подумай, Жора, хорошенько и скажи: ты будешь работать с нами?
    — Здравствуйте, — Сырцов для начала решил поздороваться со
    Спиридоновым и Казаряном. А, пожав им руки, ответил Смирнову: — Я
    использовался втемную. Если все так и останется, то нет. Если же вы,
    Александр Иванович, открываете все карты, то да.
    — Не знаешь — свидетель, знаешь — соучастник, — к месту вспомнил
    воровскую присказку Смирнов.
    — Я хочу в соучастники, — твердо решил Сырцов.
    — И еще один к нашему теремку прибился, — просто так, для счета,
    констатировал Казарян, а Смирнов, как оглашенный начал считать:
    — Я — мышка-норушка, я — лягушка-скакушка, я — зайчик… — и в
    недоуменьи перебил себя: — А где зайчик? Я же ему велел к двенадцати
    быть?!

    29

    Конференция кинотеоретиков, посвященная проникновению андерграунда в
    современный русский кинематограф, вот-вот должна была начаться. Зайчик
    Витька Кузьминский ждал теоретика Митьку Федорова, который должен бы уже
    давно здесь быть — член оргкомитета, — но по неизвестной причине
    отсутствовал. Непорядок и беспокойство.
    …Столь долгое отсутствие знатока искусства Федорова было теперь
    объяснимо, прощаемо и поощряемо: теоретик Митька, осторожно держа под

    руку, вел по проходу к столику президиума знаменитого
    литератора-эмигранта, который последние два года жил неизвестно где — то
    ли в Париже, то ли в Москве и все знал про нашу жизнь, почему и позволял
    себе постоянно — ежемесячно и еженедельно — просвещать и учить по радио,
    по телевидению, с кафедр высоких собраний и в дружеских беседах только что
    вылезших из пещер диких аборигенов, как им, диким аборигенам, не следует
    жить. Его еще продолжали раболепно любить, но не столь страстно как по
    началу: сомневающиеся вопросы стали задавать, а некоторые даже спорить, но
    парижский миссионер старался не замечать шероховатостей, относил их к
    плохой воспитанности аудитории, и продолжал заливаться курским соловьем на
    предмет того, какие они, жители России, говно и неумехи. Согласно почти
    официальному ныне российскому мазохизму слушатели пока еще терпели.
    Сидевший прямо у прохода Кузьминский дернул за шлицу пиджака
    шествовавшего мимо Федорова и бесцеремонно приказал:
    — Усадишь фрайера и сразу же ко мне!
    Митька оглянулся, глаза его округлились от ужаса, и от ужаса же он
    ускорился, уже не ведя, а волоча гостя из дальнего зарубежья. Гость же,
    наоборот, тормозился, стараясь гневным оком осмотреть того, кто обозвал
    его фрайером. Но гремели аплодисменты, но улыбались ученые девицы, среди
    которых изредка попадались и хорошенькие, но уже раскрывал объятия,
    вставший из-за столика, жирный и бородатый ведущий критик…
    Забыв про оскорбительного фрайера, парижский житель устроился между
    ведущим бородатым критиком, и ведущим бородатым специалистом, за которым
    сидел лысый продюсер. И оказалось, что мест за маленьким столиком больше
    нет. Митька Федоров сделал вид, что все так и задумано: заговорщицки
    подмигнул аудитории, сделал ей двумя ручками и — ничего не оставалось —
    направился в обратный путь.
    Кузьминский облапил его и грубо усадил рядом с собой. На протестующий
    федоровский писк сурово заметил:
    — Помолчи. Мешаешь проводить мероприятие.
    Федоров послушно умолк. Перехватив инициативу у бородатого ведущего
    критика, вещал бородатый ведущий сценарист:
    — Сейчас сделает доклад (я бы назвал его скорее сообщением) по
    объявленной теме кандидат искусствоведения… — сценарист затузил,
    заглянул в бумажку и продолжил: — Мигунько Всеволод Святославович.
    Надеюсь, он уложится в полчаса. А потом мы с удовольствием послушаем
    нашего доброго парижского друга.
    Сказав, сценарист захлопал в ладоши. Захлопал и натренированный
    дисциплинированный зал. Воспользовавшись этим мелким шухером, Виктор
    подхватил Федорова под руку и без особого труда выволок из зала, доволок
    до одного из буфетов и усадил за столик. Полюбовавшись на добычу, спросил:
    — Пить будешь, Митька? Угощаю.
    — Это сладкое слово халява, — вспомнил Федоров. — Буду. Коньяк.
    Терять ему было нечего: он боялся Кузьминского до того, что уже
    ничего не боялся. Ни о чем не думая, ничего не ощущая, он сидел и смотрел,
    как Кузьминский суетился у стойки. Кузьминский перед расходами не постоял:
    не рюмашечками коньяк брал, а полторашками.
    — Ну, отхлебнем по малости, — предложил Кузьминский, зная короткий
    дых Федорова. Кузьминский споловинил, а Федоров с трудом взял треть.
    Промыли горлышки водичкой, пожевали бутерброды.
    — Зачем я тебе, Витя? — подкрепившись, жалобно спросил Федоров.
    — А ты догадайся.
    — Старое ворошить не будем? — с надеждой предположил Митька.
    — Если оно не связано с новым.
    — А что нового, Витек?
    Кузьминский строго отреагировал на федоровскую развязность: погрозив
    убедительным указательным пальцем, надавил мрачным голосом:
    — Ой, смотри у меня, путчист Федоров!
    — Я — не путчист, — быстро возразил Федоров.
    — Ты — хуже. Ты — адепт Константина Леонтьева.
    — За убеждения не судят.
    — А за участие в вооруженном заговоре?
    — Никто еще не доказал, что я в нем участвовал.
    — Хочешь докажу?
    — Имеет ли смысл? Все прошло уже, проехало. Августовский путч все на
    себя взял. Наше старье и не вспомнит теперь никто, — находя доводы,
    Федоров потерял бдительность, рассуждая вообще. А Кузьминский в тех делах,
    наоборот, на всю жизнь запомнил частности. От этих воспоминаний он слегка
    поскрипел зубами и решил вспомнить вслух.
    — Я вспоминаю, Митька. Часто вспоминаю. Как ты меня сапожками топтал,
    норовя ребра сломать, как ты, смеясь, в харю мне плевал, как искренно
    ликовал, что я в таком дерьме и унижении. Так что за всех не ручайся.
    Федоров не столько слушал, сколько смотрел на личико визави,
    прямо-таки на глаз заметно налившееся гневной темно-бордовой кровью. Ох, и
    страшно стало Федорову.
    — Я тогда пьяный был и как бы дурной… — быстро заговорил он, но
    Кузьминский, мутным взглядом остановив его, продолжил воспоминания:
    — Я-то помню какой ты тогда был, клоп недодавленный. Не будешь мне
    служить — раздавлю до конца. — От избытка переполнивших его чувств он
    хлюпнул носом и без перехода приступил к светской беседе: — В Дании-то
    тебе хорошо жилось?
    — Хорошо, — горестно от того, что сейчас очень нехорошо, подтвердил
    Федоров.
    — Чего ж вернулся?
    — Соскучился.
    — По кому же? По Ваньке Курдюмову?
    — Если по нему, то в самую последнюю очередь.
    — Ты когда его видел, Митька? Здесь уже, в Москве?
    — А ты считаешь, что я его в Дании видел?
    — Ага, считаю.
    — Обеспокойся, Витя. Тебя стали часто посещать бредовые мысли.
    Каблуком тяжелого своего башмака Кузьминский под столом безжалостно
    ударил по мягкому носку федоровского ботинка. По пальцам то есть. Федорова
    передернуло, как в болезни Паркинсона, и он беззвучно заплакал. Медленные
    чистые слезы поползли по его щекам. С удовлетворением глядя на эти слезы,
    Кузьминский повторил вопрос.
    — Так когда же ты видел Курдюмова?
    Иностранец Федоров потянул носом, проглатывая разжиженные слезами
    сопли, и ответил честно.
    — Ровно неделю тому назад.
    — Где?
    — Он мне свидание на Центральном телеграфе назначил. И заставил от
    своего имени телеграмму в Женеву отправить.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    И.Д. Абсолютно. Ишь как вы! А я все в поисках абсолюта.
    А.И. Господи, как вы все похожи, московские интеллигентные говоруны!
    В.Г. Не забывайтесь, Александр Иванович: вы разговариваете с
    работодателем!
    А.И. А работодателю нравится, когда его называют московским
    интеллигентным говоруном. Всем московским это нравится. Я прав?
    И.Д. Правы, правы!
    А.И. Абсолютно?
    И.Д. Абсолютно!
    В.Г. Как я понимаю, вы пришли к соглашению по поводу Смирновской
    автономии.

    27

    В большом, обшитом светлым деревом кабинете человек в хорошем
    английском пиджаке встал из-за обширного письменного стола, выключил
    магнитофон, стоявший на маленьком столике, и спросил у собеседника,
    свободно развалившегося в кожаном кресле:
    — Ну и что тебе дало вторичное прослушивание?
    Собеседник был молодцом. Худой, подобранный, порывистый. Он в
    молодежной униформе (кроссовки, джинсы, куртка) казался молодым человеком.
    Лишь избыток свободно висящей кожи под подбородком и на шее, легкомысленно
    открытой воротом тонкой шерстяной маечки-фуфаечки, резко менял картинку
    первого впечатления: не мальчиком был плейбой и даже не молодым человеком.
    — Ничего, — ответствовал плейбой. — Мне просто доставляет
    удовольствие слушать как четко работают два профессионала, придавая работе
    вид развеселой беседы.
    — Витольд — молодец, — согласился человек за столом.
    — Все-таки наша школа — хорошая школа. Но и Смирнов неплох, Женя.
    — Неплох, — согласился Женя. — Но все же с двумя убийствами
    прокололся. Это ему боком выйдет.
    — Ему ли, Женя?
    — В любом случае ему.
    — Ты как всегда прав, — плейбой одним юношеским рывком прекратил
    сидение в кресле и изрядно прошагав, подошел к окну.
    Внизу была слабо освещенная площадь. Непристойный, как мужской
    половой орган, торчал посреди нее цилиндр постамента, на котором никого не
    было.
    Подошел Женя в английском пиджаке и стал рядом.
    — На член похоже, — грустно сказал плейбой Дима, глядя на то, что
    осталось от вождя их племени.
    — Не член… Орган, — поправил англичанин Женя. — Он — орган, а все
    мы в этой конторе — органы.
    — Компетентные, — добавил плейбой. — Компетентные органы. Звучит
    приличнее.
    — Пустыня. Мертвый город, — помолчав, обобщающе определил наблюдаемое
    в окно англичанин.
    — Красная пустыня, — вспомнив Антониони, решил плейбой.
    — Теперь трехцветная, — поправил англичанин. Помолчали.
    — Гляди ты, славянин! — вдруг несказанно удивился плейбой.
    Возникнув из-за угла, игрушечная человеческая фигурка проследовала
    мимо двух полукруглых дырок входа в метро и, не желая пользоваться
    подземным переходом, направилась в сторону их здания прямо через площадь.
    Шел человек уверенно и не торопясь.
    — О чем он думает, Дима? — спросил англичанин.
    — Черт его знает!
    — А ведь одна из наших обязанностей — знать о чем он думает.
    — Была… Была такая обязанность, а теперь нету.
    — Ой, не торопись, ой не торопись! — англичанин отвернулся от окна и
    направился к своему столу. Плейбой последовал за ним.
    — Я знаю о чем он думал, — сказал плейбой, поудобнее устраиваясь в
    мягком кресле. — Глядя на наши освещенные окна, человечек, пересекая
    площадь думал: «А о чем думают вон там, за этими окнами?»
    — Очень может быть, — англичанин энергично, ладонями, растер вялое
    свое ночное лицо и спросил: — Ну и как?
    — Жаль, конечно, но у нас нет другого выхода, Женя.
    — Я понимаю, понимаю…
    — Ты считал, что уже давно распорядился. Смотри, не опоздай.
    — Не опоздаю, — и еще раз повторил: — Не опоздаю.

    28

    Этот англичанин звался Коляшей. Вернее наоборот: Коляша звался
    Англичанином. Кличка у него была такая. Смирнов внимательно оглядел его,
    стройного, в безукоризненном двубортном костюме, и полюбопытствовал
    размышляюще:
    — Все забываю спросить тебя, Коляша: откуда у тебя кликуха такая
    нестандартная — Англичанин?
    Не обижался Коляша, не мог обидеться на старика. Улыбнулся на все
    тридцать два, откинулся на спинку вертящегося хромированного кресла — чуда
    оргтехники — и легко поведал:
    — В отрочестве мне очень нравилось слово «джентльмен», я всех своих
    приятелей джентльменами называл. «Джентльмены, говорю, пора покровским
    рыла чистить!» И мои джентльмены чистят.
    Они — джентльмены, а я, в ответ, — англичанин. Так и прилипло.
    — Понятно, понятно, — рассеянно выразил свое удовлетворение
    успокоенный Смирнов. Продолжая рассматривать теперь не Англичанина, а
    щегольскую обстановку детективного агентства «Блек бокс», он между прочим
    напомнил: — Ты мне должен пятерых пареньков добыть, Англичанин.
    — Николай Григорьевич мое имя и отчество. — Неожиданно обиделся
    Англичанин, но вспомнив, что перед ним перспективный клиент, тут же все
    смягчил улыбчивым объяснением: — Ей богу, отвык я за полгода от
    Англичанина, Александр Иванович!

    — Ты уж прости меня, старика, Колюша! У меня в башке-то все
    по-старому: я тебя — Англичанин, а ты меня — мент. Уж извини. Так как
    насчет ребятишек?
    — Готовы, готовы. Все пятеро уже в оперативной комнате сидят, вас
    ждут.
    — Надеюсь, не уголовники?
    — Менты, Александр Иванович, менты, — успокоил Коляша. — Бывшие
    уголовники нами используются как охрана, а бывшие менты — на слежке.
    — Транспорт какой-нибудь в их распоряжении есть?
    — Есть, Александр Иванович. Две «девятки». Достаточно?
    — Вполне.
    — На сколько дней необходимы вам наши агенты?
    — Ну, считай, неделя, дней десять не более.
    — Тогда я для начала выписываю счет на неделю.
    — Выписывай, — разрешил Смирнов и приготовился наблюдать, как будет
    водить пером по бумаге грамотей Англичанин. Но Англичанин писать не стал:
    звонком вызвал секретаря с борцовской накатанной шеей и, протянув ему
    бумаги, распорядился:
    — Все оформи на семь дней. — И после того, как секретарь закрыл за
    собой дверь: — Вам лично «Мицубиси-джип» подойдет?
    — Он хоть крытый джип этот? — с опаской поинтересовался Смирнов.
    — Ваши представления о джипе, видно, еще со времен войны, —
    покровительственно догадался Коляша. — Закрытый, закрытый, и хорошо
    закрытый. Все как в легковухе, только проходимость джиповая. Так подойдет?
    — Подойдет, — решил Смирнов. — Доверенность на меня сделали?
    — Сделали. К паренькам пойдем теперь?
    — Пришлешь их ко мне по спиридоновскому адресу к 11 часам. А сейчас
    мне некогда, срочные дела. Джип где?
    — У подъезда, — сообщил Англичанин и тут же швырнул ключи от
    автомобиля Смирнову: старческую реакцию проверил. Смирнов ключи легко
    поймал, спрятал в карман. В карман же отправил и доверенность и, встав,
    задал вопрос, оглядывая коляшины апартаменты:
    — Ну, и что интереснее, Англичанин: убегать или догонять?
    …Дорогого благородно-металлического цвета «Мицубиси», еле слышно
    журча мотором, бежал по вздыбленной Москве и быстро добежал до Пушкинской,
    где у «Известий» уже ждали Смирнова Казарян и Спиридонов. Было четверть
    десятого.
    — Реквизировать бы эту машину у твоего буржуя, — помечтал вслух
    Казарян, усаживаясь на заднее сиденье «Мицубиси».
    — Нареквизировались. Будя, — всерьез отреагировал на это заявление
    Спиридонов. А Смирнов никак не отреагировал. Спросил только:
    — Предварительно позвоним?
    — А зачем? — удивился Казарян.
    В чистом подъезде-вестибюле было тихо-тихо, как в раю. Они поднялись
    на пятый этаж и позвонили. И за дверью было тихо. Было тихо, и они ждали.
    Долго ждали и безрезультатно.
    — …Твою мать! — отчетливо и яростно выругался Смирнов и пнул кривой
    своей ногой богатую обшивку. — Опоздали!
    — Да вовремя, — успокоил его Казарян, и не поняв поначалу на что они
    опоздали. Потом понял и ахнул: — Думаешь, Саня?!
    — А что тут думать, думать-то что? — лихорадочно бормотал Смирнов. Он
    извлек из кармана связку отмычек и подбирал подходящую, пробуя их по
    очереди в замочной скважине. Щелкнул, наконец, замком два раза. Колдуя
    теперь над английским, заклинал: — Только бы не на задвижку!
    Дверь подалась, но не на много: держала внутренняя цепочка. Роман не
    выдержал, заорал в щель:
    — Ленчик!
    В квартире по-прежнему было тихо, как в раю.
    — Хана Ленчику, — понял Смирнов и, передав Роману ключи от машины,
    приказал. — Там за задним сиденьем ящик с инструментом. Хватай кусачки и
    сюда как можно быстрее…
    Качественный иностранный инструмент проделал свою работу без
    напряжения: цепочка жалобно крякнула и развалилась. Они вошли в квартиру.
    Ноздри Смирнова дернулись, учуяв тревожаще знакомый запах. Смирнов знал,
    как пахнул пороховой дым и застывшая кровь.
    Их нашли в столовой. Видимо, перед тем как умереть, Ходжаев и
    Арсенчик, по-кавказски сидя на богатом ковре, играли в нарды. Арсенчика
    пристрелили прямо за игрой: его простреленная точно посреди лба голова
    покоилась на забрызганной кровью доске драгоценного дерева. А Ходжаев
    пытался бессмысленно бежать: ему выстрелили в затылок, когда он распахнул
    дверь в студию. Так и лежал теперь — ноги на ковре, а туловище и голова на
    сером бобрике.
    Смирнов стоял и молча смотрел, оценивая. Оценил, вздохнул и решил:
    — Убийца под альпиниста косил. Штифт надо искать. Судя по всему,
    уходя он не гасил свет. Поищи, Рома.
    Роман вернулся почти тотчас.
    — В кабинете окно — настежь. Ты как всегда прав, Саня. Там потрошили
    письменный стол и секретер. — Роман, наконец, и здесь огляделся. Раньше он
    все на трупы смотрел: — Гляди ты! А здесь все серебро столовое из горок
    взяли, богатое тут серебро было: графины, вазы, сахарницы, молочники и
    простая хренотень. А, может, просто скокари, Саня? В этой квартире есть
    чем поживиться.
    — Какой скокарь, если он не идиот или истеричный мальчишка, возьмет
    на себя два трупа?
    — Мы сегодняшних совсем не знаем, Саня.
    — Оба застрелены профессионалом, Рома. И осведомленным
    профессионалом. Первым — телохранителя, потенциальную опасность для него,
    вторым — собственно объект. Лоб и затылок. Щегольство наемного убийцы.
    Спиридонов молчал, потому что его мутило.
    — Что делать будем, Саня? — спросил Казарян.
    — Сейчас Махову позвоню. Его отдел убийствами занимается, — пообещал
    Смирнов, но с места не тронулся, стоял, смотрел на трупы.
    — А как мы объясним милиции, что мы здесь? — поинтересовался Казарян.
    …Махов прислал Демидова с парою молодых и экспертами, и работа
    закипела. Молодые были заняты протоколом осмотра, эксперты елозили по
    перспективным местам, а Демидов, демонстративно не заметив перекушенной
    цепочки, провел предварительный опрос Смирнова, Спиридонова и Казаряна и
    отпустил их с богом.
    Хорошо было на улице, даже в сером колодце двора этого дома было
    хорошо после Ходжаевской квартиры. Они постояли, покурили: Смирнов глянул
    на часы. Было четверть двенадцатого.
    — Поехали ко мне, — приказал Смирнов. — Топтуны уже ждут, а в
    двенадцать Сырцов прибудет.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Слухач со спецмашиной для получения задания будет у вас в восемь
    утра, Коляша ждет вас с половины девятого до девяти на старом месте,
    инструментарий в багажнике вашей «Нивы»…
    — Ключи от машины-то у меня… — в некотором недоумении произнес
    Сырцов.
    — Ребят обижаете, дорогой Георгий! — почему-то обрадовался Александр
    Петрович и предложил: — С делами покончили и теперь к гостям…
    Трое, сомкнув поредевшие на одного человека ряды, упрямо продолжали
    играть в покер. Воробьев представил их по одиночке:
    — Малявко Сергей Ефремович. Бизюк Лев Михайлович. Прахов Василий
    Федорович. Каждый из троих вставал и, не выпуская из левой руки умело
    закрытые карты, правой жал протянутые руки Смирнова и Сырцова.
    Без шеи, тяжелый брыластый и с залысинами — Прахов Василий Федорович.
    Василий Федорович, Василий Федорович… Потеплело, совсем тепло, горячо!
    Записочка в кармане Курдюмовской куртки: «Позвонить Вас. Фед.». Не этому
    ли? Звенело уже: этому, этому, этому!
    Смирнов зевнул от нервности и, чтобы не смотреть на Василия
    Федоровича Прахова, стал смотреть на Александра Петровича Воробьева. Тот
    воспринял этот взгляд как намек и скомандовал:
    — Карты в сторону! Александр Иванович торопится!
    Видимо, услышав воробьевскую команду, два кожаных богатыря распахнули
    двери, вкатили в гостиную два сервировочных столика и стремительно
    расставили на длиннющем египетском комоде все необходимое для обильного а
    ля фуршета.
    Освобожденные сервировочные столики, слегка позванивая колесиками,
    уехали откуда приехали, и Воробьев возгласил:
    — С устатку, для удовольствия, на посошок — прошу.
    Хряпнули. Четверо с устатку и для удовольствия, пятый — на посошок, а
    шестой не пил — ему еще баранку крутить. Закусили быстро и хряпнули по
    второй. Выпив, Смирнов виновато глянул на непьющего Сырцова и, наливая
    себе третью, последнюю, оповестил всех:
    — Ну, нам пора.
    Пользуясь благовидным предлогом — спешным отъездом столь милых людей,
    четверо также налили себе по третьей. Все пятеро подняли рюмки до уровня
    глаз, молча покивали друг другу и, как и следовало ожидать, выпили до дна.
    Александр Петрович Воробьев провожал их. Втроем вышли на крыльцо.
    Смирнов глубоко вдохнул в себя целебный загородный воздух, оглядел
    окрестности и предложил Сырцову:
    — Ты иди мотор разогревай, Жора, а я через пару минут к машине
    подойду.
    Сырцов ушел. Глядя в его кожаную спину, Смирнов спросил:
    — Опасаться знаешь кого, Саша?
    — Знаю, — уверенно заявил Воробьев. — Душегубов.
    — Ну, тогда как знаешь, — поняв, что Воробьев не откроется, решил не
    продолжать разговор Смирнов. — Завтра я, как штык, в восемь тридцать у
    Коляши. Что же, спасибо тебе, Александр, и до свидания…
    Молчали до кардиологического санатория «Подлипки». Прибавив скорости
    после разворота, Сырцов спросил:
    — Василий Федорович с двух концов зацеплен? Так?
    — Так, Жора, так. — Смирнов сделал сладострастные потягушеньки,
    напряженными мышцам бедра ощутил присутствие в кармане брюк портсигара и,
    вытащив его, пристроил беломорину в угол рта. — Лет через десять хорошим
    сыскарем станешь. Глаз есть!
    — Я и сейчас неплох, — обиженно возразил Сырцов.
    — Сейчас ты неплох, а через десять лет будешь хорош.
    Не хотел открываться Смирнов, твердо решив задействовать Сырцова на
    локале. Дело, понятно, хозяйское, а, его, Сырцовское, дело безусловно
    телячье. Сырцов обиделся до Остоженки.
    У Спиридоновского дома из «Нивы» перелез в «семерку» и уже в
    отвинченное автомобильное оконце потребовал от Смирнова инструкций:
    — Что у меня завтра?
    — Отдохни как следует — опять же вот сюда. — Смирнов пальцем указал
    место, где завтра, а точнее — сегодня утром должна находиться «семерка» с
    водителем. — Оговорим твое задание на свежую голову.
    Сырцов, позабыв попрощаться, рванул с места, а Смирнов, войдя в
    подъезд, гулко застучал палкой по плиточному полу. Он открывал вторые
    двери, когда за его спиной робко поздоровались:
    — Здравствуйте, Александр Иванович!
    Смирнов недолго постоял, не оборачиваясь, — ждал, когда испуг и
    бледность уйдут с лица, потом повернул голову. В углу подъезда
    существовала плохо просматриваемая человеческая фигура.
    — Здорово, коль не шутишь, — медленно произнес Смирнов.
    Фигура выдвинулась на противный свет вестибюльных неоновых палок и,
    старательно показав себя, назвалась просительно:
    — Я — Демидов из МУРа. Не помните, Александр Иванович?
    — Помнить-то помню. — Смирнов переложил палку из правой руки в левую.
    — Помню, что ты меня года два тому назад «Живым воплощением» обозвал.
    Помню, помню. Только ты зачем меня так пугаешь?
    — Я не пугаю, я не хотел пугать. Я просто спрятался, чтобы Жора меня
    не увидел. Мне необходимо с вами один на один поговорить, Александр
    Иванович.
    — Говори, — предложил Смирнов.
    — Стоя неловко как-то. Пойдемте во двор, если можно. На скамейку
    сядем.
    — Сядем на скамейку. Сядем на скамью… — бормотал про себя Смирнов,
    без словесного согласия направившись во двор. — Все со временем сядем…
    Демидов, напугав, стряхнул с него дневные заботы, и он увидел ночь,
    московскую ночь. И переулок круто бежавший к Остоженке и на небо. И небо
    без звезд, тьмой павшее на разнокалиберные переулочные дома. И желтоглазые
    дома — одноглазые, трехглазые, пятиглазые — смотревшие этими глазами на
    него, родного…
    Демидов молча сидел рядом, не шевелясь, беззвучно дыша, — проникся
    Смирновским настроением. Заметив, наконец, что Смирнов пошевелился,
    откашлялся и просительно спросил:
    — Можно начинать, Александр Иванович?
    — Если хочешь, начинай…
    — Странные вещи происходят у нас в конторе и рядом, — решительно

    начал Демидов, но Смирнов задумчиво перебил:
    — А можно так говорить: «вещи происходят»?
    — А как же иначе? — удивился Демидов и продолжил: — Очень странные. И
    крепко связанные с КГБ.
    — Ты зачем мне служебные секреты раскрываешь? — лениво
    поинтересовался Смирнов.
    — Мне с кем-нибудь поделиться надо своими сомнениями и подозрениями.
    С кем же, как не с вами?
    — С живым воплощением то есть, — допер, наконец, Смирнов.
    — С человеком, которого я уважаю, — твердо поправил Демидов.
    — Ну, я думаю, что ты уважаешь не одного меня.
    — Те люди не из нашей конторы. А из нашей конторы уважаю только вас.
    — Тем более, что я уже не в вашей конторе. Говори.
    Хоть так неудобно на гнутом для расслабки реечном парковом диване,
    Демидов сидел будто аршин проглотил, с прямой спиной, с прямой шеей, с
    ориентированным на прямоту спины и шеи затылком — торчком. Сделал губы
    трубочкой, звучно втянул в себя воздух и приступил к повествованию. Точно
    по газете читал:
    — В последнее время говорят о самоубийстве предпринимателя Горошкина,
    который в недавнем прошлом был видным партийным функционером. Наша
    бригада, в составе которой находился и я, приступила к дознанию по факту
    самоубийства. Была проведена первоначальная работа, давшая весьма
    любопытный результат: многие нестыковки в версии о самоубийстве. Однако, в
    связи с тем, что во время обыска на квартире Горошкина была обнаружена
    весьма солидная сумма в валюте, группа КГБ, которая по своей инициативе
    появилась на месте предполагаемого самоубийства сразу же вслед за нами,
    эта группа потребовала передать дело Горошкина ей, что нашим начальством и
    было сделано. Последнее, что успел сделать по этому делу я, это запросить
    вдову, которая была, естественно, в горе, но лишать себя жизни в связи с
    гибелью мужа не собиралась. Но, оказывается, собиралась. Милиция успела
    всего лишь зафиксировать самоубийство вдовы, как вся наша бригада была
    окончательно отстранена.
    Я, Александр Иванович, пришел к выводу, что обе версии — версия о
    самоубийстве Горошкина и версия о самоубийстве вдовы, основаны на
    примитивных внешних фактах и не выдерживают серьезной критики. Я уверен,
    что это убийство, замаскированное под самоубийство.
    Демидов, наконец, откинулся на спинку скамьи, давая понять, что
    монолог завершен. Лихо завершен, на самой высокой ноте. Смирнов даванул
    мгновенного косяка на демидовский профиль: надеялся поймать в
    послемонологовой расслабке неконтролируемые эмоции. Но профиль был тверд —
    и только. Тогда Смирнов решил задать ничего не значащий вопрос:
    — И что же ты со своей уверенностью собираешься делать?
    — Вот я и хочу с вами посоветоваться.
    — Валюта, — уважительно произнес Смирнов. — Тут не зацепишься
    рапортом о незаконности передачи, это, действительно, их дело. Рапорт по
    собственному начальству — сам понимаешь, акт если не бессмысленный, то
    мало что дающий и во всяком случае чрезвычайно опасный для тебя, Демидов.
    Так что дыши в сторонку и помалкивай.
    — Не могу молчать!
    — Ишь ты, Лев Толстой, — прокомментировал темпераментное заявление
    Смирнов, теперь в открытую изучая демидовский профиль. — Кричать,
    следовательно, собираешься?
    — Не знаю, — вдруг увял Демидов. — Но ведь надо чтобы кто-нибудь
    узнал!
    — Вот я узнал и что? — задумчиво заметил Смирнов.
    — Александр Иванович, у вас в российском руководстве концов нет? —
    отчаянно поинтересовался Демидов. — Может они чего-нибудь могут?
    — Они чего-нибудь могут, — подтвердил Смирнов. — Но концов у меня
    нет.
    — А если я сам туда пойду? Только к кому…
    — Так ты считаешь, что эти фальшивые самоубийства, на самом деле
    политические убийства, — не спросил, констатировал Смирнов.
    — Считаю, — без колебаний рубанул Демидов.
    — А как твой начальник Леня Махов ко всему этому относится?
    — Да никак. Передал дела и все. Баба с возу — кобыле легче.
    — Как тебя зовут? А то я все Демидов да Демидов…
    — Владимир Игнатьевич. Володя.
    — Не суетись, Володя. Я постараюсь тебе помочь.
    — Спасибо, Александр Иванович, — Демидов встал.
    — Пока не знаю за что, — продолжая сидеть, заметил Смирнов. — Завтра,
    то есть сегодня, часикам к восьми вечера подойди сюда ко мне.
    — Спасибо еще раз и до свидания, — уже убегая, прокричал Демидов.
    Ушел Демидов, ушел. Не зная зачем, Смирнов, сильнее обычного хромая,
    спустился по переулку к Москва-реке. С опаской перейдя неширокую проезжую
    часть, он подошел к парапету и облокотился о него.
    Слева — стрелка с «Красным Октябрем», справа — складское помещение
    новой картинной галереи, перед и вверху — тревожащее, — будто в кровавых
    потеках — бывшее пристанище самых высоких партийных боссов.
    Бесшумно и незаметно подплыла и стала, свободно скользя по воде,
    самоходная баржа. Освещенная светом из раскрытой двери рубки женщина в
    белом вешала белье на невидимые веревки. В рубке громко и грубо рассмеялся
    мужчина. Ты что, Вась? — спросила женщина. «Да так, Семеныча вспомнил» —
    ответил мужской голос, заметно отдаляясь от Смирнова. Самоходка собиралась
    проплыть над Крымским Мостом.
    От тоски и страха недалекой смерти сжалось сердце.

    26

    Продолжение магнитофонной записи разговора в кафе на Маросейке.
    В.Г. Он хочет развязать себе руки, Игорь Дмитриевич.
    А.И. Именно. Я хочу действовать автономно.
    И.Д. Как выразился Витольд Германович, вы развяжете себе руки… А
    освободившейся веревкой свяжете руки мне. Вы поймите, Александр Иванович,
    помимо аспекта почти криминального — расследования и поиска существуют
    иные аспекты этого дела, в которых мне необходимо действовать, имея как
    можно наиболее точную и всеобъемлющую информацию. Вы обезоруживаете меня.
    В.Г. Не надо нервничать, Игорь Дмитриевич. Насколько я понимаю,
    сведения, которые будут поступать от Александра Ивановича каждые пять
    дней, освободятся от текущей мелочевки, станут более обобщающими и
    берущими факты в перспективе. Такое скорее поможет, чем помешает вам.
    А.И. Абсолютно правильно.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    контора. Юрий Егорович в ту контору направился, а «шестерка» уехала. Тут я
    рискнул: дал двести леваку в задаток, ключи от своей «семерки» и пообещал
    ему еще триста, если он ее сюда пригонит как можно быстрее. Пятьсот,
    Александр Иванович, впишите в непредвиденные расходы.
    — Успел, следовательно, твой левак, — догадался Смирнов.
    — Успел. У этих, видимо, какое-то совещание было, а совещались они по
    старой привычке долго. Вот и успел. Когда подпольщики расходились, я
    кое-кого помимо нашего клиента узнал, Александр Иванович.
    — Всех отдельным списком, — распорядился Смирнов.
    — Уже готово. Ну, а далее — дело техники: вернувшаяся «шестерка»
    возила его по городу, а я фиксировал связи.
    — Что-нибудь перспективное имеется?
    — Определить перспективность связи можно, когда ты в курсе дел, — на
    это разозлился Сырцов. — А вы используете меня в темную.
    — Докладывай по очереди. — Смирнов никак не отреагировал на этот
    бунт.
    — По очереди я изложил на бумажке, которую передам вам.
    — Неужто за два дня ничего любопытного, тебя заинтересовавшего?
    — Почему же! Две дамочки ничего себе из конторы покойного моего
    клиента и тихий магазинчик в Госпитальном переулке. Странный какой-то.
    Никого в нем нет, а в нем все есть.
    — Не пускают в него?
    — Ага! На стекле написано, что для ветеранов и по пропускам.
    — Еще что?
    — Посещение шикарной совместной фирмы на Таганке, на Большой
    Коммунистической…
    — На свою улицу попал, — хихикнув, констатировал Смирнов.
    — Ага. Но, главное, что из офиса они вместе вышли: Юрий Егорович и
    совместный пахан, глава фирмы…
    — Почему решил, что глава?
    — Два клерка провожали, и сел в лучшую иномарку с шофером… Я
    правильно решил? По тому, как оживленно они беседовали, по автомобилям
    рассаживаясь, я думаю, что глава двинулся с места в связи с визитом нашего
    Юрия Егоровича.
    За разговорами они проскочили путепровод на Ярославской, Лосиный
    Остров, Лось, Перловскую и выскочили к Мытищам.
    — Тут по прямой километра три-четыре, а нам еще колесить и колесить.
    — Прервав рассказ о похождениях партийца, с неудовольствием заметил
    Сырцов, плавно добавляя скорость.
    — Постоянное место жительства у него где теперь? — спросил Смирнов.
    — У бабы, — охотно поделился сведениями Сырцов. — Ядреная такая
    бабенка лет тридцати пяти, бойкая, веселая, ласковая к конспиратору.
    Администратор-распорядитель в валютном гастрономе.
    — Ишь как народ любит наш вождь: и из кино у него дамочка, и из
    валютного гастронома… А со своим домом он связь держит?
    — Сегодня дочка на «Мерседесе» к метро «Кировская» подкатила, он ей
    пакет вручил, по-моему, деньги.
    Развернулись у Пушкино, свернули в Тарасовке и запрыгали на
    колдобинах одряхлевшей асфальтовой полосы. Неряшливые поля, загаженные
    перелески, перекопанный водовод… И вдруг рай земной: сосны до небес,
    тишина на гектарных участках, светящиеся и во тьме близкие купы берез и
    клена.
    — Улица Куйбышева, 10, угол Орджоникидзе, — подсказал адрес Смирнов.
    — Найдешь тут… — раздраженно откликнулся Сырцов, довел машину до
    первого перекрестка, осветил угол и прочитал: — Кирова.
    — А за углом? — поинтересовался Смирнов. — Поверни направо.
    — Куйбышева, — облегченно отметил Сырцов и, минуя дачные ворота,
    добавил: — Двадцать два.
    — Давай в обратную сторону, — приказал Смирнов. — Железная дорога,
    слева, а нумерация в поселках всегда от станции.
    Не дача, не коттедж, не вилла, не шале — средней величины замок за
    забором из стальных трехметровых пик, воткнутых в железобетонный
    фундамент, кованые ворота с проходной, у дубовых дверей проходной кнопка
    звонка. Смирнов нажал на кнопку. Звонка не было слышно, но через мгновение
    негромкий радиоголос спросил из малозаметной решетки в стене проходной:
    — Кто вы?
    — Смирнов, Александр Иванович Смирнов. Мы договаривались с
    Александром Петровичем.
    — Въезжайте, — так же тихо разрешил голос, и кованные ворота
    беззвучно разъехались в стороны.
    Александр Петрович встретил у лестницы парадного входа. Он стоял и
    ждал, когда Смирнов с Сырцовым выберутся из «Нивы» и подойдут. Рядом на
    всякий случай стояли, воинственно держа ноги на ширине плеч, двое молодцов
    в коже.
    Успев на ходу оценить обстановку, подошел Смирнов, протянул руку для
    рукопожатия, ненавязчиво полюбопытствовал:
    — Нас у крыльца встречаешь, а кого у ворот?
    — У ворот пока никого не встречал…
    — Но надеешься встретить, — докончил за него фразу Смирнов и
    познакомил: — Георгий Сырцов — Александр Петрович Воробьев.
    Богатырей в коже Смирнов не заметил. Богатыри остались внизу, а трое
    поднялись по лестнице.
    В каминной за карточным столом сидела еще одна троица.
    — Александр Иванович Смирнов — мои друзья. — Мстя за богатырей,
    представил только одного Смирнова Александр Петрович. — Братцы, у меня с
    Александром Ивановичем разговор минут на пятнадцать, мы сейчас в кабинет.
    Вернемся — я всех конкретизирую.
    — Конкретизирую, конкретизирую, — бормотал, удивляясь воробьевским
    лингвистическим изыскам, Смирнов, по винтовой лестнице следуя за хозяином
    (Сырцов — за ними). Вошли все трое в кабинет, и Смирнов, наконец, понял,
    что скребет в словечке «конкретизирую»: — Почти кастрирую. «Я вас всех
    кастрирую!» Александр Петрович, а что их всех, действительно,
    кастрировать?
    — Не будем утруждать себя, — подыгрывая Смирнову, ответил хозяин,
    усаживаясь за ампирный, красного дерева, письменный стол. — Их образ жизни
    и время уже поработали за нас: они все импотенты.
    — А ты, Петрович? — бестактно полюбопытствовал Смирнов, усаживаясь в

    опять же красного дерева короб полукресла.
    — А я — нет, — без обиды откликнулся Александр Петрович. — Насколько
    я понимаю, исследование моих половых потенций — не главная цель вашего
    визита?
    — Не главная, но одна из главных, — условно согласился с ним Смирнов
    и, как бы только-только заметив, что Сырцов стоит, подчеркнуто удивился: —
    А ты, Жора, почему стоишь? Садись, в ногах правды нет.
    — Но нет ее и выше, — цитатно добавил Александр Петрович и
    поинтересовался, наблюдая, как садится на диван Сырцов: — Выходит, и вы,
    Александр Иванович, теперь при охране?
    — Жора — не охрана. Жора — друг и соратник, — намеренно серьезно
    сказал Смирнов. — И у нас с ним к тебе дела.
    Александр Петрович с ласковой улыбкой следил за тем, как Смирнов
    достал портсигар, достал зажигалку, извлек папиросу и закурил. Спросил:
    — Надеюсь, вы писать меня не собираетесь?
    — Не собираюсь, — Смирнов затянулся из беломорины ядовитым дымом,
    получил удовольствие и заговорил: — Говорят, ты своих ховринских к делу
    приспособил, детективное агентство открыл, и все бывшие рэкетиры — ныне
    добропорядочные сторожа правопорядка. Говорят, а?
    — Говорят, — согласился Александр Петрович.
    — А на самом деле?
    — И на самом деле.
    — Тогда у нас к тебе деловое предложение. Нам нужны человек пять,
    умеющих, я подчеркиваю, — умеющих — вести круглосуточную слежку.
    — Это дорого, Александр Иванович.
    — А ты расстарайся бесплатно, как в прошлый раз.
    — В прошлый раз я был в деле. Нынче же, я думаю, вы меня в дело не
    возьмете. Так что бесплатно не получится.
    — Ты бы в это дело и не вошел бы, — решил за него Смирнов. — Ну, раз
    не бесплатно — заплачу.
    — Разбогатели?
    — Нет. Просто на этот раз мою работу финансируют. Так как же?
    — Пятеро… — Александр Петрович ненадолго замолк, скользя мысленным
    взором по шеренге своей старой гвардии. — Пятерых, пожалуй, найду.
    Впрочем, конкретно будете договариваться с главой агентства Николаем
    Сергеевым. — Не откладывая дело в долгий ящик. Воробьев из ближнего ящика
    (выдвинул из тумбы письменного стола) взял визитную карточку и протянул
    Смирнову: — По этому телефону вы можете беспокоить его круглосуточно. Я
    предупрежу.
    — Коляша… — радуясь успехам старого знакомого, душевно приговаривал
    Смирнов. — Англичанин. Растут же люди!
    — Он же и счет выпишет, — добавил Воробьев. — Чтобы все по закону.
    — Оплатим, — беспечно согласился на все Смирнов. — И еще. По поводу
    сугубо приватной экипировки — моей и моих друзей. Возможности имеются?
    Александр Петрович молчал, глядя в сторону Сырцова, в сторону. Но
    мимо. Тот понял взгляд и поднялся с дивана.
    — Где мне пока побыть?
    — Направо, через дверь, комната с телевизором, — направил его
    Александр Петрович и, дождавшись сырцовского ухода, укорил: — Что ж вы
    так?
    — А как? — искренно удивился Смирнов.
    — О таких вещах я позволяю себе говорить только один на один и то с
    надежным клиентом. Что надо?
    — В запас троечку пистолетов.
    — Всю вашу команду я вооружил в прошлый раз, — перебил Воробьев. — Я
    всегда опасаюсь расширения круга осведомленных и вооруженных.
    — Вооруженные будут, а осведомленных — нет, — твердо пообещал Смирнов
    и продолжил список: — Таких же как в прошлый раз, я подчеркиваю — таких
    же, десяток переговорников, десяток закрытых фонарей помощнее, наручников
    пяток, направленная дистанционная подслушка, ну, и мне вездеход пошустрее
    и догонялам две машинки побыстрее. Автомобили, естественно, в прокат.
    — Большие деньги, Александр Иванович, — опять напомнил Воробьев.
    — Не смущает, Александр Петрович, — успокоил его Смирнов, воткнул в
    малахитовую пепельницу чинарик беломорины так, чтобы тот торчал
    вертикально, полюбовался на сие абстракционистское произведение и спросил:
    — Когда будет исполнен заказ?
    — На подслушке будет работать мой человек. Конфиденциальность —
    стопроцентная гарантия. В вашем распоряжении с завтрашнего утра.
    Автомобили с оформленными доверенностями — завтра к середине дня. Скажите
    только на кого. Все остальное сегодня, сейчас будет отгружено в задок
    вашей «Нивы». — Воробьев для порядка опять перечислил заказанное: — Три
    пистолета, десять переговорников, десять спецфонарей, пять наручников.
    Ничего не забыл?
    — Ничего, — подтвердил Смирнов.
    — Тогда я пойду отдать необходимые распоряжения и вашего Сырцова
    пришлю.
    Александр Петрович вышел, а Сырцов вошел, упрямо устроился в тот же
    самый угол на диване и сказал так, между прочим:
    — Один из картежников контактировал с Юрием Егоровичем.
    — Подробнее, Жора.
    — Да я вам уже докладывал их встречу. Совместный поход с
    Коммунистической, помните? В иномарке и с холуями?
    — Где он здесь сидит?
    — Спиной к камину, греется, сволочь!
    — А, может, и не сволочь. А, может, честный законопослушный
    гражданин.
    — Честные в «мерседесах» не ездят!
    — Пора, пора, Жора, по каплям выдавливать из себя совка… Он тяжелый
    такой, брыластый, с залысинами? В бежевом костюме?
    — Он, скотина!
    — Жора, я же сказал…
    — Да по роже, по роже видно, что скотина!
    — Не ори, — морщась, посоветовал Смирнов и согласительно добавил: —
    Возможно, ты и прав, не личико, а, как выражались наши клиенты в старину,
    братское чувырло.
    — Это у кого? — входя, быстро спросил Воробьев.
    — С вами поосторожней надо, — недобро сказал Смирнов. — У дверей
    стояли, подслушивали?
    — Подходя, в коридоре услышал, — тоже неласково поправил Воробьев.
    — …Ну, а братское чувырло — знакомец наш с Огарева…
    — С Октябрьской теперь, Александр Иванович, — уточнил Сырцов.
    Не садясь, Воробьев внимательно по очереди оглядел бывших ментов,
    удовлетворился увиденным и монотонно информировал:

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    Глядя только на бутылку и стаканы, молодой горячий кавказец разлил по
    двум толстым стаканам, кинул кубики льда и осведомился вроде бы опять у
    бутылки:
    — Я могу уйти?
    — Иди отдыхай, — за бутылку ответил Ходжаев и, когда Арсенчик вышел,
    сказал Казаряну: — Естественно, за эту информацию ты потребуешь информацию
    у меня.
    — А ты как думал? Баш на баш.
    — Оно, конечно, баш на баш, но кто-нибудь, один из двоих всегда
    выигрывает. Вот я и прикидываю, кто выиграет.
    — Ты, — уверенно сказал Казарян.
    — И что же я выиграю?
    — Жизнь, Ленчик, свою жизнь или точнее: продолжение своей жизни.
    — Следовательно, сейчас моя жизнь в опасности?
    — Ты даже не представляешь в какой!
    — В какой же? — не дрогнув поинтересовался Ходжаев.
    — Не по правилам, Ленчик! — уличил его Казарян. — Не получив от тебя
    ничего, я должен отдавать свои сведения бесплатно?
    — Ты сказал мне страшные слова, Рома, а эти слова должны быть без
    всяких условий подтверждены фактами или хотя бы мотивированными
    предположениями. Здесь игры не бывает и правила отсутствуют.
    Ходжаев взял со стола полный стакан и не спеша стал лить его в себя,
    зубами придерживая льдинки. Отхлебнул и Казарян из второго стакана.
    Похрустели миндалем. Как бы в оргазме задыхалась Мадонна.
    — Ты прав, Ленчик, — наконец согласился Казарян. — Вполне
    обоснованное и страшное предположение: мы в цепочке, звенья которой
    методически и последовательно уничтожаются и будут уничтожаться в
    дальнейшем.
    — Я не причем, Рома. Я вне цепочки.
    — В день самоубийства Горошкина его законная супруга действовала по
    твоей подсказке. И вот чем все это закончилось!
    — Чем? — тихо спросил уже сильно взбаламученный Ходжаев.
    — Так ты не знаешь, что преданно любившая мужа Татьяна Горошкина,
    узнав о его смерти, в непереносимом горе тотчас последовала вслед за ним,
    приняв горсть снотворного и отворив все газовые конфорки?
    — Ты выдумал все это, Рома, чтобы меня попугать посильнее?
    — Дурачок, этим не пугают. Давай-ка выпьем еще.
    Казарян налил Ленчику, налил себе, аккуратно ложечкой кинул в стаканы
    по три льдинки и только после этого всего позволил себе взглянуть на
    Ходжаева. Ленчик поплыл. Вроде все по-прежнему, — и поза, и выражение
    лица, но было ясно — плыл, расплываясь в нечто студенисто-дрожащее.
    — Ты выпей, выпей, — подсказал, что надо делать в такой ситуации,
    Казарян. Проследив, как Ходжаев проделал это, добавил жалеючи:
    — Они сочли целесообразным не сообщать тебе пока о ее смерти.
    — Почему? — быстро спросил Ходжаев. Все-таки был стерженек в
    пареньке: он сумел собраться.
    — Чтобы ты не беспокоился и не готовил себя к подобным неприятностям.
    Чтобы, когда обнаружится надобность, брать тебя доверчивым и тепленьким.
    — Ты считаешь, что такая надобность обнаружится?
    — Она уже обнаружилась, Ленчик. По моим сведениям и догадкам, они
    извещены о том, что третьи лица знают о твоей связи с покойной ныне
    Татьяной. Ты же сам знаешь, они любят делать дела один на один. Третьи
    лица им пока недоступны по многим причинам, и поэтому, чтобы занять
    привычную и выгодную позицию «один на один» они уберут тебя. Они не хотят,
    чтобы твоя осведомленность стала козырем в руках третьих лиц, чтобы ты
    удвоил количество их противников.
    Мадонна совсем распустилась. Даже по голосу можно было понять, что
    она полуголяком исполняет нечто непристойное.
    Ходжаев опять думал. Много ему сегодня думать приходилось. Наконец,
    решительно хлебнув из стакана, понял, что хотел Казарян:
    — Ты хочешь, чтобы я дал тебе информацию…
    — Не мне, — резко перебил Казарян. — Третьим лицам.
    — Третьим лицам дал информацию, — монотонно продолжил Ходжаев, — о
    том, кому, от кого, куда и как. Короче, вам нужны связи и имена. Так?
    — Наверное, так. — Согласился Казарян. — Но просто передача
    информации, к примеру, мне одному, никак не защитит тебя, Ленчик.
    — Что ты можешь предложить?
    — Завтра в десять утра ты под мой протокол и магнитофонную запись в
    присутствии двух свидетелей подробно и от самой печки поведешь рассказ о
    твоем сотрудничестве с ними…
    — Твои свидетели — Смирнов и Спиридонов? — спросил Ходжаев.
    — А ты неплохо информирован и с этой стороны. — Казарян встал. — Да
    или нет, Леня. Альтернатива, как говорят сегодняшние вожди.
    — Как я понимаю, вы после моего рассказа известите их, чтобы они
    знали о козырях в ваших руках, — продолжая сидеть размышлял Ходжаев, — на
    первых порах они поостерегутся, но потом-то обязательно меня достанут.
    — У них в ближайшее время не станет «потом», Ленчик, потому что их не
    будет вообще.
    — Они будут всегда, — уверенно предрек Ходжаев и тоже встал. — Но ты
    прав, у меня нет другого выхода.
    — Значит, завтра, в 10 утра. — Казарян глянул на свои наручные часы и
    уточнил: — Через двенадцать часов тридцать минут.
    Стоял в ожидании Ходжаев, стоял в ожидании Арсенчик. В ожидании,
    когда оденется и выметется Казарян. А тот, зараза, не спешил. Стряхнул с
    плаща незаметные невооруженным глазом пушинки и пылинки, переложил из
    кармана пиджака в карман плаща сигареты и зажигалку, поморгал, вспоминая
    что еще ему необходимо сделать, вспомнил и сказал Ходжаеву, делая вид, что
    конфиденциально, но так, чтобы слышал Арсенчик:
    — Да, чуть не забыл. Обязательно заведи себе личную охрану, Ленчик,
    обязательно!
    — У меня Арсенчик.
    Слегка повернув голову, Казарян посмотрел на Арсенчика и приказал:
    — Подай-ка мой плащ.
    Арсенчик продолжал стоять столбом. Ходжаев усмехнулся и ласково
    попросил его:
    — Помоги, Арсенчик.
    Арсенчик снял с вешалки плащ и развернул его так, чтобы Казаряну было

    удобно влезть в рукава. Нарочито медленно влезая в рукава, Казарян
    внезапно и резко лягнулся, норовя попасть Арсенчику по яйцам, но уже
    готовый к неприятным неожиданностям горячий кавказец отскочил от него и
    сунул руку подмышку. И все-таки опять опоздал: развернувшийся на каблуках
    Казарян уже держал в руке увесистую игрушку с семью зарядами. Игрушка
    смотрела Арсенчику в пупок. Подняв ее чуть повыше, Казарян распорядился:
    — Одну ручку из-за пазухи быстро и обеими ручками к стене! — Арсенчик
    стоял как в детской игре «Замри»! — Сразу я тебя убивать не буду. Для
    начала сделаю дырку в легких… Ну!
    По казаряновским вдруг опустошившимся глазам Арсенчик понял, что
    сейчас тот выстрелит, и, повернувшись, двумя руками оперся в стену. Оценив
    позу, Казарян дал уточняющее распоряжение:
    — Выше, выше ручки и ножки пошире!
    Арсенчик — деваться было некуда — выполнял, что потребовали. Казарян
    подошел к нему, уперся своей игрушкой в его поясницу, вытянул из-за пазухи
    новенький «ПМ», одним движением щелкнул обойму, помогая рукой с игрушкой,
    выбросил патрон из ствола и запустил пустой макаровский пистолет по
    длинному коридору.
    Отходя от Арсенчика, отфутболил попавшую под ноги обойму.
    — Завтра в десять! — напомнил он Ходжаеву, уже стоя в дверях, и,
    закрывая их, добавил: — Так заведи себе личную охрану, Ленчик, очень тебя
    прошу!
    Из-за закрытой двери последним приветом донеслось арсенчиково:
    — Я тебе все припомню, дорогой армянский гость!

    25

    Без семи десять, а точнее — в двадцать один пятьдесят четыре Сырцов
    довел секретаря до новой его конспиративной квартиры, убедился методом
    подслушивания и наблюдения с лестничной клетки шестого этажа на
    противоположной стороне улицы, что вождь твердо решил приступить к ночному
    отдыху, спустился вниз, нашел телефон-автомат и в двадцать два двенадцать
    доложил Смирнову:
    — Улегся на ночь. У нас есть смысл поговорить.
    — Ух, как ты кстати, Сырцов! — громыхающе обрадовался в телефонной
    трубке отставной полковник. — Ты не очень устал?
    — Терпимо. На сегодня еще что-то имеется?
    — Вместе со мной смотаться за город, неподалеку. В дороге и
    поговорим.
    — Заметано. Буду у вас через пятнадцать минут.
    Ровно в половине одиннадцатого Сырцов звонил в спиридоновскую
    бордовую дверь. Открыл полностью экипированный для поездки Смирнов.
    — Я готов. — Оценив ситуацию, доложил Сырцов.
    — Чаю выпьешь и кусок мяса слопаешь, тогда и поедем. — Наперед решил
    Смирнов и, стянув с Сырцова куртку, повел его на кухню к Варваре.
    В двадцать два пятьдесят они уже катили в смирновской «Ниве» по
    бульварному кольцу. Баранку вертел Сырцов.
    — По Ярославке и там за Калининградом к дачному поселку старых
    большевиков. — Дал маршрут Смирнов.
    — Это в запретке, что ли? — спросил Сырцов и, поймав подтверждающий
    кивок Смирнова, со знанием дела уточнил маршрут. — Туда через Новые Мытищи
    не попадешь: направо одни кирпичи и рогатки. Крюк здоровый через Тарасовку
    надо делать.
    — Надо так надо. — Согласился Смирнов.
    Свернули на Трубной и по Цветному к Самотекам. Смирнов сидел
    истуканом, смотрел вперед, молчал, и Сырцов не выдержал:
    — Чего же не спрашиваете-то?
    — Ты без вопросов отчитаться должен. Ты на службе, Сырцов, — не
    поворачивая головы, напомнил Сырцову о зависимом его положении Смирнов.
    — А вы, Александр Иванович, когда начальствовали, сильно, наверное, в
    отделе лютовали, — зловредно предположил Сырцов.
    — Я не лютовал, я занудствовал. — Признался Смирнов.
    — Так я рассказываю? — полувопросом предположил Сырцов и, не получив
    возражений, приступил: — Зацепил я его уже вчера. Осел у сестринского
    подъезда и ждал. С утра она по ближним магазинам бегала, а к часу дня в
    центр двинулась, к «Детскому миру». И в толкучку — еле ее не упустил. В
    толпе они с братцем и встретились. Я его не сразу и узнал. Он что — усы
    отпустил, Александр Иванович? — Пять дней тому назад он вроде бы без усов
    был. Казарян обязательно отметил бы эту весьма пикантную подробность.
    — Значит, фальшивые приклеил, конспиратор! — страшно обрадовался
    Сырцов.
    — Вечно живые большевистские традиции! В минуту опасности Владимир
    Ильич сбривает усы, а Юрий Егорович в такой же ситуации их приклеивает. Ты
    пешком был?
    — По другому не мог. Сестрица метрополитеном пользуется.
    — А как ему не дал уйти? Он же, наверняка, был с автомобилем.
    — Ну, тут целая история. Когда сестрица тайно — ужасно все это
    смешно, Александр Иванович…
    — Смейся, смейся громче всех, милое создание! Для тебя веселый смех —
    для меня страдание! — осуждающе полунапел Смирнов.
    — Ну, ей богу, смешно! — оправдался Сырцов и продолжил: — Передала
    она, значит, ему тайную бумажку, и они, как по команде, в разные стороны.
    Я, естественно, за ним и тут дотюкиваю, что он явно на автомобиле,
    который, наверное, стоит в единственно возможном здесь месте — на
    Неглинке. Я его отпускаю и начинаю ловить левака, для завлечения сотню в
    руке держа. Слава богу, быстро один клюнул. Подкатили мы к стоянке как
    раз: Юрий Егорович влезал в машину.
    — В «Мерседес»? — опять перебил Смирнов.
    — Нет. В трепаную такую «шестерку». Они тронулись, мы — за ними.
    Левак — неумеха, тупой, как валенок, но заработать очень хотел — старался.
    «Шестерка» не проверялась, слава богу!
    — Да что же ты имя божье всуе поминаешь, как баба! — почему-то
    разозлился Смирнов. — Излагай под протокол, ты же мент!
    Обиженный Сырцов замолчал, оправдывая свое молчание сложным поворотом
    с Трифоновской на проспект Мира. Хотя какая уж сложность: ныне Москва
    после десяти — пустыня. На Крестьянском мосту остывший Смирнов
    извинительно сказал:
    — Что ты, как красна девица, обижаешься? Давай дальше.
    — Я под протокол сейчас не могу, — покочевряжился Сырцов и опять всуе
    помянул имя божье: — Я как бог на душу положит… В общем, доставлен был
    наш Юрий Егорович в Лялин переулок. Там какая-то хитрая ветеранская

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    же играл он красиво. Особенно мне одно местечко запомнилось, когда
    начальственный Игорек хвост распустил насчет возможной дублирующей тебя
    команды. Я возликовал: сейчас мой Санятка их голыми руками брать будет! Ан
    нет, Витольд только и сказал: «Игорь Дмитриевич» и все вмиг смешалось, что
    продолжать тебе доламывать Игорька не было смысла. Блистательный ход!
    — Почему доламывать Игорька не было смысла? — раздраженно
    полюбопытствовал Кузьминский. — Доламывать надо было обязательно.
    — Реплика Витольда лишила обязательной серьезности последующие ответы
    Игорька. Начался пинг-понг вместо шахмат, игра «хотите — верьте, хотите —
    нет» и поэтому наш полковник не лез дальше. Так, Саня?
    — Так, — подтвердил Смирнов и задал вопрос, ни к кому не обращенный:
    — Игорь и Витольд играют в одной команде?
    — Да, — не раздумываясь ответил Спиридонов.
    — Да ты подумай сначала! — разозлился вдруг Смирнов.
    — Да, — без паузы повторил Алик. — Тебе, чтобы подумать, час по
    крайней мере необходим, а мне — мгновенье.
    — Вот поэтому ты и дурак, — с удовольствием сделал вывод Смирнов.
    — Я — не дурак, а политический обозреватель телевидения и радио, —
    без обиды поправил его Спиридонов.
    — Что, в общем-то, одно и тоже, — достал экс-тестя Кузьминский.
    — Ты бы помолчал, боец сексуального фронта, — с вдруг обнаружившимся
    сталинским акцентом посоветовал сценаристу режиссер Казарян. — Саня нам
    вопрос задал, на который следует отвечать, серьезно и серьезно подумав.
    — Я — серьезно и серьезно подумав, — перебил Кузьминский. — При всех
    несоответствиях друг другу, при, вероятно, малой симпатии друг к другу,
    при различных — уж наверняка — интересах, они сегодня, сейчас, безусловно,
    в одной футбольной команде.
    — Помимо клубной команды существуют различные сборные, —
    констатировал Казарян. — Тебя не интересует, Саня, в какую сборную
    вызывают Игоря и в какую — Витольда?
    — Пока нет, — ответил Смирнов. — Но сейчас они в одной команде, Рома?
    — Пожалуй, да.
    — Но утечка-то почти стопроцентно в наличии! — напомнил Смирнов и
    насмешливо оглядел родную троицу. — Тогда, может, прав Витольд, и стучит
    кто-то из вас?
    — И на совести одного из нас два, как ты утверждаешь, трупа? —
    холодно — не до шуток — поинтересовался Спиридонов.
    — Я говорил о двух трупах? Я им сказал о двух трупах? — удивился
    Смирнов, а потом вспомнил: — Точно, я сказал: «по крайней мере, два
    трупа». Я — безмозглая скотина, братцы.
    — Ишь, удивил! Мы-то об этом давно знаем. Как сам допер? — спросил
    Казарян.
    — Я не мог знать о втором убийстве! Смерть дамочки милиция держит в
    полном секрете: ведь так обделаться им редко удается. Но раз я знаю,
    значит у меня имеется надежный источник. Противник далеко неглуп, и ему
    просчитать Сырцова ничего не стоит. А раз просчитан Сырцов с его охраной
    Татьяны, следовательно, просчитан и дом на набережной.
    — Ты по-прежнему уверен, что информация о вашей беседе втроем
    окажется у них? — осторожно поинтересовался Спиридонов.
    — Я не могу надеяться на то, что «авось, пронесет», Алик! — Смирнов
    вынул себя из глубокого кресла и в три шага, доковыляв до телефонного
    аппарата, снял трубку и набрал номер. Долго ждал, пальцами левой руки
    выбивая на зеленом сукне стола в ритме марша нервно-воинственную дробь.
    Заговорил, наконец: — Здравствуйте, с вами говорит Александр Иванович
    Смирнов… Да, да, именно он… Мне необходима справка о том, кто
    проживает в квартире сто восемьдесят один в доме на набережной… Да, тот
    самый… По тому, который у вас имеется, телефон Спиридонова… Жду.
    Смирнов проследовал к своему креслу, уселся и, ни на кого не глядя
    (глядя в пол), стал ждать.
    — Может поужинаем, пока ждать приходится? — предложил Алик.
    — Они обещали уложиться в пять минут, — объяснил ситуацию Смирнов.
    Они успели за три минуты. Их звонки были тревожно-длинные, как
    междугородние. Спиридонов снял трубку и перекинул ее через стол Смирнову.
    Акробатический этюд был исполнен блестяще: Смирнов поймал ее, как надо —
    микрофоном вниз, телефоном вверх — и без паузы заявил в нее:
    — Я слушаю… Алик, записывай… Ходжаев Алексей Эдуардович, кандидат
    искусствоведения…
    — Ленчик! — ахнул Казарян. — Ленчик Ходжаев уже кандидат
    искусствоведения! Уже в доме на набережной!

    24

    Алексей Эдуардович Ходжаев, он же в просторечьи — Ленчик, был фигурой
    известной в киношно-театральном мире. Явившись в Москву лет двадцать пять
    тому назад неизвестно откуда этот, загадочной национальности человек,
    сумел убедить главрежа одного, не из последних, московских театров в том,
    что он, Ходжаев Алексей Эдуардович, — замечательный актер, и был принят в
    группу. Играл он мало, случайно и довольно плохо, но главрежу стал
    необходим. А вскорости сильно повезло: знаменитый комедийный кинорежиссер,
    окончательно запутавшись в поисках героя для своей ленты, с отчаяния в
    последний момент взял Ленчика на эту роль. Очень быстро кинорежиссер
    убедился, что Ленчик явно не подарок, но деваться было некуда, надо было
    снимать, потому что уже завертелась неостановимая кинематографическая
    карусель. Кинорежиссер недаром был знаменит: фильм получился хороший и
    смешной, а Ленчик выглядел на экране вполне достойно. Пришла, можно даже
    сказать, слава. Но Ленчик не купался в ней. Он использовал ее в делах
    практически. Он завел множество нужных знакомств и почти до конца ушел во
    вторую, неизвестную театральной общественности, жизнь. А для первой
    числился в театре (лет через пять оттуда ушел), изредка для отмазки, а не
    для заработка снимался в эпизодах, клубился иногда в актерских компаниях.
    И процветал. И как процветал!
    …Сначала грубый мужской жлобский голос спросил:
    — Чего надо?
    — Не чего, а кого. — Поправил его через неоткрываемую дверь суровый
    Казарян. — А надо мне Ленчика Ходжаева.

    Теперь поправил голос:
    — Алексея Эдуардовича, — и замолк. Казарян пнул ногой роскошную
    дверь, заглянул в глазок (он не светился, в него смотрели) и
    поинтересовался хамски:
    — Открывать думаешь?
    — Алексея Эдуардовича подожду.
    Ждали недолго. Баритональный тенор весело спросил (опять же через
    дверь):
    — Это ты, Роман?
    — Рядом, значит, с холуем стоял! — с удовлетворением догадался
    Казарян. На что холуй отреагировал немедленно:
    — Полегче, ты, пока уши целы!
    — Мусульманин, что ли? — опять в догадке осведомился Казарян.
    За дверью отчетливо заскрипели зубами, сразу же шум легкой борьбы, а
    затем успокаивающий всех и вся голос Ходжаева:
    — Уймись, Аскерчик, он не со зла!
    — Он у меня еще попляшет, армянская морда! — не успокаивался холуй, в
    голосе которого уже ощутимо скрежетал акцент.
    — Спокойней, спокойней, Арсенчик! И учти, во мне одна восьмая крови —
    армянская — с едва уловимой угрозой завершил миротворческую свою миссию
    Ходжаев и открыл дверь.
    — Ходжикян! — подтверждая частичную принадлежность визави к
    армянскому народу, приветствовал его Казарян.
    — Казаров! — обрадовался возможности исковеркать фамилию гостя
    Ходжаев. Довольные каждый самим собой, они, обнялись, похлопали друг друга
    по спинам и расцепились, наконец.
    Казарян огляделся. У вешалки, роскошной вешалки — гардероба стоял
    рослый кавказский качок — сверкал глазами и тряс губами. Казарян, на ходу
    снимая плащ, направился к вешалке. Качок стоял, как приколоченный к полу.
    Казарян, стараясь не задеть его, повесил плащ, двумя руками погладил свою
    прическу и вдруг неуловимым коротким движением нанес кованым башмаком
    страшный удар по левой голени кавказца. Ничего не понимая от дикой шоковой
    боли кавказец медленно сгибался, когда Казарян ударил его правой в
    солнечное сплетение. Качок не сгибался, он теперь сломался на двое.
    Казарян схватил его за волосы и ударил его голову об резко идущее вверх
    колено. За волосы же с трудом отбросил в сторону.
    Ходжаев задумчиво наблюдал за этой операцией. По завершении ее
    подумал немного, разглядывая существующего в отключке телохранителя, и
    твердо решил, что:
    — Ты прав, Рома. За неуважение, за невоспитанность надо наказывать.
    Они вдвоем ждали, когда молодой человек откроет глаза. Он открыл их минуты
    через две, а еще секунд через двадцать взгляд этих глаз приобрел некую
    осмысленность. Теперь он мог кое-что понять (из элементарных вещей), и
    поэтому Казарян объяснил ему:
    — Я — не армянская морда. Я — пожилой, уважаемый многими неплохими
    людьми человек, который повидал на своем веку многое. В том числе и таких
    бакланов, как ты. Запомни это, каратист.
    Баклан-каратист смотрел на Ходжаева, который сочувственно заметил:
    — Никогда не выскакивай, не спросясь, Аскерчик. Встань и умойся, — и
    уже Казаряну: — Прошу, Ромочка.
    И ручкой, эдак с вывертом изобразил приглашающий жест вообще и ко
    всему: входи, пользуйся, бери! Казарян осмотрел извивающийся коридор со
    многими дверями и полюбопытствовал:
    — У тебя музыкальная комната есть?
    — У меня все есть, как в Греции.
    — Вот туда и пойдем. А ты еще и грек, оказывается?
    — Был одно время. — Признался Ходжаев, увидев, что каратист,
    пошатываясь, направился в ванную, распорядился ему вслед: — Умоешься,
    слегка очухаешься — нам выпить в студию принесешь.
    И впрямь студия, звукозаписывающая студия с новейшим оборудованием.
    — Включи чего-нибудь погромче, — попросил Казарян, взял в каждую руку
    по стулу и поставил их рядом с большим динамиком. Ходжаев поиграл на
    клавиатуре пульта, и понеслась Мадонна. Вкусы у кандидата искусствоведения
    были примитивные. Кандидат еще что-то поправил на пульте, убедился, что
    все в порядке, и направился к Казаряну и двум стульям. Уселись.
    — Следовательно, ты считаешь, что меня слушают, — констатировал
    догадливый Ходжаев.
    — Вероятнее всего, Ленчик.
    — А почему, как думаешь?
    — Потому что ты на них работаешь.
    Мадонна сексуально визжала. Ходжаев, мутно глядя на Казаряна,
    подмычал мелодии, не стесняясь, энергично поковырялся в носу и,
    естественно, хорошо подумав во время свершения перечисленных актов,
    спросил:
    — Считаешь, что я в Конторе служу?
    — Для такого вопроса ты слишком много думал. Значит, ты думал о
    другом, Ленчик. Темнить собираешься?
    — Сейчас я никому не служу, — цинично (не отрицая, что служил, когда
    надо и кому надо) признался Ходжаев, а далее продолжил уже о другом:
    — Времени совсем нет, понимаешь, Ромочка? Игорный бизнес,
    оказывается, непростая штука. Кручусь, как белка в колесе, по восемнадцать
    часов в сутки.
    — А с дамочками как? — тоже о другом спросил Казарян.
    — С дамочками туго. Забыл, как это делается.
    — И не вспомнил, когда к тебе Татьяна Горошкина явилась?
    — Так, — выпучив от сосредоточенности глаза, бессмысленно изрек
    Ходжаев и повторил: — Так… что ты знаешь, Рома?
    — Я разбежался и тебе все сказал. Мы еще с тобой долго-долго говорить
    должны. Предварительно. Будем говорить, Ленчик?
    Мадонна завопила о другом. Шелковое покрытие динамика аж слегка
    шевелилось от этих воплей. Ходжаев думал. Подумав, ответил вопросом же:
    — Есть ли смысл в этом разговоре?
    — Твой вопрос, как я полагаю, надо понимать так: «Что я буду с этого
    иметь?» Отвечаю: полезную для тебя информацию.
    На этот раз времени на размышления у Ходжаева оказалось намного
    больше: от дверей Арсенчик катил сервировочный столик с бутылкой виски,
    чашей со льдом и тарелкой с соленым миндалем.
    — Прошу вас, — вежливо предложил он выпивку, уже подкатив столик.
    — Спасибо, — машинально поблагодарил Казарян.
    — Я все запомнил, дорогой гость, — в ответ сказал Арсенчик.
    — Он меня пугает? — удивленно поинтересовался Казарян у Ходжаева.
    — Ну, молодой, молодой он! — уже раздраженно объяснил Арсенчикову
    позицию Ходжаев. — Горячий. Налей-ка нам, гордый кавказец.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    В.Г. Мне кажется, Александр Иванович, что вы уже добились
    необходимого для вас накала атмосферы общения. Мы уже в раздражении, мы
    уже плохо ориентируемся от злости, мы уже слабо контролируем нами
    сказанное — вы добились своего, так что начинайте. С фактов.
    А.И. Лучше с людей. С персоналий. С вас, Витольд Германович. О ходе
    своей работы я ежедневно отчитываюсь в письменном виде перед Игорем
    Дмитриевичем, а он знакомит с этим материалом только одного человека —
    вас. За последние тридцать шесть часов я стал ощущать, что возможна утечка
    моей, именно моей, информации.
    В.Г. Доказательства утечки имеются?
    А.И. Прямых, неопровержимых, так сказать, нет. Но события,
    свершившиеся после вашего знакомства с моей информацией, наводят меня на
    мысль об определенной связи этих событий с этой информацией.
    В.Г. Вы подозреваете меня?
    А.И. Больше некого.
    В.Г. Непредвиденные совпадения, случайные соответствия,
    непредвиденный расклад фактов — возможны?
    А.И. Возможны, но маловероятны.
    И.Д. Но все-таки возможны?
    А.И. Возможны, возможны. В нашей стране все возможно, граждане.
    Бармен. Ветчины три порции, зелененькие салаты, сырок неплохой и
    рыбка — на закуску, я думаю, достаточно. «Варцихе» подойдет?
    А.И. Что доктор прописал, сокол ты мой ясноглазый.
    Бармен. А сухого грузинского нет. «Совиньон» молдавский.
    А.И. Молдавское так молдавское. И за водичку спасибо. Сейчас себя
    «Пепси» ублажу. А на горячее что у тебя?
    Бармен. Единственное, что сейчас есть, куры-гриль.
    А.И. Вот и приволоки их минут через двадцать.
    И.Д. Витольд Германович, вы коньяк или вино?
    В.Г. И пиво тоже. Как поп из анекдота. Коньячка, Игорь Дмитриевич.
    И.Д. Александра Ивановича я не спрашиваю, а сам, если разрешите,
    сухого выпью. Крепкого сегодня что-то душа не принимает.
    В.Г. А и впрямь неплох коньячок!
    И.Д. Хоть что-то у нас неплохо за этим столом.
    А.И. Хорошо сидим!
    В.Г. На что вы намекаете, Александр Иванович?
    А.И. Констатирую я. Просто. Просто хорошо сидим.
    В.Г. А следовало бы в глотки друг другу вцепиться?
    А.И. Давайте-ка по второй.
    И.Д. Частим.
    В.Г. И это говорите вы, пьюший кислую водичку!
    А.И. Ну, за то, чтобы Витольд Германович больше не передавал мою
    информацию куда не следует.
    В.Г. Договорились. Буду передавать куда следует.
    И.Д. Шутка.
    В.Г. Двусторонняя. Обоюдоострая.
    А.И. Мне не удается нащупать связь между Сергеем Сергеевичем
    Горошкиным, бывшим крупным функционером, а потом известным финансовым
    дельцом и основным фигурантом Иваном Вадимовичем Курдюмовым. Я
    добросовестно докладываю об этом Игорю Дмитриевичу, а Игорь Дмитриевич
    передает полученную информацию Витольду Германовичу. Передали информацию
    или нет, Игорь Дмитриевич?
    И.Д. Передал.
    А.И. На следующий день становится известно, что вышеупомянутый Сергей
    Сергеевич Горошкин через несколько часов после моего сообщения выпархивает
    с одиннадцатого этажа. Насколько я знаю, этот беспрецедентный полет уже
    успели объявить самоубийством. Что скажете на это, Витольд Германович?
    В.Г. А у вас есть доказательства, что это не самоубийство?
    А.И. Есть. Косвенные, но весьма убедительные.
    В.Г. Считаете — Г.Б.?
    А.И. А кто же еще? Почерк, почерк-то не изменишь, как справедливо
    утверждают графологи. Не так ли, Витольд Германович?
    И.Д. Витольд Германович, вы тоже думаете, что это операция Г.Б.?
    В.Г. Вполне возможно.
    И.Д. И кем же она санкционирована?
    В.Г. Я тоже хотел бы знать — кем?
    А.И. Ну, ладно, с Горошкиным проехали. По другим моим каналам
    выявлена роль начальника административного отдела ЦК КПСС.
    В.Г. Заведующего.
    А.И. Не понял?
    В.Г. В ЦК КПСС — только заведующие и секретари. Там начальников не
    бывает.
    А.И. Не было. Ну, да черт с ними. Заведующий этот курировал операцию
    по конспирации Курдюмова и был связан с ГБ как с непосредственным
    исполнителем этой операции. Кроме того, заведующий…
    В.Г. Широв его фамилия.
    А.И. Хрен с ним, Широв, так Широв. Широв этот был связан с
    Горошкиным. При мне сегодняшний номер одной веселой московской газетки, я
    сейчас зачитаю из нее. Ага, вот… «Как нам стало известно из весьма
    достоверных источников вчера ночью на территории одной из госдач, которые
    до самого последнего времени занимали высокие политические чины,
    неизвестные поспешно вырыли глубокую яму. По мнению компетентных
    специалистов, этой ночью здесь был чрезвычайно поспешно вскрыт весьма
    объемистый тайник. Содержимое тайника, и личности, опустошившие его —
    темная ночь (приблизительно как та, в которую свершилось это) для
    правоохранительных органов. Да, чуть не пропустил главное: на этой даче
    еще десять дней назад жил зав отделом ЦК КПСС тов. Широв…». Ну, далее
    газетные мальчики красочно описывают житие и деяния гражданина Широва.
    Вопрос первый к вам, Игорь Дмитриевич. Кем и для кого устроена утечка
    столь пикантной и в то же время не очень интересной для обыкновенного
    читателя газеты информация?
    И.Д. Своим вопросом вы вытягиваете из меня нужный вам ответ,
    Александр Иванович. Утечка информации устроена Г.Б. для нас с вами.
    А.И. Вопрос второй к вам, Витольд Германович. Правильно ли я считаю,
    что двумя акциями, с Горошкиным и Шировым, Г.Б. дает мне ясно понять: нам
    известны все твои шаги. Суетиться бесполезно, вырвано главное звено, и
    поэтому ни Курдюмова, ни партийной валюты вам не видать?

    В.Г. По-моему, вы считаете правильно. Возможность такого, если не
    стопроцентная, то девяностопроцентная наверняка.
    А.И. Я изложил факты и попытался соединить их причинной цепью. Кого я
    должен подозревать, Витольд Германович?
    В.Г. Естественно, в первую очередь меня. Но позвольте мне встречный
    вопрос: в вашем самом близком окружении их информатора быть не может?
    А.И. Не может.
    И.Д. Ой, не зарекайтесь, Александр Иванович!
    А.И. Вы что — хорошо знакомы с самым близким моим окружением?
    Бармен. А вот и горячее. Курочки, дорогие гости, отборные.
    А.И. Что мне нравится в тебе, паренек, так это заботливость. Ты
    прямо, как папаша или мамаша. Спасибо, и ступай к себе за стойку считать,
    сколько мы тебе задолжали.
    Бармен. Приятного аппетита.
    В.Г. Я вообще не знаком с вашим окружением.
    А.И. Так почему вы позволяете себе подозревать моих друзей?
    В.Г. Вот поэтому. По неведению.
    А.И. Ясно. Кто меньше знает, тот крепче спит.
    В.Г. Ага. Кто много жил, тот много видел.
    А.И. Не плюй в колодец, пригодится воды напиться. Люблю умные
    разговоры!
    И.Д. Вы что — действительно пьяны?
    В.Г. Мы резвились, Игорь Дмитриевич. Шутили друг с другом, так
    сказать.
    А.И. Как тот зятек, кто мимо тещиного дома без шуток не ходит.
    И.Д. Но, я надеюсь, вы оба в состоянии подвести итоги нашей, с одной
    стороны, чрезвычайно важной и, с другой, — весьма беспорядочной беседы?
    А.И. Подводить итоги, делать резюме, подбивать бабки и производить
    другие действия сегодня буду я. Один.
    И.Д. Позвольте вас спросить — почему?
    А.И. Потому что из всех троих дело это тащу я. Один.
    И.Д. Неужели вы думаете, что ваша разработка — единственная?
    В.Г. Игорь Дмитриевич…
    А.И. Контрдействия со стороны противоборствующих, так сказать, сил
    возникают пока лишь на мои действия. И поэтому я уверен — что дело тащу
    один я.
    И.Д. А вы не допускаете возможности, что другие действуют незаметнее,
    профессиональнее, более тонко, наконец, нежели вы?
    А.И. Где-то слышал английскую поговорку: у моей жены такой тонкий ум,
    что его и не видно.
    В.Г. Делайте ваши выводы, подведите итоги, подбивайте бабки, дорогой,
    Александр Иванович. Мы с интересом слушаем вас.
    А.И. Выводы будут кратки, итоги неутешительны. Начну с итогов. Теперь
    совершенно ясно, что Курдюмовская акция настолько серьезна, что ее
    вдохновители, участники и исполнители не остановятся ни перед чем. Группа
    эта многочисленна и настолько сильна и укреплена, что в ответ на первые
    мои осторожные шаги может позволить себе ответить двумя убийствами,
    которые без особых трудностей квалифицируются, как самоубийства. Два — это
    только о чем мы знаем. Сколько уже их в действительности и сколько их еще
    будет — пока не знает никто, кроме головки группы.
    И.Д. Не ругайте нас, Александр Иванович.
    А.И. Я не ругаю. Я подвожу первые итоги. Теперь выводы. Первое: мои
    доклады вам, Игорь Дмитриевич, с сегодняшнего дня будут носить более
    обобщенный, без особой конкретизации моих действий и, по возможности,
    безличный характер. Второе: отчеты, которые до сегодняшнего дня вручались
    вам каждый день, будут доставляться вам раз в пять дней.
    И.Д. То есть я, отвечающий за все, буду в полном неведении?
    В.Г. Он хочет развязать себе руки, Игорь Дмитриевич.
    А.И. Именно. Я хочу действовать автономно…

    23

    В кабинете Спиридонова тот первый день сразу же определил каждому
    свое место: кинорежиссер Казарян и сценарист Кузьминский на обширном
    диване, обозреватель Спиридонов за письменным столом, а пенсионер Смирнов
    в кресле у стола.
    Пенсионер остановил магнитофон. Был он тих и задумчив: еще раз
    пережевал тот разговор. Потом решил высказываться простым, как мычание:
    — Ну?
    — Ну и разрешили тебе действовать автономно? — для начала спросил
    Казарян.
    — Разрешили, — без тени юмора ответил Смирнов.
    — Сначала автономия, затем суверенитет, а потом ты их самих запросто
    за горло схватишь… — поразмышлял вслух Кузьминский, а Спиридонов был
    единственный, кто промолчал.
    — Теперь общее ощущение о разговоре в целом. А, ребятки? — попросил
    Смирнов.
    — Что же о разговоре разговоры разговаривать? — мрачно задал
    риторический вопрос Алик и тут же сам порекомендовал, чем надо заниматься:
    — Говорить следует о персонажах сей пьесы.
    — Вот и говори, — поймал его на слове Смирнов.
    — Дружочек мой Игорек совсем плох, — озадаченно признался Спиридонов.
    — Истеричен, суетлив, не выдерживает разговора на равных ни с тобой, ни с
    Витольдом Германовичем. А Витольд этот — крепкий паренек: ни укусить, ни
    раскусить. Черный ящик. На вопрос: «С кем он, этот мастер культуры?»
    сейчас ответить не могу.
    Пока Алик держал речь, Смирнов с любовным интересом разглядывал свою
    правую руку — сначала тыльную сторону ладони, потом, как при гаданьи,
    собственно ладонь. Дослушав Спиридонова и до конца проследив линию своей
    жизни, небрежно так, в проброс, спросил:
    — А третий участник? Я?
    — Игоря ты переигрывал, как хотел, — не задумываясь, ответил Алик и
    задумался вдруг. — А с Витольдом сложнее… Игоря, к примеру, ты завел с
    полуоборота, а его и так и этак пробовал и ничего… Только однажды, к
    концу ближе, ты его зацепил и он тебя в ответ. На мгновенье оба
    ощетинились, но сразу поняли: не стоит. И тут же, обоюдно признавая ничью,
    устроили перебрех. Ничья, Саня. А если общий результат с их командой, то
    ты в выигрыше: полтора на пол-очка.
    — В общем, Алик прав, — не выдержав положенной паузы, приступил к
    изложению своих соображений ума Казарян. — Конечно с Витольдом ты сыграл
    вничью. Но, как говорят шахматисты, его ничья убедительней твоей. К тому

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48