• ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    невозможно обойтись без них. Это заблуждение породило «бедствия». Ложная идея,
    узаконивающая порок и возведенная в принцип, как говорит Кант, самая
    заразительная и опасная из идей-сил.
    Третий период — период алкоголизма в настоящем значении этого слова; «спиртной
    алкоголизм сопровождает винный». Вино вошло в обычное потребление; «это уже не
    случайный напиток, а как бы одно из питательных веществ». Тогда призывается на
    помощь промышленность. Пускаются в ход все вещества, способные к спиртовому
    брожению. Если второй период характеризовался введением в общее употребление
    спиртных напитков, то современный период характеризуется усилением отравления
    благодаря этим новым веществам и распространением этого отравления. Таким
    образом «из индивидуального алкоголизм сделался коллективным». Алкоголизм наших
    отцов представлял собой изолированное зло, не имевшее серьезных последствий; это
    была индивидуальная болезнь; современный алкоголизм — это «болезнь целого вида,
    это — национальное зло».
    Мы думаем, что эта картина совершенно точно рисует положение с точки зрения
    национальной психологии и социологической. В настоящее время по количеству
    потребляемого в чистом виде алкоголя Франция, помещаемая на втором месте, заняла
    бы первое, если бы принимали во внимание перегонку спирта из виноградного сока,
    о которой всегда забывают и которая производится во Франции в больших размерах,
    чем где-либо. Если принять это производство за пятую часть всего, то потребление
    чистого алкоголя достигает во Франции пяти с половиной литров на человека (11,5
    литров водки в 50% против 9,52 литров, приходящихся на человека в Бельгии).
    Но если и нельзя утверждать с достоверностью, что Франция занимает первое место
    по количеству потребляемого чистого алкоголя, то она конечно займет его и далеко
    опередит другие страны, если к чистому алкоголю присоединить алкоголь,
    содержащийся в виноградном вине и сидре, которые потребляются в громадных
    размерах. Совершенно ошибочно утверждение, что эти напитки не вызывают
    алкоголизма: «вино также опьяняет и отравляет, как и водка». Это все равно, как
    если бы не принимать в соображение потребление абсента, на том основании, что
    его редко пьют в чистом виде и почти всегда разбавляют большим количеством воды.
    Наконец, в настоящее время вина в большинстве случаев не натуральны, а
    фабрикуются с помощью спиртов, получаемых заводским способом; сюда идет, между
    прочим, в огромном количестве немецкий спирт, добываемый из картофеля. По всем
    этим причинам Легрэн имеет полное основание принимать в расчет в своей
    статистике количество алкоголя, потребляемого в виде вина и сидра. Он приходит к
    тому выводу, что первое место занимает Франция с ее 14 литрами стопроцентного
    алкоголя. Другие страны располагаются в следующем порядке: Швейцария — 11
    литров; Бельгия — 10,59; Дания — 10,2; Германия — 9,33; Англия — 9,23.
    Неужели борьба в этом случае невозможна? Нисколько. Норвегия, когда-то так
    страдавшая от пьянства, нашла способ в течение тридцати шести лет понизить
    потребление алкоголя с 10 до 3,9 литров на человека, благодаря чему все
    бедствия, связанные с алкоголизмом, стремятся исчезнуть в ней. Ее население
    возросло на одну треть: с 1.300.000 дошло до 1.900.000 жителей. Число осужденных
    преступников упало с 250 на 180 на каждые 100.000 жителей; число получающих
    вспомоществование, в то время как развиваются все формы благотворительности,
    понизилось с 40 на 1.000 жителей до 33. Наконец национальное богатство в течение
    семи лет возросло на одну треть: с 496 крон поднялось до 723.
    Во Франции правительство недавно учредило во всех первоначальных школах
    специальные курсы, имеющие целью показать детям неисчислимые бедствия,
    порождаемые спиртными напитками. Но оплакивая в качестве гигиениста опустошения,
    производимые алкоголизмом, государство в то же время в качестве сборщика податей
    публично радуется развитию пьянства. Чиновники министерства финансов
    констатируют в своих отчетах 1897 года, что алкоголизм не только удержал в 1895
    г. все занятые им позиции в прежних департаментах, но, что еще гораздо важнее,
    департаменты, до тех пор остававшиеся невредимыми, начали находить вкус в
    алкоголе. «Размеры потребления, — читаем мы в официальном докладе, —
    прогрессивно возрастают в южных городах, Ниме, Монпелье, Безьере, Сетте». И
    автор доклада прибавляет следующие характерные строки: «Уже и это возрастание
    составляет результат, которому администрация должна радоваться; но она без
    сомнения могла бы добиться еще большего, если бы ей не приходилось бороться с
    профессиональной контрабандой». Таким образом в Монпелье среднее потребление
    алкоголя, равнявшееся в 1893 г. лишь 3,6 литра, в 1896 г. дошло уже до 5,48
    литров. В Ниме за тот же период потребление поднялось с 4,4 до 5,19 литров; в
    Марселе — с 7 до 8,51; в Ницце — с 4,4 до 5,19; в Авиньоне — с 4 до 6,2.
    Наконец в Сетте, где среднее потребление алкоголя равнялось три года тому назад
    6 литрам, мы находим в 1896 г. великолепную цифру 11,65. В департаментах, уже и
    ранее плативших дань алкоголю, потребление его также возрастает, хотя и не в
    такой быстрой прогрессии, как в областях, упорствовавших до последнего времени,
    но все-таки в размерах, которые могут быть признаны «удовлетворительными с точки
    зрения фиска». Так говорит правительство46.
    В департаменте Сены из 172 сумасшедших 38 страдают алкогольным безумием. К этим
    38 следует еще присоединить 39 выродившихся субъектов, у которых «в огромном
    большинстве случаев степень умственного расстройства пропорциональна их
    склонности к пьянству». В итоге — 77 на 172, не считая случаев эпилепсии и
    общей слабости, причиной которых является злоупотребление алкоголем. Из
    наблюдений доктора Демма, врача бернской детской больницы, вытекает следующий
    вывод: если взять 10 семейств трезвых и 10 пристрастных к алкоголю, то первые
    дают 61 ребенка, из которых 50 нормальных и лишь 6 поздно развивающихся или
    крайне нервных; семьи же, наделенные пьяницами, дают 57 ребят, из которых только
    9 нормальных; все остальные — идиоты, эпилептики, горбатые, глухонемые, с
    наследственным расположением к пьянству, карлики или же умирающие в раннем
    возрасте от общей слабости. Один статистик вычислял, через сколько времени
    страна, в которой алкоголь будет продолжать одерживать свои успехи, окажется в
    таком положении, что для нее будут нужны лишь три учреждения: тюрьма, дом
    умалишенных и госпиталь. Регрессивные видоизменения в потомстве, причиняемые
    алкоголизмом, кончаются к счастью полным вымиранием; но если алкоголизм будет
    захватывать все новых и новых жертв, то что же станется с целой нацией? Гладстон
    имел основание воскликнуть в палате общин, причем его никто не обвинил в
    преувеличении: «Алкоголь производит в наше время более опустошений, чем три
    исторических бича: голод, чума и война. Он выхватывает более людей, чем голод и
    чума, и убивает более, чем война; он хуже чем убивает: он обесчещивает!»
    Социалисты предполагают, что алкоголизм связан с экономическим строем, что это
    — признак глубокой общественной болезни, забвения от которой ищут в вине. Но
    это значит игнорировать тот факт, что из всех стран во Франции рабочий и
    крестьянин менее бедствуют, чем где-либо, и менее нуждаются в том, чтобы искать
    в вине утешения в своих несчастьях. Говорят также, что народ таков, каким мы его
    делаем: его пороки — наши пороки, «которые он созерцает, которым завидует и

    подражает»; если они обрушиваются всей своей тяжестью на нас, то «это только
    справедливо». Не следует однако заходить слишком далеко в этом направлении:
    пьянство не может быть подражанием нашей трезвости; мы не видим также, каким
    путем социалистическое правительство, при котором народная масса обратится в
    верховного повелителя, будет противиться порокам этого повелителя и мешать ему
    пьянствовать. Попробуйте подвергнуть референдуму вопрос о кабаках, и вы увидите
    результат.
    В этом случае также, с алкоголизмом может бороться только моралист с помощью
    законодательства. Неужели Франция останется безоружной, в то время как в Швеции,
    Германии и Швейцарии идет успешная борьба с этим бедствием? Необходимо прежде
    всего отменить гибельный закон 1881 г., который, провозгласив полную свободу
    кабака, создал 100.000 новых питейных заведений. Необходимо, чтобы существующие
    законы о пьянстве и о полицейском надзоре за продажей вина строго применялись;
    чтобы наказания были усилены для рецидивистов; чтобы число питейных заведений
    было уменьшено и патентный сбор с них повышен; чтобы открытие новых питейных
    заведений было запрещено, а старые закрывались бы со смертью их владельца; чтобы
    вредные спирты допускались к продаже лишь по предварительной очистке; чтобы
    ядовитые эссенции были запрещены; чтобы привилегия домашней перегонки спирта
    была отменена; чтобы акциз на алкоголь был повышен, а на безвредные напитки
    понижен; чтобы рабочие жилища были оздоровлены и улучшены; чтобы по всей стране
    раскинулись объединенные местные ассоциации с целью вызвать общее движение
    против алкоголизма; чтобы они боролись повсюду, словом и примером, против того
    упорного предрассудка, что вино придает силы47.
    Кроме разумно понятого интереса, очень важно обратиться к нравственному чувству
    и патриотизму. Было справедливо замечено, что серьезные результаты достигнуты
    лигами трезвости лишь в протестантских странах, где пропаганда ведется
    преимущественно на религиозной почве. Там зло обсуждается не физиологами и
    химиками с научной точки зрения; там люди убеждаются не статистическими данными
    и анализами, а влиянием идей и чувств, идей о достоинстве и судьбах человека;
    чувств, имеющих источником глубочайшие и бескорыстнейшие движения сердца:
    понятие о долге перед всем человечеством, даже более: перед всей вселенной и ее
    принципом.
    Вспомним страницы Канта, где этот великий философ заявляет, что, для того чтобы
    двигать людьми, надо обращаться к самым высоким идеям и самым бескорыстным
    чувствам. Мы все воображаем, что величайшим двигателем человека является эгоизм.
    Но сделайте опыт: нарисуйте привычному пьянице картину его разрушенного
    здоровья, растраченных сил, ожидающей его бедности и преждевременной смерти; он
    скажет вам, что вы правы, тысячу раз правы и чаще всего будет продолжать пить.
    Если же вы, вместо того чтобы обращаться к его чувству самосохранения, пробудите
    в нем более бескорыстные эмоции, любовь к другим, мысли не только о семье, даже
    не только об отечестве, а о всем человечестве; если вы обратитесь в то же время
    к его чувству человеческого достоинства, — вы будете иметь более шансов
    достигнуть прочного результата. Вы поднимаете всего человека на известную
    высоту, откуда он, без сомнения, может снова упасть, но уже не до прежнего
    уровня. Говоря о его личной выгоде, вы еще более сосредоточиваете его мысли на
    нем самом, а голос выгоды скоро будет заглушен голосом страсти или скрытым
    импульсом механической привычки. Мы не хотим сказать, что следует пренебрегать
    теми средствами, которые предлагает наука для умственного просветления; но сила
    науки заключается главным образом в предупреждении зла: когда порочная привычка
    еще не усвоена, отчетливая и холодная картина неизбежных последствий может
    послужить надежным предупредительным средством. Но когда дело идет о том, чтобы
    произвести переворот в душе, уже сбившейся с пути, уже павшей, — надо
    обратиться к более глубоким, истинно философским чувствам. В этом именно и
    заключается сила религиозных идей. Так как мы не можем рассчитывать на
    реставрацию догматов, надо по крайней мере заимствовать у религий их чистейшую
    сущность. Хотя это кажется парадоксом, но главная сила идеи заключается в ее
    философской стороне. Поэтому во Франции, как в стране неверия, орудия
    воздействия должны быть одновременно научными и философскими.
    II. — Упадок воли у народа в значительной степени зависит от упадка нервной и
    мускульной системы, который зависит в свою очередь от большей или меньшей
    распущенности нравов. Разврат, как и пьянство, ведет роковым образом к быстрой
    потере душевного равновесия. Невозможно поэтому отнестись с достаточным
    порицанием к тому развращающему влиянию, какое оказывают в настоящее время
    непристойная печать, которой предоставлена полная свобода, развращающие зрелища,
    выставка порока во всех его формах. Можно даже сказать, что опасно вообще все,
    что возбуждает в народе страсти, какого бы рода они ни были. Действительно,
    многие чувства и склонности носят неопределенный характер, пока они еще не
    сознают ни самих себя, ни своего объекта. Классическим примером этого служит
    смутное желание, пробуждающееся в юноше или девушке, когда они достигают
    возможности любви:
    Voi che sapete che cosa e amor….
    Вы, которые знаете, что такое любовь…
    Но пусть хоть одно слово откроет чувству глаза, определит его, указав ему его
    объект, и страсть немедленно же приобретает силу внешнего и волевого выражения,
    которая может сделаться почти непреодолимой. Тэн, один из величайших
    изобретателей формул, смеется над «формулами»; между тем формулировать страсть
    или искупление — значит придать им одновременно и душу, и тело; из состояния
    смутного стремления они перейдут в состояние ясного сознания. Но что же
    получается, когда не только «формулируют» страсть, но еще и разжигают ее
    всевозможными способами? Страсти, сила которых обратно пропорциональна волевой
    энергии, оказывают огромное влияние на национальный характер так как они
    изменяют наследственно легкие, сердце и мозг. Известно, что всякая эмоция
    сопровождается большей или меньшей пертурбацией во внутренних органах, в
    кровообращении и особенно в том, что можно было бы назвать нервной циркуляцией.
    Отсюда — большее или меньшее нарушение физического, а также и психического
    равновесия, сопровождаемое понижением жизненной и волевой энергии. Всякое
    перевозбуждение неизбежно заканчивается угнетенным состоянием. Результатом этого
    являются все более и более нервные поколения, с детства предрасположенные
    волноваться и тратить силы, без волевой энергии, неспособные настойчиво
    преследовать цель, колеблемые внутренними бурями. Зло существует во всех
    странах, но наша особенно подвержена ему, потому что преобладающий темперамент
    во Франции, как мы видели, интеллектуально-чувствительный. Порнографы, так
    заслуженно бичуемые Максом Нордау, — не «выродившиеся» субъекты, как он
    предполагает; они отлично знают, что они делают; но несомненно, что эти
    промышленники деятельно способствуют вырождению. Литература этого сорта, говорят
    нам, находит читателей не только во Франции, но и заграницей. Правда; но
    иностранные правительства борются со злом, запрещая продажу книг, которые мы
    позволяем выставлять напоказ. Этого рода псевдо-литературный промысел
    существовал во все времена; но ранее полиция ограничивала его заразительное
    влияние. Пусть бу
    дут применены суровые законы, и зло немедленно же исчезнет. Полагаться на то,
    что «свобода» сама сумеет в этом случае сдержать себя, — значит, в сущности,
    посягать на свободу, на право, которое мы все имеем, дышать здоровым воздухом и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    по своим наклонностям и держит его под опекой родителей, часто не превосходящих
    его своей мудростью.
    Среди фактов, противоположных всем предшествующим, фактов, на которые опираются
    предсказания, благоприятные для нашей страны, указывают на заметное уменьшение
    смертности во Франции. В начале этого столетия у нас насчитывалось ежегодно по
    26 смертных случаев на каждую 1000 жителей; в настоящее время их насчитывается
    лишь 22. Таблицы смертности констатируют чувствительное повышение средней
    продолжительности жизни за последние сто лет. Страховые компании убедились в
    этом, понеся известные убытки, и должны были изменить свои тарифы. Врачи
    гордятся такими результатами; но им можно заметить, что, несмотря на прогресс в
    медицине и гигиене, эти результаты не могли бы обнаружиться, если бы мы были
    такой вырождающейся нацией, какой они любят выставлять нас. Во всяком случае
    почти повсюду происходит, благодаря повышению продолжительности жизни, некоторое
    уравновешение предполагаемого понижения жизнеспособности. Правда, остается
    вопрос: не было ли бы выгоднее жить менее долго, но лучше? Но если бы мы жили
    лучше, мы жили бы еще дольше.
    Несмотря на свое понижение по сравнению с прошлым, смертность во Франции
    остается еще очень значительной, если сопоставить ее со смертностью в других
    странах. Она гораздо выше, например, чем в Англии и Бельгии. У нас ежегодно
    умирает до 850.000 человек, а иногда и более; в Великобритании, число жителей
    которой сравнялось в настоящее время с нашим, умирает лишь от 730.000 до
    750.000; следовательно наша смертность превышает смертность Соединенного
    Королевства почти на 200.000 случаев. Если бы нам удалось понизить нашу
    смертность до того же уровня, то, даже и при настоящем проценте рождаемости,
    наше население увеличивалось бы ежегодно на 180.000 душ. Таким результатом не
    следует пренебрегать и необходимо стремиться к нему. В Бельгии смертность также
    слабее нашей: она равняется 18—20 или 21 на 1.000 душ; это составило бы для
    Франции от 760.000 до 800.000 смертных случаев в год, т. е. все еще экономию в
    90.000 и 50.000 смертных случаев, по отношению к настоящему положению.
    Найти объяснение этим цифрам довольно трудно. Некоторые утверждают, что так
    называемая арийская или европейская раса превосходит по долговечности, так же
    как и по силе, «альпийскую» или «кельто-славянскую», а особенно различные
    помеси, которые повсюду отличаются меньшей жизнеспособностью. Согласно этому
    взгляду, долговечие и жизнеспособность преобладают именно в наиболее
    долихоцефальных странах. Но необходимо принять во внимание также и климат, а
    особенно гигиену, уже значительно повлиявшую на уменьшение смертности в Англии,
    Бельгии и у нас.
    Законодатель может многими способами оказывать влияние на процент смертности, и
    гораздо более действительное, чем на процент рождаемости. Укажем на законы,
    касающиеся охранения общественного здоровья, гигиенических условий мастерских,
    квартирных помещений и их удешевления, борьбы с пьянством и надзора за кабаком,
    организации общественного призрения в деревнях, репрессивных мер против
    обольщения, развития сберегательных касс и пр. Серьезная охрана беременных
    женщин и детского возраста была бы одной из наиболее надежных мер, ведущих к
    увеличению населения43.
    Чрезмерная смертность среди детей уменьшает почти на четверть нашу рождаемость.
    Но чем объясняется эта смертность? Бедностью? Нет; тем, что в большинстве
    департаментов кормилицы плохо ухаживают за детьми, выкармливают их на зловредных
    рожках и освобождены от всякого надзора. Чтобы противодействовать этой
    варварской беспечности, Руссель провел в 1874 г. превосходный закон: но он не
    был сделан обязательным. Отсюда произошло то, что он соблюдается лишь в
    некоторых департаментах; большинство же их поступают так, как будто бы его и не
    существовало. В первых детская смертность уменьшилась на две трети; во вторых
    она по-прежнему ужасающих размеров. Думаете ли вы, что такая смертность царит
    лишь на окраинах, в гористых областях и отсталых кантонах? Нет, она встречается
    вблизи центра. Париж ежегодно высылает из своих стен до 20.000 новорожденных,
    которые остаются, в среднем, около двух лет вдали от своих родителей; таким
    образом до 40.000 маленьких парижан постоянно нуждаются в защите. Те из них,
    которые отдаются на воспитание в Сенский департамент, пользуются
    покровительством закона Русселя, за исполнением которого наблюдает полицейская
    профектура; но до 30 или 35 тысяч их, отсылаемые в более отдаленные
    департаменты, попадают в царство административной спячки и вследствие этого
    мрут. В департаменте Эры-и-Луары, где в 1895 г. 3.400 этих парижских детей
    значились в охранительных списках, 390 были возрастом от одного дня до четырех
    месяцев; из этого числа умерло 253, т. е. 64%. Если бы соблюдался закон Русселя,
    умерших было бы менее. Если бы, как требует этого медицинская академия, закон
    Русселя применялся всюду, где это нужно, было бы спасено ежегодно приблизительно
    около 150.000 младенцев.
    Неужели мы так богаты людьми, что можем уничтожать столько детских жизней?
    Неужели этот вопрос не достоин внимания наших великих людей палаты депутатов44?
    Детская смертность особенно свирепствует в фабричных городах. Как показал
    Шейссон, это зависит отчасти от того, что женщины слишком рано принимаются за
    работу после родов. Следуя прекрасному примеру, поданному в Мюльгаузене Жаном
    Дольфусом, значительное число хозяев выдают теперь своим работницам субсидии,
    спасающие одновременно и мать, и ее ребенка и позволяющие ей являться в
    мастерские лишь по восстановлении своих сил. Повсюду заводятся ясли,
    обеспечивающие внимательный уход новорожденным, в то время как их матери заняты
    работой. Лучшим решением было бы в этом случае конечно такое, при котором
    женщина оставалась бы у своего очага, чтобы исполнять обязанности матери и жены;
    но к несчастью этому еще противятся экономические условия современной жизни45.
    Что касается смертности в городах, то ее двумя главнейшими факторами являются
    нездоровые жилища и алкоголизм. «Лачуга, — говорил Жюль Симон, — поставщик
    кабака». Улучшение народных жилищ всегда сопровождается уменьшением смертности.
    В новых домах Пилоди в Лондоне смертность детей упала почти на половину ниже
    своей средней цифры; в Бирмингаме, при средней смертности для всего города в
    2,4%, она понизилась до 1,5% для жильцов Metropolitan Society. «Лишь только
    смертность в каком-нибудь квартале или уголке английского города превысит
    известный процент, — говорит Шейрон, — городские власти приходят в движение и
    путем установленной законом процедуры добиваются разрушения старых домов в этой
    части города».
    Остается рассмотреть последнее средство для увеличения нашего народонаселения:
    натурализацию. Этим путем, как и уменьшением смертности, можно было бы многое
    выиграть. Мирная инфильтрация иностранцев предпочтительнее военного нашествия.
    Если мы не можем населить Францию французами, то лучше населить ее иностранцами,
    чем оставить ненаселенной и безоружной. Без сомнения, слишком быстрый прилив
    новых элементов имеет свои неудобства этнического и даже физиологического
    характера (как мы видели выше); но дело значительно меняется при медленной

    инфильтращи; ее хорошие последствия превышают дурные в стране, которой угрожает
    массовое обезлюдение. Нам нужны прежде всего люди, работники и солдаты.
    В конце концов, закон Спенсера, противополагающий индивидуацию, особенно
    интеллектуальную, плодовитости, содержит в себе значительную долю истины. Но он
    указывает лишь на одну сторону вопроса. Движение народонаселения определяется не
    одной причиной, а сложным соотношением между тремя факторами: 1)
    индивидуальностью; 2) обществом или человеческой средой; 3) средствами
    существования, доставляемыми естественной средой. Нормальный прирост населения
    предполагает равновесие между силами индивидуации, силами обобществления и
    силами производства. Когда слишком развивается индивидуальная жизнь, без
    соответствующего развития коллективной, рост населения падает ниже нормы, если
    только естественная среда не доставляет в изобилии орудий труда и средств
    существования и не обращается таким образом в своего рода специальный
    общественный фонд, широко открытый для всех. Последнее условие невозможно в
    наших старых и переполненных странах; в них крайняя индивидуация, ничем не
    уравновешиваемая, приводит к личному или семейному эгоизму, угрожающему иссушить
    источники коллективной жизни. Следовательно, необходимо поднять уровень
    общественной жизни; а для этого необходимы общественные меры. В этом смысле
    вопрос о народонаселении является не исключительно экономическим, а социальным,
    так как он разрешается соотношением между индивидуальными и общественными
    двигателями, причем последние должны получить перевес. Сами мораль и религия
    являются средствами вызвать в индивидууме соответствующую долю коллективной
    жизни; там же, где этих внутренних средств оказывается недостаточно, приходится
    прибегать к внешним или социальным мероприятиям. Последние несомненно очень
    трудно осуществимы и требуют крайней осторожности; но осторожность — не значит
    равнодушие. Что делаем мы в настоящее время для борьбы против уменьшения роста
    нашего населения, угрожающего самому отечеству и составляющего, вместе с
    алкоголизмом, величайшую из всех национальных опасностей, так как она касается
    существования и могущества нации? Ничего, абсолютно ничего. Мы стоим с
    опущенными руками перед надвигающейся на нас лавиной. Такая апатия настолько же
    преступна, насколько нелепа. Нет ни одного политического, ни даже экономического
    вопроса, который мог бы сравняться по важности и неотложности с вопросом,
    всецело резюмирующимся в выражении: primo vivere (прежде всего будем жить).
    Утверждать, что мы находимся в периоде фатального вырождения, — значит
    обнаруживать, хотя бы и в ученой форме, глубокое неведение бесконечной сложности
    и неизмеримости подобной проблемы. Кроме того, это значит становиться на точку
    зрения, крайне опасную для страны, перед глазами которой ее собственное будущее
    рисуется таким образом в самых мрачных красках. Но, с другой стороны, оставаться
    пассивными, верить в какую-то счастливую звезду, которая без содействия нас
    самих должна обеспечить судьбы отечества, — значит забывать, что отечество
    таково, каким его делают его дети. Другие нации далеко опередили нас, и нам не
    следует слишком медлить, чтобы снова занять прежнее военное, политическое и
    промышленное положение. Хорошие законы, имеющие целью повышение рождаемости и
    справедливое распределение общественных повинностей между семьями, вызвали бы не
    одни материальные последствия; они, как мы видели, оказали бы также моральное
    воздействие, влияя на общественное мнение и на нравы. В современных обществах,
    все более и более усложняющихся, нравы и законы — одинаково необходимые факторы
    и взаимно действуют друг на друга: это как бы жизненный круговорот, все фазисы
    которого необходимы для коллективного организма.
    ГЛАВА ТРЕТЬЯ
    АЛКОГОЛИЗМ ВО ФРАНЦИИ
    I. — Где то время, когда Иоганна Шопенгауэр писала: «нет нации трезвее
    французской. В Германии простолюдин нуждается по меньшей мере в пиве, табаке и
    кегельбане, чтобы ощущать праздник. Во Франции — ничего подобного.
    Прогуливаться среди толпы в праздничной одежде с женой и детьми или с милой
    подругой, раскланиваться с знакомыми, быть изысканно-вежливым с женщинами (ибо
    здесь женщина — все), преподносить цветы той, кого предпочитает сердце, и
    получать в награду благосклонный взгляд, вот все, что нужно французу, чтобы быть
    счастливым, как бог». Было много споров по поводу возрастающего алкоголизма во
    Франции. Оптимисты указывают, что пьянство существовало среди современников
    Шекспира, как и среди современников Расина и Буало, по свидетельству герцога
    Сен-Симона. По сравнению с дворянством и буржуазией того времени, говорят нам,
    наши современные буржуа — образцы трезвости и умеренности. Допустим; но народ?
    Как отрицать ужасающее распространение среди него алкоголизма? На это отвечают,
    что алкоголь действует отупляющим и разрушающим образом на потомство тех,
    которые злоупотребляют им, и что в конце концов останутся лишь одни
    незлоупотребляющие. Может быть; но, в ожидании этого, общество наводнено
    алкоголиками и сыновьями алкоголиков, у которых родительское наследие
    проявляется эпилепсией, туберкулезом и другими болезненными изменениями, часто
    заразительными. Население Вогезов и Нормандии когда-то славилось своей силой и
    ростом; ныне рекрутские комиссии констатируют там быстрое уменьшение роста и
    силы; они не без основания приписывают этот результат необычайному развитию
    пьянства не только среди мужчин, но и среди женщин. Мы не видим, чтобы алкоголь
    оказывался в этом случае, согласно мнению некоторых утопистов-докторов, полезным
    фактором подбора.
    С социологической точки зрения, история алкоголизма может быть разделена на три
    периода, хорошо определенные Легрэном. Первый охватывает те времена, когда во
    Франции употреблялись лишь естественно перебродившие напитки. В эту эпоху
    «пьянство было скорее исключением, нежели правилом». Мужчина, «более
    придерживавшийся чистой воды, чем это думают», пил только вино, когда он
    отклонялся от своего обычного режима. Это вино, за исключением некоторых
    областей, было «с небольшим содержанием алкоголя», и надо было поглотить
    огромное количество жидкости, чтобы почувствовать опьяняющее действие. С другой
    стороны, излишнее и даже умеренное питье вина было скорее «периодическим», чем
    постоянным; употребление вина еще не признавалось первой необходимостью; многие
    охотно обходились без него; следовательно это употребление было весьма
    ограниченным, и люди не считали себя в смертельной опасности от того, что пили
    воду. По всем этим причинам, случаи хронического алкоголизма, когда они
    существовали, обнаруживались поздно, в том возрасте, когда воспроизводительные
    способности ослабевают, и человек уже не оставляет потомства. В период
    образования семьи мужчина был тогда в полной силе, и его дети рождались
    незатронутыми наследственным пороком. Вот господствующий факт в истории древнего
    алкоголизма. Его жертвы оставались «изолированными», и зло было всегда
    «индивидуальным».
    Второй период начинается около времен великого революционного движения и
    заканчивается «появлением на торговой и промышленной сцене настоящих спиртных
    напитков», Возникает «новый общественный орган» — кабак. Вначале он был скорее
    следствием, чем причиной ложной потребности в спиртном возбуждении; но
    мало-помалу, удовлетворяя ее, он ее разжигает, увеличивает и в конце концов
    делается могучей причиной зла. Легрэн резюмирует этот второй период, говоря, что
    он характеризуется введением в общее употребление спиртных напитков. С этого
    именно времени возникает предрассудок, что спиртные напитки гигиеничны и
    необходимы для человека, что гражданину, живущему в современном обществе,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    ребенка равносилен уплате налога. Действительно платеж налога составляет
    денежное пожертвование в пользу защиты отечества или общего национального
    прогресса; но это именно и делает отец, воспитывая ребенка. Так как поддержание
    данной численности населения требует трех детей на каждую семью, то семья, не
    воспитавшая троих детей (все равно, умышленно или нет), не принесла достаточной
    жертвы ради будущего нации. Напротив того, семья, воспитавшая более трех детей,
    понесла «дополнительные издержки», которые должны быть приняты во внимание при
    распределении налогов и государственных льгот.
    «Следовательно, вы хотите наказывать даже непроизвольное бесплодие?» — скажут
    нам. Нисколько; это вы, не соразмеряя обложение со средствами плательщиков,
    наказываете плодовитость. Когда вы стараетесь тронуть нас участью человека,
    которому его нездоровье помешало, несмотря на все его желание, вступить в брак
    или человека, несчастно полюбившего и оставшегося верным своим воспоминаниям, и
    т. д., вы переносите вопрос совсем на другую почву. Лицо, которое не могло или
    не должно было вступить в брак, оказывается тем не менее в более выгодном
    материальном положении, чем отец семейства; следовательно, оно не может находить
    несправедливым, чтобы было принято во внимание положение последнего. Закон, без
    сомнения, должен уважать личную свободу, и мы не принадлежим к тем, кто желает
    косвенными путями понуждать людей к деторождению; но мы хотим, чтобы при
    распределении налогов не относились к людям, как к отвлеченным единицам, не
    принимая во внимание их платежных способностей и их семейных обязанностей, как
    будто можно, даже с математической точки зрения, поставить знак равенства между:
    Павел +1 жена и 4 детей и Петр + 0 жены и 0 детей. Неужели вы будете отрицать,
    что при равных доходах, семья, обремененная детьми, менее состоятельна?
    Уменьшение налога, о котором идет речь, лишь восстановит равновесие, нарушаемое
    в настоящее время фиском, обрушивающимся на многодетные семьи; оно имеет целью
    равенство, а не неравенство.
    Прямые и косвенные налоги, таможня, заставные пошлины, налог на движимость, на
    двери и на окна, патентные сборы, пошлины при переходе имуществ из рук в руки и
    при передаче наследства и т. д. падают тем тяжелее на семью, чем более в ней
    детей. Для многодетных семей большая квартира не роскошь, а необходимость: нужны
    особые комнаты для размещения детей, для отделения мужского пола от женского.
    Соразмерять налог с квартирной платой как внешним признаком богатства, без
    соответствующего вычета по числу детей, — значит побуждать отца семейства к
    бездетности. В настоящее время единственные сыновья несут гораздо менее
    издержек; они должны были бы нести их более. Все нотариальные расходы меньше для
    них, чем для многочисленных наследников. Кроме того, последние могут уплачивать
    их несколько раз: в самом деле, если один из осиротевших умрет (а вероятность
    этого возрастает вместе с числом сирот), его братья и сестры должны будут снова
    уплачивать пошлины с наследства. Эти двойные расходы не уравновешиваются
    никакими дополнительными налогами на единственного наследника.
    Существуют налоги на капитал, а именно взимающие 14% при известных случаях
    передачи наследства. Наш гражданский кодекс не усматривает в этом посягательства
    на право собственности. Все зависит от мотивов и цели этих налогов. Между тем
    невозможно было бы оспаривать справедливости налога, имеющего целью уменьшить
    платежи отцов семейств и увеличить платежи бездетных. В самом деле, дети еще не
    граждане, подобно взрослым, пользующимся всеми правами; следовательно увеличение
    прямых или косвенных налогов, падающее на отца из-за детей, не представляет
    собой законного обложения этих последних, еще несовершеннолетних и
    неправоспособных.
    Таким образом, вы устанавливаете здесь мнимое равенство; заставляя платить по
    столько-то с головы, как будто бы дело шло о рогатом скоте, вы смешиваете детей
    с взрослыми людьми; вы приходите, в сущности, к тому, что наказываете отца за
    имение детей. Если вы не можете выработать лучшей системы налогов, то должно, по
    крайней мере, исправлять несправедливости существующей дополнительными мерами.
    Принцип уменьшения обложения пропорционально числу детей был применен сначала
    очень робко, а затем в немного более широких размерах нынешним министром
    финансов. Следует открыто признать этот принцип42.
    Что касается специального обложения холостяков, то эта мера окажет мало влияния.
    Но по крайней мере будет найдено еще одно законное средство увеличить доход
    казны.
    Экономисты выставляют против этого законодательного и финансового воздействия на
    рождаемость тот аргумент, что оно окажет очень мало влияния. Но оно будет иметь
    косвенное моральное значение, напоминая каждому гражданину о его обязанности по
    отношению к стране, заставляя его задуматься над потребностью для Франции
    увеличить свое население, отрывая его от забот, навеянных необузданным эгоизмом.
    Не следует пренебрегать никакой мерой, если только она справедлива; а в данном
    случае справедливо, чтобы государство установило своего рода санкцию, хотя и
    слабую материально, но поддерживающую право и истину. Было основательно указано,
    что никакая печатная пропаганда не имеет такого влияния, как повестка сборщика
    податей, и что если религиозные чувства в большом упадке во Франции, то
    патриотическое чувство сохранилось в ней, хотя оно еще очень невежественно.
    Надо, следовательно, обратиться к этому чувству и заставить понять всех, каково
    истинное положение Франции, не входя ни в излишний пессимизм, ни в ложный
    оптимизм.
    Необходимо при этом, чтобы государство не считало себя собственником сумм,
    которые будут получаться благодаря повышенному обложению бездетных семей; оно не
    должно присваивать себе этот излишек, но обращать его в особый фонд, специальной
    задачей которого будет оказывать помощь многодетным семьям, не в форме
    благотворительности, а как должное им по справедливости. Таким образом можно
    было бы, как это предлагал Грассери, обеспечить отцам и матерям больших семей
    средства существования в их старости. Государство взыскивало бы эти издержки с
    детей, когда это было бы возможно; в противном же случае оно черпало бы
    необходимые средства из кассы, пополняемой налогами на семьи, не несущие
    родительских забот. По этому случаю напоминали значительное влияние, оказываемое
    на людей перспективой даже очень умеренной пенсии, ожидающей их в их старости.
    До сих пор мы относились с одобрением к мерам, предлагающимся для поднятия
    рождаемости; но некоторые идут дальше: они требуют поставить единственных
    сыновей или дочерей, по отношению к наследству, в то же положение, в каком они
    находились бы, если бы имели братьев или сестер. Если мы признаем принцип
    справедливого уравновешения, то отсюда еще не следует, чтобы государство имело
    право присваивать себе все, что получили бы несуществующие наследники. Очевидно,
    что этот вывод заходит за пределы основной посылки. Мы не можем также
    согласиться с мнением Бертильона, что «институт наследства не имеет другого
    оправдания, кроме того, что он стимулирует труд». Наследство составляет частную
    собственность, которую государство должно уважать, ибо тот, кто сберегал и
    накоплял для своих детей, мог бы истратить все на самого себя. Не следует

    только, чтобы забота о будущем детей доходила до того, что подрывала бы будущее
    всей нации. Государство может вмешиваться здесь лишь в той мере, в какой
    нарушаются его собственные права. Оно не представляет собой «не родившихся
    братьев»; оно представляет коллективные интересы и права перед лицом
    индивидуальных и семейных.
    Для осуществления этого радикального и слишком социалистического проекта,
    пришлось бы отменить всякий налог на наследство в тех случаях, когда родители
    оставляют после себя четверых детей; установить очень слабый налог, например в
    1%, когда родители оставляют троих детей, поднять его до тридцати процентов при
    двух детях и до шестидесяти при единственном ребенке. Эти меры поставили бы
    единственных наследников в то же положение, в каком они находились бы, если бы
    имели братьев. Но подобная система равносильна конфискации, в форме пошлин с
    наследства, трети имущества отца, оставляющего только двоих детей, и двух
    третей, когда он оставляет лишь одного сына. Подобная конфискация государством
    значительной части наследств, даже с похвальным намерением покровительствовать
    повышению рождаемости, была бы и незаконна и недействительна. В Риме
    изобретались тысячи уловок для обхода закона Паппия. Надо считаться с
    значительными утаиваниями, всегда вызываемыми слишком высокими пошлинами на
    наследство.
    У нас перед глазами опыт Англии, где с 1894 г. установлены чрезмерные пошлины на
    наследство, доходящие, при передаче даже по прямой линии, до 3, 4 и 6% со
    средних наследств и до 7 и 8% с колоссальных (от 121/2 и до 25 миллионов
    франков); этот пример говорит далеко не в пользу очень высокого обложения
    наследств. Действительно, отчеты комиссаров по сбору внутренних доходов
    свидетельствуют, что эти драконовские законы не достигают своей цели. В
    последние годы общая стоимость наследств значительно понизилась в Англии
    благодаря именно чрезмерному возвышению пошлин; цифру утаенного имущества
    определяют в 600 миллионов и даже в миллиард франков в некоторые годы.
    Следует также опасаться эмиграции движимых имуществ, которая будет неизбежно
    вызвана всяким драконовским законом. Она уже началась недавно даже под влиянием
    простого ожидания подоходного налога.
    Существуют иные более надежные точки опоры для воздействия в пользу повышения
    процента рождаемости. Отца четверых живых детей следовало бы освобождать от
    всякой службы в запасе, даже в военное время. Бюджетных средств не хватает для
    принятия на службу всего годового контингента рекрутов; нерационально поэтому
    обращаться к жребию для назначения второго разряда этого контингента. «Это
    значит, — говорит Гюйо, — обращаться к неравенству и милости под предлогом
    равенства и права; будущее каждого общества зависит от уменьшения той роли,
    которая предоставлена в нем несправедливой игре случая. Необходимо,
    следовательно, распределить воинскую повинность, падающую на каждую семью,
    сообразно числу ее детей. Всякий моралист согласится со справедливостью этого
    принципа. Из него можно сделать еще тот вывод, что так как военному министру
    приходится ежегодно увольнять после однолетней службы часть контингента армии,
    то первыми должны увольняться женатые». По этому поводу указывают на то, с каким
    ослеплением сыновья буржуазии набрасываются на переполненные кандидатами
    либеральные профессии, чтобы сократить для себя срок военной службы; не лучше ли
    было бы для самих заинтересованных и для всей страны, чтобы право на увольнение
    давалось им браком, особенно — плодовитым? Таким образом, необходимо следовало
    бы провести закон о сокращении военной службы до одного года для женатых
    новобранцев. Требовали также, и не без основания, сокращения, по крайней мере
    наполовину, двадцативосьмидневного и тринадцатидневного периодов, на которые
    призываются состоящие в запасе, для отцов семейств, имеющих троих и более детей.

    В другой области необходимо стремиться к расширению свободы завещания; Франция
    — единственная из больших стран, в которой она до такой степени ограничена. Те,
    кто усматривает социализм во всяком вмешательстве государства, должны были бы
    спросить себя, по какому праву государство вмешивается в этом случае свыше того,
    чего можно требовать от отца на воспитание ребенка и на необходимые затраты по
    его первоначальному устройству. Известное ограничение воли завещателя в пользу
    ребенка справедливо и необходимо; но нет никакой надобности доходить против воли
    отца до обременительного дробления наследства и валового равенства в его
    разделе. Можно понять, что закон заставляет делить между детьми крупную
    собственность; но поддержание во всей их целости средней и мелкой представляет
    большой общественный интерес. Следовательно, часть наследства, которой может
    свободно располагать завещатель, должна была бы быть доведена по крайней мере до
    половины, когда эта часть предназначается ребенку.
    Другое, часто предлагавшееся средство заключается в обеспечении пропитания отцам
    троих детей. Гюйо нарисовал трогательную картину старцев, вынужденных
    выпрашивать у соседей или даже вымаливать по большим дорогам средства
    существования, в которых им отказывают в их собственном доме; он показал, что
    французский закон безоружен против сыновней неблагодарности, проявляющейся не в
    побоях, а в простых оскорблениях. Закон уничтожает дарственные записи, сделанные
    в пользу неблагодарных детей; «но он не может уничтожить того дара, каким
    является само воспитание ребенка, и неблагодарные дети пользуются этим
    положением». Отец должен был бы иметь право по крайней мере на минимум того,
    чего можно требовать от детей, «каков бы ни был их характер». Гюйо желал бы,
    чтобы закон способствовал даже искоренению из разговорного языка таких постыдных
    выражений, как например: «быть на содержании у своих детей», особенно в
    применении к тем, кто широко выполнил свои родительские обязанности. Он желал
    бы, — и не без основания, — чтобы люди приучились смотреть на такого рода
    заботы, не как на случайное бедствие для детей и несчастье, почти позор для
    родителей, а как на последствия и на осуществление юридического права.
    Одной из причин низкого процента рождаемости является все более и более поздний
    возраст вступающих в брак, что кроме неизбежно вытекающего отсюда замедления
    плодовитости, влечет за собой преувеличенную расчетливость и осторожность,
    обыкновенно чуждые молодости. Законодатель является отчасти виновником такого
    понижения числа браков, обусловливая их излишними формальными требованиями и
    предоставляя родителям запрещающую власть. Для некоторого повышения рождаемости
    было бы, быть может, достаточно простого покровительства бракам между молодыми
    людьми. Во Франции очень многочисленны случаи самоубийств влюбленных от двадцати
    до двадцатидвухлетнего возраста, которые умирают, потому что родители не
    позволяют им вступить в брак. Еще больше число предающихся распутству и
    следовательно пребывающих в бесплодии. Из боязни браков, которые позднее могли
    бы повести за собой разводы, закон благоприятствует распутству и бесплодию.
    Родители не желают, чтобы их дети женились молодыми, еще не заняв того
    положения, какое они избирают для них; кроме того, родителям их дети всегда
    кажутся моложе, чем они на самом деле; они смотрят на них, как на маленьких
    детей, когда им уже по сорок лет. По этому поводу приводят слова столетнего
    старца Шеврёля, который, потеряв сына, которому было уже семьдесят лет, сказал:
    «Я всегда говорил, что этот мальчик не будет жить». Указывают также, что закон,
    признающий двадцатиоднолетнего мужчину способным вотировать, оказывать влияние
    на судьбы страны, делать займы, отчуждать и закладывать имущество, вести
    торговлю, обогащаться или разоряться, не признает за ним права выбрать себе жену

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    законами, они будут заполнены иностранцами, и самый великий полководец в мире не
    в силах помешать этому. Придется волей неволей сомкнуться теснее и предоставить
    поглотить себя. Сомнительно, чтобы было достаточно инфильтрации иностранцев и их
    потомства для уравновешения европейского давления; надо думать, что процесс,
    происходящий в недрах этой великой нации, будет ускорен вторжением лавин,
    подобных лавинам 1870 г.».
    Не преувеличивая значения этих угроз, исходящих быть может даже не от настоящего
    немца, а родившегося в Швейцарии, несомненно, однако, что мы никогда не должны
    упускать из вида Германии. Италия, наш другой сосед, также становится все более
    и более опасной для нас, так как она защищена от тех двух великих зол, которые
    подрывают наши силы: систематического бесплодия и алкоголизма. Население Италии
    быстро возрастает и стремится перерасти наше; кроме того, этому населению еще не
    грозит алкоголизм. Благодаря климату и своим хорошим привычкам Италия — самая
    трезвая из больших наций. Прибавьте сюда преимущества живого и гибкого ума,
    терпеливой и настойчивой воли, быстро развивающейся промышленности, торговли,
    стремящейся вытеснить нашу, удивительно искусной политики, не отступающей ни
    перед чем, добивающейся всего, пользующейся всем, находящей способы заключать
    одновременно союзы с Англией и Германией, и вы поймете, что мы должны
    заглядывать не только за Вогезы, но также и за Альпы. Всякий успех наших соседей
    должен служить для нас предостережением. Пусть наш счастливый союз с Россией не
    ослепляет нас насчет грозящей нам опасности и не усиливает нашей апатии. Будут
    ли обращать на нас внимание, когда мы сделаемся сравнительно небольшим народом
    по отношению к значительно возросшим России и Германии и переполненной жителями
    Италии? Будут ли дорожить нашей дружбой, которой ищут в настоящее время? Прочную
    цену союзу с нами может придать только наша сила. Никакое нравственное
    обязательство не может заставить Россию отречься от себя ради Франции. Великий
    славянский народ с очень положительным и реалистическим складом ума не будет
    держаться политики чувства и великодушия по отношению к нам, так же как ученая
    Германия не держалась ее недавно по отношению к Греции. Мы должны следовательно
    рассчитывать прежде всего на самих себя: недостойно Франции оказаться в один
    прекрасный день вассалом другой нации, какова бы она ни была. Всякая страна,
    население которой, вследствие роковых обстоятельств или по ее собственным ложным
    расчетам, будет уменьшаться, в то время как население соседних стран будет
    увеличиваться, приблизится естественным или искусственным путем к тем же
    условиям, в которые превратности истории поставили Грецию, так слабо населенную
    в настоящее время. Французы не должны были бы забывать этого.
    Кроме внешней опасности, систематическое бесплодие вызывает внутри страны
    естественный подбор в обратную сторону, в пользу низших типов, которыми
    пополняется население. Семьи, достигнувшие, благодаря уму и усиленному труду,
    известного благосостояния, и обнаружившие по этому самому, в среднем, известное
    превосходство ума и воли, сами, своим добровольным бесплодием, устраняют себя с
    арены жизни. Напротив того, непредусмотрительность, слабые умственные
    способности, леность, пьянство, умственная и материальная нищета почти одни
    оказываются плодовитыми и берут на себя главную роль в деле пополнения
    населения. Если бы коннозаводчик или гуртовщик поступали таким же образом, то
    что сталось бы с их лошадьми или быками40?
    Без сомнения, наше относительное бесплодие является очень деятельной причиной
    нашего обогащения. Если бы в 1876 г. процент немецкой рождаемости понизился с 40
    на 1000 до процента французской, то число рождений упало бы в Германии с
    1.600.000 до 1.040.000; 540.000 взрослых лиц, издержки воспитания которых,
    считая по 400 франков на человека, составляют для Германии 1.400 миллионов.
    Следовательно, Франция, уменьшая свое народонаселение, экономит ежегодно около
    полутора миллиардов. Экономия разорительная, если справедливы слова Фридриха
    Великого, что «число жителей составляет богатство государства».
    В 1815 г. барон Гагерн писал: «Внутренние ресурсы Франции в виде людей, денег,
    естественных продуктов и предметов обмена, необходимых для ее соседей, таковы,
    что вся соединенная против нее Европа едва ли представляет для нее серьезного
    противника. Чтобы ослабить ее, надо было бы истощить ее ресурсы». Так ли
    благоприятно во всех отношениях наше настоящее положение41? Даже наше богатство
    в конце концов подрывается неподвижным состоянием нашего народонаселения. В
    1867—76 г. наш вывоз достигал, в среднем, 3.306 миллионов; в 1895 г. он
    определялся 3.374 миллионами, т. е. возрос лишь на 68 миллионов. Между тем, за
    это время германский вывоз с 2.974 миллионов франков (средняя цифра за 1872—76
    годы) поднялся до 4.540 миллионов франков (приблизительная цифра за 1896 г.,
    ниже действительной), т. е. возрос на полтора миллиарда. Согласно некоторым
    экономистам, это объясняется тем, что число наших работников не увеличивается;
    вследствие этого они не могут произвести более, чем прежде. В Германии, напротив
    того, число рабочих возросло с 41 до 53 миллионов, т. е. у нее прибавилось 12
    миллионов пар рабочих рук; отсюда — неизбежное увеличение производства. Быть
    может скажут, что оно объясняется отчасти политическим положением Германии? В
    ответ на это указывают на другой пример. Экономическое развитие Австрии, так же
    как и в Германии, идет параллельно с ростом ее народонаселения; между тем
    невозможно утверждать, что она обязана первым славе своего оружия. В 1869—1873
    гг. Австрия вывозила, в среднем, на 1.055 миллионов франков товару (по
    номинальной цене); в 1894 г. эта цифра почти удвоилась (1.988 миллионов). Это
    легко объясняется тем, что она приобрела 9 миллионов новых работников (ее
    население, равнявшееся в 1870 г. 37 миллионам, в настоящее время почти достигло
    50 миллионов). Народонаселение — один из великих источников всякого богатства,
    потому что, по справедливому замечанию Бертильона, и всякое богатство имеет
    своим источником труд, а труд доставляется головой и руками. Население не только
    производит богатства, но оно и истребляет их, вызывая этим потребность в новом
    производстве.
    При равном уровне цивилизации самый умственный труд можно рассматривать как
    функцию числа. При других равных условиях многочисленная нация, если только она
    не подавлена невежеством и бедностью, даст более выдающихся, деятельных и
    предприимчивых умов, более писателей, художников, ученых, государственных людей
    и полководцев. Желая, чтобы дети возвышались и приносили честь их имени, наши
    отцы семейств забывают, что лучшим средством для этого является не ограничение,
    а увеличение их числа, при котором возрастают благоприятные шансы и делается
    возможным подбор.
    Так как и самый ничтожный факт может иногда быть красноречивым, то я позволю
    себе привести следующий пример: пишущий эти строки родился девятым в семье,
    имевшей десятеро детей, семье, бретонской и кельтской по отцу, нормандской и
    германской по матери, одинаково привязанной с той и другой стороны к старым
    традициям, долгу и правилам, неспособной ни на какие сделки с совестью или
    небом. В мальтузианской, утилитарной, скептической или легкомысленной семье,
    преданной деньгам и удовольствиям, этот девятый ребенок не мог бы и явиться на

    свет; между тем из десятерых детей он — единственный оставшийся в живых,
    единственный, которому удалось наконец ценой суровой борьбы и упорного труда
    «пробить себе дорогу». В настоящее время, среди моих философских размышлений,
    мне трудно забыть этот конкретный, личный факт; трудно также без некоторой
    грусти и беспокойства смотреть на быстрое исчезновение во Франции плодовитых и
    вместе с тем держащихся строгих правил семейств, в то время как у соседних
    наций, особенно со стороны севера, востока и юго-востока заботливо
    поддерживается этот старый и сильный тип семьи. Существуют источники физической
    и моральной жизни, с которыми следует обращаться осторожно и иссякание которых
    гибельно. Жизнь — продукт скрытых и молчаливых сил, терпеливо накапливаемых
    временем, не создающихся внезапно по желанию нетерпеливых умов. Чрезвычайно
    опасно было бы для современных народов среди их законного и необходимого
    прогресса внезапно освобождать и одновременно приводить в действие в их недрах
    все разрушительные силы. Революции могут, подобно осеннему урагану, рассеять
    мертвые листья, готовившиеся упасть, и в то же время вырвать с корнем много
    молодых и старых деревьев; одна эволюция способна вызвать своевременно медленное
    поднятие сока, необходимое для весеннего расцвета.
    К военным и экономическим неудобствам медленного роста населения следует
    присоединить все убывающее значение нашего языка на мировой сцене. Было время,
    когда на французском языке говорило 27% европейского населения. В настоящую
    минуту на нем говорят во всем мире лишь 46 миллионов человек (французы,
    швейцарцы, бельгийцы, креолы, канадцы); 100 миллионов говорят на немецком языке;
    115 миллионов на английском, а у 140 миллионов английский язык является
    официальным. Торговые сношения устанавливаются преимущественно между народами,
    говорящими на одном и том же языке; следует жалеть поэтому, что число людей,
    говорящих по-французски, уменьшается. Кроме того, от этого не может не страдать
    и общее влияние Франции.
    Остается рассмотреть вопрос о колонизации, также тесно связанный с проблемой
    народонаселения. На наших глазах происходит в настоящее время прогрессивно
    возрастающее расселение по земному шару человеческого рода, особенно же белой
    расы. Слишком густо населенные страны высылают свои рои занимать новые земли. В
    конце концов должно будет установиться равновесие, и с того дня, когда повсюду
    плотность населения будет одинакова, сила нации будет определяться размером ее
    территории. По мнению экономистов, этим именно и объясняется торопливая
    колониальная политика, заставляющая различные страны под влиянием «смутного
    инстинкта» спешить принимать участие в «погоне за незанятыми еще пространствами
    земли». Но чтобы воспользоваться этими новыми землями, нужно много людей. Между
    тем, если наши соотечественники и начинают теперь эмигрировать, то известно, что
    они менее всего эмигрируют в наши колонии; их привлекает главным образом Южная
    Америка. В наших же колониях мы слишком часто основываем «города, в которых не
    живем», проводим «дороги, по которым не ездим». Мы открываем огромные, ежегодно
    возрастающие кредиты с целью развития во всех наших колониях местных богатств,
    которые не эксплуатируются нами; в некоторых из наших владений, хотя пригодных
    для разного рода промышленности, «число администраторов превышает число
    жителей». Такое положение дела объясняется многообразными и хорошо
    исследованными причинами: с одной стороны, домоседством, присущим французам; с
    другой, — численной слабостью населения, нашими учебными программами, условиями
    военной службы, пристрастием к чиновнической карьере, наконец — климатическими
    условиями наших колоний, имеющими, быть может, наиболее решающее значение. Тем
    не менее колониальная эмиграция необходима для Франции. Если она устранится от
    этого движения, увлекающего соперничающие с ней державы, она подготовит для себя
    неизбежное понижение; она рискует даже потерять место великой державы на
    континенте.
    В Алжире, находящемся совсем близко от нас, живет пока только 260.000 наших
    соотечественников, между тем он мог бы прокормить по крайней мере 10 миллионов.
    Чтоб водворить на алжирской почве эти 260.000 французов, нам пришлось
    пожертвовать не менее чем полутораста тысячами людей и затратить пять
    миллиардов. Наряду с этим статистики указывают нам на множество немцев,
    беспрерывно с начала этого столетия увеличивающих население обеих Америк. С 1840
    по 1880 год Соединенные Штаты приняли на свою территорию более 3 миллионов
    немецких эмигрантов; пусть не забывают также о значительной массе эмигрантов (от
    200 до 230 тысяч ежегодно), которую постоянно высылает Великобритания в свои
    колонии или в Соединенные Штаты. Англия тратит не более 40 миллионов франков на
    свою громадную империю, населенную более чем 350 миллионами душ; мы затрачиваем
    двойную сумму на наших 35 или 40 миллионов колониальных подданных. Здесь, как и
    в других областях, мы страдаем от недостаточности нашего народонаселения,
    которое, слишком малочисленное и слишком увлеченное стремлением к благосостоянию
    и покою, набрасывается на чиновничьи места и громко требует синекур, предпочитая
    их истинно плодотворным занятиям.
    III. — По мнению марксистов все предлагаемые средства морального, религиозного,
    юридического и финансового характера недействительны, потому что «все происходит
    в экономической области». Мы не отрицаем ни капитальной важности этой точки
    зрения, ни полезности социальных реформ, особенно касающихся больших мастерских
    и фабрик, где торжествующее машинное производство гнетет рабочее население и
    вызывает среди него бесплодие, ни необходимости как можно скорее прекратить
    промышленный труд детей и молодых девушек. Но мы не думаем, чтобы для
    постепенного поднятия процента приращения населения необходимо было перевернуть
    весь социальный строй. Не следует пренебрегать ни одной мерой в этом случае. По
    словам Жюля Симона, надо пользоваться одновременно всеми средствами (конечно
    законными), чтобы не рисковать упустить из вида ни одного хорошего.
    На каждую французскую семью приходится в среднем три рождения; на немецкую —
    немного более четырех. Спрашивается: представляется ли возможным побудить
    французские семьи производить на свет одним ребенком более? Задача философа,
    психолога и моралиста сводится к определению того, что можно признать
    правомерным в различных общественных мерах, предлагаемых со всех сторон для
    поднятия процента рождаемости.
    Первое положение, поддерживаемое сторонниками этих мер заключается в следующем:
    «Всякий человек, — говорит Бертильон, — обязан содействовать увековечению
    своего отечества, так же как он обязан защищать его». Нам кажется, что это
    положение неоспоримо и что нравственная обязанность в этом случае очевидна. Но
    вытекает ли отсюда, как это утверждают, право для государства? Здесь начинаются
    затруднения. Нуждаясь в защитниках, государство делает военную службу
    обязательной для всех родившихся и достигших известного возраста; но государство
    не может заставлять граждан производить на свет защитников: оно должно уважать
    личную свободу. Можно лишь утверждать, что государство имеет право требовать
    известного вознаграждения со стороны тех, кто умышленно или неумышленно наносит
    ему ущерб, не способствуя увековечению отечества. Отсюда, как общий тезис, —
    законность более высокого обложения бездетных или недостаточно плодовитых семей.

    Второе выставленное положение таково: самый факт воспитания ребенка должен быть
    рассматриваем как одна из форм налога. Но эта немного двусмысленная формула
    требует разъяснения: нельзя утверждать, что государство требует от нас детей,
    как части налога; можно говорить лишь о том, что факт воспитания уже рожденного

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    русской общины, приносит свой пай38″. Гражданский кодекс, направленный против
    крупной собственности, произвел последствия, не предусмотренные якобы
    непогрешимой мудростью Наполеона. «Введите в действие гражданский кодекс в
    Неаполе, писал он королю Иосифу, и через несколько лет все, не приставшие к вам,
    будут уничтожены; останутся лишь те знатные семьи, которых вы сами сделаете
    вашими вассалами. Это именно и заставило меня прославлять гражданский кодекс и
    ввести его в действие» (Письмо от 5 июня 1806 г.). К несчастью, другое
    последствие, непредусмотренное этим зловещим политиком, заставляет самую
    многочисленную часть нашего населения иметь лишь по одному ребенку на семью, что
    далеко не содействует национальному величию. На конгрессе 1815 г. английский
    дипломат, которому не удалось сузить наших границ в желательных для него
    размерах, воскликнул: «В конце концов французы достаточно ослаблены их законами
    о наследстве». Сохранилось также воспоминание о более недавних и более жестких
    словах, произнесенных в германском парламенте человеком проницательнее
    Наполеона: «Их бесплодие равносильно для них потере ежедневно одного сражения;
    через некоторое время врагам Франции уже не придется более считаться с ней»
    (Мольтке).
    Влияние закона о наследстве не составляет однако ни неизменного правила, ни
    главной причины бесплодия. Во Франции, при действии одной и той же системы,
    рождаемость далеко не одинакова в различных департаментах; кроме того,
    существуют страны, как например, Бельгия, Дания и прирейнская Пруссия, где та же
    часть наследства, т. е. лишь четверть его, предоставлена законом на усмотрение
    завещателя и где рождаемость доходит до 31—39 рождений на 1000 жителей.
    Левассёр, в третьем томе своей книги Population francaise приводит таблицу 11
    государств и провинций, в которых закон не дозволяет завещателю свободно
    распоряжаться по крайней мере половиной наследства и в которых тем не менее
    рождаемость сильнее французской. Но из того, что действие какой-либо причины
    нейтрализуется другими причинами, еще не следует, чтобы она не оказывала своего
    влияния. Во многих странах хотя и принят наполеоновский кодекс в его целом, но
    значительно увеличена свобода завещателя. В Италии он может располагать
    половиной своего имущества, как бы ни было велико число детей. В великом
    герцогстве Баденском и части левого побережья Рейна обычай передавать наследство
    в распоряжение одного лица с обязательством денежной выплаты другим наследникам
    дает возможность избегать раздела имущества.
    Главная причина, стремящаяся ограничить рождаемость, была, как мы думаем, вполне
    выяснена Гюйо; она заключается в еще относительно недавнем упрочении
    капиталистического режима. «Капитал, в его эгоистической форме, — говорит Гюйо,
    — враг увеличения населения, потому что он враг раздела, а всякое умножение
    людей более или менее сопровождается дроблением богатств». Своекорыстная или
    бескорыстная предусмотрительность, вот к чему сводится в конце концов причина,
    сдерживающая рождаемость. Каковы бы ни были экономические, моральные или
    социальные условия, вызывающие эту предусмотрительность, но действует всегда
    именно она; а эта причина, что бы ни говорила школа Маркса, психологического
    характера; даже более: двигателем, в конце концов, является интеллектуальный
    мотив. Сравните рождаемость городов с рождаемостью деревень в средних классах.
    При полевых работах ребенок может быть «естественным и желательным сотрудником»;
    это — лишняя «пара рук, не стоящая почти ничего и могущая принести большую
    пользу». В городах, напротив того, воспитание стоит дорого39. Малодостаточные
    семьи удручаются не столько прямыми, сколько косвенными налогами: таможенными
    пошлинами, заставными пошлинами, пошлинами на сахар и другие предметы народного
    потребления; а эти пошлины возрастают для семьи пропорционально числу детей. Для
    семьи из мелкой буржуазии, существующей на несколько тысяч франков,
    зарабатываемых отцом, второй ребенок часто уже вносит стеснение в хозяйство, а
    третий — бедность. Кроме того большие города значительно облегчают холостую
    жизнь. Тацит замечает, что законы Юлия и Паппия не увеличили ни числа браков, ни
    числа детей, потому что были «слишком большие выгоды» не иметь их (Анналы, кн.
    III, гл. XXV). В новых странах с еще не утилизированной плодородной почвой
    земледельческое население отличается особой плодовитостью. Увеличение числа рук
    совпадает там с желанием обогащения и с потребностью к защите. В наших старых
    странах дети уже не приносят дохода своим родителям, даже при земледельческих
    занятиях. Кроме того, развитие образования, демократических идей, вкус к
    роскоши, более ожесточенная конкуренция в различных профессиях заставляют
    опасаться появления большого числа детей в семье. Во Франции все вакантные места
    в либеральных профессиях, в сфере преподавательской деятельности, торговли и др.
    более чем заняты. Наконец понижение процента, «кризис дохода», делающий более
    трудным праздную жизнь на проценты с капитала, также приводит к ограничению
    числа детей. Настанет несомненно время, когда, как надеются экономисты, дети
    почувствуют необходимость труда, который, при мужественном отношении к нему,
    может оказаться спасением для буржуазии; с своей стороны, отцы, привыкнув к
    мысли, что их сыновья должны сами устраивать свою жизнь, как в Соединенных
    Штатах, и перестав считать себя обязанными обеспечивать им привилегированное
    положение богатства и праздности, будут освобождены от забот, заставляющих их
    ограничивать численность своих семей. Но это время еще далеко от нас. В
    настоящую минуту дороговизна жизни и понижение стоимости денег вызывают крайнюю
    предусмотрительность; возрастающее благосостояние само увеличивает потребности,
    вместо того чтобы насыщать их; потребности возрастают скорее, чем могут быть
    удовлетворены. Исчезновение колонизаторского духа (которым Франция обладала в
    прошлом столетии и которй никогда не покидал Англию с ее густым населением)
    влечет за собой исчезновение еще одного фактора плодовитости. Наконец, закон о
    воинской повинности отдаляет браки и, кроме того, отрывает молодых людей от
    сельских занятий, толкая их в города, где, как мы только что видели, бесплодие
    возрастает.
    II. — Под влиянием всех этих причин в двенадцати французских департаментах
    приходится 3 смертных случая на 2 рождения, причем демография рисует следующую
    схематическую картину положения: когда оба родителя умирают, они оставляют двоих
    детей, из которых один умирает ранее, чем производит потомство. При таком
    положении дела достаточно одного поколения, чтобы разорить страну. В некоторых
    кантонах дело обстоит еще хуже: там одно рождение приходится на два смертных
    случая. Таково положение, стремящееся сделаться общим. В некоторых частях
    Котантена (деп. Ламанша) Арсений Дюмон проследил историю каждой семьи из
    поколения в поколение; в настоящее время из этих семей не остается почти ни
    одной: «немногие пережитки мальтузианства переселились в Париж, чтобы сделаться
    там чиновниками, привратниками, гарсонами в трактирах». Целые деревни
    «представляют собой лишь груду полуразрушившихся домов»; самые бедственные
    войны, пожар, чума не произвели бы более ужасных опустошений. Но между
    насильственным опустошением и мальтузианством, говорят нам, существует та
    разница, что последнее бедствие, медленно уничтожая страну, не доставляет

    никаких страданий ее обитателям: до такой степени верно, что интересы индивидов
    могут быть вполне противоположны интересам общества. «Это, — говорит Бертильон,
    — смерть от хлороформа. Она безболезнена, но это все-таки смерть».
    Смерть, без сомнения, слишком сильное слово. Следует быть очень осторожным в
    своих пророчествах, особенно пессимистических, которые сами стремятся вызвать
    то, что объявляется ими неизбежным. Кто мог бы вычислить, на основании данных
    1801 г., справедливо спрашивает Левассёр, численность населения Европы в 1897
    г.? Оно более чем удвоилось в течение века, потому что промышленной гений Европы
    создал особенно благоприятные для этого экономические условия. Если бы применить
    ретроспективно ту же быстроту удвоения населения к его возрастанию в прошлые
    века, то пришлось бы придти к тому абсурдному выводу, что в 1300 году в Европе
    имелось не более 6.000.000 жителей. Приходится следовательно не доверять
    гипотетическим вычислениям этого рода. К концу XVI столетия в Англии не
    насчитывалось 5 миллионов жителей; к концу XVII века ее население возросло лишь
    на один миллион (16—17%). Английский народ составлял до тех пор преимущественно
    земледельческое население, состоял из мелких фермеров и ремесленников, умеренно
    плодовитых и очень осторожных в заключении браков. Начиная с 1760 г., как это
    доказывает английский экономист Маршаль, были применены научные открытия к
    созданию крупной промышленности; мануфактуры привлекают к себе мужчин, женщин и
    детей, предлагая последним плату, которая могла обеспечить их содержание, а по
    достижении ими десяти или двенадцати лет уже давала излишек. Быстрое расширение
    рынков вызвало тогда необычайную плодовитость. Если бы к концу XVII столетия
    какой-либо статистик захотел определить заранее население Англии к концу 1900
    года или только к концу XVIII века, то он, как это показывает Поль Леруа Больё,
    определил бы его лишь в 9 или 10 миллионов. Так же и для Франции через известное
    время могут возникнуть обстоятельства, которых мы не предвидим. Все,
    следовательно, условно в данном случае. Но сделав эти оговорки, вызываемые нашим
    неведением будущего, мы можем рассуждать лишь по аналогии с настоящим, которое
    одно известно нам. Настоящее же неблагоприятно для нас.
    Во-первых, являются неудобства международного характера. В конце XVII века в
    Европе существовало только три великих державы, так как Испания уже потеряла
    тогда свое значение. Во Франции было тогда 20 миллионов жителей; в
    Великобритании и Ирландии — от 8 до 10 миллионов; в Германской империи — 19
    миллионов; в Австрии от 12 до 13 миллионов; в Пруссии — 2 миллиона.
    Следовательно во всей Западной Европе насчитывалось около 50 миллионов, и
    население Франции составляло 40% всего населения великих европейских держав. В
    1789 г. во Франции было 26 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии — 12
    миллионов; в России — 25 миллионов; в Германской империи — 28 миллионов; в
    Австрии — 18 миллионов; в Пруссии — 5 миллионов. В общем итоге в 96 миллионов
    население Франции уже составляло только 27% (а уже не 40%, как при Людовике
    XIV). Население Германии возросло, и Россия заняла место среди великих держав. В
    настоящее время во Франции 38 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии —
    39 миллионов; в Австро-Венгрии — 50; в Германской империи — 53; в Италии —
    30; в Европейской России — 130. Всего — 340 миллионов. Население Франции
    составляет лишь 11% этого числа вместо прежних 40%. Следует еще прибавить, что
    англичане, живущие в колониях, много содействуют британскому могуществу и что
    Соединенные Штаты мало-помалу вмешиваются в европейскую политику.
    Мы испытываем на себе в настоящее время последствия наших моральных и
    политических ошибок; связав себя с несправедливой политикой обоих Бонапартов,
    Франция сама подготовила ослабление своего могущества. Республика дала нам
    рейнскую и альпийскую границы; цезаризм заставил нас потерять их. Первая Империя
    оставила Францию с меньшей территорией, чем при старом порядке; вторая сначала
    своими победами создала Франции нового противника и соперника, шестую великую
    державу, Италию, а затем своими поражениями искалечила Францию. Таковы
    результаты 18 брюмера и 2 декабря. Но если относительное ослабление Франции
    объясняется отчасти политическими причинами, то оно зависит также, и главным
    образом, от недостаточности нашего народонаселения. К 1850 году Германия и
    Франция (предполагая у них их настоящие границы) имели почти равное число
    жителей; в настоящее время разница в пользу Германии составляет 15 миллионов.
    Германия каждые три года выигрывает «эквивалент Эльзаса-Лотарингии». На
    протяжении сорока пяти лет Франция, если поставить ее с Германией, потеряла, так
    сказать, девять раз население Эльзаса-Лотарингии! Франция, еще почти равняющаяся
    по размерам Германии и более богатая, могла бы и должна была бы пропитывать
    столько же жителей; между тем в каждые три года в Германии рождается 2.000.000
    человек, а во Франции — 900.000. В то время как рождается один француз,
    является на свет более двух немцев. «Французы каждый день теряют одно сражение»,
    — сказал маршал Мольтке; и действительно, Германия приобретает ежедневно
    полутора тысячами более жителей, чем Франция.
    Без сомнения существует предел для приращения населения Германии; но этот предел
    еще далеко не достигнут. Государства с быстро возрастающим народонаселением без
    сомнения еще долго будут сохранять процент приращения выше французского.
    Соединенное Королевство еще приобретает ежегодно 400.000 душ, благодаря
    превышению в нем рождаемости над смертностью; при теперешнем понижении в нем
    смертности оно дойдет до неподвижного состояния не ранее как через шестьдесят
    лет и будет иметь тогда более 50 миллионов жителей; Италия несомненно будет
    иметь тогда от 42 до 43 миллиона; Россия, если ее население будет по прежнему
    увеличиваться в размере 1,4% в год, достигнет через сто лет 800 миллионов душ;
    это предположение впрочем неправдоподобно, но статистики допускают, что оно
    достигнет 390 миллионов жителей. Можно думать, что в течение ближайшего
    полустолетия все германское население возрастет по крайней мере на 25 миллионов
    душ. Следовательно, через пятьдесят лет будет насчитываться 76 миллионов немцев
    и 38 миллионов французов, т. е. на каждого француза будет приходиться два немца.
    Если в течение этого ближайшего пятидесятилетнего периода быстрота приращения
    народонаселения останется неизменной и если карта Европы не потерпит новых
    территориальных перераспределений, то к середине будущего века население Франции
    будет составлять лишь 7% всего европейского населения, и Франция, в этом
    отношении, перейдет из первого ряда в двадцатый.
    Немцы охотно утверждают, что когда они сделаются вдвое многочисленнее нас, они
    завладеют нашей страной. Они забывают, что по этой милой логике они сами должны
    были бы оказаться добычей русской империи, население которой более превышает
    население Германии, чем последнее — население Франции. «Политика рас неумолима,
    — пишет галлофоб доктор Роммель. — Приближается момент, когда пять бедных
    сыновей германской семьи, привлеченные богатством и плодородием Франции, легко
    покончат с единственным сыном французской семьи. Когда возрастающая нация
    примыкает к более разреженной, являющейся вследствие этого центром низкого
    атмосферного давления, образуется воздушный ток, называемый вульгарно
    нашествием, — явление, во время которого закон и мораль откладываются временно
    в сторону». Но не образуется ли также «воздушных течений» и со стороны России?
    Прекрасная французская территория создана не для того, говорит тот же доктор
    Реммель, «чтобы на ней обитала французская раса, а для того, чтобы иметь в 1890
    г. столько-то жителей на квадратный километр, в 1900 г. — столько-то, в 1910 г.
    — столько-то, сообразно с ресурсами страны; если сама страна не в состоянии
    заполнить своих квадратных километров в размерах, предписанных естественными

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    «экономическими причинами». В подтверждение этой теории, Анри Деган указывает в
    журнале Revue de metaphysique et de morale, что закон народонаселения, не будучи
    единым, постоянным и неизменным, применимым in abstracto к целым нациям, —
    особый для различных социальных групп или «общественных классов» и меняется
    вместе с экономическими условиями существования. И это совершенно верно. Но
    каким же иным путем могут действовать эти условия, как не развивая
    предусмотрительность, боязнь иметь детей, эгоизм или альтруизм, словом, все
    чувства, которые желают устранить и которые являются истинными двигателями?
    Можно подумать, что воля, это «субъективное начало» не играет никакой роли в
    данном случае и что дети рождаются помимо родителей, под таинственным влиянием
    «экономических условий».
    Деган справедливо замечает, впрочем, что в эпоху возникновения в стране
    мануфактурной промышленности (противопоставляемой в этом случае машинной)
    значительная полезность рабочих рук устраняет опасность интенсивного развития
    пауперизма в рядах рабочего класса: каждая семья находит выгоду в увеличении
    числа своих членов, потому что каждый ребенок становится добытчиком. Таким
    образом в мануфактурный период Англии, от 1840 до 1870 г., ее рождаемость
    поднялась с 32,6 до 36 рождений на 1000 жителей. Это — поразительный факт, но
    он как нельзя лучше доказывает вместе с тем влияние психологических двигателей,
    без которых экономические условия не могли бы действовать. При мануфактурном
    способе производства, каждая многочисленная семья «увеличивает шансы своего
    благосостояния, и народонаселение возрастает», потому что отец семейства не
    видит неудобства в произрождении детей, а это психологическая, а не механическая
    причина. Затем появляются машины; вместе с ними — уменьшение ручного труда,
    увеличение числа незанятых рабочих, безработица, «прогрессивно возрастающая
    замена в мастерских мужчины женщиной, и как неизбежный результат всего этого —
    понижение рождаемости, увеличение детской смертности, депопуляция». Так как в
    Англии нуждающееся население превосходит численно совокупность среднего и
    высшего класса, то Деган заключает отсюда, что понижение общего процента
    рождаемости объясняется именно уменьшением числа рождений в бедной части
    населения, т. е. в рабочем классе. Это возможно; но не следует, однако,
    забывать, что средние классы также ограничивают свою плодовитость, и еще в
    большей степени. Во всяком случае во Франции городское рабочее население,
    занятое в машинном производстве, недостаточно многочисленно, чтобы его влиянием
    объяснялось общее понижение рождаемости. Крестьяне вместе с буржуазией
    содействуют последнему в большей степени. Следовательно не бедность, а
    благосостояние является одной из главнейших причин слабой рождаемости во
    Франции. Не следует конечно держаться того мнения, что богатство, вообще говоря,
    препятствует росту населения, так как, напротив того, «человек, — говорит
    Левассёр, — живет богатством, и чем более у него богатства, тем более у него
    средств для содержания многочисленного населения»; если в Бельгии приходится в
    двадцать раз более жителей на каждый квадратный километр, чем в Швеции, то это
    потому, что она извлекает из почвы и своих мастерских достаточно средств для их
    существования. «Но, — прибавляет Левассёр, — наибольший контингент приращения
    населения доставляется, вообще говоря, не обеспеченными классами». Дело в том,
    что обеспеченные классы не желают ни уменьшать своих собственных ресурсов,
    налагая на себя лишние обязанности, ни подвергать своих детей опасности перейти
    в низшее положение. Эгоизм сливается в этом случае для них с альтруизмом.
    При известных формах цивилизации, говорит в свою очередь Демолэн, вопрос об
    устройстве детей легко и естественно разрешается самым механизмом социальных
    условий. Так бывает, например, в обществах, где еще более или менее сохранилась
    семейная община: там родители могут рассчитывать на помощь общины в деле
    воспитания и устройства своих детей. Известно, что Восток отличается обилием
    детей. Во Франции сравнительно высокая рождаемость поддерживается лишь среди
    «немногочисленного населения, более или менее сохранившего общинное устройство»,
    как, например, в Бретани, в Пиренеях, в гористой центральной области. Демолэн
    констатирует, что на противоположной оконечности социального мира та же
    плодовитость наблюдается в обществах с индивидуалистической организацией. Там
    судьба детей обеспечивается не общиной, а «интенсивным развитием личной
    инициативы, воспитываемой в молодых людях способностью самим создавать свое
    положение». Отцам семейств не приходится заботиться об устройстве своих детей;
    они не дают им денежного обеспечения. Во Франции многочисленные семьи составляют
    такое подавляющее бремя для родителей, что, при всей их доброй воле, у них
    остается лишь одно средство: избегать их. Они не могут рассчитывать в деле
    устройства детей ни на помощь общины, уже разложившейся, ни на инициативу
    молодежи, мало развиваемую воспитанием. Отказавшись таким образом от надежды на
    возможность воспитать и пристроить многочисленное семейство, сведя свои заботы к
    минимуму, к устройству одного или двух детей, «они склонны предоставлять самим
    себе наибольшую сумму наслаждений». К бездетным или малодетным родителям очень
    приближается «тип эгоистов-холостяков». У них нет никаких побуждений к
    сбережению и жертвам, вызываемым необходимостью воспитать и устроить
    многочисленное семейство. С другой стороны, дети, привыкшие гораздо более
    рассчитывать на помощь родителей, чем на собственную инициативу, мало склонны
    создавать себе независимое положение во Франции или за границей; вследствие
    этого они тяготеют преимущественно к административной карьере. Чтобы
    противодействовать этому стремлению, «увеличивают количество экзаменов»; но это
    не помогает. Толпа все возрастает, и для того чтобы пробить себе карьеру,
    приходится «выбиваться из сил». Отсюда — переутомление в школах. Таким образом
    различные причины понижения рождаемости, на которые ссылаются экономисты,
    вытекают из единственной первоначальной причины: семейного положения,
    обусловленного современным социальным строем.
    Прибавим к этому, что новый способ воспитания, вместе с развитием скептицизма и
    отрицательных верований, разрушил многие моральные сдерживающие силы в молодых
    поколениях. Кроме того, наши дурные законы о печати и продаже спиртных напитков
    дают возможность пороку всюду проникать со своими соблазнами и примерами; эти
    законы даже обращают кабак и алкоголизм в необходимые орудия правительства. Но
    беспорядочное поведение во всех его формах — враг плодовитости.
    В занимающем нас вопросе был выдвинут на сцену еще один факт: влияние
    католического духовенства. Одни видят в нем агента бесплодия, другие —
    плодовитости. По мнению первых, учение римской церкви, рассматривающее
    религиозное безбрачие мужчин и женщин как высшую добродетель, содействует
    уменьшению числа браков. «Бельгийская статистика показывает, — говорит
    Секретан, — что самая слабая рождаемость замечается среди населения, наиболее
    подчиненного влиянию духовенства. Во Франции бретанское население плодовито не
    потому, что оно клерикально, а потому, что оно невежественно и бедно. Это
    доказывается тем, что свободомыслящий пролетариат городов также очень плодовит.
    Отсутствие представлений о загробном мире не вредит рождаемости. Для всех

    сомневающихся желание бессмертия может быть удовлетворено лишь в форме
    потомства. Это, как говорил Наполеон, единственное средство избегнуть смерти». В
    подтверждение этого чрезмерно преувеличенного положения ссылаются еще на тот
    факт, допускающий очень различные толкования, что в Париже наибольшей
    неподвижностью отличается народонаселение религиозных, но богатых кварталов.
    Согласимся прежде всего, что вместе со многим хорошим мы обязаны католицизму
    также и многим дурным. Католические страны производили внутри себя вредный
    подбор, благодаря злоупотреблению безбрачием и нетерпимости. Безбрачие мешало
    оставлять потомство наиболее религиозным, наиболее глубоко и страстно верующим
    индивидам; таким образом католицизм сам исторгал из своих недр большую часть
    своих высших элементов, свое избранное меньшинство святых и идеалистов. Этот
    процесс сравнивали с проектом некоторых криминалистов, желавших уничтожить
    преступность, препятствуя преступникам оставлять потомство. Буддизм почти погиб
    в Индии, благодаря косвенному влиянию колоссального развития аскетизма,
    продолжавшемуся в течение долгого периода. Действуя против своего собственного
    избранного меньшинства, католицизм в то же время истреблял другие энергичные умы
    и характеры, склонявшиеся к независимости мнений, ереси и страстному неверию,
    которое само очень часто является формой религиозного энтузиазма. Испания, как
    это показал Гальтон, с особой энергией предавалась этой кровавой операции,
    лишавшей ее лучших органов. Франция, благодаря религиозным войнам и отмене
    Нантского эдикта (как позднее путем революции), истребила или выгнала за границу
    драгоценные умственные элементы, энергические характеры и преисполненные верой
    души. Не разделяя утверждений некоторых дарвинистов, что наш настоящий
    индифферентизм и скептицизм объясняются этим двойным, продолжавшимся целые века
    устранением верующих католиков и не-католиков, — так как развитие философии и
    наук также должно быть принято во внимание, — нельзя не признать однако, что
    католицизм усердно трудился над своим собственным прогрессивным падением и
    уничтожением. Присоедините сюда его стремление материализировать культ, придать
    внешний характер религиозному чувству, сделать формальной религию, все значение
    которой в ее внутренней основе, и вы поймете, что целым рядом этих подборов в
    обратную сторону противники язычества достигали того, что все более и более
    обращали в язычество католические страны. Самыми поразительными примерами этого
    служат Италия и Испания; но даже и Франция не избегла подобной участи.
    В самом деле, во всех европейских странах относительное число католиков
    уменьшается в пользу евреев и протестантов. Взяв на удачу цифры одной переписи,
    доктор Ланьо констатировал, что во Франции приращение католиков, протестантов и
    евреев выразилось следующими цифрами 0,33%; 1,10%; 2,27%. В Пруссии вычисления,
    произведенные за большие промежутки времени дали те же результаты. Загляните в
    Готский Альманах, и вы убедитесь, что каждая перепись указывает на относительное
    уменьшение немецких католиков. В 1871 г., в Германии приходилось на 1000 жителей
    362 католика; в 1890 г. их оказалось уже только 357. То же самое подтверждается
    относительно всей Европы: с 1851 по 1864 г. ежегодное возрастание числа
    католиков определялось в 0,48%, тогда как возрастание числа протестантов и
    евреев равнялось 0,98% и 1,53%. Эти цифры относятся между собой, как 1 к 2 и
    3,3. «Невозможно допустить, — говорил когда-то Монтескьё, — чтобы католическая
    религия просуществовала в Европе еще пятьсот лет. Протестанты будут становиться
    более богатыми и могущественными, а католики — более слабыми».
    Несмотря на это, мы не можем согласиться с мнением, что в вопросе о
    народонаселении католические верования не оказывали и не оказывают до сих пор
    благотворного влияния. Известно, что католическое духовенство грозит проклятием
    семьям, добровольно ограничивающим число своих детей. То же самое впрочем
    следует сказать и о протестантстве. Но почему же в таком случае, спрашивают нас,
    у католиков оказывается менее детей, чем у протестантов? Мы думаем, что в числе
    других причин это объясняется и тем, что, несмотря на свои формальные
    запрещения, католическая религия насаждает в настоящее время менее суровую
    мораль. Под влиянием мысли, что достаточно отпущения греха, полученного рано или
    поздно на исповеди, практикуются всякого рода сделки с совестью. Часто также
    религия мужа более поверхностна и формальна, нежели у жены, и последняя в конце
    концов пассивно подчиняется воле главы семейства. Впрочем ресурсы католической
    казуистики неисчерпаемы; один из них заключается в молчании и закрывании глаз.
    Школа Леплэ сильно обвиняла наши законы о наследстве, которые, говорит она,
    применяясь систематически в течение ста лет, подорвали родительскую власть,
    разрушили семейный очаг, ослабили все семейные узы. Эта причина, по словам
    сторонников этой школы, оказывает свое влияние преимущественно на миллионы наших
    мелких сельских собственников; между тем именно деревни, а не города, во все
    времена и во всех странах производят достаточное число жизней, чтобы возместить
    общие потери нации. Этот источник ослабляется боязнью раздела после смерти,
    рассеивающего небольшое и с таким трудом приобретенное имущество.
    В этих обвинениях много справедливого. Отцу семейства удается, путем долгого
    труда, основать торговый дом или земельную собственность и обеспечить их, так
    сказать, органическое единство, часто являющееся условием прочного
    благосостояния. После его смерти вмешивается закон, обязывающий семью произвести
    продажу при условиях, неизбежно понижающих цену имущества, и составляющий
    настоящее посягательство на собственность, своего рода нарушение личного права и
    косвенный грабеж. Если ни у кого из детей не оказывается достаточно денег, чтобы
    выкупить отцовское имущество, последнее переходит в чужие руки или же,
    разделенное на сравнительно жалкие части, бесследно исчезает, причем
    значительная доля его достается нотариусам, стряпчим и судьям. Как назвать это
    вторжение государства? Неужели думают, что такой грубой революционной мерой
    охраняются права отца или даже детей? Единственное средство для отца семейства
    обеспечить нераздельность своего имущества — иметь единственного сына. Вот его
    защита против государства, и в конце концов государство оказывается побежденным.
    Отец обходит закон об обязательном разделе, упраздняя младших сыновей. «Старый
    порядок, — говорит Виэль Кастель, — создавал старших сыновей; настоящий
    порядок создает единственных37». «Крестьянин, — говорит со своей стороны Гюйо,
    — так же не допускает дробления своего поля, как дворянин — отчуждения замка
    своих предков. Оба предпочитают скорее коверкать свои семьи, чем свои владения».

    В России периодический передел земли происходит или по душам мужского пола, или
    по дворам. Сразу же видно, говорит Анатоль Леруа-Больё, что эта система раздела
    способствует увеличению населения. Каждый сын, явившийся на свет или достигший
    известного возраста, приносит семье новый клочок земли. «Вместо того чтобы
    уменьшать отцовское поле дроблением его, — замечает Леруа-Больё, —
    многочисленное потомство увеличивает его…». Вследствие этого из всех
    европейских стран в России совершается наиболее браков и последние наиболее
    плодовиты. Даже во Франции, там, где закон не может оказывать влияния на
    отцовские расчеты, замечается обилие детей. Так бывает часто (но не всегда)
    среди пролетариата, которому нечего делать и который не тревожится мыслью о
    разделе. Так бывает среди рыбаков, эксплуатирующих море, не подлежащее разделу.
    Напрасно пытались объяснить их плодовитость употребляемой ими пищей: здесь мы
    также имеем дело не с физиологическим, а с общественным явлением. «Рыбаки, —
    говорит Шейссон, — имеют много детей, потому что они могут иметь их
    безнаказанно, без дробления наследства, и потому что каждый юнга, как и ребенок

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    стремлению женщины к вирилизации. Этим термином Эрикур называет стремление
    современных женщин уподобить свое существование мужскому путем усвоения мужских
    работ, удовольствий, даже мужского костюма, словом, всего, «в чем женщина думает
    найти эмансипацию, о которой ей проповедуют, и какое-то смутное счастье,
    составляющее, по ее мнению, удел мужского пола». При таких условиях материнство
    становится признаком слабости, стеснением, от которого необходимо избавиться
    прежде всего: это «клеймо пола» признается некоторыми женщинами в настоящее
    время как бы унизительным для них; кроме того, несомненно, что материнство —
    помеха как для профессиональных занятий, так и для новейших удовольствий. «Чтобы
    успешно бороться с мужчиной на этой новой арене борьбы за существование, к
    которой их так неблагоразумно призывают некоторые моралисты и многочисленные
    политики, необходимо прежде всего перестать быть женщиной; и вот мы начинаем
    замечать, что некоторым женщинам это до известной степени удается. В то время
    как признается элементарной истиной, что всякий прогресс происходит путем
    специализации и дифференциации, проповедуется равное распределение социальных
    функций между мужчиной и женщиной. Будучи логичнее своих советников, женщина
    поняла, что равенство необходимо полное, и вот мы готовимся пожинать результаты
    опыта физиологического уравнения, вирилизации, которая для женщины может быть
    только стерилизацией. Мы не понимаем хорошо, что выиграют от этого женщины, но
    мы ясно видим, куда это ведет наши старые цивилизации. Зло, указанное Эрикуром,
    — реально, и оно особенно распространено в Америке; но во Франции вирилизация
    женщин, по крайней мере в этом отношении, еще слишком мало подвинулась вперед,
    чтобы можно было приписать ей недостаточность нашей рождаемости.
    В Швейцарии, как и повсюду, классы, пользующиеся привилегией зажиточности и
    культуры, постепенно вытесняются возвышающимися новыми классами. Читая историю
    Ваатландского кантона, говорит Секретан, нельзя не удивляться, что множество
    влиятельных семейств прошлых столетий сошло со сцены. В Женеве число исчезнувших
    буржуазных семейств громадно35. Все население действительно женевского
    происхождения постепенно убывает. По мнению Вюарэна и Секретана, в Женеве
    сосредоточены все условия, задерживающие рождаемость: городская жизнь и очень
    малочисленное земледельческое население; наследственная бережливость и
    предусмотрительность в буржуазии, наконец бедный класс, состоящий
    преимущественно из пришельцев. «Таким образом женевская кровь постепенно
    иссякает; Женева увековечится лишь в женевском духе, которым проникаются ее
    новые жители и их потомство». Лозаннская буржуазия не увеличивается численно вот
    уж в течение более ста лет. В Лозанне существует только 2.525 граждан, и эта
    цифра остается неподвижной, несмотря на принятие новых членов.
    В Бельгии процент рождаемости, доходивший в период времени от 1830 до 1840 г. до
    32,33 и даже 35 на 1000, постепенно упал до 28. За последние десять лет, т. е. с
    1886 г. число рождений в Бельгии никогда не доходило до 30 на 1000; между тем
    такой процент считался прежде чрезвычайно низким.
    Скандинавские государства и Голландия могли бы доставить новые элементы для
    доказательства нашего положения. Если в Австрии, Германии и Италии процент
    рождаемости поддерживается на известной высоте — хотя, по словам Леруа-Больё, в
    Германии он уже колеблется — то только благодаря тому, что эти страны, по
    крайней мере их наиболее глубокие слои, почти избегли до сих пор «новейших
    демократических веяний». В Германии, в провинциях, начинающих
    «демократизироваться», ясно обнаруживается падение процента рождаемости.
    Последняя достигает своего максимума в восточных провинциях: 43,3 на 1000
    жителей в Познанской провинции; 43 и 40,4 на 1000 жителей в двух прусских
    провинциях; 41,6 в Силезии; всего же сильнее упала она «в наиболее
    социал-демократизированных» германских странах: 32,9 в герцогстве Баденском,
    32,5 в курфиршестве Гессенском, 32 в Нассау, не говоря уже о нашей
    Эльзасе-Лотарингии, где она наименьшая в империи, а именно — 30,4 на 1000.
    Возрастающее переселение в города не замедлит отозваться новым понижением
    процента рождаемости.
    В общем, в Бельгии и Англии, платящих меньше налогов, нежели мы, и не несущих
    военной службы, в Швейцарии и даже в Германии замечается, как и во Франции,
    уменьшение рождаемости, хотя начавшееся позднее.
    Уменьшение рождаемости — наиболее серьезный из аргументов, приводимых в
    доказательство нашего вырождения. Чрезвычайно трудно определить, зависит ли оно
    лишь от волевых и психических причин, или же отчасти также и от непроизвольной,
    механической и физиологической. Один из лучших способов, предложенных для
    разрешения этой тревожной проблемы, заключается в сопоставлении всех рождающихся
    с числом новорожденных мальчиков. Семьи, добровольно ограничивающие число своих
    детей, желают иметь преимущественно сыновей; часто даже, если их первенец
    мужского пола, супруги уже не производят более детей. Отсюда следует, что там,
    где уменьшение рождаемости чисто произвольное, должен возрастать процент
    рождающихся мальчиков. Напротив того, уменьшение числа новорожденных мужского
    пола дает основание предполагать физиологическое истощение. В самом деле, отцы
    производят наиболее мальчиков в самый цветущий возраст, с двадцати шести и до
    пятидесяти лет. Когда какая-нибудь растительная или животная раса ослабевает и
    даже подвергается опасности счезновения, ее бесплодие проявляется прежде всего
    со стороны мужского потомства. У гибридных растений, очень трудно
    оплодотворяющихся, обыкновенно остается большое число цветков с хорошо
    сформированными яичками, между тем как пыльники у них атрофированы, и цветочная
    пыль почти инертна. Во французских коммунах, которых эмиграция (часто вызванная
    филлоксерой) лишает наиболее здоровой части населения, немедленно же замечается
    одновременное уменьшение рождаемости и процента рождающихся мальчиков, что
    указывает, что и самое понижение рождаемости объясняется в таких случаях
    непроизвольными причинами. В некоторых департаментах, как например в Жерском,
    очень слабая рождаемость соединяется, напротив того, с очень высоким процентом
    новорожденных мужского пола; это доказывает, что слабая рождаемость зависит от
    волевых причин. В деревнях рождается больше мальчиков, чем в городах, а в
    последних больше, чем в столицах; между тем города и столицы населены семьями,
    наиболее склонными к воздержанию от деторождения и даже довольствующимися одним
    мальчиком. Это доказывает, что уменьшение рождаемости в городах объясняется не
    только желанием родителей, но и физиологической усталостью. Какие же выводы
    можно сделать из этих положений относительно всей Франции? Вот что говорят
    факты. Хотя во Франции число детей, приходящихся на каждую супружескую пару,
    постоянно уменьшалось в течение целого столетия и хотя, вследствие этого,
    процент единственных сыновей должен был увеличиться, мы видим, что процент
    новорожденных мужского пола, хотя медленно, но очень правильно понижался с
    начала этого столетия и до наших дней. В 1801 г. 107 мальчиков приходилось на
    100 девочек; в настоящее время на 100 родившихся девочек приходится 104
    мальчика. Отсюда заключают, что если уменьшение рождаемости в нашей стране и
    объясняется в значительной степени волевыми причинами, но так как оно совпадает

    с понижением процента новорожденных мужского пола, то оно должно зависеть также
    и от причин физиологического характера. Таким образом во Франции одновременно
    уменьшаются и желание родителей и их способность иметь много детей; первое —
    очень быстро, второе — очень медленно, как бы в предостережение об опасности,
    угрожающей расе.
    Но одного увеличения рождаемости еще недостаточно. Арсений Дюмон показал, что за
    последние годы процент рождаемости повысился в коммуне Эссан и почти удвоился в
    кантонах Лильебоне и Изинви; между тем население этих коммун уменьшается. Дело в
    том, что увеличение рождаемости объясняется в них пьянством, развращенностью и
    непредусмотрительностью. Дети родятся хилыми, число мальчиков уменьшается, и
    смертность прогрессирует быстрее рождаемости. Отсюда видна сложность этих
    проблем.
    К счастью, понижение процента новорожденных мужского пола еще очень слабо и
    медленно у нас, чтобы оно могло указывать на действительное вырождение. Правда,
    что к нему присоединяется еще один печальный симптом: прогрессивное возрастание
    семей, вовсе не имеющих детей, семей, большинство которых должны быть
    бесплодными. В среднем таких семей оказывается 1 на 10. Доктор Морель
    приписывает это артритизму, исходной точкой которого является полнокровие, а
    результатами — подагра, ревматизм, песок и камни в мочевом пузыре, сердечные
    расстройства, диабет, альбуминурия. Артритизм сопровождается бесплодием не при
    самом своем возникновении, а лишь сделавшись наследственным; что же касается до
    причин, вызывающих его, то, по мнению доктора Мореля, таковыми являются:
    излишнее питание, существующее повсюду среди богатых классов, злоупотребление
    азотистой пищей в соединении с винами, ликерами, кофе, чаем и пр. Этой
    физической причиной вместе с моральной, т. е. воздержанием от деторождения,
    объясняется возрастающее бесплодие высших классов36. Что бы ни думать об этих
    теориях, но факты заставляют опасаться ухудшения общего здоровья, истинной
    причиной чего, по нашему мнению, является ослабление естественного и социального
    подбора. В самом деле, при малой рождаемости, подбор не находит достаточно
    случаев, чтобы действовать в пользу наиболее сильных и наилучше «приспособленных
    к среде».
    Семьи искусственно ограничивают свои размеры несколькими членами, и эти члены,
    за отсутствием деятельной конкуренции вне, пользуются выгодами своей
    малочисленности; они сами искусственно сохраняются, как бы слаб ни был их
    организм. В конце концов это может отразиться на целой нации понижением того,
    что физиологи называют жизненным тоном. Отсюда — при общем
    нервно-сангвиническом темпераменте — ослабление сангвинического элемента в
    пользу нервного: нервы лишаются своего регулятора. Будучи опасной для
    индивидуума, нервозность тем более опасна для нации; во Франции она может только
    усилить наш основной недостаток: неустойчивость воли, отсутствие настойчивости и
    упорства.
    Если врачи приписывают все зло главным образом физиологическим причинам: нервным
    и венерическим болезням, наследственному артритизму и т. д., то антропологи
    настаивают особенно на антропологических. По мнению некоторых из них, а именно
    Лапужа, карта черепных показателей Коллиньона представляет большую аналогию с
    картой рождаемости. Департаменты с высокой рождаемостью в то же время и наиболее
    долихоцефальные или же наиболее брахицефалические, что как бы указывает, что
    плодовитость пропорциональна чистоте расы и постоянству местных скрещиваний. Но
    такое совпадение, не говоря уже о том, что оно далеко не полно, не может
    служить, по нашему мнению, убедительным доказательством. Местности, где в
    наиболее чистом виде сохранились расы, как Корсика, департаменты Лозеры, Верхней
    Луары, Савойи, Верхней Савойи и пр., в то же время благодаря их географическому
    положению очень часто наиболее удалены от новейших веяний; поэтому все, что
    приписывается форме черепа, может еще с гораздо большим основанием быть
    приписано нравам, понятиям, верованиям, экономическому положению и т. д.
    Согласно Спенсеру, умственная деятельность может развиваться не иначе, как в
    ущерб воспроизводительной, чем именно и объясняется понижение рождаемости. Но
    люди, интенсивная умственная жизнь которых убивает в них животную природу, очень
    редки, слишком редки, чтобы вызвать понижение рождаемости в нации. Можно
    утверждать лишь, что чрезмерное развитие умственной жизни в народе может
    ослабить его физически и этим путем отразиться на проценте рождаемости; но и
    такого рода влияние совершенно недостаточно для объяснения современных фактов.
    Оно во всяком случае должно быть связано с более общей причиной, так хорошо
    выясненной самим Спенсером; а именно — индивидуацией, в смысле поднятия уровня
    индивидуальной жизни.
    Теории Поля Леруа-Больё и Арсения Дюмона примыкают к теории Спенсера. В
    частности Арсений Дюмон выставляет следующие положения:
    Прогресс рождаемости обратно пропорционален общественной капиллярности, т. е.
    стремлению каждого подняться от низших общественных функций до более высоких.
    Развитие индивидуальности прямо пропорционально общественной капиллярности.
    Отсюда вытекает третье положение, в силу которого численное развитие расы
    обратно пропорционально индивидуальному развитию ее членов.
    Арсению Дюмону возражали, что он совершенно произвольно распространяет свою
    «капиллярность» на каждую социальную молекулу и что его объяснение слишком
    проникнуто туманным спиритуализмом. Но, не придавая особого значения метафоре
    капиллярности, мы думаем, что желание возвыситься — явление, присущее
    человечеству, и составляет прежде всего психический факт, который отражается в
    экономической области. Чем больше испытывает наслаждений человек, тем больше он
    желает испытывать их, так же как жажда знания возрастает вместе с приобретением
    их. Присоедините сюда также инстинкт подражания, на котором особенно настаивает
    Тард: если один индивидуум возвышается в каком-нибудь отношении, то и у других
    является стремление возвыситься. Желание возвыситься, характеризующее
    человечество и составляющее его великий психологический двигатель, проявляется в
    постоянном стремлении освободиться от ручного труда. Это стремление имеет целью
    обеспечить возможность досуга и наслаждений или же высшего труда в умственной,
    артистической или политической сфере, который сам по себе является источником
    высшего наслаждения. Чем интеллектуальнее становится народ, тем более
    усиливается это стремление к возвышению. Это именно и происходит во Франции.
    Кроме того, демократия уничтожает все препятствия, которые могли бы задерживать
    это движение. В прежние времена одни привилегированные классы были освобождены
    от физического и ежедневного труда; они достигали покоя и обеспеченности путем
    завоевания, иногда же благодаря оказанным ими реальным услугам и действительному
    умственному или культурному превосходству. Этот аристократический строй был
    заменен демократическим, который сделал честолюбие и предусмотрительность
    всеобщими и, как показал Поль Леруа-Болье, стремится повсюду понизить
    рождаемость.
    Согласно школе Маркса, исповедующей «исторический материализм», не следует
    примешивать психологических и моральных соображений к истолкованию экономических
    и социальных явлений; не следует подменять объективных результатов «чисто
    объективными понятиями». Эта школа восстает против «идеалистических умов,
    продолжающих приписывать нравам, воспитанию и предрассудкам способность
    оказывать влияние на ход истории и общественный механизм». Если верить этой
    школе, то в вопросе о движении народонаселения все может быть объяснено

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    натуралистов! Как будто свойство натуралиста предполагает другую мозговую
    структуру, чем у рыболова или земледельца! Какова нужна смелость, чтобы на
    основании столь смутных данных, как форма черепов и ее предполагаемая связь с
    умственным превосходством, желать вмешиваться, путем искусственных и
    механических приемов, в процесс воспроизведения людей, третируемых подобно
    животным! Мы абсолютно не знаем истинных мозговых причин высших и низших
    умственных свойств; мы не знаем, не уничтожили ли бы мы зародышей прекрасных и
    важных качеств, уничтожая тех или иных индивидов, даже склонных к тем или другим
    порокам. Утверждалось, что гениальность родственна безумию; кто знает, не
    уничтожили ли бы мы, вместе с экстравагантностью всякого рода, также и
    гениальности, сведя всех индивидов к одному среднему и нормальному типу данного
    вида? Несомненно одно: уму нужна мораль, телу — гигиена, всему обществу —
    справедливость и солидарность. Не будем же выходить из этих рамок, чтобы
    пытаться осуществлять якобы научные теории, которые сегодня в моде, а завтра
    будут отброшены.
    ГЛАВА ВТОРАЯ
    НИЗКИЙ ПРОЦЕНТ РОЖДАЕМОСТИ В СВЯЗИ С ФИЗИОЛОГИЕЙ И ПСИХОЛОГИЕЙ ФРАНЦУЗСКОГО
    НАРОДА
    I. — С вопросом о расе тесно связан вопрос о народонаселении, который в свою
    очередь тесно примыкает к физиологии и психологии французского народа. Мы должны
    поэтому исследовать эту сложную проблему со всем вниманием, какого она
    заслуживает.
    История вопроса о народонаселении может служить хорошим предостережением против
    всякого злоупотребления теорией. Согласно мнению писателей — не натуралистов,
    предшествовавших Мальтусу, возрастание населения всегда остается в пределах,
    обусловленных средствами существования. Мальтус защищает противоположное учение.
    Дарвин допускает вместе с Мальтусом, что рост населения стремится перейти за
    пределы средств существования, но встречает при этом материальные препятствия, с
    одной стороны — положительные и репрессивные, с другой — задерживающие. Дарвин
    выводит отсюда свою теорию борьбы за существование, послужившую основой учения
    об «эволюции». Как практическое заключение, он признает невмешательство и
    порицает все предупредительные средства, так как считает размножение,
    сдерживаемое лишь естественными препятствиями, выгодным для человеческого рода
    вообще и для каждого народа в отдельности. Спенсер, также допуская естественное
    стремление размножения перейти размеры средств существования, изучает быстроту
    этого размножения у различных зоологических видов и доказывает, что она обратно
    пропорциональна «индивидуации», т. е. развитию личности и способности
    индивидуума к личному счастью. Он также приходит к выводу о невмешательстве,
    пополняя его следующим советом: индивидуализируйте, развивайте личную жизнь;
    этим самим вы уменьшите размножение.
    Во всех новых странах обнаруживается преимущественно стремление к быстрому
    размножению, на которое было указано Мальтусом; в передовых странах с густым
    населением и утонченной цивилизацией дают себя чувствовать с возрастающей
    энергией задерживающие факторы. Впрочем, как замечает Блокк, это вполне согласно
    с учением Мальтуса.
    Среди передовых стран, в которых задерживающие факторы действуют с чрезмерной
    силой, Франция занимает первое место. В то время как на сто замужних женщин, не
    достигших пятидесятилетнего возраста, в Пруссии приходится 29 рождений, в Англии
    — 26, а в нашей стране их насчитывается лишь 16. Если бы наши женщины обладали
    плодовитостью немок (Germania, говорит Тацит, officina gentium — Германия —
    фабрика людей), Франция имела бы ежегодно дополнительный контингент в 500.000
    детей или в 150.000 новобранцев двадцатилетнего возраста. Число рождений во
    Франции, приходящихся на каждую брачную пару, упало с 4 на 3; между тем
    вычисления показывают, что если число детей, приходящихся на каждую семью, менее
    трех, население перестает пополняться и возрастать34.Число наших
    незаконнорожденных, составлявшее ранее 7,5% всех рождающихся, доходит до 8,6%.
    Но, как это показал Левассер, было бы ошибочно принимать процент
    незаконнорожденных за мерило безнравственности народов; впрочем, при более
    внимательном исследовании цифр, оказывается, что во Франции не увеличивается
    процент незаконнорожденных, так как их число не превышало за последние годы
    77.000, между тем как оно достигло 80.000 в 1859 году: «процент изменился
    вследствие уменьшения числа законнорожденных детей».
    Согласно Левассеру, французское население возрастало в XVIII столетии не
    быстрее, чем в XIX. Можно, следовательно, жаловаться на медленный рост
    французского населения; можно доказать с цифрами в руках, что оно самое
    неподвижное из населений всех европейских государств, имеющих правильную
    статистику; но «не следует противопоставлять в этом случае Францию самой себе,
    упрекать настоящее ссылкой на прошедшее». Можно заметить даже, что уменьшение
    роста населения было сильнее в первую половину века, чем во вторую, так как
    средняя рождаемость за 1841—1850 гг. равнялась 27,4 на 1000 жителей, т. е. была
    ниже на 4,8 средней рождаемости за 1801—1810 гг. и выше на 3,6 средней
    рождаемости за 1881—1890 гг. Поэтому, по мнению Левассера, ошибочно возлагать
    ответственность за это уменьшение исключительно или даже главным образом на
    «настоящий период нашей истории».
    Однако из того факта, что зло существует долгое время, нельзя заключить, чтобы
    его не было вовсе. Если даже признать, что наше население возрастало в прошлом
    веке так же медленно, как и в истекающем, мы не можем гордиться тем, что
    израсходовали без пользы для нашего народонаселения все выгоды новейших
    изобретений и в частности — улучшения средств сообщений, «которые сделали
    невозможными в наше время голодовки, столь губительные в прежние эпохи, и даже
    простой недостаток съестных припасов». Впрочем, о подобного рода явлениях
    следует судить на основании международной сравнительной статистики. В течение
    настоящего столетия население всей Европы удвоилось (175 миллионов в 1800 г. и
    380 миллионов в 1897 г.), если даже не считать 82 миллионов эмигрантов,
    доставленных ею другим частям света. Этим она дала меру того простора, который
    был предоставлен размножению могучим ростом производительности, обусловленным
    научными открытиями. Мы не воспользовались этим простором и даже испытываем
    прямой недостаток в детях.
    Впрочем уменьшение рождаемости свойственно в настоящее время не одной
    французской нации; это явление наблюдается во всей Европе; наиболее резко оно
    обнаруживается в Англии. Это видно из следующей таблицы, составленной на
    основании статистических данных, опубликованных Вестминстерской Газетой и
    указывающей число рождений, приходящихся на каждую тысячу жителей:
    1876 г. 1883 г.

    Англия 36,3 30,8
    Шотландия 35,0 31,0

    Ирландия 26,4 23,0
    Все Соединенное королевство 34,8 30,6
    Германия 40,9 36,7
    Пруссия отдельно 40,7 37,5
    Италия 39,2 36,6
    Австрия 40,0 36,2
    Бельгия 33,2 29,5
    Швейцария 32,8 28,5
    Франция 22,6 22,1
    Рождаемость Франции почти неподвижна, между тем как в Англии она быстро падает
    (5,5 в течение семи лет).
    Великобритания стремится к неподвижности народонаселения, хотя превышение
    рождаемости над смертностью, зависящее главным образом от низкого уровня
    последней, все-таки еще очень значительно в ней. Каждый ежегодный отчет
    Registrar general констатирует одновременное понижение процента рождаемости и
    относительного числа браков, а иногда даже и абсолютного числа последних.
    Известный английский экономист Маршаль свидетельствует, что «с некоторых пор в
    Англии замечается стремление среди наиболее способной и развитой части рабочего
    класса избегать больших семей». Он указывает также, что это понижение процента
    рождаемости и числа браков в английском народе совпадает с распространением и
    успехами ремесленных союзов (Trades-unions). Фрэнсис Гальтон доказал, что слабая
    рождаемость среди английской аристократии в значительной степени зависит от
    женитьбы пэров на богатых наследницах, относительное бесплодие которых часто
    наследственно. Из числа жен пэров 100 богатых наследниц рождают 208 сыновей и
    206 девочек, а 100 не наследниц — 336 сыновей и 284 девочек. Доктор Огль
    (Ogle), изучив большое число случаев, занесенных в брачные списки за 1889 г.,
    нашел следующие средние цифры для возраста вступающих в брак в Англии в
    различных слоях населения.
    Профессия мужа Средний возраст
    мужа жены

    Рудокопы 24,06 22,46
    Ткачи 24,38 23,43
    Сапожники и портные 24,92 24,31
    Ремесленники 25,35 23,70
    Чернорабочие 25,56 23,66
    Приказчики 26,25 24,43
    Торговцы 26,67 24,22
    Состоятельные земледельцы 29,23 26,91
    Либеральные профессии 31,32 26,40
    Сравнительно слабая рождаемость среди высших классов, констатируемая этими
    цифрами для Англии, составляет общее явление. Его можно признать общим правилом
    по отношению к европейским нациям. Аналогичное стремление наблюдается среди
    высших каст Индии.
    Что касается общей рождаемости, то ее понижение является постоянным признаком
    современной цивилизации. После Франции, наиболее слабой рождаемостью отличаются
    Соединенные Штаты. Согласно цифрам, извлеченным Пьером Леруа-Болье из двух
    последних американских переписей, общая рождаемость в Соединенных Штатах
    равнялась, в 1890 году, 26,68 на 1000; французская рождаемость в настоящее время
    определяется цифрой 22,5 на 1000. Но необходимо заметить, что цифра Соединенных
    Штатов показывает средний процент для всего Союза, включающего в себя штаты,
    стоящие на очень различных ступенях цивилизации. Наибольшая рождаемость
    приходится на южные и юго-западные штаты:
    Новая Мексика 34,0
    Арканзас 33,8
    Техас 31,3
    Утах 31,2
    Южная Каролина 31,1
    Теннесси 30,6
    Западная Виргиния 30,4
    Алабама 30,4
    Джорджия 30,3
    Миссисипи 30,1
    Десять штатов с наименьшей рождаемостью следующие:
    Орегон 22,5
    Род-Айленд 22,4
    Йоминг 21,8
    Массачусетс 21,5
    Коннектикут 21,3
    Калифорния 19,4
    Вермонт 18,5
    Нью Гэмпшир 18,4
    Мэн 17,99
    Невада 16,3
    Читатель видит, что в этих десяти штатах процент рождаемости ниже французского.
    В южных штатах находится большое количество негров, остававшихся невольниками до
    1865 г., людей примитивных, стремящихся в отдаленных штатах, обитаемых почти
    исключительно ими, вернуться к варварству. Даже белые, по крайней мере poor
    white, бедные белые, образуют в этих штатах очень отсталое население. До отмены
    невольничества, общество южных штатов было организовано на аристократический
    лад; большинство белых занимало в нем вполне подчиненное положение по отношению
    к крупным плантаторам, клиентами которых они были «в римском значении этого
    слова». Следы такого порядка далеко не изгладились и до сих пор. Белые,
    обитающие в горных областях Аллеган и Аппалахских гор, в центре южных штатов, —
    также крестьяне с простыми и патриархальными нравами, словом, юг, так сказать,
    не затронутый вольной европейской эмиграцией, — во всех отношениях «отсталая»
    страна, вполне отличная от других частей великой республики; в нем очень много
    неграмотных. В то время как для всех Соединенных Штатов средняя цифра
    неграмотных среди белых выше десятилетнего возраста равняется 7,7%, для Техаса,
    южного штата, где их насчитывается всего менее, эта цифра поднимается до 10,8%,
    а в Северной Каролине она достигает 23%. Среди черного населения процент
    неграмотных несравненно выше: он колеблется между 44,4% в Западной Виргинии) и
    72,1% (в Луизиане). Рабочая плата также невысока в южных штатах, и белые
    работницы, работающие на хлопчатобумажных мануфактурах обеих Каролин или
    Джорджии, получают на одну треть меньше, чем работницы в окрестностях Бостона.
    Напротив того, на север, если оставить в стороне недавно заселенные штаты
    рудокопов (Калифорния, Орегон, Йоминг и Невада), шесть самых старых штатов
    Союза, образующих Новую Англию, страдают болезнью низкой рождаемости еще в
    большей степени, нежели Франция; причем следует еще иметь в виду, что в
    Соединенных Штатах нет военной службы и обязательного равного раздела наследства
    между детьми, так как там установлена полная свобода завещаний.
    По мнению Эрикура, многообразные причины, совокупностью которых объясняется
    недостаточная рождаемость в Соединенных Штатах и даже в Европе, можно свести к

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    более детей и менее взрослых. Так как возрасты, дающие особенно много смертных
    случаев, т. е. детство и старость, представлены в Париже очень слабо, то его
    смертность надо высчитывать не для совокупности его населения, а по возрастам, и
    тогда окажется, что она почти на треть превышает смертность в провинциях.
    Так как города являются театром борьбы за существование, то, в среднем, победа
    одерживается в них индивидами, одаренными известными расовыми свойствами. Таким
    образом, промышленная и коммерческая борьба стремится сделаться вместе с тем и
    этнической. С этой точки зрения, антропологи утверждают, что города поглощают
    главным образом белокурых и смуглых долихоцефалов, оказывая сильное
    притягательное действие на эти две предприимчивые, умные и беспокойные расы,
    вовсе не склонные к домоседству по инстинкту, враждебные деревенскому
    одиночеству. Действительно, по исследованиям Аммона, долихоцефалы преобладают в
    городах по сравнению с деревнями, так же как в высших классах гимназий по
    сравнению с низшими и в протестантских учебных заведениях по сравнению с
    католическими (где брахицефалия особенно сильна в герцогстве Баденском). Аммон
    произвел также любопытные наблюдения над типами баденских сенаторов. Итак,
    несомненно, что деревни все более и более теряют своих долихоцефалов, становясь
    все более и более брахицефалическими. Притягиваясь городами сильнее всех других,
    долихоцефалы достигают в них успеха и благоденствуют в течение одного или двух
    поколений; но их потомство тает там, как снег на солнце.
    Принимая во внимание обратное движение в деревни, а также перемещения из одних
    городов в другие, приходится все-таки сказать, что большие города являются
    потребителями населения и что, при всех равных условиях, элементы,
    переселившиеся из деревни в город, имеют тенденцию сделаться «потерянными
    элементами для всего населения». Другими словами, движение в города служит
    подготовительной стадией к «уничтожению путем подбора». «Для определения будущих
    свойств населения данного государства, — говорит Клоссон, профессор
    университета в Чикаго, — в высшей степени важно знать, из каких элементов
    состоит главным образом эмиграция страны, а особенно — эмиграция в большие
    города. Во Франции все перечисленные нами причины вызывают прогрессивное
    поглощение белокурых и смуглых долихоцефалов массой смуглых брахицефалов. Со
    времени средних веков наш черепной показатель увеличился на одну сотую в сторону
    широкого черепа; рост уменьшился, цвет сделался более темным. Таким образом мы
    снова становимся все более и более кельто-славянами и «туранцами», какими мы
    были до появления галлов; между тем как количество и влияние так называемого
    арийского элемента все более и более уменьшается среди нас. Таково явление,
    приводящее в беспокойство антропологов. Но мы уже видели, что оно происходит у
    всех других европейских народов, хотя на северо-западе с меньшей интенсивностью
    и быстротой. Происходит, так сказать, общее и медленное обрусение Европы,
    включая сюда даже и Германию; это своего рода самопроизвольный панславизм или
    панкельтизм. Несмотря на предсказания антропологов, в настоящее время еще нельзя
    с точностью определить, хорошие или дурные последствия этой перемены; можно лишь
    сказать, что равновесие между тремя нашими составными расами изменяется
    благодаря постоянному приливу новых элементов, обусловленному нашей
    систематической бездетностью, нашими продолжительными войнами и, наконец,
    влиянием больших городов. Вторжение с юга кельтов Средиземного моря до известной
    степени уравновешивается в настоящее время вторжением с севера более или менее
    кельтизированных германцев. Кроме того, Франция обладает необычайной
    способностью ассимилировать привходящие в нее элементы благодаря ее в высшей
    степени симпатичному, общественному, открытому для всего и всех характеру. Тем
    не менее было бы предпочтительней, если бы Франция сама пополняла свое население
    и даже колонизовала бы другие страны. Менее чем в одно столетие, число
    европейцев вне Европы возросло с 9 миллионов до 82; Англия дала 7 миллионов
    эмигрантов, Германия — 3 миллиона. Неужели Франция будет по-прежнему
    безучастным зрителем этой бьющей через край плодовитости других наций? Неужели
    она согласится, вместо того чтобы населить мир, очистить свою почву даже от
    собственной расы и принять к себе иностранцев?
    Антропологи видят в этом универсальном смешении длинных голов с широкими,
    достигающем наивысшей степени во Франции, еще другой неблагоприятный признак, с
    этнической точки зрения: в дисгармонии форм, усматриваемой ими у этих «метисов»,
    они находят отражение внутренней дисгармонии. В наших городах, говорят они, мы
    только и встречаем, что людей со светлыми глазами и темными волосами, и
    наоборот, или же широкие лица в сочетании с округленными черепами; бороды
    другого типа, чем волосы на голове; «у брахицефалов арийские головы», что
    составляет узурпацию; с другой стороны, «маленькие головы расы Средиземного моря
    сидят на длинных арийских шеях и увенчивают гигантские туловища». Что сказали бы
    эти пессимисты, если бы увидели мадам де Севинье, у которой, как говорят, один
    глаз был голубым, а другой — черным? Не пройдет много времени, продолжают они,
    и вы увидите, как нарушение симметрии органов сделается «причиной гибели этих
    смешанных населений». В моральном отношении, сколько видим мы людей, терзаемых
    противоположными стремлениями, думающих «утром как арийцы, а вечером как
    брахицефалы», меняющих характер, волю и поведение по капризу случая! Вот
    зрелище, представляемое психологией жителей «смешанной крови» наших долин и
    городов. Антропологи прибавляют еще, что отличительной чертой этих метисов, так
    же как и метисов от смешения белокожих с чернокожими, являются «эгоизм,
    непостоянство, вульгарность и трусость». Уже у кельта наблюдается огромная
    забота о своей особе, о своих интересах и интересах своих близких — о всем, что
    не выходит из пределов его довольно узкого горизонта. При смешении кельта с
    германцем, энергичный индивидуализм последнего усиливает личные тенденции
    первого; с другой стороны, германские инстинкты солидарности нейтрализуются
    узостью и мелочностью кельта. В конечном результате — эгоизм. Такова
    антропологическая химия характеров. К счастью эти выводы еще более
    проблематичны, чем все предыдущие. Мы уже видели, что связь душевных свойств с
    теми или другими особенностями черепа слишком плохо установлена, чтобы можно
    было предвидеть результаты скрещивания, особенно между белокурыми и смуглыми
    расами. При подобном смешении рас существенные черты типа передаются каждая
    отдельно, независимо от других, так что при скрещивании белокурых долихоцефалов
    с смуглыми брахицефалами, например, могут получиться смуглые долихоцефалы и
    белокурые брахицефалы, кроме небольшого числа потомков, воспроизводящих в
    неприкосновенности первоначальные типы. По прошествии многих веков, в
    окончательном результате получается почти равномерное распределение цвета среди
    различных форм черепа. Collignon констатировал это по отношению к новобранцам
    департамента Северных Берегов (Cфtes-du-Nord); Аммон — в герцогстве Баденском.
    Баденцы продолжают оставаться белокурыми и голубоглазыми, в то время как
    долихоцефалия почти исчезла среди них. Каждая раса обладает тем, что Коллиньон
    называет сильными или устойчивыми признаками, которые она стремится передавать в
    течение неопределенно долгого времени своим метисам, даже очень отдаленным

    (таковы голубые глаза для северных рас); но она обладает также и слабыми, менее
    устойчивыми признаками, легко исчезающими при скрещиваниях. Таким образом, очень
    часто встречающийся признак может оказаться, однако, случайным или добавочным:
    голубые глаза еще не указывают на продолговатый череп; цвет волос может
    сохраниться при изменении формы головы. Подобным же образом, прибавим мы, весьма
    вероятно, что свойства мозговой структуры, с которыми связаны наследственные
    психические качества, стремятся под влиянием многочисленных скрещиваний
    постепенно диссоциироваться от длины черепа и распределиться по разным формам
    черепов, так же как эти последние сочетались с различными цветами глаз и волос.
    Все, что можно сказать более или менее правдоподобного относительно скрещиваний,
    сводится к тому, что если, например, у отца много ума и мало настойчивости, а у
    матери много последней и мало ума, то они могут иметь детей следующих четырех
    типов: 1) точное воспроизведение отца; 2) воспроизведение матери; 3) ум в
    соединении с настойчивостью, что обеспечит успех (si qua fata aspera…), 4)
    мало настойчивости и мало ума — тип, обреченный на неуспех и на исчезновение.
    Что в нашем французском обществе, как и во всех современных обществах,
    встречается много неуравновешенных людей, — мы не отрицаем этого. Больше ли их,
    чем в былые времена? Мы не знаем этого. Несомненно лишь одно, а именно — что
    физическими причинами неуравновешенности, особенно во Франции, являются гораздо
    менее скрещивание кельтов с германцами, чем прогрессивное распространение
    алкоголизма и других болезней, злоупотребление табаком, пребывание в городах,
    отсутствие гигиены, сидячая жизнь, переутомление и т. д.; но главнейшие причины
    — морального характера: борьба и противоречия наших идей, чувств, верований
    религиозных и не религиозных, наших политических и социальных теорий,
    распущенность нашей прессы, порнография, всякого рода возбуждения к пороку, и т.
    д. Черепной показатель и скрещивания не имеют ни малейшего отношения ко всему
    этому.
    Тем не менее, под влиянием теорий Гальтона и Кандолля, нам предлагается в виде
    спасительного средства «союз арийцев». Всех арийцев и близких к ним метисов,
    говорят нам, насчитывается не более тридцати миллионов как в Европе, так и в
    Соединенных Штатах; но это слабое меньшинство представляет собой почти всю
    интеллектуальную силу человеческого рода; когда эта семья великанов захочет
    воспользоваться своей силой и «присущей ее типу смелостью», она сделает все, что
    ей будет угодно. Евреи показывают своим примером, как легко расе изолироваться,
    оставаясь вместе с тем «вездесущей», составлять один народ, живя в двадцати
    странах. В Америке уже возникли ассоциации с целью образовать условную
    аристократию, избегать всякого нечистого скрещивания, всякого «осквернения»,
    выдавать премии, стипендии и приданные наиболее совершенным индивидам и наиболее
    плодовитым талантами семействам («евгеническим», как выражается Гальтон). Мы
    сильно сомневаемся в успехах новой касты, а особенно в ее полезности. Если
    вполне понятно, что белолицые колеблются потопить себя в массе черной или даже
    желтой расы, то гораздо менее понятна претензия белокурых долихоцефалов
    образовать из себя особое человечество во имя проблематического превосходства
    формы их черепа и цвета волос. В Европе в средние века дворянский класс называл
    себя потомками Иафета, чтобы отделиться от деревенского населения, которое
    объявлялось происшедшим от Хама. Несомненно, что тот же характер носит и это
    противопоставление арийцев кельто-славянам. Единство крови имеет наибольшее
    физиологическое значение в области чувств, так как чувства гораздо более других
    душевных явлений зависят от физиологического строения и темперамента; отсюда —
    неудобство для нации состоять из двух слишком отдаленных рас. Но когда речь идет
    о некоторых различиях в черепах одной и той же белой расы, то здесь трудно было
    бы ссылаться на неизбежную противоположность чувств. Пусть даже раса белокурых
    долихоцефалов будет более предприимчивой и подвижной, а раса брахицефалов —
    более спокойной и пассивной, но здесь все еще нет достаточных причин, чтобы
    народу разделиться внутри самого себя. Если скрещивания действительно опасны
    между слишком отдаленными расами как, например, белой и черной, то они скорее
    полезны между двумя настолько близкими разновидностями как длинноголовая и
    широкоголовая. Сами антропологи еще недавно утверждали, что скрещивания могут
    представлять большие выгоды, что предоставленные самим себе, слои общества,
    стоящие наиболее высоко по своему уму и таланту, скоро истощаются и становятся
    менее плодовитыми, добровольно ли, вследствие ли непроизвольного подавления
    физической стороны жизни развитием интеллектуальных способностей, в силу ли
    деморализации, часто порождаемой привилегированным положением, или же, наконец,
    благодаря так называемой «регрессивной эволюции», доведшей многие знаменитые
    семьи до окончательного идиотства и сумасшествия. Этот результат был выставлен
    на вид Якоби, и на нем же в свою очередь настаивал Густав Лебон. Превосходство в
    одном направлении слишком часто достигается ценой низкого уровня и вырождения в
    других. Допуская, что в былые времена преувеличивали опасность браков, не
    выходящих из пределов одной и той же касты или одного и того же общественного
    класса, остается тем не менее несомненным, что с ранних времен цивилизации
    происходили бесчисленные скрещивания между различными национальностями, что у
    всех у нас течет в жилах смешанная кровь белокурых и смуглых рас, германская,
    кельтская и расы Средиземного моря, что это смешение возрастает вместе с
    цивилизацией и что, в конце концов, человечество, по-видимому, не регрессирует,
    несмотря на то, что с каждым веком оно делается более смуглым.
    Некоторые торговцы невольниками устраивали в Южных Штатах настоящие человеческие
    заводы: «этот возобновленный способ старого Катона содействовал, как утверждают,
    образованию превосходной черной расы креолов; по отношению к африканскому негру,
    негр Соединенных Штатов несомненно является продуктом подбора». Лапуж излагает
    некоторые английские, американские, французские и немецкие системы подбора. С
    точки зрения чистой науки, осуществление подобного плана кажется ему вполне
    возможным. «Не подлежит сомнению, — думает он, — что, путем строгого подбора,
    через известный промежуток времени, можно было бы получить желаемое число
    индивидов, представляющих тип избранной расы. Затем, в очень короткое время
    можно было бы достигнуть эстетического усовершенствования этих индивидов, так
    как идеальная красота достигалась бы тем легче, что вместе с этнической
    дисгармонией исчезла бы и моральная. Считая по три поколения на столетие,
    достаточно было бы нескольких сот лет, чтобы населить земной шар морфологически
    совершенным человечеством, до такой степени совершенным, что нам невозможно
    представить себе ничего высшего». Даже и этот срок можно было бы значительно
    сократить путем искусственного оплодотворения. «Это была бы замена животного и
    самопроизвольного воспроизведения зоотехническим и научным, окончательным
    разделением трех уже начинающих диссоциироваться явлений: любви, сладострастия и
    плодовитости». Мы должны сознаться, что относимся скептически к диссоциации
    того, что было всегда нераздельно; мы считаем подобную моральную пертурбацию
    гораздо важнее диссоциации этнических элементов. Эта этика конских заводов,
    основанная на гипотезах натуралиста и мечтах утописта, не выдерживает сравнения
    с истинно человеческой моралью. Развивая далее свои ренановские грезы, Лапуж
    думает, что можно было бы получить желаемый психический тип однообразного
    умственного уровня, «равного уровню наиболее возвышенных умов современного
    общества». Подобным же образом можно бы было сфабриковать «человечество
    музыкантов, гимнастов или, лучше сказать, общество, в котором были бы расы
    музыкантов, гимнастов, натуралистов, рыболовов, земледельцев, кузнецов». Раса

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    как например диабет или брайтову болезнь, неизвестных в прежнее время.
    Оскультация и микроскопическое исследование открыли целую серию туберкулезов.
    Что касается нервных болезней, то мы имеем теперь блестящую коллекцию их; но
    чудеса и беснование прежних времен показывают, по-видимому, что число истеричных
    было и тогда довольно значительно. При всей недостоверности наших сведений,
    трудно однако допустить a priori, чтобы прогрессивное развитие нервной и
    мозговой жизни, особенно во Франции, не влекло за собой развития нервозности.
    Другой причиной упадка признается вырождение антропологических свойств расы.
    Можно ли утверждать, что во Франции действительно происходит этническое
    вырождение? Заметим прежде всего, что французская раса, как результат слияния
    значительного числа народов и народцев представляет гораздо менее однородности,
    чем, например, в Англии, островной и замкнутой стране; если мы обязаны этому
    обстоятельству очень большим разнообразием способностей, мы обязаны ему также и
    менее устойчивым равновесием, при котором очень различные настроения сменяют
    одно другое в виде внезапных порывов ветра. Попробуйте соединить в одном типе
    бретонца, нормандца и гасконца, и вы получите отдаленное подобие среднего
    современного француза; карикатура получилась бы еще грубее, если бы вы соединили
    в одном типе поляка, немца, англичанина, испанца, итальянца и грека. Между тем
    несомненно, что Франция резюмирует «собой всю Европу и что с точки зрения расы и
    характера, так же как и климата, она заключает в себе элементы многих
    европейских стран. Приобретение национального характера наиболее объединенного и
    наиболее богатого составными элементами обусловливает единство духа и образа
    действия и позволяет народу достигнуть вершины своего величия. Когда этот
    характер начинает разлагаться и терять свою однородность, он порождает
    изменчивость мнений и действий: разделенная внутри себя нация оказывается тогда
    в неустойчивом равновесии. Отсюда опасность слишком быстрого вторжения чуждых
    элементов, не ассимилированных или трудно ассимилирующихся. Но каково в этом
    отношении положение Франции? В Англии все число живущих в ней иностранцев
    составляет 5 человек на 1000 жителей; в Германии — 8, в Австрии — 17. Во
    Франции эта пропорция быстро возрастает. В 1886 г. она уже составляла 30 на
    1000; в настоящее время она приближается к 4 на 100: один иностранец на 25 или
    30 жителей. В последние сорок лет число жителей во Франции возросло на 2.350.000
    человек, из которых на долю иностранцев приходится 900.000, т. е. 39%. Другие
    статистические данные показывают, что в 1893 г. в Париже было более итальянцев,
    бельгийцев, швейцарцев, немцев, люксембуржцев, австро-венгерцев и русских, чем
    когда-либо прежде. Вот соответствующие цифры приращения каждой из этих
    национальностей за один год, с 1892 по 1893: 8.761; 5.781; 5.610; 5.037; 2.931;
    2.120; 818. Число иностранцев растет на нашей территории в тринадцать раз
    быстрее туземного элемента, так что если это будет продолжаться, то через
    пятьдесят лет во Франции будет насчитываться 10 миллионов иностранцев.
    «Итальянская колония, — писал le Petit Marselliais 3 марта 1885 г., — пускает
    в нашем городе все более и более глубокие корни. Она разрастается, и при таком
    ходе дела не пройдет десяти лет, как в Марселе окажется 100.000 итальянцев».
    Прошло более десяти лет, с тех пор как написана эта статья, и теперь уже можно
    констатировать, что число итальянцев достигло предсказанной цифры. Они
    натурализуются в случае надобности, но в силу недавнего итальянского закона
    сохраняют свою прежнюю национальность! Среди иностранцев, живущих во Франции,
    замечается превышение числа рождений, между тем как среди французов, вот уже три
    года подряд, констатируется превышение смертных случаев. Наибольшее число
    рождений приходится на долю бельгийцев, составляющих почти половину всего числа
    иностранцев; итальянцы чаще всего остаются во Франции лишь временно.
    Умножение иностранцев имеет свои выгоды и неудобства: для Франции выгодно
    получить работников, за издержки воспитания которых она не платила. Предположим,
    говорит Модинари, что, вместо того чтобы впускать к себе этот миллион взрослых
    рабочих, пополняющих дефицит ее населения, Франция воспитывала бы их сама; во
    что бы ей это обошлось? Чтобы получить миллион человек двадцатилетнего возраста,
    надо произвести на свет около 1.300.000 детей; на вскормление и воспитание
    каждого миллиона детей до их совершеннолетия затрачивается в среднем около 3
    миллиардов 500 миллионов. Следовательно, получая взрослых работников, вместо
    того чтобы воспитывать их самой, Франция сберегает 3 с половиной миллиарда.
    Разве не содействует это сбережение возрастанию общественного и частного
    богатства? Не очевидно ли, что, если бы Франция получила даром из соседних стран
    миллион быков, предназначенных для пополнения ее недостаточного производства
    скота, она воспользовалась бы теми издержками, которые были сделаны на этот
    предмет Бельгией, Швейцарией иди другими странами. Однако эта экономическая
    выгода не обходится без своих неудобств, даже экономического характера. Кроме
    того, наши слишком малочисленные дети представляют резкий контраст с людьми,
    воспитанными в суровой школе многодетных семей; они не приучены с юного возраста
    к мысли, что необходимо самому устраивать свою жизнь, а не рассчитывать на
    наследство или приданое жены, что успех в жизни на стороне более трудолюбивых,
    более смелых и предприимчивых. Наши «единственные сыновья», когда им приходится
    конкурировать с детьми многочисленных семей, воспитанными в суровой дисциплине,
    рискуют оказаться побитыми. В самой Франции, по мере того как наши деревни
    теряют своих жителей, иностранцы завладевают землей: в настоящее время они уже
    владеют в нашей стране не менее чем 45.000 квадратных километров земли, т. е.
    1/10 всей удобной для обработки почвы, пространством, превышающим поверхность
    Швейцарии и равняющимся восьми нашим департаментам! Не будучи в состоянии
    обновлять и увеличивать наше население, мы пополняем его элементами,
    заимствованными со всех сторон света: у Бельгии, Швейцарии, Германии и Италии.
    Не переставая жалеть, что Франция не удовлетворяет сама своей потребности в
    обновлении населения, мы можем, в конце концов, только радоваться иммиграции
    чужеземных элементов, уравновешивающих недостаток нашей численности. Необходимо
    прежде всего, чтобы Франция была населена и не сделалась добычей соседей. Наплыв
    иностранцев, хотя сравнительно и быстрый, но происходящий не массами, не может
    произвести пертурбацию в нашем национальном характере, открытом для всех и в
    высшей степени общительном.
    Однако, рассматривая этот вопрос с этнической точки зрения, антропологи боятся,
    чтобы не изменилась пропорция составных элементов нашей расы. В течение нашей
    истории мы уже потеряли огромное количество белокурых долихоцефалов,
    истреблявших друг друга во время войн. Благодаря отмене нантского эдикта, мы
    выгнали за границу целые семьи из числа лучших и наиболее нравственных.
    Революция, в свою очередь, обезглавила массу достойных людей; затем Империя
    рассеяла наиболее здоровую часть всего населения по полям сражений. Независимо
    от всяких этнических соображений, не подлежит сомнению, что войны, покрывшие
    кровью Европу, стоили нам четырех миллионов мужчин, набранных из лучшей части
    нации, среди наиболее здоровой молодежи. Два с половиной миллиона из числа этих
    молодых людей женились бы; такое же число женщин не могло найти себе мужей. Эти

    войны стоили 73 миллиарда, увеличили государственный долг и возвысили налоги.
    «Всякий народ, воинственный дух которого превосходит его плодовитость, должен
    погибнуть», — говорит Лапуж. Продолжительные войны всегда отзываются
    бедственными последствиями на нации; одним из главнейших является именно это
    исчезновение или уменьшение наиболее здоровой части населения, той, которая
    своим потомством наиболее способствовала бы поддержанию физических и умственных
    сил расы. Предположите, как говорит Лилиенфельд, что стадо защищалось бы
    исключительно своими наиболее сильными и молодыми членами, между тем как слабые
    и старые оставались бы вне борьбы и почти одни давали бы потомство; ясно, что по
    истечении известного времени стадо начало бы вырождаться: подбор в обратном
    направлении вызвал бы понижение тона жизни. То же самое происходит и с народами:
    их победы обходятся им так же дорого, как и поражения. Одна из причин, в силу
    которых Англия сохранила в своем населении большую физическую силу, более
    высокий рост и более чистую расу, чем все другие страны, заключается в ее
    островном положении, позволившем ей принимать сравнительно слабое участие в
    континентальных войнах, не тратить своих финансов и своего человеческого
    капитала на содержание постоянных армий и международные бойни. Точно так же и
    Скандинавия, давно уже держащаяся в стороне от наших распрей, сохранила сильную
    и здоровую расу. Франция, напротив того, затратила лучшую часть своего мужского
    населения на сражения и революции. Германия подвергалась подобным же
    кровопусканиям. Народы, извлекшие меч из ножен, погибнут от меча; проливая кровь
    других, они истощают свою собственную. Земля действительно принадлежит
    миролюбивым, ибо воинственные исчезают со сцены вследствие взаимного
    истребления. В настоящее время продолжительная война подорвала бы
    жизнеспособность как победившей, так и побежденной расы. Борьба Франции и России
    с тройственным союзом была бы не только экономическим, но и физиологическим
    опустошением всех участников в войне, за исключением России, обладающей
    громадным запасом человеческих сил. Чтобы воспользоваться этим всеобщим
    опустошением как в промышленном и политическом, так и в этническом отношениях,
    Англии стоило бы только держаться в стороне. Панегиристам войны следовало бы
    поразмыслить над этими законами социальной физиологии, гласящими Vae victoribus
    не менее чем и Vae victis32.
    Революции с их гекатомбами, где часто погибают лучшие люди, составляют одну из
    наиболее тяжелых форм войны. По мнению Лапужа, французская революция уничтожила
    «антропологическую аристократию» (eugeniques) среди дворянства и буржуазии,
    создав новый класс, обогатившийся путем спекуляций на национальные имущества и
    давший «потомство без добродетелей, талантов и идеалов». Революция была прежде
    всего «передачей власти из рук одной расы в руки другой». С ХVI века и по
    настоящее время, по мнению того же автора, замечается правильная постепенность в
    нашествии брахицефалов; но «революционной эпохе соответствует внезапный скачок,
    заметное ускорение в рассеянии евгенического персонала». Не придавая большого
    значения наплыву брахицефалов, можно спросить себя, не произвела ли у нас
    революция, до известной степени, результатов, аналогичных произведенным
    инквизицией в Испании? Во всяком случае будем остерегаться от повторения ее.
    В отсутствие войн и революций, истребление наиболее деятельных и интеллигентных
    элементов населения продолжается городами не только во Франции, но и в
    большинстве других стран. В течение тридцати лет городские центры поглотили у
    нас семь сотых всего населения, в ущерб небольшим коммунам. В то время как
    деревни теряют своих жителей, население городов непрерывно возрастает. Пятьдесят
    лет назад сельское население во Франции составляло три четверти всего населения;
    в настоящее время оно составляет лишь две трети его (61%): с 1846 и по 1891 г.
    деревня потеряла 2.921.843 жителей, а население городов возросло на 5.664.549
    человек. В течение того же времени плотность парижского населения увеличилась с
    11.000 на 31.000 жителей на квадратный километр, т. е. почти утроилась. Так как
    средняя плотность населения для всей Франции равняется 13 жителям на квадратный
    километр, то отсюда видно, что парижская плотность в 425 раз более средней. Если
    бы, говорит Cheysson, вся Франция была населена, как Париж, то французское
    народонаселение равнялось бы 15 миллиардам человек, т. е. в десять раз
    превосходило бы народонаселение всего земного шара. Левассёр доказал, что это
    движение в города усилилось с проведением железных дорог: удобство сообщений
    способствовало перемещению жителей. Он приходит к тому выводу, что сила
    притяжения человеческих групп, вообще говоря, прямо пропорциональна их массе,
    так же как и для неодушевленной материи. Так как скопление масс в городах не
    переставало возрастать, то концентрация населения должна была усиливаться.
    Существует стремление считать скопление населения в городах свойственным
    исключительно Франции. Но в Англии городское население, уже превышавшее сельское
    в 1851 г. (51%), составляло в 1891 г. 71,7% всего населения. В Германской
    империи городское население (считая города, имеющие более 2.000 жителей)
    составляло в 1871 г. 36,1% всего ее населения, а в 1897 г. — уже 50%. В
    Соединенных Штатах пропорция населения городов, имевших более 8.000 жителей,
    определялась в 1820 г, 4,9 процентами, в 1850 г. — 12,25%, а в 1890 г. —
    29,1%. Относительно Франции нам известно, что ее городское население (считая
    города с населением, превышающим 2.000 жителей) составляло в 1846 г. 24,4% всего
    населения, в 1872г. — 31%, а в 1891 г. — 37,4%. Следовательно, движение в
    города в течение второй половины нашего столетия было менее ускоренным во
    Франции, нежели в других цитированных странах, и общее городское скопление в ней
    также меньше. В вышеуказанных трех странах, как и во Франции, возрастание
    городов, более быстрое, нежели общее увеличение населения, объясняется отчасти
    сельской эмиграцией. Если это представляет социальную опасность, говорит
    Левассёр, то мы подвергаемся ей в многочисленной компании. Однако между этими
    странами и Францией существует в данном случае разница, признаваемая самим
    Левассёром: так как общее возрастание их населения происходит сравнительно
    быстрее, то рост городского населения не производит в них таких опустошений в
    деревнях, как во Франции, население которой почти неподвижно.
    Выгоды больших городов были хорошо выяснены Левассёром. Вне больших городских
    центров почти не существует крупной торговли. Кроме того, города являются
    очагами умственной деятельности33. Но зато физиологическое влияние городов
    пагубно. Во-первых, рождаемость в них меньше, чем где бы-то ни было, а
    смертность больше. Потребность в комфорте порождает в них сознательное
    воздержание от деторождения, наследственные болезни как результат чрезмерного
    мозгового труда и сидячей жизни вызывают в них физиологическое изменение расы.
    Города уничтожают не только детей, но также и взрослых. Защитники городов
    указывают однако, что в Париже смертность лишь на 5% превышает среднюю
    смертность Франции и постепенно уменьшается с прогрессом гигиены; что если
    принять во внимание значительное число индивидов, переселяющихся в Париж с
    намерением вести в нем жизнь «под высоким давлением», то условия существования,
    по-видимому, благоприятнее там, чем в других местах. Допустим; но именно эта
    жизнь под высоким давлением и сжигает человека, именно она и опасна для его
    физического и морального равновесия. Разве не доказано, что семьи быстро угасают
    в больших центрах, нуждающихся в непрерывном пополнении своего населения
    выходцами из провинций? Cheysson указал кроме того на происходящий в статистике
    оптический обман в пользу городов: цифры их рождений, браков и смертей не могут
    быть сравниваемы с соответствующими цифрами нормального населения, содержащего

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39