• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    откроешь еще одну или две новые Тайны, разгадаешь еще одну загадку
    природы. И, в свою очередь, передашь приобретенное Знание своим
    преемникам. А вслед за вами придут новые Мудрецы и будут искать ответа на
    новые вопросы и загадки. И так без конца — до тех пор, пока будут жить на
    земле люди, потому что для Знания нет предела и завершения…
    Но Нум плохо представлял себе это слишком отдаленное будущее. Он
    морщил лоб, хмурил брови и рассеянно чертил пальцем в густой пыли неясные
    знаки. Тогда, чтобы развлечь мальчика, Абахо принимался учить его
    охотничьим и боевым песням племени Мадаев или с редким совершенством
    подражал голосам различных птиц и животных. Стены Священной Пещеры
    оглашались рычанием хищников, ржанием лошадей, птичьим свистом, пением и
    кряканьем. Нум веселился от души, слушая эти импровизированные концерты, и
    молодой смех его будил звонкое эхо в отдаленных подземных гротах и
    коридорах.
    Так проходила, день за днем, долгая суровая зима.

    Глава 9

    ВОЛЧОНОК

    Как-то днем, сидя у очага в отцовской пещере, Нум услышал снаружи
    отрывистые, глухие удары и понял, что это трещит и лопается лед,
    сковывавший толстым панцирем буйные воды Красной реки. Морозы еще
    держались, вьюги и метели по-прежнему свистели и выли, проносясь над
    безмолвной долиной, но в воздухе уже ясно ощущалось нечто, возвещавшее
    близкий приход весны.
    Нум чувствовал, как с каждым днем силы его прибывают. Он заметно
    раздался в плечах; на руках вздувались тугие бугры мускулов. Поврежденная
    лодыжка больше не мучила его; он почти перестал хромать. Временами его
    охватывало неудержимое желание прыгать и бегать, чтобы как-то
    израсходовать переполнявшую его энергию. Он по десять раз на дню взбирался
    на частокол и подолгу озирал с его высоты пустынную, укрытую толстым
    ковром снега, безмолвную долину Красной реки.
    Нум твердо верил, что при первых же признаках наступления весенних
    дней Мадаи вернутся в родные пещеры. Он старался представить себе
    удивление и радость своих соплеменников, когда они увидят его целым и
    невредимым, и узнают, что их Мудрый Старец, которого они, без сомнения,
    оплакивают как погибшего, жив.
    Воображая себе эту встречу, Нум громко смеялся от радости.
    Однажды мальчику пришло на ум сделать себе новую меховую одежду:
    старая становилась узка в плечах и коротка. Нум не был искусным портным;
    честно говоря, ему до этого дня ни разу не приходилась брать в руки
    костяную иглу, — работа эта считалась у Мадаев сугубо женской. Он трудился
    в поте лица над плотной и неподатливой оленьей шкурой, прокалывая ее
    толстой иглой и протаскивая затем сквозь отверстие нитку из сухой бизоньей
    жилы.
    Снаружи, за частоколом, бушевала пурга. Северный ветер, свирепо
    завывая, гнал над землей мириады колючих снежинок.
    Вдруг сквозь вой метели до слуха Нума донесся какой-то новый звук.
    Мальчик поднял голову и прислушался. Чьи-то заунывно-зловещие голоса то
    примешивались к непрекращающемуся свисту ветра, то сливались с ним в одну
    монотонную жалобу.
    Стая волков охотилась на опушке Большого леса.
    Нум отложил в сторону свое рукоделье и проворно вскарабкался на
    частокол. Волки были так близко, что он без труда различал их. Хищники
    бежали рысью по нетронутому снегу. Нум не мог разглядеть, какую добычу они
    преследуют. Наверное, стая выследила зайца или одного из тех маленьких,
    похожих на лисичек зверьков, чей белый мех сливается с белизной окружающей
    местности, делая их почти невидимыми.
    Потеряв интерес к происходящему, Нум вернулся в пещеру, уселся
    поближе к очагу и принялся за прерванную работу.
    Между тем голоса хищников становились все явственнее. Никогда еще
    волки не отваживались подходить так близко к покинутым жилищам Мадаев.
    Обычно они появлялись только в одиночку или парами, крадучись приближались
    к пещерам под прикрытием прибрежных валунов и высоких сугробов, обнюхивали
    частокол с наружной стороны и, помедлив немного, уходили обратно, поджав
    хвост и прижимаясь брюхом к земле.
    Но сегодня хищники, казалось, решили брать пещеру приступом.
    Нум снова занял свой наблюдательный пост на гребне частокола,
    осторожно выглядывая наружу из-за верхушек дубовых кольев.
    Нет, волки не преследовали на этот раз никакой добычи. Они бежали
    прямо к скалистой гряде. Должно быть, голод сильно мучил их, раз звери,
    забыв о своей привычной осторожности, выбрались из-под защиты деревьев на
    открытое место, не имея перед собой вспугнутой дичи.
    Нум взглянул на три небольшие оленьи туши и связку вяленой рыбы,
    висевшие на шестах у входа в пещеру. Что, если обезумевшим от голода
    хищникам удастся перескочить через высокую ограду, уничтожить эти скудные
    припасы и тем обречь Абахо и Нума на голодную смерть?
    Испуганный этой мыслью, Мальчик снял мясо и рыбу с шеста и перетащил
    в маленькую кладовку в глубине отцовского жилища. Если положение станет
    угрожающим, он успеет унести запасы в Священную Пещеру. Затем Нум снова
    вскарабкался на частокол и, прикрывая лицо от режущего ветра, бросил
    быстрый взгляд наружу.
    Волки с той же скоростью бежали к реке, от которой их теперь отделяло
    расстояние, равное полету стрелы. Впереди скакал большой волк с седой
    шкурой, изорванными ушами и облезлым хвостом — матерый зверь, когда-то,
    по-видимому, обладавший огромной силой. Рядом с ним, стараясь не отставать
    от старика, бежал совсем небольшой волчонок, прижимавшийся на ходу к
    тощему боку седого волка. Остальные хищники следовали за ними,
    выстроившись полукругом, концы которого постепенно вытягивались и
    смыкались вокруг бегущих впереди.
    Нум мгновенно догадался, что происходит. Абахо как-то рассказывал
    ему, что, когда вожак волчьей стаи становится стар и слаб, стая при
    отсутствии другой добычи обрекает его на съедение. Судя по всему, именно
    такая участь ожидала огромного седого волка, бежавшего впереди обезумевшей
    от голода своры хищников. Теперь уже не он вел за собой эту свору по

    охотничьей тропе, но сам превратился в добычу изголодавшейся стаи.
    Преследователи гнали старого вожака прямо к обледеневшему берегу
    Красной реки. Стоило ему немного уклониться влево или вправо, как зловещий
    полукруг сразу же стягивался вокруг него петлей. Время от времени вожак
    оборачивался, чтобы убедиться, что волчонок по-прежнему следует за ним, а
    иногда, невзирая на возраставшую с каждой минутой опасность, слегка
    замедлял свой бег, чтобы малыш мог догнать его.
    На что он надеялся? Хотел ли пересечь замерзшую реку, проникнуть в
    жилище людей и там, прислонившись спиной к стене, до последней капли крови
    защищать свою жизнь и жизнь маленького существа, доверчиво бежавшего рядом
    с ним на своих слабых лапках? Или он думал проскользнуть в какой-нибудь
    узкий лаз и спастись от преследователей в недрах подземного лабиринта?
    Никто не знал, что на уме у беглеца. Но он бежал прямо к частоколу,
    за которым притаился Нум, бежал из последних сил!
    Волк уже пересек реку, достиг обрывистого скалистого берега и начал
    взбираться по нему вверх, как вдруг, обернувшись на ходу, чтобы
    удостовериться, что волчонок не отстал, споткнулся об острый выступ и
    скатился обратно на речной лед. В то же мгновение волки, рыча и отталкивая
    друг друга, кинулись к нему. Но, прежде чем первый нападающий успел
    наброситься на свою добычу, старый вожак вскочил на ноги, обернулся и
    встретил врагов лицом к лицу.
    Грозно оскалив огромные желтоватые клыки, все еще внушавшие стае
    почтительный страх, седой волк стоял во весь свой могучий рост перед
    преследователями, которые окружали его со всех сторон почти правильным
    кольцом, но не решались напасть. Медленно, но неуклонно хищники сжимали
    кольцо, подползая к добыче по снегу так незаметно и неощутимо, что
    казалось, они недвижно застыли на месте. Один из них, почти такой же
    огромный, как старый волк, был, по-видимому, новым вожаком стаи. Как
    только молодой вожак делал движение лапой, остальные тотчас же следовали
    его примеру. Это он подал сигнал к атаке.
    Молниеносным прыжком молодой вожак ринулся на волчонка и рванул его
    зубами за плечо. Волчонок отчаянно взвизгнул и спрятался под брюхом
    старого волка.
    И тотчас же, словно по команде, волки, щелкая зубами, бросились в
    бой.
    С этой минуты Нум видел только рычащий клубок ощетинившихся серых
    тел, катавшихся по льду Красной реки. Перед глазами его мелькали головы,
    хвосты и лапы, клочья вырванной шерсти, разинутые пасти с окровавленными
    зубами.
    Сквозь вой и рычание сцепившихся в смертельной схватке зверей до ушей
    Нума временами доносился пронзительный, раздирающий душу визг маленького
    волчонка.
    Нум хорошо знал, что значит быть слабым и неспособным к защите. Он
    ясно представлял себе ужас несчастного малыша, отбивающегося в безнадежной
    борьбе от огромных, во много раз превосходящих его силой зверей. Острая
    жалость к волчонку пронзила сердце мальчика.
    Не отдавая себе ясного отчета в своих действиях, Нум бросился в
    пещеру, схватил смолистый факел, зажег его в пламени костра, снова
    взобрался на частокол и, потрясая факелом, испустил боевой Клич Мадаев.
    Поглощенные яростной борьбой, волки не сразу расслышали голос
    мальчика. Старый и новый вожак, схватив друг друга за горло, катались по
    льду. Седой волк дрался с мужеством отчаяния, но было очевидно, что
    победителем из этой схватки ему не выйти. Мощные клыки его противника
    впились мертвой хваткой в горло старика и сжимали его сильней и сильней.
    Вдруг глаза седого волка закрылись, голова упала на плечо… Все было
    кончено.
    Остальные хищники, обезумевшие от борьбы, запаха крови и голода,
    яростно рычали.
    Нум снова испустил боевой клич и, размахнувшись, швырнул свой факел в
    середину свалки, которая шла теперь у самого берега, напротив частокола.
    Факел просвистел в воздухе и угодил прямо в центр живого клубка, опалив
    шерсть двум или трем хищникам. Перепуганные волки кинулись прочь, поджав
    хвосты и жалобно воя от страха.
    Нум тем временем зажег два новых факела и появился на гребне
    частокола, размахивая пылающими ветками и крича что было сил. Паника
    овладела хищниками. Они были уверены, что пещеры пусты, что в них никого
    нет, — но вот перед ними человек, их исконный враг, и в руках его самое
    грозное, самое страшное оружие — огонь!
    Нум метнул второй факел. Он пролетел над головами волков и упал в
    сугроб, рассыпая вокруг тучи огненных искр. Волки шарахнулись в стороны,
    опасаясь новых, мучительных укусов пламени, — и Нум увидел седого волка,
    распростертого на снегу. Он лежал в луже крови, не шевелясь, а рядом с ним
    вытянулся волчонок, лапы которого временами слабо вздрагивали.
    Нум высоко поднял над головой третий факел. Ветер раздувал
    красноватое пламя, искры летели вихрем. Напрягая голос, мальчик снова
    закричал, осыпая волков угрозами и бранью. Хищники смотрели на него
    ошеломленные, моргая глазами, прижав уши к голове и опасливо поджимая
    хвосты.
    Вращая факел над головой, Нум сделал движение, словно собирался
    бросить его в сторону стаи. Но волки, не дожидаясь, пока огонь настигнет
    их, кинулись врассыпную. Прижимаясь брюхом к синеватому льду, они
    пересекли реку и открытое пространство противоположного берега — черные на
    белом снегу — и скрылись за деревьями Большого леса. Оттуда с опушки, они,
    вероятно, будут следить за тем, что произойдет на льду реки, но вряд ли
    отважатся вернуться к месту кровавого побоища до наступления темноты.
    Нум был опьянен своей победой.
    Недолго думая он перекинул лестницу через частокол и спустился по ней
    на берег. Абахо категорически запретил ему выходить за пределы частокола.
    Но разве Нум не обратил только что в бегство целый десяток хищников?
    Громко смеясь и крича от радости, мальчик двинулся к реке, шагая
    прямо по обледенелому снегу, звонко скрипевшему под его ногами.
    Ах, какое это было наслаждение — очутиться наконец на свободе, под
    необъятным куполом зимнего неба, после стольких дней вынужденного
    затворничества в темноте подземелья!
    Спускаясь по крутому откосу, Нум поскользнулся и, чтобы не скатиться
    вниз, ухватился за выступ льда. Жестокий холод обжег его пальцы. Он сам не
    понимал, что так неудержимо влечет его к месту кровавой схватки. Быть
    может, ему просто захотелось рассмотреть поближе простертого на снегу
    старого волка?
    Ветер налетал яростными порывами и, казалось, задался целью сбить
    мальчика с ног. Нум шел согнувшись, отворачивая лицо, и чувствовал, как
    тысячи острых ледяных крупинок впиваются, словно иголки, в его щеки и лоб.
    Глаза то и дело застилало слезами. В одной руке он держал факел, который

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    его вернуться, никто не заставлял проделывать долгий и опасный путь до
    Священной Пещеры. Бегом, не задерживаясь нигде, он мог нагнать своих
    охваченных паникой соплеменников уже к рассвету следующего дня. Мадаи были
    нагружены поклажей, обременены детьми и, возможно, ранеными. Они не могли
    уйти далеко.
    Стараясь не думать о беспомощном раненом старике, неподвижно
    распростертом на полу во мраке и одиночестве Священной Пещеры, Нум
    двинулся вдоль берега по следам родного племени. Небо потемнело еще
    сильней. Редкие снежинки закружились в воздухе; одна из них опустилась на
    пылающий лоб мальчика. Еще немного — и белая пелена укроет землю, скрыв
    под собой все следы Мадаев. И тогда в течение долгих зимних месяцев, до
    самой весны, дорога их бегства будет также неразличима, как путь птицы,
    пролетевшей над ним высоко в небе. Пройдет день, минует ночь, и Нум на всю
    зиму останется здесь наедине с тяжело раненым Абахо, а быть может, и
    совсем один, если Мудрый Старец умрет от ран…
    Дважды Нум пускался в путь вдоль берега реки, вдогонку за убежавшими
    Мадаями. И дважды останавливался. Снег валил все сильней; крупные хлопья,
    кружась, тихо ложились на землю, заполняя все неровности, все углубления
    почвы и постепенно скрывая под своим холодным покровом отпечатки
    человеческих ног на прибрежной отмели…
    Еще несколько минут Нум отчаянно боролся с собой. Потом глубоко
    вздохнул и, закусив губы, чтобы не расплакаться, повернулся спиной к
    берегу и, прихрамывая, побрел обратно к частоколу.
    Возвратившись в Священную Пещеру, Нум обнаружил, что Абахо жив, но
    по-прежнему очень слаб. Руки старика были холодны как лед, лоб горел
    огнем. Нум осторожно приподнял с земли голову раненого и дал ему напиться.
    Сделав несколько глотков, Мудрый Старец открыл глаза, взглянул на мальчика
    и пробормотал:
    — Значит, ты вернулся?
    Нум молча кивнул головой. Говорить он не мог. Горло его словно
    стиснула невидимая жестокая рука. Он слишком много пережил, слишком много
    выстрадал за последние несколько часов. Силы его были на исходе.
    Абахо догадался о том, что происходило в душе мальчика, и не стал
    расспрашивать его ни о чем. Крепко сжатые губы и отчужденный взгляд
    больших черных глаз красноречиво свидетельствовали о том, что Нум перенес
    суровое испытание, истощившее его душевные и физические силы.
    Но внешне Нум выглядел очень спокойным. Он поставил на пол плетеную
    корзину, которую принес на спине, и достал из нее разные припасы: кусок
    вяленого бизоньего мяса, соты с медом диких пчел и несколько яблок,
    которые они с Циллой собрали накануне в ближней рощице. Неужели это было
    только вчера?
    Нуму казалось, что целая вечность отделяла его от этой минуты.
    Абахо съел яблоко, затем отломил кусочек пчелиных сот и высосал из
    него мед. Пока раненый подкреплял свои силы, Нум, повернувшись к нему
    спиной, бросил украдкой взгляд на большого быка. Прекрасные темные глаза
    животного смотрели теперь на него с глубокой нежностью. Судорога,
    сжимавшая горло мальчика, вдруг ослабела, и Нум, подойдя к раненому,
    опустился рядом с ним на пол. Ровным голосом он начал рассказывать.
    Абахо слушал не прерывая, не задавая никаких вопросов. Он знал, что
    Нум заметил все, что нужно, до мельчайших деталей.
    Услышав, что в долине Красной реки начался снегопад. Мудрый Старец
    пробормотал чуть слышно:
    — Следы должны быть еще заметны. Ты мог бы нагнать племя.
    Нум опустил голову и ничего не ответил. Губы его были плотно
    сомкнуты, но подбородок еле заметно дрожал. Абахо с усилием положил руку
    на плечо мальчика и повторил:
    — Ты еще успеешь догнать их. Иди, сын мой, иди!..
    Резким движением Нум сбросил с плеча худую старческую руку, вскочил
    на ноги и подошел к стене, где был изображен большой бык. Трещина,
    образовавшаяся после землетрясения, раздирала могучую грудь быка, словно
    кровавая рана. Нум дотронулся до нее кончиками пальцев, погладил холодный
    камень. Рука его скользнула вдоль очертания стройных ног, задержалась на
    точеных копытах. Огромное спокойствие вдруг сошло в его исстрадавшуюся,
    истерзанную суровым испытанием душу.
    Печально, но уже без горечи подумал он о родителях и братьях,
    которых, быть может, никогда больше не увидит, о милой девочке, которую
    так любил… И когда ощутил наконец, что гулкие удары сердца стихли и
    предательская дрожь в голосе не выдаст обуревавших его чувств, он
    повернулся лицом к раненому и улыбнулся ему своей обычной светлой улыбкой.
    — Мы дорисуем большого быка вместе. Учитель! — сказал он просто.

    Начиная с этого дня, жизнь Нума проходила то в Священной Пещере, то в
    жилище вождя Мадаев.
    Снаружи снег валил с утра до вечера без передышки и зимний ветер
    носился с воем и свистом над безлюдной долиной Красной реки. День можно
    было отличить от ночи только по более яркому сверканию снега за
    частоколом.
    В Священной Пещере было относительно тепло. Ночью Нум спал рядом с
    учителем, завернувшись в меховое одеяло, днем отправлялся в отцовскую
    пещеру. Там он пек в золе очага каштаны или натерев их на терке, лепил из
    густого, вязкого теста толстые лепешки. Иногда он растапливал немного
    снега в кожаном бурдюке, подвешенном на трех колышках близ очага, клал
    туда кусок вяленого мяса и бросал в воду раскаленные в пламени костра
    камни. Скоро вода в бурдюке закипала и мясо потихоньку варилось, делаясь
    все мягче. Абахо очень одобрял такие супы, утверждая, что они возвращают
    ему силы.
    Занятый с утра до вечера хозяйственными хлопотами, Нум проводил
    долгие часы в одиночестве. В голове его роилось множество мыслей и
    предположений. В конце концов он уверил себя, что все члены его семьи живы
    и Куш, быть может, пришлет в долину Красной реки двух-трех разведчиков еще
    до наступления больших холодов.
    Но дни сменяли друг друга однообразной чередой, и никто не являлся к
    затворникам. Зима меж тем вступила в свои права, и морозы усилились
    настолько, что Нум боялся высунуть нос наружу, чтобы осмотреть окрестности
    с высоты частокола. Обломки скал, упавшие в реку во время землетрясения,
    покрылись толстым слоем льда, высокие сугробы снега на берегу ослепительно

    блестели в холодных лучах негреющего солнца.
    Нум дрожал от стужи в просторной отцовской пещере, с тоской вспоминая
    прошлые зимы, когда в жилище вождя день и ночь пылал громадный костер,
    вокруг которого сидели, работали и спали его родные, а остальные Мадаи то
    и дело приходили в пещеру повидать Куша и потолковать с ним о разных
    делах. Они усаживались поближе к огню в своей пышной, заиндевевшей от
    мороза меховой одежде, от которой скоро начинал валить густой пар, и вели
    с вождем неторопливые, прерываемые долгими паузами беседы.
    Нуму приходилось экономить топливо. Он не решался отправиться в такую
    метель на другой берег реки, в Большой лес, чтобы пополнить запасы дров и
    хвороста. Пищу ему тоже надо было расходовать бережно; ее оставалось не
    так уж много. Оленьи туши и связки вяленой рыбы Нум повесил снаружи у
    входа в пещеру, где они промерзли так основательно, что их приходилось
    рубить топором. Пополнить запасы пищи можно было только ставя силки на
    зайцев и белых куропаток, или прорубив лунку во льду реки, попытаться
    поймать хоть парочку форелей. Но для этого надо было выбираться наружу, а
    Мудрый Старец запретил выходить мальчику за пределы частокола.
    — Зима в этом году суровая, — говорил Абахо, — и волки озверели от
    голода. Они знают, что Мадаи покинули эти места и, конечно, бродят возле
    пещер, надеясь поживиться чем-нибудь съестным. Увидев, что ты один, они не
    задумываясь накинутся на тебя и разорвут в клочья. А если погибнешь ты,
    погибну и я.
    Нум действительно часто слышал вой волков, охотившихся на опушке
    Большого леса, на другом берегу реки. Временами два или три самых смелых
    хищника перебирались по льду через реку, подходили к частоколу и
    принюхивались, стараясь заглянуть внутрь сквозь просветы между толстыми
    кольями. И хотя Нум был уверен, что ограда неприступна и опасность не
    грозит ему, он не в силах был унять охватившую его невольную дрожь и
    старался ничем не обнаружить себя до тех пор, пока волки не уйдут.
    Вечерами в теплом полумраке Священной Пещеры узники вспоминали тех,
    кого они так любили. Вечная ночь подземелья окружала их, давила на плечи
    своей тяжестью — и все же они строили на будущее самые радужные планы.
    — Как только наступит весна, — уверял Абахо, — Мадаи непременно
    вернутся! Твоя мать не узнает тебя, мой мальчик, — добавлял, ласково
    улыбаясь, Мудрый Старец. — Ты так вырос за это время, так повзрослел. И —
    подойди-ка ко мне поближе! — ну конечно, вот и первый пушок на твоих
    щеках!
    Нум краснел до самых ушей. Проходя по подземному залу с маленьким
    бассейном, он наклонялся над круглой водяной чашей, как над зеркалом,
    пытаясь проверить слова Абахо. Да, верно, над верхней губой что-то
    темнело, и щеки на ощупь не были больше такими гладкими, как раньше… Он
    то и дело трогал бессознательным жестом верхнюю губу, словно приглаживая
    воображаемые усы. Абахо, добродушно посмеиваясь, следил за его движениями.
    Окрепнув, Мудрый Старец начал по вечерам заниматься со своим юным
    учеником, постепенно передавая ему Знание, которым владел сам. Речь шла не
    только о рисовании и живописи, но и о многих других вещах, о которых Нум
    не имел до сих пор ни малейшего представления. Абахо рассказывал ему о
    движении небесных светил, о смене времен года, о безбрежности океана,
    который Мудрому Старцу довелось увидеть однажды, в дни молодости. Он
    описывал также симптомы различных болезней, нападавших временами на племя
    и косивших людей, как тростник; говорил о лекарственных травах и других
    снадобьях, которые следовало употреблять в тех или иных случаях
    недомогания или при лечении ран.
    Нум был внимательным и прилежным учеником. Природа одарила его
    быстрым умом, цепкой памятью. Он выслушивал объяснения Абахо, а когда
    Учитель замолкал, повторял слово в слово все, что тот только что рассказал
    ему. Отвечая урок, мальчик мерно покачивался взад и вперед в такт
    произносимым словам, сохраняя в своей речи даже интонации Мудрого Старца.
    Все интересовало Нума. Его жажда знаний была так велика, что он мог
    часами забывать о пище и сне, если бы Абахо не умерял его усердия. Но
    больше всего Нум любил чудесные истории, которые Учитель рассказывал ему в
    конце урока, желая вознаградить мальчика за прилежание и старательность.
    Во время этих рассказов голос Абахо звучал в полумраке Священной
    Пещеры загадочно и таинственно. Изображенные на стенах животные, казалось,
    замирали в своем вечном движении, чутко прислушиваясь к словам Мудрого
    Старца. Речь большей частью шла об их далеких предках.
    — В начале времен, — ровным голосом говорил Абахо, устремив глаза в
    пространство поверх головы Нума, — люди и звери жили в мире и согласии…
    Нум слушал как зачарованный. До сих пор ему и в голову не приходила
    мысль, что другие племена населяли когда-то эти места до появления Мадаев,
    жили в тех же пещерах, охотились в долине Красной реки. Представление
    мальчика о прошлом не простиралось далее существования отца его отца,
    которого он лишь смутно помнил.
    Рассказы Абахо раскрывали перед пламенным воображением Нума широкие
    горизонты. Под цветными картинами на стенах, выполненными им самим. Мудрый
    Старец показывал ученику следы других изображений, менее искусных и
    совершенных. А под ними — еще более примитивные рисунки, такие неумелые,
    что подчас можно было лишь с трудом догадаться, изображен ли здесь
    пещерный медведь, кабан или мамонт.
    — Эти рисунки сделаны людьми, которые населяли наши пещеры в
    незапамятные времена, — объяснял Абахо. — А до этих людей здесь жили
    другие, которые не умели еще рисовать на камне или вырезать изображения на
    дереве и кости. Но они уже пользовались огнем, как мы, обтачивали кремни и
    хоронили своих мертвецов лицом, всегда обращенным в сторону восхода.
    Абахо доставал из каменной ниши массивный череп с мощной, выдающейся
    вперед нижней челюстью и выпуклыми надбровными дугами, и рассказывал, что
    нашел этот череп в земле, как раз под тем местом, где они сейчас сидят.
    Нум испуганно косился на земляной пол, и ему казалось, что он видит сквозь
    его толщу черепа и кости этих первых обитателей Священной Пещеры.
    Он засыпал Мудрого Старца вопросами. Откуда Учителю все это известно?
    Он догадался обо всем сам или кто-нибудь открыл ему Знание?
    — В молодости я был, как и ты, учеником одного Мудреца из нашего
    племени, — отвечал Абахо. — Он научил меня всему, что узнал сам, будучи
    юным, от другого Мудреца, а тот — от предыдущего, — и так один передавал
    Знание другому с самого начала времен. Знание всегда передается ученикам в
    глубокой тайне. К сожалению, мы потеряли многое из того, что знали наши
    предки, и теперь нам надо снова учиться и снова искать, искать не
    переставая, снова постигнуть утраченные Тайны Природы и Мироздания.
    Нум считал, что в этом вопросе Абахо неправ: знания Учителя казались
    мальчику исчерпывающими и всеобъемлющими.
    Абахо только улыбался, покачивая головой, в ответ на пылкие уверения
    своего ученика.
    — Ты не всегда будешь думать так, сын мой! Придет день, когда ты сам

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    Но руки мальчика встречали всюду лишь холодный, твердый камень,
    плотный и непроницаемый. Он был замурован, погребен заживо в этих
    гранитных стенах.
    Бессильно уронив руки, Нум застыл на месте, холодея от отчаяния.
    И тогда позади вновь прозвучал тихий голос Абахо, звавший его к себе.
    Нум медленно обернулся. Приподнявшись на локте, Мудрый Старец манил его
    рукой и шептал:
    — Нет, нет, не все потеряно, мой мальчик… у Священной Пещеры есть
    еще один выход…

    Над долиной Красной реки занялся новый день, но пленники Священной
    Пещеры не знали об этом. Измученный пережитыми волнениями, Нум крепко спал
    на земляном полу рядом с Абахо. Невзирая на уговоры Мудрого Старца,
    мальчик ни за что не захотел сразу же отправиться на разведку второго
    выхода из Священной Пещеры. Нет, нет, он сначала должен оказать помощь
    Учителю, перевязать его раны! Но операция оказалась сложной и отняла
    гораздо больше времени, чем они рассчитывали. Абахо вынужден был объяснять
    Нуму, что тот должен делать, и мучительно страдал из-за неловкости своего
    юного врачевателя. Сильная боль несколько раз заставляла его терять
    сознание.
    По указанию Абахо Нум разыскал в углу длинный тонкий шест, служивший
    Мудрому Старцу указкой, когда он обучал молодых охотников целиться в
    наиболее уязвимые на теле животных места. С трудом разломав шест на четыре
    части, мальчик оторвал несколько узких полос от края своей меховой одежды
    и кое-как привязал ими обломки шеста к сломанной ноге Абахо.
    Получилось грубое подобие лубка, которым пришлось, к сожалению,
    довольствоваться.
    По счастью, Абахо всегда носил на поясе кожаный мешочек с различными
    лекарственными травами и снадобьями. Достав из него несколько зерен
    растения, обладающего свойством успокаивать боль. Мудрый Старец пожевал их
    и скоро забылся чутким, тревожным сном. Нум зажег один из уцелевших
    светильников, погасил факел и примостился возле больного с намерением
    бодрствовать, охраняя его сон. Но усталость сморила мальчика, и скоро он
    крепко заснул.
    В Священной Пещере царил глубокий мрак, едва рассеиваемый слабым
    светом единственного светильника. В его дрожащем, неверном мерцании
    нарисованные на стенах животные продолжали свой таинственный хоровод…
    Абахо снова очнулся и, приподняв голову, огляделся вокруг. Губы его
    пересохли от внутреннего жара, он мучительно хотел пить. Сломанная нога
    болела невыносимо, словно пронзенная раскаленным копьем. Кусая губы, чтобы
    не застонать, Мудрый Старец посмотрел на спавшего рядом с ним подростка.
    На смуглых щеках Нума виднелись следы слез, размазанных по лицу вместе с
    грязью и кровью. Посиневший и вспухший лоб был рассечен в нескольких
    местах кровавыми шрамами. А на губах блуждала счастливая улыбка: должно
    быть, ему снился хороший сон.
    Тяжело вздохнув, Абахо отвел глаза от этого юного лица. Сам он готов
    был мужественно перенести долгую и жестокую агонию в подземном склепе, но
    при мысли о том, что такая же страшная участь уготована ребенку, едва
    начинающему жить, все существо его возмущалось. Надо было как можно скорее
    удостовериться, что второй выход из Священной Пещеры свободен.
    С усилием приподнявшись на локте. Мудрый Старец отыскал на полу
    острый камень и принялся чертить им в пыли план запасного выхода. Закончив
    чертеж, он разбудил безмятежно спавшего мальчика.
    Абахо не дал Нуму времени снова предаться отчаянию и панике. Твердым
    голосом он приказал ему зажечь факел и подойти к той части каменной стены,
    где четыре оленя переплывали реку, вытянув тонкие шеи. Повинуясь указаниям
    Мудрого Старца, Нум высоко поднял факел и увидел над головами оленей, под
    самым потолком, узкое устье подземного коридора, уходящего во тьму.
    Толстая, сплетенная из кожаных ремней веревка, привязанная к выступу
    скалы, свисала до земли. Ухватившись за ее конец, можно было без труда
    добраться до входа в подземный коридор. Нум сообразил, что может подняться
    по веревке, держась за нее одной правой рукой, левая была занята факелом.
    Приказав мальчику подойти к нему, Абахо заставил Нума тщательно
    изучить и запомнить план запасного выхода. Затем Нум стер сделанный Абахо
    чертеж и снова начертил его, чтобы крепче запечатлеть в памяти. После
    этого Главный Колдун и его ученик расстались не сказав друг другу ни слова
    на прощание, словно Нум отправлялся совсем недалеко, по какому-нибудь
    пустяковому поручению Мудрого Старца. Вскарабкавшись с помощью веревки
    наверх, мальчик обернулся и молча помахал раненому рукой.
    Подземный коридор оказался прямым и узким; сухой каменный пол полого
    уходил вниз. Нум шел уже довольно долго, не встречая на своем пути ни
    трещин, ни каменных завалов, ни других следов землетрясения. С каждым
    шагом надежда на спасение росла и ширилась в его душе. Он миновал
    несколько боковых проходов, ответвлявшихся в сторону от главного коридора,
    и пересек два небольших круглых зала, стены которых были украшены
    странными изображениями. Вокруг неумело нарисованных человеческих фигур
    виднелись намалеванные черной и красной красками загадочные знаки: точки,
    волнистые черточки, квадраты, треугольники, окружности. Свет факела
    выхватывал из тьмы эти таинственные рисунки, среди которых изредка
    попадался одинокий силуэт бизона или оленя, выполненный с необычайным
    мастерством и выразительностью.
    Во втором зале Нум увидел человеческие маски, украшенные птичьими
    перьями и разноцветной бахромой. Маски были надеты на грубо отесанные
    деревянные чурбаны, имевшие отдаленное сходство с человеческими фигурами.
    Блестящие глаза масок смотрели на Нума в упор, толстые губы уродливо
    гримасничали, тени плясали на каменных стенах, словно живые…
    В глубине зала зоркие глаза Нума заметили вырезанных из дерева птиц с
    человеческими лицами и людей с птичьими головами, а в самом дальнем углу —
    большого глиняного идола с опущенными веками и загадочной улыбкой на
    тонких, крепко сжатых губах.
    Но Нум ни разу не остановился, чтобы полюбоваться творениями
    безвестных древних художников. Значение многих предметов и рисунков было
    ему непонятно, но суровая красота их поражала воображение. Нум подумал,
    что когда-нибудь позже он вернется сюда и рассмотрит подробно все
    собранные здесь чудеса.
    Не задерживаясь, мальчик скорым шагом шел вперед, по-прежнему не

    встречая нигде признаков вчерашнего землетрясения. Подземный коридор
    постепенно сужался; потолок его опустился и скоро стал таким низким, что
    Нуму пришлось продвигаться ползком, прикрывая ладонью колеблющееся пламя
    факела. Едкий дым щипал глаза. Над собой и под собой, слева и справа,
    впереди и сзади он ощущал страшную давящую тяжесть земных пластов,
    сжимавших его со всех сторон. С ужасом подумал он о том, что случится,
    если новый подземный толчок застанет его здесь, в этой каменной трубе,
    стенкам которой достаточно чуть сдвинуться, чтобы раздавить его как
    букашку.
    Узкий лаз неожиданно вывел Нума в довольно обширный подземный зал, и
    вдруг в гробовом молчании, окружавшем его, мальчик отчетливо услышал
    слабое журчание.
    Тоненькая струйка воды падала с потолка в круглый бассейн с гладкими,
    ослепительно белыми известковыми стенками. Прозрачные сталактиты,
    свисающие со свода, отражались колеблющимися очертаниями в его зеркальной
    поверхности.
    Нум едва не бросил на землю свой факел. Наспех воткнув его в рыхлую,
    влажную почву, он опустился на колени, припал губами к живительной влаге и
    пил долго, большими глотками, пока не утолил сжигавшую его внутренности
    жажду. Он обмыл прохладной водой свой пылающий, воспаленный лоб, смыл с
    лица и рук присохшую грязь, пот и кровь.
    Нум чувствовал, как жизнь снова возвращается к нему. Пить он больше
    не стал, зная по опыту, что это может оказаться для него губительным. Его
    удивляло, что Абахо, так же, как и он сам, невыносимо страдавший от жажды,
    ни словом не обмолвился о существовании этого крошечного подземного
    водоема. Но, подумав немного, мальчик понял причину молчания Мудрого
    Старца. Абахо не хотел, чтобы Нум возвратился к нему, не дойдя до цели, и
    отпустил мальчика, не дав ему с собой сосуда для воды.
    Нум покраснел от стыда. Теперь он горько сожалел, что задержался так
    долго около бассейна, в прозрачной воде которого дробился золотыми бликами
    свет его факела. Проворно выжав воду из длинных волос, он откинул их
    назад, поднялся с колен и решительным шагом двинулся дальше, прислушиваясь
    к постепенно слабеющей музыке водяных капель, стекающих в белоснежный
    подземный водоем, вековой покой которого он на мгновение потревожил.

    Глава 8

    ВО МРАКЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

    Нум приближался к выходу из подземного лабиринта. Каково же было его
    изумление, когда он обнаружил, что выход этот находится в его собственной
    пещере, в глубине маленькой кладовки, где под потолком зияла черная
    отдушина, внушавшая ему такой страх в далеком детстве.
    Завидев впереди слабо брезживший свет, Нум ускорил шаг и через
    несколько минут добрался до выхода. Воткнув факел в расщелину стены, он
    спрыгнул вниз, выскочил из кладовки и очутился в отцовской пещере.
    Сумрачный свет зимнего дня, проникая через наружный выход, слабо
    освещал просторное жилище вождя племени. В центре его сиротливо серела
    кучка холодной золы, свидетельствуя о том, что огонь в очаге уже давно
    угас. На земляном полу были в беспорядке разбросаны домашняя утварь,
    одежда, глиняная посуда и оружие. Многих знакомых Нуму с детства предметов
    не хватало. Количество мехов значительно уменьшилось, наполовину исчезли
    запасы вяленого мяса и рыбы, висевшие на перекладинах вдоль стен и под
    потолком. Несколько сухих рыбин валялось на полу, словно кто-то в
    неистовой спешке срывал их с тонких жердей, на которые они были нанизаны.
    Пещера была пуста.
    Сдавленным голосом Нум позвал:
    — Мамма! Тхор! Ури!
    Никто не ответил ему. Нум кинулся к частоколу, защищавшему вход в
    пещеру. Частокол был цел, но лесенка с помощью которой перелезали через
    него, исчезла. Подняв глаза, Нум увидел над собой кусок серого зимнего
    неба с низкими отягощенными снегом тучами.
    Щемящая тревога охватила мальчика. Он с трудом вскарабкался на
    частокол и обнаружил лестницу, брошенную на земле по ту сторону ограды.
    Долина Красной реки казалась вымершей. Ни звука, ни движения, ни
    дымка костров. Внезапно Нум понял почему. Часть скалистого берега
    обвалилась и рухнула в реку вместе с несколькими пещерами, в том числе и с
    той, что служила жилищем Абахо и его внучке. Обломки скал, поросшие
    колючим кустарником и молодыми дубками, загромождали речное ложе и
    замедляли бурное течение воды, которая с ревом бросалась на это новое
    препятствие, образуя вокруг него пенистые буруны, воронки и водовороты.
    Приложив руки рупором ко рту, Нум издал протяжный призывный крик.
    Только эхо ответило ему. Теряя от страха голову, он спрыгнул с верхушки
    частокола, едва не повредив при этом снова больную ногу, и сбежал с обрыва
    вниз, к самой воде. Прибрежный песок был испещрен бесчисленными следами
    ног, словно люди беспорядочно метались по кромке берега, топтались на
    месте, шарахались в стороны. Чуть подальше, вниз по течению, следы
    становились более четкими, выстраивались рядами и длинной цепочкой вели к
    югу, следуя за всеми излучинами берега. Пятки беглецов увязали во влажной
    глине и песке, оставляя в них глубокие ямки.
    Нум легко разобрался в следах, оставленных его соплеменниками. Он
    понял, что Мадаи, напуганные землетрясением, сначала поддались панике,
    бегая во всех направлениях по берегу и разыскивая своих близких. Затем они
    бросились в уцелевшие после обвала жилища, схватили второпях
    продовольствие, оружие, одежду — все, что были в силах унести, — и,
    нагрузившись тяжелой поклажей, поспешно удалились в южном направлении.
    Нум всей душой хотел верить, что его семья избежала гибели во время
    катастрофы. В момент землетрясения они, вероятно, находились в пещере
    вождя за ужином, — если только кто-нибудь не отправился в гости к соседям,
    как это часто случалось. Нум попытался обнаружить среди других следов
    отпечатки ног своих родителей и братьев, узкие следы маленьких ножек
    Циллы. Но берег был так истоптан, что разобраться в этом хаосе не сумел бы
    даже самый опытный следопыт. Поняв тщетность своих усилий, мальчик оторвал
    глаза от земли и посмотрел на небо, где ветер гнал с севера тяжелые
    свинцовые тучи.
    Нум был один, он был здоров и свободен. Он мог немедленно броситься
    вдогонку за Мадаями; по их следам, которые, несомненно, приведут его туда,
    где племя нашло пристанище. Крепко стиснув кулаки и закрыв глаза, мальчик
    старался побороть охватившее его искушение. Но под горящими от волнения
    веками отчетливо маячили свежие следы людей на влажной глине и
    растоптанных травах.
    Да, у Нума еще было время последовать за Мадаями. Никто не принуждал

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    на плечи, стесняя дыхание. Но Нум продолжал идти вперед.
    Постепенно сталактиты на потолке исчезли, земля под ногами стала
    твердой и сухой. В лицо неожиданно ударила сильная струя воздуха, пламя
    затрещало и вспыхнуло ярче. Коридор расширился, и Нум очутился на пороге
    огромного подземного зала.
    Сердце мальчика замерло на мгновение, потом бешено заколотилось. Он
    понял, что находится в Священной Пещере племени Мадаев.
    Нум застыл на месте, потрясенный до глубины души открывшейся перед
    ним картиной.
    Семь масляных светильников горели слабым огнем посреди обширного
    помещения, едва рассеивая глубокий мрак, царивший в подземном зале. Стояла
    глубокая, ничем не нарушаемая тишина, а между тем Священная пещера жила,
    жила чудесной таинственной жизнью. Вдоль выпуклых гранитных стен вереницы
    нарисованных животных, казалось, вели нескончаемый загадочный хоровод. Их
    изображения были так совершенны, движения столь естественны, что Нум
    затаив дыхание ждал, что они вот-вот отделятся от каменных стен.
    Прямо перед ним четыре красавца оленя с могучими ветвистыми рогами
    переправлялись вплавь через реку, вытянув тонкие шеи и скосив на мальчика
    влажные беспокойные глаза. За ними виднелись величественные буйволицы с
    маленькими телятами, коренастые дикие лошади с развеваемыми ветром
    гривами, угрюмые бизоны и гигантские дикие быки с длинными рогами, концы
    которых терялись во мраке под потолком. И все эти звери двигались, бежали,
    мчались, прыгали, падали, плыли, сражались друг с другом, убивали и
    умирали.
    Изображения были выполнены желтой охрой, красной глиной, черным
    углем. Скупые, смелые штрихи подчеркивали мощь мускулатуры, изящество
    стройных ног, свирепый оскал зубов. Оперенные стрелы, казалось свистели в
    воздухе и впивались, дрожа, в трепещущую плоть. Дротики торчали из
    глубоких ран; ловушки и ямы зияли под ногами беглецов.
    Осторожно ступая, Нум приблизился к стене, украшенной изображением
    огромного быка. Рисунок не был закончен; завершена была только голова с
    острыми, изогнутыми кверху рогами, влажной черной мордой и блестящим
    глазом, обведенным глубокой коричневой тенью. Краски казались еще не
    просохшими. Нум понял, что этот бык был последним творением Абахо, над
    которым Мудрый Старец трудился после возвращения Мадаев с летней охоты.
    Подойдя вплотную к изображению быка, Нум увидел на земле несколько
    плоских камней с углублениями посредине. Углубления были заполнены разными
    красками: черным костяным углем, желтой и красной охрой, тщательно
    растертой глиной разных оттенков, сухой бычьей кровью. Рядом лежали тонкие
    трубчатые кости для распыления краски на большом пространстве, примитивные
    кисточки из звериного волоса, гладко отполированные дощечки, на которых
    смешивают краски, острые кремневые осколки, костяные шила и ножи различных
    размеров.
    Нум поднял факел и снова встретился взглядом с большим быком.
    Огромное животное словно удивлялось неожиданному посетителю и взирало на
    него с кроткой жалостью.
    Нумом вдруг овладело странное чувство, уже испытанное им ночью, на
    берегу болотистой речки. Тогда Абахо, вращая над головой ремень из оленьей
    кожи с просверленным камнем на конце, заставлял звучать глубокий голос
    бизонов. В этом подземном зале, полном чудес и тайн, как и летней ночью в
    сердце Большого болота, творилось что-то непонятное, что-то более
    могущественное, более сильное, чем даже сама смерть. Таинственные связи
    рождались здесь между животным, которое убивают, и человеком, заставляющим
    свою жертву снова жить на этих стенах своим могучим волшебством мастерства
    и вдохновения…
    Сжимая в поднятой руке факел, Нум как зачарованный смотрел, не
    отрываясь, на громадного быка, потеряв всякое представление о времени и
    месте, где он находился.
    Глухой подземный гул, исходивший, казалось, из самых недр земли,
    внезапно вывел мальчика из этого экстатического созерцания. Взволнованному
    воображению его на миг представилось, что он слышит могучий голос большого
    быка. Охваченный ужасом, Нум повернулся и со всех ног бросился к выходу. И
    тут только увидел на пороге зала высокую, закутанную в меха фигуру, в
    которой он, несмотря на владевший им испуг, тотчас же узнал Мудрого старца
    Абахо, Главного Колдуна племени Мадаев.

    Глава 7

    ЗЕМЛЯ СОДРОГАЕТСЯ

    Обмирая от страха под суровым взглядом Главного колдуна, Нум медленно
    пятился назад. Колени его дрожали. Он умоляюще протянул к Абахо руку, но
    не успел произнести ни слова.
    Из недр земли снова вырвался глухой гул, наполнивший сердце мальчика
    невыразимым ужасом. И внезапно земля под ним дрогнула, ушла из под ног,
    качнулась сначала вправо, потом влево, затем снова ухнула куда-то вниз.
    Стены Священной Пещеры зашатались. Подземный гул усилился и перешел в рев,
    подобный раскату грома. Каменные глыбы с грохотом сорвались с потолка, пол
    пещеры сдвинулся складками, потом разошелся, а местами раскололся на
    куски, между которыми зазмеились узкие, глубокие трещины.
    Нум увидел, что Абахо бежит к нему, простирая длинную худую руку, и
    снова попятился, желая избежать удара. И в ту же минуту огромная каменная
    глыба обрушилась со свода и упала между ними. Острые гранитные осколки
    брызнули во все стороны. Светильники погасли. Факел выпал из рук Нума и
    покатился по земле. Густая удушливая пыль заполнила горло. Он
    бессознательно протянул руки вперед. Пальцы его уперлись в шероховатую
    поверхность камня, еще вибрировавшую после падения.
    На мгновение наступила тишина, словно земля переводила дыхание после
    исполинского усилия. Затем пол под ногами Нума снова заколебался, но уже
    не так сильно, как в первый раз, однако в этом медленном упорном
    раскачивании было что-то еще более ужасающее. Казалось, земля не может
    остановиться, не может унять охватившую ее дрожь.
    Нум хотел крикнуть, но не смог. Рот его сводило судорогой, он с
    трудом дышал. Тошнота подступала к горлу, ледяной пот струился по всему
    телу. Страшное, противоестественное колебание почвы под ногами наполняло
    его неизъяснимым ужасом. Наконец утробная дрожь земли завершилась новым,

    последним толчком, и наступила тяжелая тишина.
    Нум поднялся, шатаясь, с отуманенной головой, не сознавая ясно, жив
    он или нет. Вдруг, сквозь звон в ушах, до его слуха донесся слабый голос,
    упорно повторявший его имя:
    — Нум! Нум! Нум!..
    Испуганному воображению мальчика на миг представилось, что Духи Тьмы
    зовут его к себе из подземных недр. Но, вслушавшись, он узнал голос Абахо,
    почему-то доносившийся к нему словно издалека.
    Окончательно придя в себя, Нум почувствовал, что дрожит всем телом,
    меж тем как в груди растет и ширится странная, никогда не испытанная
    раньше тоска. Вечный мрак, без просвета и исхода, окружал его со всех
    сторон, сковывал его разум, его волю, его движения. Колени мальчика
    подогнулись, и он без сил опустился на холодный, усеянный острыми
    обломками, земляной пол.
    Под руку ему попался какой-то предмет. Нум поднял его. Это был факел,
    который мальчик выронил, когда каменная глыба рухнула перед ним с потолка.
    На конце факела чуть тлела красноватая искорка.
    Стиснув зубы, Нум постарался обрести немного хладнокровия. Это
    удалось ему, хотя и с большим трудом. Тогда он принялся потихоньку дуть
    дрожащими, непослушными губами на эту крохотную багровую точку, в которой
    заключалась для него единственная надежда на спасение. Терпеливые усилия
    мальчика увенчались успехом. Искорка понемногу разгорелась, и скоро факел
    снова вспыхнул ярким пламенем. В неверном, колеблющемся его свете перед
    глазами Нума предстала страшная картина царившего вокруг разрушения.
    Пол Священной Пещеры был прорезан глубокими, узкими трещинами,
    загроможден упавшими со сводов гранитными плитами. Груда камней наглухо
    закрывала выход. Рядом с огромным обломком скалы неподвижно лежал Абахо,
    широко раскинув в стороны худые руки. Правая нога его была неестественно
    согнута и откинута в сторону; кровь текла из глубокой раны на бедре. Глаза
    были плотно сомкнуты, лицо бледно и безжизненно.
    Нум воткнул свой факел в трещину пола, бросился к Мудрому Старцу,
    склонился над ним. Слезы душили мальчика.
    — Учитель! — крикнул он хрипло и отчаянно. — Учитель, не умирай! Не
    умирай!
    Но серые глаза Абахо не открывались. Дыхание не приподнимало его
    грудь. Руки были по-прежнему раскинуты крестом, раскрытые ладони
    перепачканы землей и кровью. Нум растерянно осмотрелся по сторонам и
    встретился взглядом с большим быком. Длинная трещина змеилась вдоль
    могучей груди благородного животного, словно раздирая ее надвое; глаза
    смотрели на мальчика с гневным упреком.
    Под этим суровым взором Нум ощутил всю тяжесть совершенного им
    преступления. Снова, во второй раз, он нарушил Священные Законы племени
    Мадаев и навлек-таки на них гнев и месть таинственных и грозных сил
    природы. Как смел он оставаться в живых, когда самый благородный и мудрый
    из его соплеменников умер? Проклятие ногам, которые привели его сюда,
    проклятие рукам, схватившим горящий факел в пещере Абахо, проклятие
    глазам, созерцавшим тайну, скрытую от непосвященных! И пусть будет трижды
    проклята его глупая голова, полная самонадеянных и дерзких мыслей, ложной
    гордыни и дурного любопытства!
    Повернувшись спиной к большому быку, раны которого, казалось,
    кровоточили от потеков красной охры, Нум дико вскрикнул и в порыве
    отчаяния ударился изо всех сил о неровную поверхность каменной стены.
    Острый выступ глубоко рассек кожу на его лбу, кровь хлынула из раны,
    заливая глаза. Нум ударился еще и еще раз и вдруг услышал позади себя
    слабый, прерывающийся голос Абахо:
    — Нум! Нум! Перестань сейчас же! Не смей!
    Но Нум уже не мог остановиться. Удары, которые он с такой яростью
    наносил себе, заглушали мучительный стыд и раскаяние, терзавшие сердце
    мальчика. Только после третьего окрика Абахо он справился с собой
    настолько, что нашел мужество оглянуться.
    — Нум! Ты мне нужен! Подойди сюда.
    Упав к ногам Мудрого Старца, Нум разразился отчаянными рыданиями:
    — Прости! Прости меня, Учитель!
    Абахо не останавливал его. Нум плакал, кричал, молил о прощении.
    Наконец Главный Колдун с усилием поднял руку, положил ее на голову
    мальчика и погладил его слипшиеся от крови и пота волосы, испачканные
    пылью и грязью. Прикосновение этой большой доброй руки немного успокоило
    Нума. Он закусил до крови губы и усилием воли подавил рыдания. Но
    отвращение к себе по-прежнему жгло его как огнем. Распухшие губы шептали:
    — Я достоин смерти!
    Абахо смотрел на мальчика с глубокой жалостью.
    — Дитя! Смерть нельзя заслужить, ее можно только принять.
    Сжимая в своих ладонях холодную руку Мудрого Старца, Нум страстно
    обвинял себя во лжи, непослушании и самомнении.
    Абахо почти не слушал его. Острая боль в сломанном бедре терзала
    раненого, он чувствовал, что вот-вот снова потеряет сознание. Но ни один
    стон, ни одна жалоба не сорвались с сухих, плотно сжатых губ. Когда Нум
    остановился, чтобы перевести дыхание, Абахо сказал еле слышно:
    — Не будем больше говорить о том, что свершилось, сын мой!
    Он закрыл глаза и замолчал, истощенный сделанным усилием. Глубокая,
    ничем не нарушаемая тишина сомкнулась вокруг них. Нум едва осмеливался
    дышать. Спустя несколько минут, показавшихся мальчику вечностью, Абахо
    вздохнул и, не открывая глаз, заговорил прерывисто, но внятно:
    — Мадаи… Мадаи, быть может, погребены под землей, как мы… все до
    одного… Это землетрясение — самое сильное… самое страшное с тех пор…
    с тех пор как…
    Он не смог окончить фразу и снова умолк, бессильно запрокинув назад
    седую голову. Нум огляделся вокруг, охваченный новым страхом. До сих пор
    он не представлял себе до конца весь ужас их положения. Груда камней
    наглухо закрывала вход в подземный коридор, выводивший на поверхность
    земли. Нечего было и думать о том, чтобы сдвинуть с места эти гранитные
    глыбы или проскользнуть в узкие промежутки между ними.
    Нум отчетливо представил себе отца, мать, близнецов и маленькую
    Циллу, засыпанных обвалом, раздавленных каменными обломками в глубине их
    пещеры. И одновременно почти физически ощутил чудовищную массу земли,
    окружавшую его со все сторон, давившую ему на плечи своей тяжестью. Он
    понял, что обречен умереть в этой пещере от голода и жажды вместе с
    раненым Абахо. Объятый паническим ужасом, Нум вскочил с места и кинулся,
    протянув руки вперед, к выходу. Одна лишь мысль владела им: найти лазейку,
    щель, просвет между камнями, сквозь которые он мог бы проскользнуть,
    проползти, протиснуться, чтобы выбраться наружу, в долину Красной реки,
    увидеть снова дневной свет и узнать, немедленно узнать, что с его
    близкими…

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    задней стенке этой подземной кладовой, под самым потолком, чернело
    небольшое отверстие, достаточно широкое для того, чтобы в него мог
    пролезть человек небольшого роста. Но добраться до отверстия можно было
    только с помощью лестницы, и Нум при всем своем неуемном любопытстве не
    отваживался обследовать эту подземную отдушину, из которой всегда тянуло
    ледяной струей промозглого воздуха.
    Когда Нум был совсем еще маленьким, отец его Куш, желая наказать
    мальчика за какую-нибудь шалость, не раз грозил посадить сына в этот
    каменный карцер и оставить там одного в обществе сотен летучих мышей,
    висевших гирляндами под потолком. И если Нуму в те годы случалось
    сопровождать мать в подземную кладовку, он, замирая от страха, жался к ее
    ногам, бросая боязливые взгляды на черное отверстие под потолком,
    выглядевшее еще более зловещим в колеблющемся свете смолистого факела,
    который держала Мамма.
    Сделавшись старше, Нум перестал бояться загадочного отверстия и, по
    правде говоря, мало думал о нем.
    Маленькая пещера, служившая жилищем Главному Колдуну племени Мадаев,
    совсем не походила на обширное помещение вождя племени. Вход в нее был
    расположен на такой головокружительной высоте, что обитатель пещеры мог не
    опасаться нападения хищных зверей. Широкий выступ скалы не давал северному
    ветру проникнуть в пещеру. Другой выступ скалы, нависавший над входом
    подобно надбровной дуге, защищал жилище Абахо от низвергавшихся с неба
    дождевых потоков и снегопадов. Вход в пещеру закрывал тяжелый занавес из
    медвежьих шкур.
    Нум всегда испытывал странное удовольствие, поднимаясь к жилищу
    Главного Колдуна с очередной вязанкой хвороста. Он любил узкую тропинку,
    прилепившуюся к каменной стене и становившуюся все уже по мере того, как
    он взбирался по ней вверх. Нум продвигался осторожно, все время глядя под
    ноги, чтобы не оступиться, и, только добравшись до небольшой гранитной
    площадки перед входом, вскидывал голову и осматривался по сторонам. И
    всякий раз величественная красота открывавшейся перед ним картины
    захватывала мальчика, наполняя его душу восторгом.
    Нум не говорил себе: — но он ощущал эту
    красоту всем своим существом. Бесконечность расстилавшейся перед ним
    панорамы, одновременно грандиозной и гармоничной, приводила его в
    состояние, близкое к экстазу. Чистый горный воздух наполнял грудь
    мальчика, аромат сухих трав, которые росли пучками в трещинах и
    углублениях скал, долетал до него с порывами свежего ветра. Крикливые
    вороны в блестящем черном оперении вихрем кружились вокруг, словно
    одержимые. Нуму казалось, что он сам, того и гляди, превратится в птицу;
    ему стоило большого труда удержаться и не прыгнуть, широко раскинув руки,
    в сияющую пустоту, чтобы улететь вслед за птицами и ветром к синевшему
    вдали горизонту.
    В этот день, спустя неделю после возвращения Мадаев в родные места,
    Нум, как обычно, поднялся с вязанкой хвороста вверх по крутой тропке и
    опустил свою ношу на маленькую площадку перед входом. Он знал, что в этот
    час в жилище Мудрого Старца никого нет. Цилла помогала Мамме и другим
    женщинам вялить пойманную в реке рыбу, а дед ее еще на рассвете ушел в лес
    собирать целебные травы.
    Нум предложил было Абахо сопровождать его, но Мудрый Старец отказал
    наотрез.
    — Нет, нет сын мой! Я хочу, чтобы твоя нога зажила окончательно до
    наступления зимы. И кроме того, ты понадобишься матери.
    Нум опустил глаза, чтобы скрыть свое разочарование. Как только нога,
    натруженная долгим переходом, перестала болеть, его снова стало мучить
    вчерашнее любопытство. Когда же он наконец станет признанным учеником
    Мудрого Старца? Когда тот разрешит ему проникнуть в таинственную Священную
    пещеру? Почему Абахо ни разу не заговорил с Нумом о его будущем после
    возвращения в родные места? Вдруг он раздумал, вдруг отказался от мысли
    сделать Нума своим учеником и преемником? Или он ждет наступления первых
    холодов, чтобы начать обучение? Нуму не терпелось получить ответ на все
    эти вопросы.
    А пока что ему приходилось помогать матери в повседневной работе, и
    это, по его глубокому убеждению, было явно недостойно его будущего
    высокого звания и необычайной судьбы.
    До наступления зимы Мадаям нужно было закончить множество неотложных
    дел.
    Стоя на площадке перед входом в жилище Абахо, Нум смотрел, как его
    соплеменники с озабоченным видом снуют по долине, словно муравьи вокруг
    муравейника. До его слуха доносились гулкие удары палиц — это забивали в
    частоколы новые бревна и колья. Несколько подростков, сверстников Нума,
    ныряли с берега в реку, плыли, широко взмахивая руками, и вдруг
    молниеносно исчезали под мутными красноватыми струями, чтобы появиться
    через минуту у берега с крепко зажатой в руке рыбой. Женщины, сидя у входа
    в пещеры, шили зимнюю меховую одежду. Они прокалывали края шкур острым
    костяным шилом и протаскивали затем в отверстие нитку из сухожилий или
    конского волоса. Трое стариков возвращались из ближнего леса, неся на
    головах корзины полные грибов и каштанов. Чуть подальше двое мальчуганов,
    повиснув на выступе скалы, выкуривали из расщелины диких пчел, чтобы
    завладеть их сотами. Девочки поддерживали огонь небольших костров, бросая
    в него зеленые ветки. От костров поднимался густой дым, в котором
    коптились подвешенные связки рыб, нанизанных на тонкие крепкие прутья.
    Нум сразу приметил среди девочек Циллу, грациозно склонившуюся над
    огнем. Длинные черные волосы Цилла заплела сегодня в две толстые косы. Они
    подпрыгивали у нее на спине при каждом шаге. Девочка подняла голову и
    увидела Нума, стоящего на площадке у входа в ее жилище. Она помахала ему
    тоненькой рукой и что-то крикнула, но слова отнесло ветром, и Нум ничего
    не расслышал. Он широко улыбнулся и ответил девочке тем же жестом.
    Нум больше не сердился на Циллу за то, что та танцевала на празднике
    с сыном вождя Малахов. Цилла уверила друга, что находит сына Тани весьма
    недалеким: он только и делал, что хвастался во время танца своими
    охотничьими подвигами и изрядно надоел ей за вечер.
    Слушая Циллу, Нум испытывал тайную, ни с чем не сравнимую радость.
    .
    Но главная часть Знания будет, конечно, преподана Нуму в Священной
    Пещере. А Цилла по-прежнему утверждала, что не знает где находится вход в

    нее.
    Некоторое время Нум размышлял об этой новой, заманчивой жизни,
    которая скоро начнется для него. Взгляд его бесцельно блуждал по
    раскинувшемуся у его ног необозримому пространству. Солнце садилось.
    Первые вечерние тени уже заволакивали дальние долины голубой дымкой. На
    востоке, над цепью вулканов, виднелся столб густого черного дыма, медленно
    поднимавшийся к розовому небу. Нум, погруженный в свои думы, не обратил на
    него внимания.
    .
    Нум осторожно повернулся на узком карнизе, следя за тем, чтобы нога
    его не соскользнула с края в пропасть, и посмотрел на медвежью шкуру,
    закрывавшую вход в жилище Абахо.
    — внезапно подумал он. — И Цилла
    всегда будет возле меня!>
    Нуму часто случалось заходить в пещеру Мудрого Старца, обычно для
    того, чтобы передать ему какое-нибудь кушанье, приготовленное Маммой для
    старика и его внучки. Но сейчас мальчик с изумлением вспомнил, что ни разу
    не осматривал жилища Главного Колдуна во время своих посещений. Он
    предпочитал играть с маленькой Циллой, вырезая для нее из дерева фигурки
    людей и животных.
    Бросив через плечо взгляд в долину, Нум заметил, что на берегах
    осталось совсем немного народу. Рыбная ловля заканчивалась; женщины
    складывали свою работу: становилось слишком темно, чтобы шить. Циллы нигде
    не было видно.
    .
    Нум еще раз внимательно оглядел медвежью шкуру, словно никогда не
    видел ее раньше, и решил, что имеет право зайти ненадолго в эту пещеру,
    которая когда-нибудь все равно будет принадлежать ему. Повернувшись спиной
    к багровому закатному небу с фиолетовыми облаками, отороченными золотой
    каймой, и к далекой цепи вулканов, увенчанной зловещим султаном черного
    дыма, он решительным движением откинул медвежью шкуру и вошел в жилище
    Главного Колдуна.
    Пещера была погружена во мрак, но в очаге тлело еще несколько
    головешек. Нум разгреб золу и подбросил в угасающий костер охапку сухих
    веток; они сразу вспыхнули ярким пламенем. Затем, стоя посреди пещеры,
    мальчик окинул ее пытливым взглядом.
    Справа от входа, у стены, были сложены примитивные орудия труда и
    обычная хозяйственная утварь. Слева возвышались груды мехов, служивших
    одеждой и постелью. На воткнутых в расщелины каменных стен палочках висели
    пучки сухих трав и кожаные бурдюки с какими-то неизвестными жидкостями. В
    естественных нишах, расширенных и углубленных человеческой рукой,
    виднелись кучки белых камешков, похожих на морские раковины и разноцветные
    кремни — от совсем темных до светлых и почти прозрачных. Скелеты каких-то
    небольших зверьков свисали с потолка на тонких кожаных ремнях.
    Вокруг очага лежало несколько грубо обтесанных каменных глыб,
    служивших сиденьями. На широкой и плоской гранитной плите, опиравшейся на
    четыре других каменных обломка, были разложены вяленые форели, две
    куропатки и соты с медом диких пчел — приношения Мадаев Мудрому Старцу.
    Сухие ветки прогорели, и огонь костра снова стал слабеть. Нум бросил
    в очаг еще охапку хвороста. Пламя взметнулось ввысь, озарив ярким светом
    внутренность пещеры. Причудливые тени заплясали на неровных каменных
    стенах, в орбитах звериных черепов вспыхнули искры, придавая им видимость
    жизни.
    Нум с боязливым любопытством наблюдал за ними некоторое время, после
    чего решил, что ему пора уходить. Он окинул прощальным взглядом пещеру и
    вдруг заметил в дальнем ее углу зияющее темное отверстие. Сперва мальчику
    показалось, что он ошибся, потому что никогда не замечал этого отверстия
    раньше. Но до сегодняшнего вечера он всегда приходил в пещеру только днем,
    и хотя медвежья шкура бывала в это время откинута, яркий солнечный свет не
    проникал в пещеру на такую глубину.

    Вдруг сердце мальчика дрогнуло и забилось неровными толчками. Дерзкая
    догадка мелькнула в его мозгу.

    Нум вернулся к очагу, разжег поярче огонь и подошел вплотную к
    темному углу. В глубине его, на уровне пола, открывался узкий проход, из
    которого тянуло сырым сквознячком. Нум просунул в отверстие кулак, потом
    всю руку до плеча. Пальцы его не встретили препятствия: у ниши не было
    дна.
    И тут Нумом внезапно овладело то неистовое, безрассудное любопытство,
    которое повлекло его этим летом по следам Абахо в дебри Большого болота.
    Ему почудилось, что слабый ветерок, дувший ему прямо в лицо из черной
    щели, зовет его в таинственные недра земли и шепчет на ухо:
    — Иди! Ну, иди же, Нум! И не бойся: никто ничего не узнает!
    Рассудок мальчика всеми силами сопротивлялся этому соблазнительному
    зову. Он напоминал Нуму, что тот уже ослушался однажды Главного Колдуна и
    с трудом получил прощение. Второй раз этого не случится. К тому же время
    позднее, и Мамма, конечно, уже беспокоится, куда он девался. А главное —
    Нум отчетливо понимал, как опасно углубляться одному в такой лабиринт, где
    можно легко заблудиться и не найти дороги обратно.
    Но тот же внутренний голос услужливо подсказывал мальчику возражения
    на все эти доводы разума: Абахо ничего не узнает! Вернувшись из похода за
    травами, Мудрый Старец не сразу поднимется к себе в пещеру, коль скоро
    собирается ужинать с семьей вождя. Нум же пробудет в подземелье недолго и
    не заблудится, если будет внимателен и осторожен.
    Схватив факел из смолистого дерева, воткнутый в расщелину стены, Нум
    зажег его и с замирающим сердцем приблизился к нише. Подземный лаз был
    достаточно широк для того, чтобы в него мог свободно пройти человек.
    Сжимая в руке пылающий факел, Нум решительно шагнул в темноту, не думая
    больше ни о чем.
    Перед ним открылся длинный и узкий коридор, полого спускавшийся вниз.
    С потолка свисали гроздьями желто-розовые сталактиты. Свет факела
    отражался в бесчисленных капельках воды, сверкавших алмазными искрами на
    каждом их кончике. Зрелище было сказочно-прекрасном, но Нум уже видел
    такое не раз, исследуя другие подземные пещеры вместе со старшими
    братьями. Он быстро шел, почти бежал под уклон по влажному полу коридора.
    Капли расплавленной смолы шипя стекали с дымного факела, обжигая
    пальцы мальчика; он то и дело ударялся локтями об острые выступы каменных
    стен. Чудовищная тяжесть нависших над ним пластов земли, казалось, давила

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    Во время коротких привалов Мадаи бросали тревожные взгляды на небо.
    Под низкими, гонимыми осенним ветром тучами торопливо летели к югу
    огромные стаи птиц. Их поспешный отлет предвещал наступление ранней зимы.
    Ночи становились пронизывающе-холодными. Скорчившись на мокрой земле,
    неподалеку от чадивших костров, люди крепко прижимались друг к другу,
    стараясь хоть немного согреться. Они не распаковывали на ночь тюки с
    драгоценными шкурами, чтобы наутро не увязывать их снова и не терять на
    это драгоценное время. До самой зари дрожали они от холода в своих летних
    одеждах, лежа на голой земле близ жалкого костра из сырого хвороста,
    который поддерживали всю ночь дозорные.
    Стаи голодных волков, угрожающе завывая, бродили вокруг стоянки; их
    глаза горели в темноте зловещим зеленым огнем.
    Едва наступал рассвет, Мадаи снова пускались в путь, стараясь
    держаться весенних троп, пролегающих по непролазным дебрям или затопленным
    паводковыми водами лощинам. Порой тропа исчезала в мутном илистом потоке,
    и тогда приходилось идти в обход, углубляясь в чащу девственного леса, где
    люди вынуждены были прокладывать себе дорогу каменными топорами и
    продвигались осторожно, преследуемые по пятам стаями озверевших от голода
    хищников.
    Пищу в походе не готовили. Довольствовались куском вяленого мяса,
    отрезанного от туши, которую носильщики несли на длинных и гибких жердях.
    Мясо было сухим и жестким; его с трудом удавалось разжевать. Но на
    приготовление еды времени не было. Некогда было разжигать костер и
    сооружать очаг, чтобы жарить на нем мясо и грибы, которые попадались на
    каждом шагу в осеннем лесу. Надо было идти вперед, все время вперед,
    невзирая на усталость, голод и холод, который становился все ощутимее.
    Силы Нума таяли с каждым днем.
    В начале пути он из самолюбия отказался от помощи, которая была ему
    предложена. Отец Нума, Куш, хотел соорудить для мальчика нечто вроде
    гамака из гибких ветвей и лиан, где тот мог бы время от времени отдыхать в
    пути. Но для того, чтобы нести гамак, нужно было выделить двух
    носильщиков, и Нум не мог допустить подобной жертвы. Носильщики и без того
    едва справлялись с огромным грузом мяса, шкур и оружия; каждая пара
    мускулистых рук была на счету.
    Поначалу все шло хорошо. Правда, к вечеру Нум сильно уставал. Но на
    стоянке Абахо прикладывал к его распухшей лодыжке целебные травы и
    болотный ил, которые смягчали боль. Утром Нум выступал в поход наравне со
    всеми. Шагая часами по заваленной буреломом тропе, он, стараясь придать
    себе мужества, думал о той благословенной минуте, когда Мадаи увидят
    наконец знакомые гребни серых утесов, высоко взнесенные над мутными
    стремнинами Красной реки, под небом родного края.
    Нум думал также о своей необычайной судьбе, о драгоценном даре
    изображения, которому он был обязан вниманием и дружбой Главного Колдуна
    племени. Он думал о Священной Пещере, местонахождения которой никто не
    знал, потому что Абахо держал его в тайне. Любопытство снова мучило
    мальчика.
    Нуму так не терпелось узнать, где находится вход в Священную Пещеру,
    что он, не удержавшись, спросил об этом как-то вечером, на привале, у
    Циллы. Но девочка в ответ только покачала головой.
    Женщин эти дела не касаются. Абахо не посвящает ее в свои тайны.
    Нум был уверен, что Цилла говорит неправду. Мыслимо ли жить столько
    времени в одной пещере с Мудрым Старцем и не подсмотреть кое-что из его
    тайн? Абахо часто уходит в Священную Пещеру рисовать. Куда он идет? Как
    добирается до входа? В какое время?
    — Уверяю тебя, я ничего не знаю, — твердила Цилла.
    Нум просил, умолял, даже рассердился наконец на свою маленькую
    приятельницу — тщетно!
    Он не осмеливался задать этот вопрос своим старшим братьям, которые к
    тому же были утомлены тяжелыми ношами и отнюдь не склонны к праздным
    разговорам. Нуму пришлось переживать в одиночестве свое разочарование.
    Но через несколько дней он перестал думать о своих обидах: ходьба
    причиняла ему слишком большие страдания. Силы мальчика были на исходе.
    Дни сменялись днями, переходы — новыми переходами; Мадаи в угрюмом
    молчании продолжали путь. Даже Абахо, исхудавший так, что на него было
    жутко смотреть, часами не разжимал сухих бескровных губ.
    На вечерней стоянке люди валились на землю и лежали неподвижно, не
    имея сил разжечь костер. Никто не смеялся, не болтал, не пел. Одна лишь
    мысль неотступно преследовала, подгоняла измученных путников: вперед,
    вперед… любой ценой вперед!
    Вид местности заметно менялся. Бескрайние степи с густой травой,
    обширные моховые болота и непроходимые чащи уступили место гряде низких,
    лесистых холмов с мягкими очертаниями. Меловая почва сменилась красной
    глиной, а пологие холмы постепенно перерастали в невысокие горы. Они
    возвышались по сторонам узких долин, на дне которых стремительно неслись
    пенистые водные потоки. То тут, то там, меж густых хвойных лесов и
    каштановых рощ, одевавших склоны гор, выглядывали голые серые утесы. С их
    вершин слетали, громко каркая, стаи ворон и галок.
    Мадаи были слишком изнурены, чтобы любоваться гармоническими
    очертаниями холмов, голубоватой дымкой, в которой тонули их цепи вдали на
    горизонте, причудливыми покрывалами тумана, лежавшими на заре в низинах,
    горделивыми очертаниями зубчатых скал, когда лучи заходящего солнца
    окрашивали их в огненно-рыжий цвет.
    Но и холмы, и горы, и красноватая земля — это были приметы, которые
    говорили, что родные места близко.
    Кое-где на скалах уже чернели входы в пещеры, промытые подземными
    потоками в толще камня. Вода бурных ручьев и речек была теперь окрашена в
    красноватый цвет. В некоторых пещерах жили люди; они ловили рыбу в
    мутно-рыжих от глины водах реки.
    Дружественное племя Малахов, ближайших соседей Мадаев, успешно
    завершив охоту в своих летних угодьях на юге, уже успело вернуться на
    зимнюю стоянку. Были они такими же, как и Мадаи: высокие, статные,
    сильные, ловкие.
    Тепло и приветливо встретили Малахи измученных долгим переходом
    Мадаев. И Куш и его соплеменники задержались у гостеприимных соседей на
    целых два дня. Вождь племени Тани пожелал непременно устроить праздник в
    честь дорогих гостей. И Мадаи, буквально валившиеся с ног от усталости,
    были вынуждены болтать, смеяться, петь и даже плясать. Но дружественный

    прием, казалось, придал истощенным людям новые силы. Впрочем, этому в
    немалой степени способствовала горячая и вкусная пища, которой щедро
    угощали путников радушные хозяева.
    Нум присутствовал на празднике, но не принимал участия в
    развлечениях. Он хмуро наблюдал, как маленькая Цилла с увлечением
    отплясывает веселый танец в паре с младшим сыном вождя Малахов, долговязым
    подростком лет шестнадцати, верхнюю губу которого уже оттенял первый
    темный пушок. К девочке снова вернулась ее природная жизнерадостность, и
    она от души веселилась.
    Закончив танец, Цилла подбежала к Нуму, чтобы спросить, как он себя
    чувствует и весело ли ему? Но Нум, лежавший с самого утра в тени
    раскидистого каштана, с кислым видом что-то буркнул ей в ответ. Цилла
    только досадливо сморщила носик, повернулась спиной к приятелю и убежала.
    Ну и пусть!
    Нет, Нуму не было весело! Распухшая лодыжка причиняла мальчику
    мучительную боль, но никого из близких это, по-видимому, не трогало. Отец
    и старшие братья, окруженные большой группой воинов и охотников, оживленно
    беседовали с вождем Малахов Тани. Женщины громко смеялись и тараторили,
    как сороки, сидя на корточках вокруг пылавшего костра и лакомясь сочными
    плодами, ягодами и медом диких пчел. Молодые девушки и подростки,
    ровесники Циллы и Нума, плясали как одержимые, выбивая дробь на
    самодельных барабанах из звериных шкур. Старики и старухи смотрели на них,
    покачивая в такт убеленными сединой головами, и задумчиво улыбались,
    должно быть вспоминая свою далекую юность.
    Что же касается Абахо, то он, приложив компресс из целебных трав к
    больной ноге Нума, внезапно исчез. Нум догадывался, что Мудрый Старец
    решил посетить местную Священную Пещеру в сопровождении Главного Колдуна
    Малахов, маленького человечка с острым взглядом лукавых глаз, которые
    словно подсмеивались над всеми.
    .
    Даже мать Нума Мамма и та забыла о больном сыне. Она встретила
    подругу своей юности, вышедшую замуж за одного из воинов племени Малахов.
    Подругу звали Рама. Обе женщины наперебой рассказывали друг другу о своей
    жизни, смеясь украдкой, как молоденькие девушки, и прикрывая рот смуглой
    ладонью. За спиной Рамы, завернутый в мягкую оленью шкуру и привязанный
    сыромятными ремнями, крепко спал пухлый младенец. Он сонно поматывал
    головкой и чмокал во сне губами. Мамма не уставала восхищаться красотой и
    цветущим видом новорожденного; Нум же находил ребенка весьма безобразным.

    В какой-то момент Нуму вдруг захотелось встать и присоединиться к
    обеим женщинам. Он мог бы вытянуться на траве у ног матери и положить ей
    голову на колени. Пусть Мамма коснется своей теплой рукой его лба, пусть
    погладит по голове, поворошит пальцами его волосы, как делала когда-то
    давно, когда он был еще совсем маленьким…
    Но чтобы подойти к матери, Нуму нужно было подняться на ноги и
    пересечь площадку, где лихо отплясывали подростки и девушки. И тогда все
    увидят, как сильно он хромает. Сын Тани, этот верзила с намеком на будущие
    усы, начнет еще, чего доброго, передразнивать его ковыляющую походку, и
    Цилла, разумеется, будет смеяться вместе с ним. Нет, Нуму лучше остаться
    здесь, под сенью старого каштана!
    Время от времени с дерева слетал сухой желтый лист, медленно кружил
    несколько секунд в воздухе и ложился, словно нехотя, на влажную землю, где
    ему предстояло сгнить.
    Нум следил печальным взором за падением мертвых листьев и думал, что
    никогда на свете не было еще человека более несчастного, чем он.

    Глава 6

    В СВЯЩЕННОЙ ПЕЩЕРЕ

    Отдохнув два дня у дружественных Малахов, племя Мадаев отправилось
    дальше и в несколько переходов достигло наконец родных пещер.
    Погода заметно улучшилась. Свежий ветер гнал по небу легкие облачка,
    летевшие с севера вместе с последними стаями перелетных птиц. По утрам
    земля вокруг пещеры была белой от инея, совершенно преображавшего
    окрестный пейзаж. На фоне этой сверкающей белизны береговые утесы,
    розовевшие в лучах восходящего солнца, казались еще выше. По склонам скал
    чернели входы в многочисленные пещеры. Одни находились у самого подножия
    утесов, почти на уровне Красной реки, как та, где жил Нум, другие —
    повыше, а пещера, служившая приютом Мудрому Старцу Абахо, была на крутой
    вершине утеса.
    С порога своего подоблачного жилища Главный Колдун племени Мадаев мог
    охватить взглядом вереницы убегающих вдаль лесистых холмов, а в ясные дни
    различить на самом горизонте высокую цепь горных вершин, над которыми
    кое-где курился легкий дымок. Абахо знал, что время от времени одна из гор
    выбрасывает вверх густые столбы дыма и пепла. Иногда извержение вулкана
    сопровождается землетрясением. Эти грозные явления природы всегда
    приводили Мадаев в панический ужас. Объятые страхом люди обращались в
    беспорядочное бегство, кидались в воды Красной реки, с ужасом смотрели на
    скалистые утесы, которые не выдержав подземных толчков, могли обрушиться
    на них. К счастью, такой катастрофы ни разу не случалось, и только
    глубокие трещины, змеившиеся в каменных стенах пещер, напоминали Мадаям о
    страшной силе подземной стихии.
    Пещера, в которой жил Нум, была самой вместительной и самой теплой. С
    незапамятных времен она служила жилищем вождю племени.
    Это было обширное помещение со сводчатым потолком. Выступающий над
    входом в пещеру естественный навес прикрывал его от дождя и снега. Высокий
    частокол из толстых бревен, принесенных паводками с верховьев реки,
    подпертый обломками скал и оплетенный колючими ветвями, надежно защищал
    вход в пещеру от свирепых хищников и ураганных порывов зимнего ветра. Для
    входа и выхода из пещеры обитатели ее пользовались приставной лестницей,
    которую на ночь убирали. Укрывшись за таким частоколом, можно было
    спокойно спать в теплом полумраке пещеры, озаренной красноватыми
    отблесками не гаснущего день и ночь костра.
    Пещера уходила вглубь каменного массива и заканчивалась небольшим
    тупичком, в котором Мамма хранила рабочие орудия и съестные припасы. На

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    Глава 4

    БОЛЬШАЯ ОХОТА

    Глухой гул с юга быстро приближался и нарастал. Оставаться дольше в
    узкой долине, стиснутой с обеих сторон крутыми скалами, становилось
    опасным. Покинув летние пастбища, бизоны мчались к местам зимовок с
    бешеной скоростью, топча и сметая все на своем пути.
    Абахо и Нум едва успели перейти вброд речку и вскарабкаться на
    невысокую гряду скал, за которыми с утра скрывались в засаде охотники.
    Нум так обрадовался возможности присутствовать при Большой Охоте —
    пусть всего лишь в качестве зрителя, — что забыл на время о своей больной
    ноге. Завтра она, разумеется, напомнит о себе и доставит немало страданий,
    но сейчас ему было не до нее.
    Весь цвет племени Мадаев был здесь. Притаившись за выступами скал или
    среди кустарников, охотники ждали сигнала, готовые ринуться в бой по
    первому знаку вождя. Огромные глыбы камня громоздились кучами у края
    обрыва. Метательные снаряды из дерева и кости, дротики с костяными или
    кремневыми наконечниками, деревянные копья, закаленные в огне костра,
    массивные каменные топоры и тяжелые дубовые палицы, в которые вставлены
    острые обломки кремней, были сложены на земле рядом с охотниками или же
    находились в руках подростков, счастливых и гордых оказанным им доверием.
    Утром, покидая становище, охотники наскоро размалевали себе лицо и
    грудь красной глиной, которая успела высохнуть и растрескаться под жаркими
    лучами солнца. Кисти рук и лодыжки были украшены костяными браслетами, шею
    обвивали ожерелья из звериных зубов, нанизанных на тонкие сухожилия;
    длинные черные волосы заплетены в косы или связаны пучком высоко на
    затылке. Такой наряд, по мнению охотников, должен придать им грозный и
    устрашающий вид.
    Отец Нума, Куш, вождь племени, стоял у самого края скалистой гряды.
    Обратив лицо к югу, он не отрываясь смотрел в ту сторону, откуда доносился
    нарастающий гул. Стоя рядом с отцом, Тхор и Ури ждали его распоряжений,
    чтобы мгновенно передать их остальным охотникам.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    — Зачем бросать палку? — спросил позади его насмешливый голос. — Она
    еще может пригодиться тебе.
    Нум в ужасе обернулся. Высокая стена камышей раздвинулась, и он
    очутился лицом к лицу с Мудрым Старцем Абахо.
    Главный Колдун племени Мадаев был одет в простую одежду из волчьей
    шкуры, изрядно потертую и поношенную. На нем не было никакой ритуальной
    раскраски, никаких обрядовых украшений: ни браслетов из просверленных
    камней и раковин, ни ожерелья из звериных зубов. Оружия при нем не было;
    значит, он не пошел с охотниками.

    Другой на месте Нума, возможно, упал бы на колени перед Абахо и,
    протянув к нему руки, умолял о прощении. Но перед лицом неминуемой кары
    Нум неожиданно обрел мужество. Он выпрямился, вскинул голову и взглянул
    прямо в глаза Мудрому Старцу.
    Абахо смотрел на Нума со странным выражением. Лицо его было, как
    всегда, суровым и строгим, но в глубине проницательных серых глаз мелькали
    насмешливые искорки. Помолчав немного, Главный колдун сказал:
    — Подними свою палку, Нум! Не так-то легко найти другой такой же
    прямой и ровный побег каштана. А палка еще понадобится тебе на обратном
    пути к Красной реке!
    Нум послушно нагнулся и подобрал палку. Сухая кора жгла ему пальцы.
    Нуму нестерпимо хотелось забросить палку как можно дальше и увидеть, как
    поглотит ее черная болотная вода.
    — Почему ты очутился здесь, сын мой? — спросил Абахо.
    Нум ответил не сразу. Он размышлял. В серых глазах Абахо не было
    гнева, он смотрел на мальчика с чуть заметной лукавой усмешкой. Быть
    может, Мудрый Старец ни о чем не догадывается? Нуму достаточно наспех
    сочинить какую-нибудь историю и уверенным голосом рассказать ее Абахо.
    Например, сказать, что он одолжил палку одному из близнецов, а тот потерял
    ее на охотничьей тропе… только который из них: Тхор или Ури?.. Лучше
    Ури… Но зачем спрашивается, взрослому охотнику и воину простая палка,
    когда он вооружен луком, копьем и массивной палицей?.. Нет, это
    неправдоподобно… лучше сказать, что он… что он…
    Мысли вихрем кружились в голове Нума. Он не любил лгать. Ложь похожа
    на коварную зыбкую почву болота: в конце концов непременно увязнешь в ней!
    — Я был здесь прошлой ночью! — одним духом выпалил он. — Я шел следом
    за тобой, о Мудрый, и потерял в темноте палку.
    Он умолк, тяжело дыша, и закрыл глаза.
    — Бей! — проговорил он глухо. — Бей меня скорее, о Мудрый!
    Нум знал, что он заслужил суровое наказание.
    Но Абахо не шевельнулся, не произнес ни слова. После нескольких минут
    гнетущего молчания Нум осмелился наконец открыть глаза.
    Мудрый Старец смотрел на него и улыбался.
    — Зачем мне бить тебя, мальчик? — спросил он. — Разве ты уже не
    наказал себя сам? Разве не испытал раскаяние, страх, мучения нечистой
    совести? Разве ты не страдал телом и душой?
    Нум низко опустил голову.
    — Ты не знаешь, что я сделал, о Мудрый! — пробормотал он. — Мне было
    известно, что ты никому не позволил следовать за тобой, а я все-таки,
    невзирая на запрет, пошел… И я видел…
    Абахо жестом прервал его:
    — Ты видел очень мало, а понял еще меньше, — сухо сказал он. — Ты
    остался за порогом великой Тайны, как одинокий охотник на опушке
    непроходимого леса, не способный проникнуть в его чащу. Ты не узнал
    ничего.
    Голос Мудрого Старца звучал сурово и жестко. Слушая его, Нум со
    стыдом уразумел, что в нелепом ребяческом самомнении он переоценил
    значение своего проступка. Он вообразил, что из-за него, ничтожного
    хромого мальчишки, может погибнуть все большое и сильное племя Мадаев. Да
    кем он был, чтобы навлечь на своих соплеменников страшный гнев самого
    Великого Духа и его разящие молнии? Он был ничем — да, да! — всего лишь
    жалким калекой, и ничем больше!
    Слеза покатилась по щеке Нума.
    Абахо вышел из тростников, наполовину скрывавших его. Он пересек
    тропинку и положил свою большую руку на плечо мальчика.
    — Знай, что я не сержусь на тебя, о Нум! — сказал он торжественно. —
    Самомнение, конечно, дурная черта характера, но любознательность —
    неплохое качество. Расскажи мне откровенно, почему ты решил следовать за
    мной?
    Нум поднял голову. Как объяснить Мудрому Старцу чувство, которое ему
    самому было не совсем понятно?
    — Я хотел… — начал он, — мне хотелось…
    Кровь внезапно прилила к лицу, и он торопливо закончил:
    — Мне всегда хочется все узнать!
    Он ждал, что Абахо рассмеется при этих словах, и он приготовился еще
    раз услышать ненавистную фразу:
    Но Мудрый Старец не сказал ничего подобного. Взгляд его небольших,
    глубоко посаженных глаз стал еще более острым, почти невыносимым. Серые
    зрачки, казалось, исторгали пламя.
    — Что же ты хотел бы узнать, мальчик? — спросил он после паузы.
    — Все! — пылко ответил Нум. — Я хочу знать, почему есть день и есть
    ночь, почему летом жарко, а зимой холодно, почему днем на небе солнце, а
    ночью луна и звезды, почему дует ветер и течет вода, почему… почему… Я
    хочу знать все!
    Он умолк, тяжело дыша, боясь услышать насмешку. Он привык, что братья
    всегда отвечали смехом на его недоуменные вопросы.
    — Итак, — сказал без улыбки Абахо, — итак, мой сын, ты задаешь
    вопросы? И ты, кажется, умеешь рисовать?
    Нум опустил глаза.
    — Да, — еле слышно шепнул он. — С тех пор как моя нога… с тех пор
    как я болен, я часто вспоминаю разных животных и рисую их пальцем на
    земле, когда остаюсь один.
    Худая рука Абахо крепче сжала его плечо, принуждая наклониться к
    влажной земле тропинки.
    — Нарисуй мне бизона! — приказал Главный Колдун. — Здесь, сию же
    минуту! Бизона или другого зверя, какого ты сам захочешь!
    Нум разровнял рыхлую землю ладонью и, помедлив минуту, принялся

    рисовать. Весь вчерашний день он думал о стаде оленей, убегающих вдаль
    среди высоких трав. Вожак, мчащийся впереди, был огромным и могучим, с
    головой, увенчанной ветвистыми рогами. Он несся гигантскими скачками,
    почти не касаясь копытами земли.
    Несколькими штрихами Нум попытался передать это двойное ощущение силы
    и легкости животного. Абахо, склонившись над ним, наблюдал за его работой.
    Рисунок был слаб в деталях, и Нум, едва закончив, тут же стер его.
    — Я не умею рисовать по-настоящему, — сказал он печально. — Олень, о
    котором я думал, был прекрасен…
    Абахо ласково поднял его.
    — Если хочешь, — сказал он, — я научу тебя рисовать.
    Нум посмотрел на Мудрого Старца, не смея поверить своим ушам.
    — Вдвоем мы сможем сделать многое, — продолжал Абахо. — Я давно ждал
    этого часа…
    Он крепко стиснул свои худые руки и посмотрел вверх.
    — Я становлюсь стар, мой мальчик! Часто я спрашиваю себя, что же
    будет с Мадаями, когда Великий Дух призовет меня к себе? Кто будет лечить
    их, если они заболеют или получат раны на охоте? Кто будет поддерживать
    огонь в Священной Пещере? Кто украсит ее стены магическими изображениями
    животных? Мало-помалу Мадаи забудут все, чему я научил их, растеряют
    Знание, которое я сам унаследовал от далеких предков. Они разучатся
    призывать на помощь силы Земли и Неба, перестанут жить в согласии с
    могущественной Матерью-Природой. Они будут убивать не только для того,
    чтобы насытиться, и в конце концов потеряют право называться людьми.
    Стремительно повернувшись к Нуму, Абахо схватил мальчика за руку:
    — Я всегда надеялся, что найду среди племени Мадаев человека, не
    похожего на остальных воинов и охотников, который мог бы стать моим
    учеником и преемником. Ему я передам светильник Знания, когда руки мои
    ослабеют и не смогут больше держать его. Он будет знать ответы на все
    вопросы. А позже, когда придет его час, он передаст Знание другому Мадаю.
    И племя владеющее знанием, будет жить, будет расти и крепнуть. Ты понял,
    чего я жду от тебя, сын мой?
    Нум посмотрел на Абахо ошеломленный и растерянный. Глаза Мудрого
    Старца горели одушевлением. Длинные белые волосы, откинутые назад,
    развевались за плечами.
    — Я уже начал отчаиваться, — продолжал Абахо дрогнувшим от волнения
    голосом. — Все юноши племени похожи друг на друга. Все они подобны твоим
    старшим братьям: сильные, мужественные, отважные. Но ни один из них не
    способен день за днем, в тишине и мраке Священной Пещеры овладевать
    Знанием, постигать его законы и тайны. Для этого нужен человек совсем
    иного склада… Нум, этот человек — ты!
    Низко наклонив голову, Нум смотрел на свою изуродованную ногу. Ну,
    разумеется, он не такой, как все остальные: он хромой! Непригодный к охоте
    и к бою, к далеким утомительным походам, ко всем играм и упражнениям,
    требующим физической закалки, выносливости и ловкости. Самолюбию мальчика
    льстило сознание избранности и вместе с тем его мучила тайная мысль, что
    Абахо остановил на нем свой выбор только потому, что Нум — калека. От
    нахлынувших на него противоречивых чувств, в которых он не мог
    разобраться, щеки мальчика вспыхнули ярким румянцем.
    — Вдвоем мы сможем сделать многое, — повторил Абахо. — Мы будем
    изучать окружающий нас мир и откроем другие Тайны, разгадаем другие
    загадки… мы умножим священное Знание… усовершенствуем искусство
    изображения. Мы…
    Внезапно оборвав свою речь, Абахо пристально взглянул на Нума,
    продолжавшего хранить растерянное молчание. Мудрый Старец выпустил
    худенькую кисть мальчика, которую он, увлекшись, стиснул так сильно, что
    кожа на ней покраснела, и спросил с тревогой в голосе:
    — Ты молчишь, Нум? Я, кажется, сделал тебе больно?.. Взгляни на меня!
    Нум поднял на Абахо свои большие темные глаза, так напоминавшие глаза
    маленькой Циллы. Ослепительное будущее, полное неизвестности и жгучих
    тайн, одновременно и привлекало и пугало его. Он испытывал гордость при
    мысли о том, что в один прекрасный день станет Главным Колдуном племени
    Мадаев, мудрецом, у которого все будут искать совета и помощи. Но к этой
    Гордости примешивалось ребяческое сожаление о том, что он лишен
    возможности, подобно другим мальчишкам его возраста, сидеть вместе со
    взрослыми охотниками в засаде, ожидая появления бизонов.
    Абахо открыл рот, желая объяснить Нуму, что охота — лишь одна из
    граней человеческой жизни, самая простая и примитивная, которая делает
    человека подобным дикому животному. Он хотел сказать, что существует
    другая охота, более волнующая, доступная лишь малому числу избранных:
    охота пытливого ума в неизведанных просторах познания.
    Но он удержался и не сказал ни слова, понимая, что говорить об этом с
    мальчиком сейчас бесполезно: Нум еще слишком молод, он все равно не поймет
    его!
    Абахо умолк. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь шумом ветра,
    который, усиливаясь, начинал раскачивать высокие тростники. Гроза
    приближалась.
    Глухие раскаты уже доносились до них от краев горизонта. Нум бросил
    тревожный взгляд на небо. Но черные грозовые тучи были по-прежнему далеко.
    Внезапно его осенила догадка:
    Он бросился ничком на тропинку, приложил ухо к земле. Зыбкая почва
    болота еле заметно колебалась и вздрагивала.
    — Кажется, их очень много! — сказал он грустно.
    Он не добавил ни слова и опять с неприязнью покосился на свою
    злосчастную лодыжку. Это из-за нее он не может быть сейчас рядом с
    братьями там, на вершинах серых скал. Правда, он слишком молод, чтобы
    поражать бизонов стрелой или копьем, но он мог бы, по крайней мере,
    помогать охотникам: подкатывать камни, подавать дротики и стрелы, держать
    наготове топоры и палицы…
    Горькое сожаление о своем увечье на миг заслонило в сознании Нума
    таинственное и заманчивое будущее, открывшееся перед ним в словах Мудрого
    Старца. Сейчас он, не колеблясь, променял бы это блистательное, но, увы,
    чересчур отдаленное будущее на здоровую, такую, как у всех, ногу, которая
    позволила бы ему быть вместе с племенем в этот решающий час.
    Глубоко вздохнув, Нум повернулся спиной к серым скалам. Пора
    возвращаться в становище! К чему оставаться здесь дольше, прислушиваясь к
    шуму битвы? Она начнется с минуты на минуту, совсем близко… слишком
    близко…
    Опираясь на палку и прихрамывая, Нум с трудом двинулся по направлению
    к становищу. И вдруг снова ощутил руку Абахо на своем плече. Мудрый Старец
    тихонько повернул его и потянул за собой в сторону серых скал.
    — Пойдем, — сказал он мягко. — Пойдем посмотрим на них!

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    Нум прокрался между хижинами, прячась в их густой тени, и с
    замирающим сердцем раздвинул завесу из коры, скрывавшую вход в их летнее
    жилище. Тхор и Ури по-прежнему спали крепчайшим сном.
    Удерживая дыхание, беглец скользнул внутрь хижины и опустился на свою
    подстилку. И тут только почувствовал, какая жгучая боль терзает его
    искалеченную ногу, натруженную непосильной ходьбой по болоту и безумным
    бегом. Присев на подстилке, Нум стал осторожно растирать ее, пытаясь
    успокоить боль. И вдруг замер, пораженный ужасным открытием: палки не
    было. Он потерял ее во время бегства.

    Глава 3

    АБАХО

    Лишь под утро Нум забылся тревожным, полным кошмарных видений сном.
    Когда он очнулся, был уже день. Подстилка близнецов пустовала. Жаркие лучи
    солнца, пробиваясь сквозь зеленую крышу хижины, ложились золотыми пятнами
    и полосами на земляной пол. Стайки крошечных мошек исполняли в их сиянии
    свой беззвучный танец.
    В воздухе уже чувствовался удушливый зной, грозовой зной конца лета.
    Нум с трудом пришел в себя. Ему казалось, что он грезит с открытыми
    глазами или продолжает спать. Удивительнее всего было то, что снаружи до
    него не доносился привычный многоголосый шум становища: крики детей,
    призывные голоса женщин, сухое щелканье камней, раскалываемых в оружейной
    мастерской.
    Слегка покачиваясь, Нум поднялся с подстилки, стал машинально искать
    палку и разом вспомнил все события минувшей ночи: свою дерзкую вылазку и
    отчаянное бегство по болоту, исполинскую фигуру Мудрого Старца, четко
    выделявшуюся на светлом фоне звездного неба… Он понял, что потерял свою
    палку, такую приметную, у гнилого корня, о который споткнулся во время
    бегства.
    Ужас объял мальчика.
    Теперь при ярком свете дня, его безрассудное поведение ночью казалось
    Нуму совершенно непонятным и необъяснимым. Как осмелился он нарушить
    священные законы племени? Какая странная сила заставила его пойти следом
    за Мудрым Старцем? И каким беспощадным будет наказание, если проступок его
    обнаружится!
    Ноги Нума ослабели, он тяжело опустился на подстилку. Долгое
    недоедание сделало мальчика таким слабым, что малейшее волнение истощало
    его, а растущий страх отнимал последние силы.

    Эта мысль немного ободрила мальчика. Он осмотрел свою лодыжку,
    которая распухла, но болела не так сильно, как можно было ожидать. Зато
    лицо, руки и грудь, покрытые царапинами, кровоподтеками и ссадинами,
    горели огнем.

    Прижав ладони к пылающим вискам, Нум пытался спокойно обдумать
    положение. Но тщетно! Его изобретательный ум отказывался служить ему. В
    ушах гудело, сердце билось часто и неровно. Он задыхался в жаркой духоте
    хижины, но не осмеливался выйти наружу, на свежий воздух.
    Вдруг завеса коры раздвинулась. Широкий поток солнечного света хлынул
    в дверной проем, заливая золотым сиянием глинобитный пол, и звонкий голос
    спросил:
    — Ты еще спишь, Нум?
    Не поднимая головы, мальчик угрюмо пробормотал:
    — Нет. Чего ты хочешь?
    — Я принесла тебе поесть.
    Полог опустился, поток света исчез. Прямо перед собой Нум увидел две
    босые ножки, тонкие и стройные. Он понял, что это его маленькая
    приятельница Цилла вошла в хижину. Нум узнал бы ее голос среди тысячи
    других. Как всегда, он почувствовал себя странно счастливым от ее
    присутствия, но, несмотря на эту радость, спросил, не меняя тона и
    по-прежнему не глядя на девочку:
    — Что ты мне принесла?
    — О, только ягоды шелковицы… только ягоды. Больше ничего не удалось
    найти. Но теперь осталось уже недолго терпеть. Знаешь ли, Нум? Сегодня на
    заре охотники…
    При этих словах Нум вскинул голову, и Цилла, прервав свою речь, с
    изумлением уставилась на него, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза.
    — Что с тобой, Нум? Кто тебя так расцарапал?
    Вся радость, которую испытывал мальчик от прихода Циллы, улетучилась.
    Надо объяснять; неприятности уже начались.
    — Я упал, — сухо ответил он, отворачиваясь.
    — Упал? Как же ты?.. Ах, понимаю, это из-за твоей ноги, не правда ли?
    Бедный мой Нум!
    Так. Теперь уже и Цилла жалеет его! Нум готов был ответить, что не
    нуждается в ее жалости, однако сдержался, не желая причинить девочке хоть
    малейшее огорчение. Она так мила и добра!
    Как все Мадаи, Цилла была высокой и тонкой, в последнее время,
    пожалуй, даже слишком тонкой. Стройностью фигурки и врожденной грацией она
    напоминала молодую лань; сходство это усиливалось большими черными глазами
    с кротким, чуть тревожным взглядом. Длинные темные волосы, схваченные
    повязкой из красноватой кожи, обрамляли смуглое личико со слегка
    выдающимися скулами и маленьким, прямым носом. В обнаженных загорелых
    руках Цилла держала самодельную корзиночку из широких листьев каштана,
    скрепленных колючками. Корзиночка была до краев наполнена крупными
    фиолетовыми ягодами.
    Нум подумал, что, для того чтобы собрать эти ягоды, Цилле пришлось
    встать чуть свет и проделать долгий, утомительный путь далеко за пределы
    земли, опустошенной пожаром. Он подумал также о том, что, несмотря на
    мучивший ее голод, Цилла не поддалась соблазну и не съела ягоды на
    обратном пути, а принесла их ему, Нуму.
    Тронутый самоотверженностью девочки, он улыбнулся ей. Глаза Циллы
    просияли от радости. Протянув Нуму корзинку, она принялась весело болтать,

    а Нум тем временем не спеша отправлял в рот одну за другой сочные и
    сладкие ягоды.
    — Ты долго спал, Нум! Солнце уже поднялось. Охотники выступили на
    заре, потому что мой дед Абахо…
    Нум подскочил.
    — Как? Они выступили? Уже? Но я ничего не слышал.
    — Ты спал как убитый, Нум! И к тому же нынче не пели охотничьих
    песен: все очень спешили. Абахо сказал, что бизоны пройдут через болото
    сегодня после полудня. Он сказал, что уже к вечеру у нас будет мясо —
    много мяса! — его хватит на всю зиму. Вот хорошо, правда?
    Нум кивнул головой. Ему не хотелось говорить. Мысли вихрем кружились
    у него в мозгу.
    — Все, кто не участвует в Большой Охоте, отправились в лес, —
    продолжала Цилла. — Они ушли, чтобы наломать побольше зеленых веток. Их
    понадобится много, очень-очень много, чтобы коптить и вялить мясо. В
    становище никого нет. Никого, кроме тебя и малышей!
    Цилла весело рассмеялась и добавила:
    — Присматривать за малышами поручено мне. Я не должна оставлять их
    надолго без надзора. На, возьми все ягоды, Нум! Я сейчас вернусь.
    Она исчезла, грациозная и легкая; Нум снова остался один.
    Из всего сказанного Циллой до его сознания дошла по настоящему только
    одна фраза: Нум поставил наполовину опорожненную
    корзиночку с тутовыми ягодами на землю и вскочил с подстилки. Если это
    так, то сейчас самый подходящий момент, чтобы, не привлекая к себе ничьего
    внимания, отправиться на поиски потерянной палки.
    Снаружи жара была еще удушливей. Тяжелые, набухшие дождем грозовые
    тучи клубились на горизонте. Нум, как, впрочем, все его соплеменники,
    панически боялся грозы. В раннем детстве Мамма рассказывала Нуму, что
    Великий Дух, Отец и Создатель всего сущего любит порой проявлять свое
    могущество или свой гнев, посылая на землю слепящие молнии, которые
    пробивают облака и поражают, словно огненные стрелы или копья. А гром —
    это голос Великого Духа, и, когда он рокочет, сотрясая небо, людям и всем
    другим живым существам не остается ничего иного, как распластаться на
    земле, зажмурив глаза и закрыв голову руками.
    Молния, зажигающая леса и степи, убивающая животных на пастбищах и
    людей в их хижинах, часто поражает случайную жертву. Но она способна
    превратить в ничто тех, кто совершил проступок, у кого совесть неспокойна!
    Нум наслушался с детства подобных рассказов, а совесть его в то утро
    была далеко не спокойна. Великий Дух, который без сомнения, видит все,
    знал, конечно, что младший сын вождя Мадаев преступил священные законы
    племени. Он знал, что Нум подсматривал прошлой ночью за магическими
    заклинаниями Абахо, несмотря на строжайший запрет.
    Нум бросил последний взгляд на черные тучи, громоздившиеся у края
    неба, и решился:

    Он миновал последнюю хижину и зашагал по знакомой тропинке, которая
    вела к Большому болоту. Нум шел с трудом, сильно хромая, но не чувствуя
    больше острой боли в распухшей лодыжке. Впрочем, он мало обращал внимания
    на больную ногу. Все его мысли были сосредоточены на палке, украшенной
    силуэтом бизона, которая валялась где-то на тропинке возле гнилого корня,
    напоминающего водяную змею. В глубине души Нум продолжал надеяться, что
    Абахо не заметил ее в темноте.
    Над болотом стояла чуткая, тревожная тишина. Животные, как и люди,
    чувствовали приближение грозы и охваченные смутным страхом, спешили
    укрыться в безопасных убежищах. Сухие стебли камыша временами тихо
    потрескивали под палящими лучами полуденного солнца. В воздухе не
    ощущалось ни малейшего ветерка. С поверхности болота поднимались ввысь
    горячие и зловонные испарения.
    Нум подумал, что воины, участвовавшие в Большой Охоте, наверное,
    устроили засаду на вершинах тех самых скал, где прошлой ночью Мудрый
    Старец Абахо заставлял звучать глубокий голос бизонов. Там, спрятавшись в
    укрытиях из ветвей, они терпеливо ожидают появления косматых великанов,
    покинувших наконец свои летние пастбища.
    Как только стадо бегущих бизонов поравняется с утесами, где
    притаились охотники, Мадаи начнут осыпать животных стрелами, копьями,
    камнями. А затем, испустив боевой клич, ринутся в долину, чтобы прикончить
    добычу каменными топорами и тяжелыми дубовыми палицами, закаленными в огне
    костров.
    Опасная охота, где все, даже самые сильные, ловкие и бесстрашные,
    рискуют получить смертельную рану или погибнуть под копытами разъяренных
    бизонов, пронзенные насквозь их острыми рогами…
    И эти мужественные воины даже не подозревают, что один из Мадаев
    осмелился преступить законы племени и проникнуть в Тайны, тщательно
    оберегаемые мудрецами от непосвященных!
    При мысли об этом сердце Нума томительно сжалось. А что, если Большая
    Охота окажется неудачной по его вине? Что, если Великий Дух, разгневанный
    неслыханной дерзостью Нума, решил покарать все племя за преступление,
    которое он этой ночью совершил? Если Большая Охота не будет успешной,
    Мадаи потеряют последнюю возможность сделать запас мяса на зиму — и тогда
    всему племени грозит голод, жестокий зимний голод, когда люди царапают
    ногтями мерзлую землю, выкапывая горькие корни трав, которые могут хоть на
    время заглушить нестерпимую боль в пустом желудке.
    Нум содрогнулся. Подобные последствия его проступка до сих пор не
    приходили ему в голову. Он впервые понял, какие родственные узы связывают
    его со всеми членами родного племени, понял, что подверг своих сородичей
    смертельной опасности.
    Нум не заметил, как дошел до гнилого пня, — так велико было его
    смятение. Как и ночью, он споткнулся о корень, вскрикнул и долго не мог
    прийти в себя.
    Палка была на месте; она лежала у самого края тропинки. Светлая кора
    каштана почернела и покоробилась под жгучими лучами солнца; нацарапанный
    на ней силуэт бизона лишь с трудом можно было различить. Нум усмотрел в
    этом дурное предзнаменование, и сердце его упало.
    Он медленно перешагнул через препятствие, поднял палку и посмотрел на
    нее безучастным взглядом. Все Мадаи, отправляясь на Большую Охоту, прошли
    сегодня утром по этой тропинке, но ни один из них не захотел нагнуться и
    поднять палку Нума. Даже сам Абахо, от пронзительного взгляда которого
    ничто не ускользало, не обратил на нее внимания: значит, Мудрый Старец
    ничего не подозревает, ни о чем не догадывается.
    Это открытие не доставило Нуму никакого удовольствия. Тайная или
    явная, его вина не становилась от этого ни больше ни меньше, и он со
    страхом думал об ее ужасных последствиях для племени.
    Широко размахнувшись Нум отшвырнул палку далеко в сторону.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    в трясину и прятались под широкими листьями водяных лилий; выдры бесшумно
    ныряли в черную воду; перепуганные водяные крысы опрометью кидались к
    поваленным деревьям, под корнями которых скрывался вход в их жилище. Но
    болото продолжало жить своей загадочной ночной жизнью. На поверхности его
    то тут, то там с тихим шипением лопались пузырьки газа, что-то хлюпало по
    воде, что-то влажно чмокало; в камышах слышалось потрескивание сухих
    стеблей, осторожные шелесты и шорохи. Воздух был насыщен болотными
    испарениями, терпким запахом гнили и разложения.
    Тропинка, по которой шел Нум, извивалась среди высоких трав с острыми
    режущими краями и вела к протекавшей посреди болота речке. Пружинящая,
    зыбкая почва хлюпала при каждом шаге. Ноги вязли по щиколотку в липкой
    грязи, брызгавшей сквозь траву. Прикосновение холодной болотной жижи к
    воспаленной лодыжке облегчало и успокаивало боль.
    Палка Нума, глубоко вонзавшаяся при ходьбе в пропитанную влагой
    землю, мало помогала мальчику. В конце концов Нум сунул ее под мышку и
    продолжал осторожно продвигаться вперед, напрягая слух, зрение, обоняние.
    Он чувствовал, что его со всех сторон окружает враждебное молчание
    населяющих болото живых существ. Как человек, он внушал всем этим
    существам страх, но и сам, в свою очередь, опасался их.
    Вдруг Нум остановился с бурно забившимся сердцем. Больная нога его
    ударилась с размаху о полусгнивший корень, очертания которого напоминали
    кольца огромной змеи. Слева от тропинки вспыхивали в тумане призрачные
    зеленые огоньки, мерцали несколько минут и также внезапно исчезали, словно
    растворившись в темноте ночи.
    , — думал Нум,
    вздрагивая.
    Он уже раскаивался, что покинул уютную хижину, где мирно похрапывали
    Ури и Тхор. Удастся ли ему разыскать на темной тропинке следы Абахо?
    Вязкая грязь быстро затягивала его собственные следы. Нум посмотрел назад:
    дорога, которую он только что преодолел, казалось, делала ему тайные
    знаки, приглашая вернуться; тростинки приветливо покачивали верхушками,
    словно кланяясь; расхрабрившаяся лягушка хрипло квакала у самого края
    тропинки.
    Впереди простиралась неизвестность, зыбкая тьма, населенная
    невидимыми враждебными существами. Запретная область. Позади — все
    привычное, знакомое, безопасное.
    Нум не поддался искушению.
    — Я пойду дальше, — упрямо прошептал он. — Все равно пойду дальше!
    Он оперся о палку и перешагнул через толстый корень, похожий на
    ползущую змею. Пальцы нащупали на гладкой коре очертания бизона, и Нум
    сразу почувствовал себя не таким одиноким.
    Раздвигая руками высокую стену камыша, мальчик снова устремился
    вперед. Ближе к берегам речки узкая тропинка постепенно расширялась; по
    обеим сторонам ее валялись плетеные из камыша верши, которыми обычно
    пользовались рыболовы. Крупная чешуя карпов, усеивавшая тропинку, блестела
    и искрилась в мертвом свете луны. На кустах были развешаны для просушки
    шершавые шкурки угрей.
    Нум продвигался во мраке, удерживая дыхание, ловя чутким ухом каждый
    звук. Но тишина была такой глубокой, что скоро он отчетливо услышал
    впереди тихое лепетание маленьких струек воды. Тогда, остановившись, он
    лег ничком на землю и беззвучно пополз, переставляя локти по земле. Палка
    мешала ему, но он боялся расстаться с ней, опасаясь, что потом, в темноте,
    не сумеет разыскать ее.
    Тропинка превратилась в широкую, плотно утрамбованную площадку. По
    краям ее возвышались кучи срезанного тростника, на земле чернели следы
    костров, валялись обломки удочек и костяных рыболовных крючков. Особый
    запах, говорящий о частом присутствии человека, царил в этом месте,
    смешиваясь с острым запахом рыбных отбросов и горьким ароматом болотных
    трав.
    Нум подполз к большой куче сухого тростника, заготовленного для
    костров, и, укрывшись за ней, медленно поднялся с земли.
    Долина по ту сторону речки резко сужалась, и болото примыкало
    вплотную к невысокой скалистой гряде, подножие которой утопало в ковре
    зеленого мха; над мхом вздымались тонкие стебли цветущих ирисов и болотных
    лютиков.
    Бледный свет луны озарял зубчатые серые скалы, и в его призрачном
    сиянии гребни их казались намного выше, чем при свете дня. На самой крутой
    вершине, четко выделяясь на фоне звездного неба, чернела странная фигура.
    Непомерно огромную голову этого загадочного существа украшали
    короткие, загнутые кверху рога, выглядывавшие из густой курчавой шерсти, а
    сзади свешивался короткий толстый хвост, шевелившийся на ветру.
    Но вертикальной осанкой и руками, молитвенно вздетыми ввысь, к
    серебристому светилу ночи, фигура напоминала человека.
    И Нум с первого взгляда узнал Мудрого Старца Абахо, закутанного в
    большую бизонью шкуру, ниспадавшую свободными складками вдоль высокой
    фигуры старика.
    Абахо, рослый, как все Мадаи, сейчас, на вершине скалы, выглядел
    гигантом. Шкура делала его шире, массивнее, придавая могучий вид
    сухопарому старческому телу. Подняв к небу руки и обратив лицо к бледному
    диску луны, он тянул какую-то монотонную песню без слов, напоминавшую не
    то мычание, не то жалобу. Порывы ночного ветра доносили этот звук до
    болота.
    Широко раскрыв глаза, Нум смотрел на невиданное зрелище, пытаясь
    понять, что оно означает. Ему уже не раз случалось присутствовать на
    ритуальных церемониях Мадаев и видеть Мудрого Старца, облаченного в самые
    фантастические одежды. Это были либо великолепная шкура пещерного льва,
    либо плащ из разноцветных птичьих перьев, либо пятнистый наряд оленя с
    царственной головой, увенчанной ветвистыми рогами, огромными и
    величественными.
    Почему же сегодня Абахо завернут в грубую, невыделанную шкуру бизона
    с короткими рожками, похожими на маленькие кривые ножи?
    Нум еще не нашел ответа на свой вопрос, как вдруг пение на скале
    смолкло. Мудрый Старец опустил руки и несколько минут стоял неподвижно,
    склонив голову набок и словно прислушиваясь к чему-то. Затем пошарил рукой
    в мешочке из оленьей кожи, который всегда носил у пояса и достал оттуда
    какой-то небольшой предмет, который Нум не мог разглядеть.
    Абахо медленно выпрямился и снова поднял руку — теперь только одну! —

    к ночному небу. Нум увидел, что в пальцах старика зажат длинный узкий
    ремень из сыромятной кожи. Стоя в той же позе, Мудрый Старец начал
    медленно вращать ремень над головой, постепенно убыстряя темп. Нуму
    показалось, что к концу ремня привязан продолговатый предмет — быть может,
    просверленный камень или кусок выдолбленного дерева, — который вращаясь,
    протяжно свистел в воздухе.
    Все быстрей и быстрей вращал Абахо свой странный снаряд; свист,
    который издавал этот снаряд, звучал то высоко и пронзительно, то низко и
    глухо. Казалось, голос какого-то дикого существа поднимается все выше и
    выше к звездному небу, голос, напоминающий то рев Красной реки во время
    весеннего паводка, то зловещий гул пламени лесного пожара, то жалобное
    завывание зимнего ветра, то яростное гудение океанского прибоя у скалистых
    суровых берегов на далеком Западе.
    И вдруг все эти звуки слились в один, глубокий и мощный, словно
    издаваемый каким-то зверем. Нум узнал голос бизонов. Рев заполнил собой
    всю округу; он поднимался ввысь, к звездам ночного неба. Дрожь пробежала
    по прибрежным ивам и камышам; вдали, за болотом, протяжно завыл волк.
    Иллюзия была настолько полной, что Нум невольно оглянулся: не мчатся
    ли бизоны через болото, не рискует ли он погибнуть, растоптанный мощными
    копытами бегущего стада?
    Но долина была по-прежнему пустынна, и рыхлая влажная почва не
    дрожала под тяжкой поступью четвероногих великанов.
    Тогда Нум поднял голову и взглянул на вершину скалы, где Мудрый
    Старец с помощью обыкновенного ремня и куска просверленного камня
    заставлял рождаться эти магические звуки, эти могучие голоса воображаемого
    бизоньего стада.
    Стоя на гребне скалы, с лицом, обращенным к безучастно льющей свой
    серебряный свет луне, один, в самом сердце враждебной человеку первобытной
    природы. Главный Колдун воссоздавал перед своим мысленным взором стада
    бизонов, стремящихся к тучным пастбищам. Он вслушивался в мощный рев
    бегущего стада и сам перевоплощался в бизона, стараясь понять устремления
    и намерения могучего животного, проникнуть в его мысли, во все его
    существо… И тогда, поняв инстинкты этого дикого существа, он сможет
    завтра уверено сказать охотникам и воинам племени Мадаев:
    Потрясенный до глубины души странным зрелищем таинственного
    перевоплощения Абахо, Нум потерял всякое представление о времени. Он не
    сразу заметил, что глубокий, низкий голос внезапно смолк и болото
    по-прежнему безмолвно простирается вокруг, будто отдыхая после пережитой
    тревоги. Ни одно дуновение ночного ветерка не шевелило склоненные
    тростники, даже маленькая речка, словно уснув, не лепетала больше свою
    извечную песенку.
    Нум бросил взгляд на вершину скалы: она была пуста. Высокая фигура
    Абахо не вырисовывалась на светлом фоне звездного неба.
    Дрожь пробежала по телу мальчика. Абахо спускается со скалы, он,
    может быть, уже достиг ее подножия…
    Испуганный этой мыслью, Нум припал грудью к земле за ворохом сухого
    тростника. До этой минуты ему и в голову не приходило, что кто-то может
    его обнаружить. В ушах мальчика прозвучал строгий голос старшего брата
    Ури: .
    А он, Нум, несчастный хромой, ни к чему не пригодный калека, дерзко
    нарушил запрет и тайком, как вражеский лазутчик, прокрался за Мудрым
    Старцем. Только сейчас Нум осознал до конца свою беспримерную дерзость и
    глубину совершенного им преступления. Холодея от ужаса, мальчик представил
    себе кару, которая обрушится на него, если его проступок станет известен
    Главному Колдуну. Ночь сразу показалась ему враждебной и холодной, а
    болотная грязь, облепившая его обнаженную грудь и руки, — ледяной и
    липкой. Он повернулся на локтях, все также стесненный в своих движениях
    палкой, которую держал под мышкой. Одна лишь мысль владела всем его
    существом: бежать как можно скорее обратно, добраться до становища прежде,
    чем кто-либо заметит его отсутствие.
    Нум дополз до края площадки рыболовов, беззвучно проскользнул в
    заросли камыша, нащупал ровную, плотно утоптанную тропинку и поднялся на
    ноги. Острая боль в щиколотке пронзила его, словно в ногу воткнули копье.
    Он еле удержался от крика и шагнул вперед.
    Нум шел, тяжело опираясь на палку, так глубоко вонзавшуюся в мягкую
    почву, что ему приходилось всякий раз делать усилие, чтобы вытащить ее из
    грязи.
    Боль, которую он испытывал при ходьбе, была невыносимой.
    Нум знал, что Абахо, несмотря на свой преклонный возраст, ходил легко
    и быстро, широкими шагами. Он, наверное, уже миновал переправу через
    речку…
    Стиснув зубы, Нум ускорил шаг. О том, чтобы укрыться справа или слева
    от тропинки, нечего было и думать: он хорошо знал, как обманчив травяной
    покров болота, под которым скрывается подчас бездонная трясина. Но еще
    больший страх внушали ему зеленые огоньки, плясавшие над неподвижной
    черной водой. Спасаться бегством можно было только по тропинке, со всей
    возможной быстротой, пока Абахо не нагнал его.
    Нум протянул руки вперед, раздвигая в стороны стебли камыша, больно
    хлеставшие его по лицу, и нырнул в зеленую чащу, как пловец в морские
    волны. Он бежал, увязая по щиколотку в жидкой грязи, звучно хлюпавшей у
    него под ногами, с трудом вытаскивая ступни из вязкой жижи, шатаясь от
    слабости и снова устремляясь вперед. Он не чувствовал острой боли в
    искалеченной ноге, не чувствовал, как жесткие болотные травы секут, словно
    кнутом, его обнаженные плечи и колени, он уже ничего не чувствовал… И
    почти ничего не видел перед собой. Синеватые ночные облака то и дело
    скрывали луну, склонявшуюся к горизонту. Мрак окутывал болото, сгущаясь
    меж стенами высоких камышей.
    Нум совсем забыл про гнилой корень, лежавший поперек тропинки, словно
    туловище огромной змеи. Он налетел на него на всем бегу, споткнулся,
    потерял равновесие и упал, раскинув руки и разодрав кожу на груди о
    шершавую кору. Тут же вскочив на ноги, мальчик одним прыжком перемахнул
    через препятствие и снова ринулся вперед, охваченный безумным, все
    возрастающим страхом. Ему казалось, что Абахо уже настигает его. Волосы на
    голове Нума шевелились, он задыхался, словно загнанный зверь, и мчался
    вперед, не разбирая дороги.
    О, как охотно отдал бы он сейчас любое знание, любой ответ на вечно
    терзавшие его вопросы за возможность очутиться здоровым и невредимым на
    своей подстилке из сухих листьев, рядом со сладко спящими близнецами!..
    Только достигнув становища, Нум замедлил свой сумасшедший бег.
    Врожденная осторожность заставила его выяснить сначала, где находятся
    караульщики. К счастью, оба стража, мирно беседуя, сидели у костра, спиной
    к мальчику.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23