• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    колько раз повторенной фразе: «C’est barbare!» [13]. Помимо обмена фор-
    мальными любезностями, мы разговаривали — разговаривали об искусстве, и
    разговаривали о нем так, как могут говорить только художники. Здесь, в
    Южных Морях, мы чаще всего разговариваем о кораблях; в Латинском кварта-
    ле мы обсуждали вопросы искусства — и с таким же постоянным интересом и,
    пожалуй, с таким же отсутствием результатов.
    Довольно скоро мэтр ушел. Капрал Джон (который в какой-то мере уже
    сам был молодым мэтром) последовал за ним, после чего все простые смерт-
    ные, разумеется, почувствовали большое облегчение. Остались только рав-
    ные среди равных, бутылки заходили по кругу, беседа становилась все бо-
    лее и более оживленной. Мне кажется, я и сейчас слышу, как братья Стен-
    нис произносят свои многословные тирады, как Дижон, мой толстый прия-
    тель-француз, сыплет остротами, столь же изящными, как он сам, а другой
    мой приятель, американец, перебивает говорящих фразами вроде: «Я нахожу,
    что в отношении тонкости Коро…» или: «для меня Коро — самый…» — пос-
    ле чего, исчерпав свой запас французских слов (он был не силен в этом
    языке), снова погружается в молчание. Однако он хотя бы понимал, о чем
    идет речь, что же касается Пинкертона, то шум, вино, солнечный свет,
    тень листвы и экзотическое удовольствие принимать участие в иностранной
    пирушке были для него единственным развлечением.
    Мы сели за стол около половины двенадцатого, а примерно около двух,
    когда зашел спор о каких-то тонкостях и в качестве примера была названа
    какая-то картина, мы решили отправиться в Лувр. Я уплатил по счету, и
    несколько минут спустя мы всей толпой уже шли по улице Ренн. Погода сто-
    яла жаркая, и Париж сверкал тем поверхностным блеском, который очень
    приятен, когда у вас хорошее настроение, и действует угнетающе, когда на
    душе грустно. Вино пело у меня в ушах и озаряло все вокруг. Картины, ко-
    торые мы видели, когда, громко переговариваясь, проходили по галереям,
    полным бессмертных творений, кажутся мне и теперь прекраснейшими, какие
    мне только доводилось видеть, а мнения, которыми мы обменивались, каза-
    лись нам тогда необыкновенно тонкими, глубокомысленными и остроумными.
    Но, когда мы вышли из музея, наша компания распалась из-за различия
    наших национальных обычаев. Дижон предложил отправиться в кафе и запить
    события дня пивом; старшего Стенниса эта мысль возмутила, и он потребо-
    вал, чтобы мы поехали за город, если возможно — в лес, и совершили длин-
    ную прогулку. К его мнению немедленно присоединились все англичане и
    американцы, и даже мне, человеку, над которым часто смеялись за его
    пристрастие к сидячей жизни, мысль о деревенском воздухе и тишине пока-
    залась неотразимо соблазнительной. По наведении справок выяснилось, что
    мы можем успеть на скорый поезд до Фонтенбло, если сейчас же отправимся
    на вокзал. Не считая одежды, у нас с собой не было никаких «личных ве-
    щей» — термин изысканный, но довольно смутный, — и кое-кто из нашей ком-
    пании предложил все-таки заехать за ними домой. Но братья Стеннис приня-
    лись издеваться над нашей изнеженностью. Оказалось, что они неделю назад
    приехали из Лондона, захватив с собой только пальто и зубные щетки. От-
    сутствие багажа — вот тайна жизни. Несколько дорогостоящая, разумеется,
    поскольку каждый раз, когда вам нужно причесаться, приходится платить
    парикмахеру, и каждый раз, когда нужно сменить белье, приходится поку-
    пать новую рубашку, а старую выбрасывать; однако можно пойти на любые
    жертвы (доказывали братья), только бы не стать рабом чемоданов. «Челове-
    ку необходимо порвать все материальные путы; только тогда он может счи-
    тать себя взрослым, — заявили они, — а пока вы чем-нибудь связаны — до-
    мом, зонтиком, саквояжем, — вы все еще не вышли из пеленок». Это теория
    покорила большинство из нас. Правда, оба француза, презрительно посмеи-
    ваясь, отправились пить свое пиво, а Ромни, слишком бедный, чтобы позво-
    лить себе такую поездку за собственный счет, и слишком гордый, чтобы
    прибегнуть к займу, незаметно стушевался. Остальная компания влезла в
    извозчичью карету и принялась погонять лошадь (как это обычно бывает),
    предложив чаевые кучеру, так что мы успели на поезд за минуту до его от-
    хода и полчаса спустя уже вдыхали благодатный лесной воздух, направляясь
    по холмистой дороге из Фонтенбло в Барбизон. Те из нас, кто шагал впере-
    ди, покрыли это расстояние за пятьдесят одну с половиной минуту, устано-
    вив рекорд, ставший легендарным в анналах англосаксонской колонии Ла-
    тинского квартала, но вас, вероятно, не удивит, что я сильно от них отс-
    тал. Майнер, склонный к философии британец, составил мне компанию, и,
    пока мы медленно шли вперед, великолепный закат, лиловатые тени сумерек,
    упоительный аромат леса и царившая в нем торжественная тишина настроили
    меня на молчаливый лад. Мое душевное состояние передалось моему спутни-
    ку, и, когда он вдруг заговорил, помню, это заставило меня вздрогнуть —
    в такую глубокую задумчивость успел я погрузиться.
    — Ваш отец, судя по всему, — очень хороший отец, — сказал он. — Поче-
    му он не приезжает навестить вас?
    У меня наготове было десятка два объяснений да еще столько же в запа-
    се, но Майнер с присущей ему проницательностью, которая всех восхищала,
    но и заставляла побаиваться его, неожиданно посмотрел на меня сквозь мо-
    нокль и спросил:
    — А вы его уговаривали приехать?
    Я покраснел. Нет, я не уговаривал его приехать, я даже ни разу не
    попросил его навестить меня. Я гордился им, гордился его красивым. Му-
    жественным лицом, его мягкостью и добротой, его умением радоваться чужо-
    му счастью, а также (если хотите, это была уже не гордость, а чванство)
    его богатством и щедростью. И все же для него не было места в моей па-
    рижской жизни, которая не пришлась бы ему по вкусу. Я боялся насмешек
    над его наивными высказываниями об искусстве; я внушал себе — и отчасти
    верил этому, — что он не хочет приезжать; мне казалось (как кажется и
    сейчас), что счастлив он мог быть только в Маскегоне. Короче говоря, у
    меня была тысяча веских и легковесных объяснений, ни одно из которых ни
    на йоту не меняло того факта, что он ждал только моего приглашения, что-
    бы приехать, — и я это знал.
    — Спасибо, Майнер, — сказал я. — Вы даже лучше, чем я о вас думал.
    Сегодня же напишу ему.
    — Ну, вы сами вовсе уж не так плохи, — возразил Майнер с более чем
    обычной шутливостью, но (за что я был ему очень благодарен) без обычной
    иронии.
    Это были чудесные дни, о которых я мог бы вспоминать без конца. Чу-
    десными были и дни, которые последовали за ними, — когда мы с Пинкерто-
    ном бродили по Парижу и предместьям и в поисках моего будущего обиталища

    приценивались к домам или, осыпанные пылью, возвращались из антикварных
    лавок, нагруженные китайскими божками и медными жаровнями. Оказалось,
    что Пинкертон хорошо знал местоположение этих лавок, а также цены вся-
    ческих редкостей и неплохо судил о них. Как выяснилось, он занимался
    скупкой картин и редкостей для перепродажи их в Штатах, и его педантич-
    ность и старательность привели к тому, что, не превратившись в настояще-
    го ценителя, он сумел стать неплохим экспертом. Сами предметы оставляли
    его глубоко равнодушным, но он находил особую радость в том, что научил-
    ся покупать и продавать их.
    В таких занятиях время шло незаметно, и наконец наступил срок, когда
    я мог ожидать ответа от отца. Однако с первыми двумя почтами я не полу-
    чил ничего, а с третьей пришло длинное, бессвязное письмо, полное угры-
    зений, ободрений, утешений и отчаяния. Из этого грустного послания, ко-
    торое, движимый сыновней почтительностью, я сжег, как только прочитал,
    выяснилось, что мыльный пузырь миллионов моего отца лопнул, что у него
    не осталось ни гроша, что он болен и что мне не только придется забыть о
    десяти тысячах долларов, которые я мог бы промотать в свое удовольствие,
    но даже денег, высылавшихся мне на жизнь, я больше получать не буду. Это
    был тяжелый удар, но у меня хватило ума и совести поступить как должно.
    Я продал все свои редкости — вернее, я попросил сделать это Пинкертона,
    а он сумел продать их не менее выгодно, чем в свое время купить, так что
    я на этом почти ничего не потерял. Полученная сумма вместе с оставшимися
    у меня деньгами составила пять тысяч франков. Пятьсот из них я оставил
    себе на необходимые расходы, а остальное еще до истечения недели послал
    отцу в Маскегон, где они были получены — как раз вовремя, чтобы оплатить
    его похороны.
    Известие о смерти отца не удивило и почти не огорчило меня. Я не мог
    представить его бедняком. Слишком долго вел он жизнь богатого человека,
    ни в чем не отказывающего ни себе, ни другим, чтобы вынести подобную пе-
    ремену. И, хотя мне было жаль себя, я радовался, что мой отец покинул
    битву жизни. Я говорю, что мне было жаль себя, и для этого у меня было
    вполне достаточно оснований: я лишился средств к существованию; все мое
    состояние (включая и деньги, возвращенные из Маскегона) не превышало ты-
    сячи франков, и в довершение бед подряд на статуи был передан другому
    лицу. У нового подрядчика был не то сын, не то племянник, и мне с дело-
    вой прямотой предложили поискать для своего товара другой рынок. Я начал
    с того, что съехал с квартиры, и ночевал у себя в мастерской. Так что
    теперь и когда я читал перед сном, и когда я просыпался, тяжеловесная и
    отныне бесполезная махина — Гений Маскегона — все время торчала у меня
    перед глазами. Бедная каменная красавица! Она предназначалась для того,
    чтобы торжественно восседать под огромным золоченым куполом нового капи-
    толия, — какая судьба ждет ее теперь? Для каких низменных целей будет
    она разбита, словно отправленный на слом старый корабль? И что ждет ее
    рожденного под несчастной звездой создателя, с тысячей франков в кармане
    стоящего в преддверии той тяжелой жизни, которая ждет всякого никому не
    известного скульптора?
    Эту тему мы с Пинкертоном обсуждали без конца.
    По его мнению, я должен был немедленно отказаться от своей профессии.
    «Бросай все это, — повторял он снова и снова. — Поедем со мной в Штаты и
    заведем какоенибудь дело. У меня есть капитал, а у тебя — культура.
    «Додд и Пинкертон» — такое название фирмы для рекламы просто находка, а
    ты и не представляешь себе, Лауден, какое большое значение может иметь
    название».
    Со своей стороны, я должен был признать, что скульптору для успеха
    необходима одна из трех вещей: деньги, влиятельный покровитель или адс-
    кая энергия.
    Первых двух я лишился, а третьей у меня никогда не было, и все-таки
    мне не хватало трусости (а быть может, и мужества) без всякого сопротив-
    ления отказаться от выбранной мной профессии. Кроме того, как я сказал
    Пинкертону, хотя мои шансы преуспеть в качестве скульптора были невели-
    ки, как делец я вообще не мог ни на что рассчитывать, поскольку не имел
    к этому ни вкуса, ни способностей. Но в этом отношении Пинкертон ничем
    не отличался от моего отца: он принялся уверять меня, что я говорю так
    по неопытности, что всякий умный и образованный человек непременно пре-
    успеет на этом поприще, что я наверняка унаследовал деловые качества мо-
    его отца и что я получил все необходимые для этой карьеры знания в спе-
    циальном колледже.
    — Пинкертон, — отвечал я, — неужели ты не можешь пенять, что все вре-
    мя, пока я пробыл там, я ничем не интересовался и ничему не научился?
    Для меня все это было смертной мукой.
    — Этого не может быть, — возражал он. — Не мог же ты находиться в са-
    мой гуще подобной жизни и не почувствовать ее очарования. У тебя для
    этого слишком поэтичная душа! Нет, Лауден, ты меня просто бесишь.
    По-твоему, какая-нибудь вечерняя заря должна потрясать человека, но он
    не почувствует интереса к месту, где идет борьба за богатство, где сос-
    тояния наживаются и теряются за один день; по-твоему, он останется рав-
    нодушным к карьере, которая требует, чтобы он изучил жизнь, как свои
    пять пальцев, умел выискать самую маленькую щелку, чтобы запустить в нее
    лапу и извлечь доллар, и стоял бы посреди всего этого вихря — одной но-
    гой на банкротстве, а другой — на взятом взаймы долларе, — и загребал бы
    деньги лопатой наперекор судьбе и счастью?
    Этой биржевой романтике я противопоставлял романтику (она же доброде-
    тель) искусства, напоминая ему о людях, упорно сохранявших верность му-
    зам, несмотря на все тяготы, с которыми эта верность связана, начиная от
    Милле и кончая нашими многочисленными приятелями и знакомыми, которые
    избрали именно этот приятный горный путь по жизни и теперь мужественно
    пробирались по скалам и колючим зарослям, без гроша в кармане, но полные
    надежд.
    — Тебе этого не понять, Пинкертон, — говорил я. — Ты думаешь о ре-
    зультатах, ты хочешь получать выгоду от затраченных тобой усилий, вот
    почему ты не станешь художником, доживи ты хоть до тысячи лет. Результа-
    ты — это ерунда. Глаза художника обращены внутрь, его цель — внутреннее
    настроение. Погляди на Ромни. Вот у кого душа художника. Он беден, как
    церковная мышь, но предложи ему стать главнокомандующим или даже прези-
    дентом Соединенных Штатов, и он откажется, — ты же знаешь, что он отка-
    жется.
    — Может быть, и откажется, — кричал в ответ Пинкертон, ероша волосы
    обеими руками, — но я не понимаю, почему; я не понимаю, чего ему надо!
    Наверное, я не могу подняться до подобных взглядов. Конечно, это потому,
    что в юности я не получил образования. Однако, Лауден, с моей низменной
    точки зрения это кажется мне глупым. Дело в том, — порой добавлял он с
    улыбкой, — что на пустой желудок мне внутреннее настроение ни к чему, и
    я убежден, что первый долг всякого человека — умереть богатым, если

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    НОВОЕ ЗАБОРИСТОЕ ИНТЕРВЬЮ
    ПИНКЕРТОНА
    ПАРИЖСКИЕ ХУДОЖНИКИ
    ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЙ МАСКЕГОНСКИИ КАПИТОЛИИ
    Сын миллионера Додда
    Патриот и ваятель
    Он намерен лепить еще лучше
    В тексте под заголовком мне бросились в глаза убийственные фразы вро-
    де: «несколько мясистая фигура», «ясная интеллектуальная улыбка», «ге-
    ния, не сознающий собственной гениальности». «Скажите, мистер Додд, —
    продолжал репортер, — что вы думаете о сугубо американском скульптурном
    стиле?» Да, этот вопрос был мне задан, и — увы! — я действительно на не-
    го ответил, и дальше следовал мой ответ, или, вернее, какое-то крошево
    из моего ответа, напечатанное равнодушным шрифтом для всеобщего обозре-
    ния. Я горячо поблагодарил бога, что студенты-французы не знают английс-
    кого языка, но тут же вспомнил об англичанах: например, о Майнере, о
    братьях Стеннис… Я готов был избить Пинкертона.
    Чтобы отвлечься (если только это было возможно) от свалившейся на ме-
    ня беды, я обратился к письму моего отца, которое пришло с той же поч-
    той. В конверт была вложена газетная вырезка, и мой взгляд снова упал на
    слова: «сын миллионера Додда», «несколько мясистая фигура», а дальше
    следовала вся остальная позорящая меня чепуха. «Что подумал об этом мой
    отец?» — спросил я себя и начал читать письмо:
    «Мой дорогой мальчик, посылаю тебе доставившую мне большую радость
    статью из весьма почтенной газеты, издающейся в Сент-Джозефе. Наконец-то
    ты начинаешь выбиваться в первые ряды, и я не могу не испытывать востор-
    га и не благодарить бога при мысли, что не многим юношам твоего возраста
    доводилось занять почти два газетных столбца. О, если бы твоя мать стоя-
    ла сейчас рядом со мной, читая статью через мое плечо! Но будем наде-
    яться, что она разделяет мою радость на небесах. Разумеется, я послал
    экземпляр газеты твоим дедушке и дяде в Эдинбург, так что эту вырезку
    можешь сохранить себе на память. Этот Джим Пинкертон, очевидно, очень
    полезный знакомый, и, во всяком случае, он обладает огромным талантом, а
    быть в хороших отношениях с прессой всегда выгодно».
    Надеюсь, на том свете мне будет зачтено, что, едва дочитав эти трога-
    тельные в своей наивности слова, я перестал сердиться на Пинкертона и
    почувствовал к нему глубочайшую благодарность. За всю мою жизнь, не счи-
    тая, пожалуй, только факта моего рождения, я ничем не доставлял отцу
    большей радости, чем та, которую он испытывал, когда читал статью в
    «Санди Геральд». Как же глупо с моей стороны было огорчаться! Ведь мне
    впервые удалось ценой нескольких неприятных минут хоть чем-то возместить
    мой неоплатный долг отцу. Поэтому, встретившись вслед за этим с Пинкер-
    тоном, я был очень мягок. Мой отец весьма доволен и считает, что коррес-
    понденция написана очень талантливо, сказал я ему; что же касается меня,
    то я предпочитаю не привлекать внимания публики к моей особе, так как
    убежден, что ее должен интересовать не художник, а только его произведе-
    ния; поэтому, хотя статья написана с большим тактом, я прошу его как об
    одолжении впредь этого никогда больше не делать.
    — Ну вот, — сказал он уныло, — я вас обидел! Нет, вам не обмануть ме-
    ня, Лауден. У меня нет деликатности, и это непоправимо.
    Он сел и опустил голову на руки.
    — Видите ли, в детстве я ведь не мог научиться ничему хорошему, — до-
    бавил он.
    — Ну что вы, мой милый, — сказал я, — ничего подобного! Только в сле-
    дующий раз, когда вы захотите оказать мне услугу, пишите о моем твор-
    честве, а мою персону оставьте в стороне и не записывайте моих бессмыс-
    ленных высказываний. А главное, — добавил я, задрожав, — не сообщайте,
    как я все это говорил! Вот, например: «С гордой, радостной улыбкой». Ко-
    му интересно, улыбался я или нет?
    — Вот тут вы ошибаетесь, Лауден, — перебил он меня. — Именно это и
    нравится читателям, в этом-то и заключается достоинство статьи, ее лите-
    ратурная ценность. Таким образом я воссоздаю перед ними всю сцену, даю
    возможность самому скромному из наших сограждан получить от нашего раз-
    говора такое же удовольствие, какое получил я сам. Подумайте, что значи-
    ло бы для меня, когда я был бродячим фотографом, прочесть полтора столб-
    ца подлинного культурного разговора, — узнать, как художник в своей заг-
    раничной мастерской рассуждает об искусстве, узнать, как он при этом
    выглядит, и как выглядит его мастерская, и что у него было на завтрак; а
    потом, поедая консервированные бобы на берегу ручья, сказать себе: «Если
    все пойдет хорошо, рано или поздно того же самого сумею добиться и я».
    Да я бы словно в рай заглянул, Лауден!
    — Ну, если это может доставить столько радости, — признал я, — пост-
    радавшим не следует жаловаться. Только пусть теперь читателей радует
    кто-нибудь Другой.
    В результате этого происшествия между мной и Пинкертоном завязалась
    настоящая дружба. Если я чтонибудь понимаю в человеческой натуре (и «ес-
    ли» здесь не простая фигура речи, а означает искреннее сомнение), то мо-
    гу смело утверждать, что никакие взаимные услуги, никакие совместно пе-
    режитые опасности не укрепили бы ее так, как эта ссора, которой удалось
    избежать, ибо тем самым мы нашли общий язык, несмотря на открывшуюся нам
    разницу в наших вкусах и понятиях.

    ГЛАВА IV,
    В КОТОРОЙ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

    Было ли это результатом полученного мною образования и постоянных
    банкротств в коммерческой академии или сказывались качества, унаследо-
    ванные от старика Лаудена, эдинбургского каменщика, но я, вне всяких
    сомнений, был очень бережлив. Беспристрастно разбирая свой характер, я
    прихожу к заключению, что это единственная добродетель, которой я могу
    похвалиться. В течение первых двух лет пребывания в Париже я не только
    никогда не тратил больше того, что высылал мне отец, а, наоборот, успел
    накопить в банке порядочную сумму. Вы скажете, что вряд ли это было осо-
    бенно трудно, поскольку я разыгрывал из себя бедняка-студента, однако
    гораздо легче было бы тратить все до последнего гроша. Просто чудо, что
    я не пошел по этой дорожке; а на третьем году моей жизни в Париже, то

    есть вскоре после того, как я познакомился с Пинкертоном, выяснилось,
    что это не только чудо, но и счастье. В очередной срок деньги от отца не
    пришли. Я послал ему обиженное письмо с напоминанием и впервые не полу-
    чил от него никакого ответа. Каблограмма возымела большее действие, так
    как, во всяком случае, заставила отца вспомнить о моем существовании.
    «Напишу немедленно», — телеграфировал он мне, однако обещанное письмо
    пришло очень не скоро. Я недоумевал, сердился, тревожился, но благодаря
    своей прежней бережливости не испытывал никаких финансовых затруднений.
    Все затруднения, тревоги, муки отчаяния выпали на долю моего бедного от-
    ца, который там, в Маскегоне, боролся с судьбой за существование и бо-
    гатство и, возвращаясь домой после тяжелого дня бесплодного риска и неу-
    дач, перечитывал, может быть, со слезами, последнее злое письмо своего
    единственного сына, ответить на которое у него не хватало мужества.
    Только три месяца спустя, когда от моих сбережений почти ничего не
    осталось, я получил наконец обещанное письмо вместе с обычным чеком.
    «Мой дорогой сынок, — начиналось оно. — Боюсь, что из-за биржевой го-
    рячки я не только не отвечал на твои письма, но и не выслал тебе денег.
    Прости своего старика отца — ему пришлось очень нелегко, а теперь, когда
    все кончилось, доктор требует, чтобы я переменил обстановку и поехал
    охотиться в Адирондакские горы. Только не думай, что я нездоров — прос-
    тое переутомление и упадок душевных сил. Многие из самых видных дельцов
    не устояли: Джон Т. Брейди удрал в Канаду с чужими капиталами. Билли
    Сендуит, Чарли Даунс, Джо Кейзер и еще многие из наших видных граждан
    сели на мель. Но Додд Голова Что Надо снова выстоял бурю, и, мне кажет-
    ся, я так все устроил, что к осени мы станем богаче, чем были.
    Теперь выслушай, сынок, мое предложение: ты писал, что далеко продви-
    нулся в работе над своей первой статуей, — так возьмись же за дело
    серьезно и кончи ее. Если твой учитель — все не могу запомнить, как пи-
    шется его фамилия, — вышлет мне сертификат, что она отвечает рыночным
    нормам, ты получишь в свое полное распоряжение десять тысяч долларов,
    чтобы истратить их здесь или в Париже, как захочешь. Поскольку ты ут-
    верждаешь, что там больше возможностей для твоей работы, я даже думаю,
    что тебе следует купить или выстроить в Париже собственный домик, а там,
    глядишь, твой старик отец начнет заходить к тебе обедать. Я с удо-
    вольствием приехал бы сейчас, потому что начинаю стареть и очень стоско-
    вался по своему милому мальчику, но у меня на руках еще несколько спеку-
    ляций, которые требуют моего личного присутствия и наблюдения.
    Скажи своему другу мистеру Пинкертону, что я каждую неделю читаю его
    корреспонденции и, хотя напрасно ищу в них имя моего Лаудена, все же
    кое-что узнаю о той жизни, которую он ведет в этом незнакомом мне Старом
    Свете, описанном талантливым пером».
    Разумеется, ни один молодой человек не сумел бы переварить подобное
    письмо в одиночестве. Оно означало такую перемену судьбы, что необходим
    был наперсник, — и таким наперсником я, разумеется, выбрал Джима Пинкер-
    тона. Возможно, это отчасти объяснялось тем, что он упоминался в письме;
    однако не думаю, чтобы последнее обстоятельство сыграло какую-нибудь
    особую роль, — наше знакомство уже успело перейти в дружбу. Мой сооте-
    чественник мне очень нравился; я посмеивался над ним, я читал ему нота-
    ции, и я любил его. Он, со своей стороны, глубоко восхищался мной и гля-
    дел на меня снизу вверх — ведь я в избытке получил то «образование», о
    котором он так мечтал. Он ходил за мной по пятам, всегда готов был сме-
    яться моим шуткам, и наши общие знакомые прозвали его «оруженосцем».
    Мы с Пинкертоном читали и перечитывали это письмо, причем радовался
    он не меньше меня, а выражал эту радость куда более бурно. Статуя была
    уже почти закончена, так что потребовалось всего несколько дней, чтобы
    подготовить ее к показу. Мой учитель дал свое согласие, и в безоблачное
    майское утро у меня в мастерской собрались зрители предстоящего испыта-
    ния. Мой учитель вдел в петлицу пеструю орденскую ленточку. Он пришел в
    сопровождении двух студентов-французов, моих приятелей; они оба теперь —
    известные парижские скульпторы. «Капрал Джон» (как мы его называли), во-
    преки своей сдержанности и своей привычке целиком отдаваться работе, ко-
    торые с тех пор принесли ему такое уважение во всем мире, на этот раз
    покинул свой мольберт, чтобы поддержать земляка в столь важную минуту.
    Милейший Ромни пришел по моей особой просьбе, ибо кто из знавших его не
    чувствовал, что радость неполна, если он ее не разделяет, а несчастье
    переносится легче благодаря его утешениям? Кроме того, при церемонии
    присутствовали Джон Майнер, англичанин, братья Стеннис — Стеннис-аше
    [11] и Стекнис-frere [12], как они фигурировали в счетах барбизонеких
    трактирщиков, — два легкомысленных шотландца, и, разумеется, Джим; от
    волнения он был бел как полотно, а на лбу у него поблескивали капельки
    пота.
    Полагаю, что и у меня, когда я снимал покрывало с Гения Маскегона,
    вид был не лучше. Учитель с серьезным видом обошел статую, потом улыб-
    нулся.
    — Неплохо. Да, для начала неплохо.
    Мы все вздохнули с облегчением, а Капрал Джон (в качестве самого спо-
    собного студента из числа присутствующих) объяснил ему, что статуя пред-
    назначается для украшения общественного здания, своего рода префектуры.
    — Как? Что? — вскричал он. — Это еще что такое? А… в Америке, — до-
    бавил он, когда ему были даны соответствующие разъяснения. — Ну, это де-
    ло другое. Отлично, отлично.
    О сертификате с ним пришлось заговорить, как о шутке — как о капризе
    богача, который в вопросах культуры недалеко ушел от дикарей Фенимора
    Купера, после чего потребовалось объединение всех наших способностей,
    чтобы составить сертификат в выражениях, приемлемых для обеих сторон. В
    конце концов этот документ был сочинен. Капрал Джон написал его своим
    неразборчивым почерком, учитель освятил своим именем и росчерком, я су-
    нул его в конверт вместе с уже приготовленным письмом, после чего мы все
    отправились завтракать — все, кроме Пинкертона, помчавшегося на извозчи-
    ке отвезти мое послание на почту.
    Завтрак был заказан у Лавеню, куда не стыдно пригласить даже своего
    мэтра. Стол накрыли в саду, блюда я выбирал лично, а над картой вин мы
    устроили военный совет, что привело к превосходным результатам, и вскоре
    все уже разговаривали с большим воодушевлением и быстротой, Правда, ког-
    да произносились тосты, всем приходилось на несколько минут умолкать.
    Разумеется, мы выпили за здоровье мэтра, и он ответил короткой остроум-
    ной речью, полной изящных намеков на мое будущее и на будущее Соединен-
    ных Штатов; затем пили за мое здоровье; затем — за здоровье моего отца,
    о чем он был немедленно извещен каблограммой. Подобное мотовство и
    экстравагантность чуть не доконали мэтра. Выбрав в поверенные Капрала
    Джона (очевидно, исходя из предположения, что он стал уже слишком хоро-
    шим художником, чтобы в нем могли сохраниться какие-либо американские
    черты, кроме имени), он излил свое негодующее изумление в одной нес-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    хии, то что же останется?»
    Занятия фотографией не удовлетворяли его честолюбивых стремлений —
    они ни к чему не вели, объяснил он, в них отсутствовал дух современности
    — и вот, переменив профессию, он стал спекулировать железнодорожными би-
    летами. Как подобные спекуляции осуществлялись, я не понял, хотя суть
    их, по-видимому, заключалась в том, чтобы лишить железную дорогу части
    ее доходов.
    — Я отдался этому занятию всей душой, — рассказывал он. — Я недоедал
    и недосыпал, и даже самые опытные мои собратья признавали, что я постиг
    все тонкости дела за один месяц и революционизировал его еще до истече-
    ния года. И оно страшно увлекательно. Ведь это же очень интересно: наме-
    тить клиента, в одну секунду понять его характер и вкусы, выскочить из
    конторы и ошеломить его предложением билета до того самого места, куда
    он собирался ехать. Не думаю, что кто-нибудь во всей стране делал меньше
    ошибок, чем я. Но для меня это ремесло было лишь переходной стадией. Я
    копил деньги, я думал о будущем. Я знал, что мне нужно: богатство, обра-
    зование, культурный семейный очаг, умная, образованная жена. Да, мистер
    Додд, — тут он» повысил голос, — каждый человек должен искать жену выше
    себя по положению, а главное — в духовном отношении. Иначе это не брак,
    а чувственность. По крайней мере таково мое мнение. Вот для чего я делал
    сбережения, и немалые! Однако не всякий — нет, далеко не всякий! — ре-
    шился бы на то, на что решился я: закрыть процветающее агентство в
    Сент-Джо, где я загребал деньги лопатой, и одному, без друзей, не зная
    ни слова по-французски, приехать сюда, чтобы истратить свой капитал на
    обучение искусству.
    — Это была давняя склонность, — спросил я, — или минутный каприз?
    — Ни то и ни другое, мистер Додд, — признался он. — Конечно, в те
    времена, когда я был бродячим фотографом, я научился понимать и ценить
    красоту природы. Но дело не в этом. Я просто спросил себя, что в данную
    эпоху нужнее всего моей стране. Побольше культуры и побольше искусства,
    ответил я себе. И вот, выбрав самое лучшее место, где можно приобрести
    необходимые знания, я накопил денег и приехал сюда.
    Глядя на Пинкертона, я испытывал восхищение и стыд. У него в мизинце
    было больше энергии, чем во всем моем теле; он был нашпигован всяческими
    завидными добродетелями; он буквально излучал бережливость и мужество; а
    если его художественное призвание и казалось (по крайней мере человеку с
    моей требовательностью в этом отношении) несколько смутным, то, во вся-
    ком случае, трудно было предугадать, чего может добиться человек, испол-
    ненный такого энтузиазма, обладающий такой душевной и физической силой.
    Поэтому, когда он пригласил меня к себе посмотреть его произведения
    (один из обычных этапов развития дружбы в Латинском квартале), я пошел с
    ним, исполненный больших ожиданий и интереса.
    Ради экономии он снимал дешевую мансарду в многоэтажном доме вблизи
    обсерватории; мебелью ему служили его собственный сундук и чемоданы, а
    обоями — его собственные отвратительные этюды. Я не выношу говорить лю-
    дям неприятности, но есть область, в которой я не умею льстить, не крас-
    нея: это — искусство и все, что с ним связано; тут моя прямота бывает
    поистине римской. Дважды я медленно проследовал вдоль стен, ища хоть ка-
    кого-нибудь проблеска таланта, а Пинкертон шел за мной, исподтишка ста-
    раясь по моему лицу догадаться о приговоре, с волнением снимал очередной
    этюд, чтобы я мог лучше рассмотреть, и (после того, как я молча старался
    найти в картине хоть какиенибудь достоинства — и не находил) жестом,
    полным отчаяния, отбрасывал его в сторону. К тому времени, когда я кон-
    чил обходить комнату во второй раз, нами обоими овладело крайнее уныние.
    — Ах, — простонал он, нарушая долгое молчание, — вы можете ничего не
    говорить! И так все ясно.
    — Вы хотите, чтобы я был откровенен с вами? По моему мнению, вы зря
    тратите время, — сказал я.
    — Вы не видите никаких проблесков? — спросил он со внезапно пробудив-
    шейся надеждой. — Даже в этом натюрморте с дыней? Одному моему товарищу
    он понравился.
    Мне оставалось только еще раз со всей внимательностью рассмотреть ды-
    ню, что я и проделал, но потом опять покачал головой.
    — Мне очень жаль, Пинкертон, — сказал я, — но я не могу посоветовать
    вам и дальше заниматься живописью.
    Он, казалось, в эту минуту снова обрел мужество, оттолкнувшись от ра-
    зочарования, словно резиновый.
    — Так, — решительно произнес он, — честно говоря, ваши слова меня не
    удивили. Но я буду продолжать обучение и отдам ему все силы. Не думайте,
    что я теряю время зря. Ведь это все культура, и она поможет мне расши-
    рить сферу моей деятельности, когда я вернусь на родину. Может быть, мне
    удастся устроиться в какой-нибудь иллюстрированный журнал, а на крайний
    случай я всегда могу стать торговцем картинами, — добавил он простодуш-
    но, хотя от такого чудовищного предположения мог, казалось, рухнуть весь
    Латинский квартал. — Ведь все это жизненный опыт, — продолжал Пинкертон,
    — а, по-моему, люди склонны недооценивать опыт и как доходную статью и
    как выгодное помещение капитала. Ну, да все равно. С этим кончено. Одна-
    ко, для того, чтобы сказать то, что вы сказали, требуется большое му-
    жество, и я никогда этого не забуду. Вот моя рука, мистер Додд. Я неров-
    ня вам и по культуре и по таланту…
    — Ну, об этом вы судить не можете, — перебил я. — Свои работы вы мне
    показали, но ведь моих еще не видели.
    — И то правда! — вскричал он. — Так пойдемте посмотрим их сейчас. Но
    я знаю, что мне до вас далеко. Я это просто чувствую.
    Сказать по правде, мне было почти стыдно вести его в мою мастерскую.
    Хороши ли, плохи ли были мои работы, все равно они неизмеримо превосхо-
    дили его творения. Однако хорошее настроение уже успело к нему вер-
    нуться, и я только диву давался, слушая, как он весело болтает о всячес-
    ких новых замыслах. В конце концов я понял, в чем суть: передо мной был
    не художник, который понял, что бездарен, а просто делец, узнавший (мо-
    жет быть, слишком внезапно), что из двадцати заключенных им сделок одна
    оказалась неудачной.
    А кроме того (хотя тогда я об этом и не подозревал), он уже искал
    утешения у другой музы и льстил себя мыслью, что отблагодарит меня за
    искренность, укрепит нашу дружбу и (с помощью того же средства) докажет
    мне свою талантливость. Уже по пути, стоило мне заговорить о себе, он
    вытаскивал блокнот и что-то быстро в него записывал, а когда мы вошли в

    мастерскую, он повторил эту операцию и, прижав карандаш к губам, обвел
    неуютный зал внимательным взглядом.
    — Вы собираетесь сделать набросок моей мастерской? — не удержался я
    от вопроса, снимая покров с Гения штата Маскегон.
    — Это секрет, — сказал он. — Ну ничего. И мышь может помочь льву.
    Он обошел вокруг моей статуи, и я объяснил ему мой замысел. Маскегон
    я изобразил в виде юной — совсем еще юной — матери несколько индейского
    типа; на коленях она держала крылатого младенца, символизировавшего
    взлет, который обещало нашему штату будущее, а восседала она на груде
    обломков греческих, римских и готических статуй, служивших напоминанием
    о тех странах, где жили наши предки.
    — Вы удовлетворены своим произведением, мистер Додд? — спросил Пин-
    кертон, когда я закончил объяснения.
    — Ну, — ответил я, — мои товарищи считают, что для начала это не так
    уж плохо. Признаться, я и сам того же мнения. Отсюда статуя видна в наи-
    более выгодном ракурсе. Да, мне кажется, у нее есть кое-какие досто-
    инства, — добавил я, — но я намереваюсь лепить еще лучше.
    — Именно так! — вскричал Пинкертон. — Хорошо сказано! — И он принялся
    что-то царапать в своем блокноте.
    — Что на вас нашло? — осведомился я. — Это же самое обычное и зауряд-
    ное выражение.
    — Чудесно! — удовлетворенно хмыкнул Пинкертон. — Гений, не сознающий
    собственной гениальности. Ну до чего же хорошо все ложится! — И он снова
    начал яростно писать.
    — Если вы решили рассыпаться в любезностях, — заметил я, — то балаган
    закрывается. — И я сделал движение, собираясь набросить покров на ста-
    тую.
    — Нет, нет, — сказал он, — погодите! Расскажите мне еще что-нибудь.
    Что именно в ней хорошо?
    — Я предпочел бы, чтобы вы сами это решили, — ответил я.
    — Беда в том, — возразил он, — что я никогда не занимался скульпту-
    рой, хотя, конечно, часто любовался статуями, как всякий человек, наде-
    ленный душой. Сделайте мне одолжение, объясните, что вам в ней нравится,
    к чему вы стремились и каковы ее достоинства. Это будет полезно для мое-
    го образования.
    — Ну хорошо. В скульптуре в первую очередь важен общий эффект. Ведь,
    по сути, она разновидность архитектуры, — начал я и прочел целую лекцию
    об этом виде искусства, используя в качестве иллюстрации свой шедевр, —
    лекцию, которую я, с вашего разрешения (или без такового), опущу целиком
    и полностью.
    Пинкертон слушал с глубочайшим интересом, задавал вопросы, изобличав-
    шие в нем человека не слишком образованного, но наделенного большой
    практической сметкой, и продолжал царапать в своем блокноте, вырывая
    листок за листком. То, что мои слова записываются, словно лекция како-
    го-нибудь профессора, вдохновляло меня, а поскольку я еще никогда не
    имел дела с прессой, то и не подозревал, что записываются они почти все
    наоборот. По той же самой причине (хотя американцу это может показаться
    невероятным) мне и в голову не приходило, что они будут сдобрены припра-
    вой легких сплетен, а меня самого и мои художественные произведения
    превратят в фарш, чтобы доставить удовольствие читателям какой-то воск-
    ресной газеты. Когда фонтан моего лекторского красноречия иссяк. Гений
    Маскегона был уже окутан ночным мраком. Однако я расстался с моим новым
    другом только после того, как мы условились встретиться на следующий
    день.
    Надо сказать, что мой соотечественник мне очень понравился, и при
    дальнейшем знакомстве он продолжал в равной мере интересовать, забавлять
    и очаровывать меня. Говорить о его недостатках я не хочу, и не только
    потому, что благодарность запечатывает мои уста, но и потому, что недос-
    татки эти порождались воспитанием, которое он получил, и, как нетрудно
    заметить, он взлелеял и развивал их, считая добродетелями. Однако не мо-
    гу отрицать, что он был для меня весьма беспокойным другом, и беспо-
    койства эти начались очень скоро.
    Тайну блокнота я открыл недели две спустя после первой нашей встречи.
    Милейший Пинкертон, как обнаружилось, посылал корреспонденции в одну из
    газет Дальнего Запада и очередную статью посвятил описанию моей особы. Я
    указал ему, что он не имел на это права, не попросив предварительно мое-
    го разрешения.
    — Ох, как хорошо! — воскликнул он. — Я так и думал, что вы не поняли,
    в чем дело, да только не верилось: слишком уж это была бы большая удача.
    — Но, мой милый, вы же были обязаны предупредить меня! — возразил я.
    — Конечно, так полагается, — согласился он, — однако, поскольку мы
    друзья, а я затеял все, только чтобы услужить вам, мне казалось, что
    можно обойтись и без этого. Я хотел, по возможности, устроить вам сюрп-
    риз; я хотел, чтобы вы, как лорд Байрон, в один прекрасный день просну-
    лись и узнали, что вами полны все газеты. Признайте, что такая мысль бы-
    ла вполне естественной. А ведь никто не любит заранее хвастать еще не
    оказанной услугой.
    — Господи! Да почему вы вообразили, что я считаю это услугой? — воск-
    ликнул я.
    Он немедленно погрузился в уныние.
    — Вы считаете, что я позволил себе непростительную вольность, — ска-
    зал он. — Все ясно. Уж лучше бы я отрубил себе руку! Я остановил бы
    статью, да только поздно. Она, наверное, уже в наборе. А я-то еще писал
    ее с такой гордостью и удовольствием!
    Теперь я думал только о том, как бы утешить его.
    — О, это все пустяки, — сказал я. — Я знаю, что вы хотели сделать мне
    приятное, и, уж наверное, статья написана с большим вкусом и тактом.
    — Ну, в этом вы можете не сомневаться! — вскричал он. — И какая газе-
    та! Первокласснейшая — «Санди Геральд» города Сент-Джозеф. А эту серию
    корреспонденции придумал я сам: явился к редактору, изложил ему мою
    мысль, он был покорен ее свежестью, и я вышел из его кабинета с догово-
    ром в кармане. Свою первую парижскую корреспонденцию я написал в тот же
    вечер, не покидая Сент-Джо. Редактор только глянул на заголовок и ска-
    зал: «Вас-то нам и нужно!»
    Это описание литературного жанра, в котором мне предстояло фигуриро-
    вать, отнюдь меня не успокоило, но я промолчал и терпеливо ждал, пока
    однажды мне не была доставлена газета, помеченная: «С приветом от Д. П.
    «. Я не без страха развернул ее и между отчетом о боксерском состязании
    и юмористической статьей о выведении мозолей — ну что можно найти смеш-
    ного в выведении мозолей! — обнаружил полтора столбца, посвященных мне и
    моей несчастной скульптуре. Я, как и редактор, взявший в руки первую
    корреспонденцию, только скользнул взглядом по заголовку и был более чем
    удовлетворен.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    вместить в себя длинный коридор, по которому я шел ночью. Однако самым
    неправдоподобным было даже не это. Мне вспомнился прочитанный когдато
    афоризм, гласивший, что все может оказаться не соответствующим себе,
    кроме человеческой натуры. Дом может вырасти или расшириться — во всяком
    случае, на взгляд хорошо пообедавшего человека. Океан может высохнуть,
    скалы — рассыпаться в прах, звезды — попадать с небес, словно яблоки
    осенью, и философ ничуть не удивится. Но встреча с молодой девушкой была
    случаем иного порядка. В этом отношении от девушек толку мало; или, ска-
    жем, мало толку применять к ним подобные правила; иначе говоря (можно и
    так взглянуть на дело), они существа высшего толка. Я готов был принять
    любую из этих точек зрения, так как все они приводили, в сущности, к од-
    ному выводу, к которому я уже начал склоняться, когда мне в голову при-
    шел еще один аргумент, окончательно его подтвердивший. Я помнил наш раз-
    говор дословно — ну, так вот: я заговорил с ней по-английски, а не
    по-французски, и она ответила мне на том же языке. Отсюда следовало, что
    все ночное происшествие было сном, и катакомбы, и лестницы, и милосерд-
    ная незнакомка.
    Едва я успел прийти к этому заключению, как по осеннему саду пронесся
    сильный порыв ветра, посыпался дождь сухих листьев и над моей головой с
    громким чириканьем взвилась стайка воробьев. Этот приятный шум длился
    всего несколько мгновений, но он успел вывести меня из рассеянной задум-
    чивости, в которую я был погружен. Я быстро поднял голову и увидел перед
    собой молодую девушку в коричневом жакете, которая держала в руках этюд-
    ник. Рядом с ней шел юноша несколькими годами старше меня; под мышкой он
    нес палитру. Их ноша, а также направление, в котором они шли, подсказали
    мне, что они идут в музей, где девушка, несомненно, занимается копирова-
    нием какой-нибудь картины. Представьте же себе мое изумление, когда я
    узнал в ней мою вчерашнюю незнакомку! Если у меня и были сомнения, они
    мгновенно рассеялись, когда — наши взгляды встретились и она, поняв, что
    я узнал ее, и вспомнив, в каком наряде была она во время нашей встречи,
    с легким смущением отвернулась и стала смотреть себе под ноги.
    Я не помню, была ли она хорошенькой, или нет, но при нашей первой
    встрече она проявила столько здравого смысла и такта, а я играл такую
    жалкую роль, что теперь мне страшно захотелось показать себя в более вы-
    годном свете. Ее спутник был, вероятнее всего, ее братом, а братья
    склонны действовать без долгих размышлений, поскольку им еще в детские
    годы приходится играть роль защитника и покровителя, и я решил, что вви-
    ду этого мне следует немедленно принести свои извинения, тем самым пре-
    дупредив возможность будущих осложнений.
    Рассудив так, я приблизился ко входу в музей и едва успел занять под-
    ходящую позицию, как оттуда вышел тот самый молодой человек, о котором я
    думал. Так я столкнулся с третьим фактором, определившим мою судьбу, ибо
    мой жизненный путь сложился под влиянием следующих трех элементов: моего
    отца, капитолия штата Маскегон и моего друга Джима Пинкертона. Что же
    касается молодой девушки, которая в ту минуту занимала все мои мысли, то
    ее я с тех пор больше не видел и ничего о ней не слышал — вот великолеп-
    ный пример игры в жмурки, которую мы зовем жизнью.

    ГЛАВА III,
    В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ МИСТЕР ПИНКЕРТОН

    Незнакомец, как я уже говорил, был на несколько лет старше меня. Он
    был хорошо сложен, обладал очень подвижным лицом и весьма дружелюбными
    манерами, а глаза у него были серые, живые и быстрые.
    — Простите, можно сказать вам два слова? — начал я.
    — Мой дорогой сэр, — перебил он, — хотя я не знаю, о чем вы хотите
    говорить, но готов выслушать хоть тысячу слов.
    — Вы только что сопровождали молодую особу, по отношению к которой я
    совершенно непреднамеренно был невежлив. Обратиться прямо к ней значило
    бы снова поставить ее в неловкое положение, и поэтому я пользуюсь воз-
    можностью принести свои нижайшие извинения человеку одного со мной пола,
    ее другу и, может быть, — добавил я, поклонившись, — защитнику по крови.
    — Вы мой соотечественник, в этом нет сомнения! — вскричал он. — Дока-
    зательство тому — ваша деликатность по отношению к незнакомой вам женщи-
    не. И она вполне заслуживает самого высокого уважения. Я был представлен
    ей на званом чае у моих друзей и, встретившись с ней сегодня утром, ра-
    зумеется, предложил помочь ей нести ее палитру. Мой дорогой сэр, могу ли
    я узнать ваше имя?
    Я был очень разочарован, узнав, что он совсем посторонний моей незна-
    комке, и предпочел бы уйти, но не мог этого сделать, так как начал раз-
    говор первым. Впрочем, этот молодой человек чем-то мне понравился.
    — Меня зовут, — ответил я, — Лауден Додд. Я приехал сюда из Маскегона
    учиться ваянию.
    — Ваянию? — повторил он так, словно это показалось ему очень стран-
    ным. — А меня зовут Джим Пинкертон. Очень рад с вами познакомиться.
    — Пинкертон? — в свою очередь, удивился я. — Не вы ли Пинкертон «Гро-
    за табуреток»?
    Он подтвердил мою догадку с веселым мальчишеским смехом, и действи-
    тельно любой житель Латинского квартала мог бы гордиться столь почетным
    прозвищем.
    Чтобы объяснить, откуда оно взялось, мне придется несколько отвлечься
    и сообщить кое-какие сведения, касающиеся истории нравов XIX столетия;
    такое отступление может быть интересным и само по себе. В те времена в
    некоторых студиях новичков «крестили» самыми варварскими и гнусными спо-
    собами. Но два происшествия, последовавшие одно за другим, помогли раз-
    витию цивилизации, и (как это часто бывает) именно благодаря тому, что в
    ход тоже были пущены самые варварские средства. Первое случилось вскоре
    после появления в студии новичка-армянина. На голове его была феска, а в
    кармане (о чем никто не знал) — кинжал. «Крестить» его начали в самом
    обычном стиле и даже — изза головного убора жертвы — куда более буйно,
    чем других. Сначала он переносил все с подзадоривающим терпением, но,
    когда кто-то из студентов позволил себе действительно непростительную
    грубость, выхватил свой кинжал и без всякого предупреждения всадил его в
    бок шутнику. Рад сообщить, что последнему пришлось пролежать несколько
    месяцев в кровати, прежде чем он смог снова приступить к занятиям. Свое
    прозвище Пинкертон приобрел в результате второго происшествия. Однажды в

    набитой народом студии трепещущий новичок подвергался особенно жестоким
    и подленьким шуточкам. Вдруг высокий бледный юноша вскочил со своего та-
    бурета и завопил: «А ну, англичане и американцы, разгоним эту лавочку!»
    Англосаксы жестоки, но не любят подлости, и призыв встретил горячую под-
    держку. Англичане и американцы схватили свои табуреты, и через минуту
    окровавленные французы уже в беспорядке отступали к дверям, бросив оне-
    мевшую от изумления жертву. В этой битве и американцы и англичане покры-
    ли себя равной славой, но я горжусь тем, что зачинщиком был американец и
    притом горячий патриот, которого как-то впоследствии на представлении
    «L’oncle Sam» [8] пришлось оттеснить в глубь ложи и не подпускать к
    барьеру, потому что он то и дело выкрикивал: «О моя родина, моя родина!»
    А еще один американец (мой новый знакомый Пинкертон) больше всех отли-
    чился во время сражения. Одним ударом он раскрошил свой табурет, и самый
    грозный из его противников, отлетев в сторону, пробил спиной то, что на
    нашем жаргоне именовалось «добросовестно обнаженной натурой». Говорят,
    что обратившийся в паническое бегство воин так и выскочил на улицу, об-
    рамленный разорванным холстом.
    Нетрудно понять, сколько разговоров вызвало это событие в студенчес-
    ком квартале и как я был рад встрече с моим прославленным соотечествен-
    ником. В то же утро мне было суждено самому познакомиться с донкихотской
    стороной его натуры. Мы проходили мимо мастерской одного молодого фран-
    цузского художника, чьи картины я давно уже обещал посмотреть, и теперь,
    в полном согласии с обычаями Латинского квартала, я пригласил Пинкертона
    пойти к нему вместе со мной. В те времена среди моих товарищей попада-
    лись крайне неприятные личности. Настоящие художники Парижа почти всегда
    вызывали мое горячее восхищение и уважение, но добрая половина студентов
    оставляла желать много лучшего — настолько, что я часто недоумевал, от-
    куда берутся хорошие художники и куда деваются буяны-студенты. Подобная
    же тайна окутывает промежуточные ступени медицинского образования и, на-
    верное, не раз ставила в тупик даже самых ненаблюдательных людей. Во
    всяком случае, субъект, к которому я привел Пинкертона, был одним из са-
    мых мерзких пьяниц квартала. Он предложил нам полюбоваться огромным по-
    лотном, на котором был изображен святой Стефан: мученик лежал в луже
    крови на дне пересохшего водоема, а толпа иудеев в синих, зеленых и жел-
    тых одеждах побивала его — судя по изображению — сдобными булочками. По-
    ка мы смотрели на это творение, хозяин развлекал нас рассказом о недав-
    нем эпизоде из собственной биографии, в котором он, как ему представля-
    лось, играл героическую роль. Я принадлежу к тем американцам-космополи-
    там, которые принимают мир (и на родине и за границей) таким, каков он
    есть, и предпочитают оставаться зрителями, однако даже я слушал эту ис-
    торию с плохо скрываемым отвращением, как вдруг почувствовал, что меня
    отчаянно тянут за рукав.
    — Он говорит, что спустил ее с лестницы? — спросил Пинкертон, побе-
    лев, как святой Стефан.
    — Да, — ответил я. — Свою любовницу, которая ему надоела. А потом
    стал швырять в нее камнями. Возможно, именно это и подсказало ему сюжет
    его картины. Он только что привел убедительнейший довод — она была так
    стара, что годилась ему в матери.
    Пинкертон издал странный звук, похожий на всхлипывание.
    — Скажите ему, — пробормотал он, задыхаясь, — а то я не говорю
    по-французски, хотя кое-что понимаю… Так скажите ему, что я сейчас
    вздую его.
    — Ради бога, воздержитесь! — вскричал я. — Они тут этого не понимают!
    — И я попытался увести его.
    — Ну, хотя бы скажите ему, что мы о нем думаем. Дайте я ему выскажу,
    что о нем думает честный американец.
    — Предоставьте это мне, — сказал я, выталкивая Пинкертона за дверь.
    — Qu’est ce qu’il a? [9] — спросил студент.
    — Monsieur se sent mal au coeur d’avoir trop regarder votre croute
    [10], — ответил я и ретировался вслед за Пинкертоном.
    — Что вы ему сказали? — осведомился тот.
    — Единственное, что могло его задеть, — сообщил я.
    После этой сцены, после той вольности, которую я позволил себе, вы-
    толкнув моего спутника за дверь, после моего собственного не слишком
    достойного ухода мне оставалось только предложить ему пообедать со мной.
    Я забыл название ресторанчика, в который мы пошли, во всяком случае, он
    находился где-то за Люксембургским дворцом, а позади него был сад, и мы
    через несколько минут уже сидели там за столиком друг против друга и,
    как водится в юности, обменивались сообщениями о своей жизни и вкусах.
    Родители Пинкертона приехали в Штаты из Англии, где, как я понял, он
    и родился, хотя у него была привычка об этом забывать. То ли он сам убе-
    жал из дому, то ли его выгнал отец, не знаю, но, во всяком случае, когда
    ему было двенадцать лет, он уже начал вести самостоятельную жизнь. Бро-
    дячий фотограф подобрал его, словно яблоко-паданец, на обочине дороги в
    Нью-Джерси. Маленький оборвыш понравился ему, он взял его себе в подруч-
    ные, научил всему, что знал сам, то есть изготовлять фотографии и сомне-
    ваться в священном писании, а затем умер в придорожной канаве где-то в
    Огайо.
    — Он был замечательным человеком, — говорил Пинкертон. — Видели бы вы
    его, мистер Додд! Он был благообразен, как библейский патриарх!
    После смерти своего покровителя мальчик унаследовал его фотографичес-
    кие принадлежности и продолжал дело.
    — Такая жизнь пришлась мне по душе, — рассказывал он. — Я побывал во
    всех живописных уголках замечательного континента, наследниками которого
    мы с вами родились. Видели бы вы мою коллекцию фотографий! Эх, жаль, что
    у меня нет ее с собой! Я делал эти снимки для себя на память, и на них
    запечатлены и самые величественные и самые чарующие явления природы.
    Бродя по Западным штатам и территориям и занимаясь фотографией, он
    читал все книги, которые попадались ему под руку, — хорошие, плохие и
    средние, увлекательные и скучные, начиная от романов Сильвена Кобба и
    кончая «Началами» Эвклида, причем, к моему величайшему изумлению, выяс-
    нилось, что и того и другого автора он умудрился прочесть от корки до
    корки. Наделенный большой наблюдательностью и отличной памятью, подрос-
    ток собирал сведения о людях, промышленности, природе и накапливал у се-
    бя в голове массу отвлеченных знаний и благородных представлений, кото-
    рые в простоте душевной считал естественными и обязательными для всякого
    истинного американца. Быть честным, быть патриотом, обеими руками с оди-
    наковым жаром загребать культуру и деньги — вот каковы были его принци-
    пы. Позже (разумеется, не при первой нашей встрече) я иногда спрашивал
    его, зачем это ему нужно. «Чтобы создать национальный тип! — заявлял он
    с горячностью. — Это наша общая обязанность, мы все должны стремиться к
    осуществлению американского типа! Лауден, это единственная надежда чело-
    вечества. Если мы потерпим неудачу, как все эти старые феодальные монар-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    большой нежностью вспоминал мою мать — вероятно, потому, что у него сло-
    жилась привычка сравнивать ее с дядей Эдамом, которого он презирал до
    неистовства, — и решил, что свое почтительное отношение к нему я унасле-
    довал от его любимицы. Когда мы отправлялись с ним на прогулку — а скоро
    эти прогулки стали ежедневными, — он иногда (не забыв шепотом предупре-
    дить меня, чтобы я не проговорился об этом Эдаму) заходил в какой-нибудь
    трактир, где прежде бывал частым гостем, и там (если ему везло и он
    встречал своих старинных приятелей) с великой гордостью представлял меня
    честной компании, отпуская одновременно шпильку по адресу остальных сво-
    их потомков.
    «Это сынок моей Дженни, — говаривал он в таких случаях. — Вот он —
    паренек хороший, не в пример другим». Во время наших прогулок мы не ос-
    матривали исторических древностей и не любовались видами, вместо этого
    мы посещали один за другим унылые окраинные кварталы. Интересны они были
    потому, что, как заявлял старик, он был подрядчиком, который их строил,
    а порой и единственным архитектором, который их планировал. Мне редко
    приходилось видеть более безобразные дома — их кирпичные стены, каза-
    лось, краснели, а черепичные крыши бледнели от стыда. Но я умел скрывать
    свои чувства от дряхлого ремесленника, и, когда он указывал на какой-ни-
    будь очередной образчик уродства, обычно добавляя замечание вроде: «Вот
    эту штуку придумал я: дешево, красиво и всем пришлось по душе, а потом
    эту мыслишку у меня позаимствовали, и под Глазго есть целые кварталы с
    такими вот готическими башенками и плинтусами», — я торопился вежливо
    выразить свое восхищение и (заметив, что это доставляет ему особенное
    удовольствие) осведомиться, во сколько обошлось каждое такое украшение.
    Нетрудно догадаться, что наиболее частой и приятной темой наших разгово-
    ров был Маскегонский капитолий.
    Я по памяти начертил для деда все планы этого здания, а он с помощью
    узкой и длинной книжицы, полной всяческих цифр и таблиц (справочника Мо-
    лесворта, если не ошибаюсь), которую всюду носил с собой в кармане, сос-
    тавлял примерные сметы и покупал с воображаемых торгов воображаемые под-
    ряды. Наших маскегонских строителей он окрестил шайкой стервятников, и
    эта интересная для обеих сторон тема в соединении с моими познаниями в
    области архитектуры, теории деформации и цен на строительные материалы в
    Соединенных Штатах послужила надежной основой для сближения старика и
    юноши, в остальных отношениях совсем друг на друга не похожих, и заста-
    вила моего деда с большим жаром называть меня «умнейшим пареньком». Та-
    ким-то образом, как вы в свое время увидите, капитолий моего родного
    штата вторично оказал сильнейшее влияние на течение моей жизни.
    Однако, покидая Эдинбург, я не подозревал о том, какую значительную
    услугу успел себе оказать, и чувствовал только огромное облегчение от
    сознания, что расстаюсь наконец с этим довольно-таки скучным домом и
    отправляюсь в город радужных надежд — в Париж. У каждого человека есть
    своя заветная мечта, а я мечтал о занятиях искусством, о студенческой
    жизни в Латинском квартале и о мире Парижа, каким описал его мрачный
    волшебник — автор «Человеческой комедии». И я не разочаровался. Впрочем,
    я и не мог разочароваться, ибо видел не реальный Париж, а тот, который
    рисовало мне воображение. Моим соседом в безобразном, пропитанном запа-
    хами кухни пансионе на улице Расина, где я поселился, был З. Марка; в
    захудалом ресторанчике я обедал за одним столом с Лусто и Растиньяком; а
    если на перекрестке на меня чуть не наезжал изящный кабриолет, значит,
    им правил Максим де Трай. Как я уже сказал, обедал я в дешевом ресторан-
    чике, а жил в дешевом пансионе — но не из нужды, а из романтических по-
    буждений. Отец щедро снабжал меня деньгами, и если бы я только пожелал,
    то мог бы жить на площади Звезды и ездить на занятия в собственном эки-
    паже. Однако тогда вся прелесть парижской жизни была бы для меня утраче-
    на: я остался бы прежним Лауденом Доддом, в то время как теперь я был
    студентом Латинского квартала, преемником Мюрже, и в самом деле жил так,
    как жили герои тех книг, которые я, погружаясь в мир мечты, запоем читал
    и перечитывал в лесах Маскегона.
    В те годы мы, обитатели Латинского квартала, все были немножко поме-
    шаны на Мюрже. Поставленная театром «Одеон» пьеса «Жизнь богемы» (удиви-
    тельно скучная и сентиментальная вещь) выдержала невиданное (для Парижа)
    число представлений и возродила созданную Мюрже легенду. Поэтому во всех
    мансардах нашего квартала разыгрывалось в частном порядке одно и то же
    представление, и добрая треть студентов вполне сознательно и к огромному
    собственному удовольствию старалась во всем подражать Родольфу или
    Шон-ару. Некоторые из нас заходили в этом очень далеко, а другие — еще
    дальше. Я, например, с величайшей завистью взирал на некоего моего соо-
    течественника, который снимал мастерскую на улице Его Высочества Принца,
    носил сапоги, собирал свои длинные волосы в сетку и в таком облачении
    ничтоже сумняшеся шествовал в самый паршивый кабачок квартала в сопро-
    вождении натурщицы-корсиканки, одетой в живописный костюм своей родины и
    профессии. Несомненно, требуется некоторое величие души, чтобы придать
    подобный размах даже капризу; что же касается меня, то я довольствовался
    тем, что с огромным пылом притворялся бедняком, выходил на улицу в феске
    и пытался, невзирая на всяческие неприятные приключения, найти давно вы-
    мершее млекопитающее — гризетку. Самые большие жертвы я приносил в воп-
    росах еды и питья: я был прирожденным гурманом и обладал тонким вкусом,
    особенно в отношении вин, так что только глубокая преданность романти-
    ческому идеалу давала мне силы прожевывать сдобренные жиром и мускусом
    блюда и запивать их красными чернилами, которые изготовляются в Берси
    под видом вина Порой после тяжелого дня в студии, где я трудился прилеж-
    но и весьма успешно, меня вдруг охватывало непреодолимое отвращение к
    подобной жизни, и тогда я, на время покинув дешевые кабачки и своих то-
    варищей, отправлялся вознаградить себя за долгие недели самопожертвова-
    ния хорошими винами и изысканными яствами. Я усаживался на террасе или в
    саду какого-нибудь ресторана, раскрывал томик одного из моих любимых пи-
    сателей и, то принимаясь читать, то откладывая его в сторону, бла-
    женствовал, пока не наступали сумерки и Париж не загорался огнями, а
    тогда отправлялся домой по набережным, любуясь звездами, наслаждаясь по-
    эзией и приятной сытостью.
    Однажды, когда на втором году моего пребывания в Париже я устроил се-
    бе такой отдых, со мной случилось приключение, о котором следует расска-
    зать; собственно, к нему-то я и вел, ибо именно благодаря этому приклю-
    чению я познакомился с Джимом Пинкертоном. Как-то в октябре я обедал со-
    вершенно один; на бульварах осыпались рыжие листья и, крутясь, неслись

    по мостовой. В такие осенние дни впечатлительные люди склонны равным об-
    разом и грустить в одиночестве и веселиться в дружеской компании — Рес-
    торан не был особенно модным заведением, но обладал хорошим погребом, и
    клиенту предлагалась весьма разнообразная карта вин. Еето я и читал с
    двойным наслаждением человека, любящего и хорошие вина и красивые, звуч-
    ные названия, когда мой взгляд упал (в самом ее конце) на малоизвестную
    марку — «руссильонское». Я вспомнил, что никогда еще не пробовал этого
    вина, тут же заказал бутылку и, найдя ее содержимое превосходным, осушил
    ее до дна, а затем заказал еще пинтовую бутылку. Оказалось, что рус-
    сильонское вино в маленькие бутылки не разливается. «Ладно, — сказал я,
    — давайте еще одну большую», после чего все погрузилось в туман. Столики
    в этом заведении стоят близко друг к другу, и когда я немного опомнился,
    то обнаружил, что веду громогласный разговор с моими ближайшими соседя-
    ми. Очевидно, такое количество слушателей меня не удовлетворило, так как
    я отчетливо помню, что обводил взглядом зал, где все стулья были повер-
    нуты в мою сторону и откуда на меня смотрели улыбающиеся лица. Я даже
    помню, что именно я говорил, но, хотя с тех пор прошло уже двадцать лет,
    стыд по-прежнему жжет меня, и я сообщу вам только одно: речь моя была
    весьма патриотичной — остальное пусть дорисует ваше воображение. Я соби-
    рался отправиться пить кофе в обществе моих новых друзей, но едва вышел
    на улицу, как почему-то оказался в полном одиночестве. Это обстоя-
    тельство и тогда меня почти не удивило, а теперь удивляет еще меньше; но
    зато я весьма огорчился, когда заметил, что пытаюсь пройти сквозь будку
    с афишами. Я начал подумывать, не повредила ли мне последняя бутылка, и
    решил выпить кофе с коньяком, чтобы привести свои нервы в порядок. В ка-
    фе «Источник», куда я отправился за этим спасительным средством, бил
    фонтан, и (что крайне меня изумило) мельничка и другие механические иг-
    рушки по краям бассейна, казалось, недавно починенные, выделывали самые
    невероятные штуки. В кафе было необычайно жарко и светло, и каждая де-
    таль, начиная от лиц клиентов и кончая шрифтом в газетах на столике,
    выступала удивительно рельефно, а весь зал мягко и приятно покачивался,
    словно гамак. Некоторое время все это мне чрезвычайно нравилось, и я по-
    думал, что не скоро устану любоваться окружающим, но вдруг меня охватила
    беспричинная печаль, а затем с такой же быстротой и внезапностью я при-
    шел к заключению, что я пьян и мне следует поскорее лечь спать.
    До моего пансиона было два шага. Я взял у швейцара зажженную свечу и
    поднялся на четвертый этаж в свою комнату. Хотя я и был пьян, мысль моя
    работала с необычайной ясностью и логичностью. Меня заботило одно: не
    опоздать завтра на занятия, и, заметив, что часы на каминной полке оста-
    новились, я решил спуститься вниз и отдать соответствующее распоряжение
    швейцару. Оставив горящую свечу на столе и не закрыв двери, чтобы на об-
    ратном пути не сбиться с дороги, я стал спускаться по лестнице. Дом был
    погружен в полный мрак, но, поскольку на каждую площадку выходило только
    три двери, заблудиться было невозможно, и я мог спокойно продолжать свой
    спуск, пока не завижу мерцание ночника в швейцарской. Я прошел четыре
    лестничных марша — никаких признаков швейцарской! Разумеется, я мог
    сбиться со счета, поэтому я прошел еще один марш, и еще один, и еще
    один, пока, наконец, не оказалось, что я отшагал их целых девять. Я уже
    не сомневался, что каким-то образом прошел мимо каморки швейцара, не за-
    метив ее, — по самому скромному подсчету, я спустился уже на пять этажей
    ниже уровня улицы и находился где-то в недрах земли. Открытие, что мой
    пансион расположен над катакомбами, было очень интересным, и если бы я
    не был настроен по-деловому, то, без сомнения, продолжал бы всю ночь
    исследовать это подземное царство. Но я твердо помнил, что завтра должен
    встать вовремя и что для этого мне необходимо отыскать швейцара. И вот,
    повернув обратно и тщательно считая, я стал подниматься до уровня улицы.
    Я прошел пять… шесть… семь маршей — попрежнему никаких следов швей-
    цара. Все это мне порядком надоело, и, сообразив, что моя комната уже
    совсем близко, я решил вернуться в нее и лечь спать. Я продолжал подъем
    и вскоре оставил за собой восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, две-
    надцатый и тринадцатый марши лестницы, но моя открытая дверь, казалось,
    исчезла так же, как швейцар и его ночник. Я вспомнил, что в самой своей
    высокой точке этот дом насчитывает шесть этажей, из чего следовало, что
    я находился теперь по меньшей мере на три этажа выше крыши. Сначала мое
    приключение казалось мне забавным, но теперь оно, вполне естественно,
    начало меня раздражать. «Моя комната должна быть здесь, и все», — сказал
    я и, вытянув руки, направился к двери. Двери не было, не было и стены,
    вместо них передо мной зиял темный коридор. Некоторое время я шел по не-
    му, не встречая никакого препятствия. И это в доме, где на каждом этаже
    были только три маленькие комнаты, выходившие прямо на лестничную пло-
    щадку! Происходившее было настолько нелепо, что я, как вы легко поймете,
    окончательно потерял терпение. Тут я заметил у самого пола узкую полоску
    света, исследовал стену, нащупал дверную ручку и без всяких церемоний
    вошел в какую-то комнату. Там я увидел молодую девушку, которая, судя по
    ее весьма домашнему туалету, собиралась ложиться спать.
    — Простите мое вторжение, — сказал я, — но я живу в двенадцатом номе-
    ре, а с этим проклятым домом произошло что-то непонятное.
    Поглядев на меня, она ответила:
    — Если вы будете так любезны выйти отсюда на несколько минут, я вас
    туда провожу.
    Таким образом, вопрос был улажен при полной невозмутимости обеих сто-
    рон. Я стал ждать в коридоре. Вскоре незнакомка вышла в халате, взяла
    меня за руку, повела вверх по лестнице (то есть на четвертый этаж выше
    крыши) и втолкнула в мою комнату, где, чрезвычайно утомленный всеми эти-
    ми удивительными открытиями, я немедленно бросился на постель и заснул,
    как ребенок.
    Я рассказал вам об этом происшествии так, как оно мне представлялось
    ночью; однако на следующее утро, проснувшись и вспоминая о нем, я не мог
    не признать, что многое из случившегося выглядит весьма неправдоподобно.
    Вопреки вчерашним добродетельным намерениям, настроения идти в студию у
    меня не было, и вместо этого я отправился в Люксембургский сад, чтобы
    там в обществе воробьев, статуй и осыпающихся листьев остудить голову и
    привести в порядок мысли. Я очень люблю этот сад, занимающий столь вид-
    ное место и в истории и в литературе. Баррас и Фуше выглядывали из окон
    этого дворца. На этих скамьях писали стихи Лусто и Банвиль (первый ка-
    жется мне не менее реальным, чем второй). За садовой решеткой кипит го-
    родская жизнь, а внутри шелестит листва деревьев, щебечут воробьи и де-
    ти, смотрят вдаль статуи. Я устроился на скамье напротив входа в музей и
    начал размышлять о событиях прошлой ночи, стараясь (насколько был в сос-
    тоянии) отделить истину от фантазии.
    При дневном свете оказалось, что в доме только шесть этажей, как было
    и прежде. Со всем моим архитектурным опытом я не мог втиснуть в его вы-
    соту все эти бесконечные лестничные марши, и он был слишком узок, чтобы

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Когда я это услышал, сердце мое забилось от радости, но тут же меня
    снова охватило уныние. Ведь, как мне казалось, куда легче было тут же,
    не сходя с места, написать картину не хуже Мейсонье, чем заработать де-
    сять тысяч долларов на нашей академической бирже. Не мот я также не по-
    дивиться столь странному способу проверки, есть ли у человека талант ху-
    дожника. Я даже осмелился выразить свое недоумение вслух.
    — Ты забываешь, мой милый, — сказал отец с глубоким вздохом, — что я
    могу судить только об одном, но не о другом. Будь у тебя даже гений са-
    мого Бьерстадта, я бы этого не заметил.
    — А кроме того, — продолжал я, — это не совсем справедливо. Другим
    студентам помогают их родные: присылают им телеграммы с указаниями. Вот,
    например, Джим Костелло, он и шага не сделает, пока отец из Нью-Йорка не
    подскажет ему, как поступить. А кроме того, как ты не понимаешь — ведь
    если кто-то наживается, значит, кому-то нужно разоряться.
    — Я буду держать тебя в курсе выгодных сделок, — вскричал мой отец,
    просияв. — Я не знал, что это разрешается вашими правилами. Я буду посы-
    лать тебе телеграммы, зашифрованные нашим коммерческим шифром, и мы уст-
    роим нечто вроде фирмы «Лауден Додд и сын», а? — Он похлопал меня по
    плечу, а затем повторил с нежной улыбкой: — «Додд и сын», «Додд и сын».
    Раз мой отец обещал давать мне советы, а коммерческая академия стано-
    вилась преддверием Парижа, я мог с надеждой взирать на будущее. К тому
    же мысль о нашей «фирме» доставила моему старичку такое удовольствие,
    что он сразу ободрился. И вот после грустной встречи на вокзале мы сели
    ужинать, весело улыбаясь и в самом праздничном настроении.
    А теперь я должен ввести в мое повествование нового героя, который,
    не сказав ни слова и даже пальцем не пошевелив, определил всю мою
    дальнейшую судьбу. Вам приходилось бывать в Штатах, и, возможно, вы ви-
    дели его золоченую, хитро каннелированную голову, сверкающую над де-
    ревьями посреди обширной равнины, ибо этот новый герой был не что иное,
    как капитолий штата Маскегон, тогда еще только находившийся в проекте.
    Мой отец приветствовал его постройку из патриотических чувств, к которым
    в равной мере примешивалась деловая алчность, — и то и другое было со-
    вершенно искренним. Он был членом всех комитетов, связанных с этой пост-
    ройкой, он пожертвовал на нее значительную сумму, и он подготавливал
    свое участие во всех связанных с ней подрядах. На конкурс было прислано
    много проектов. Когда я приехал из академии, мой отец был занят их расс-
    мотрением, и они так его заинтересовали, что в первый же вечер после мо-
    его приезда он обратился ко мне за советом. Вот наконец был предмет, ко-
    торым я мог заняться с искренним удовольствием! Правда, я ничего не
    смыслил в архитектуре, но, во всяком случае, это было искусство, а я в
    любом искусстве предпочитал классические образцы и, кроме того, был го-
    тов ради него на любые труды — способность, которую какой-то прославлен-
    ный идиот объявил равнозначной гению. Я тут же с головой ушел в работу:
    ознакомился со всеми проектами, оценил их недостатки и достоинства, про-
    чел множество книг по архитектуре, овладел теорией деформации, изучил
    текущие цены на строительные материалы и, короче говоря, оказался нас-
    только хорошим «натаскивателем», что, когда началось рассмотрение проек-
    тов, Додд Голова Что Надо заслужил свежие лавры. Его доводы убедили
    всех, его выбор был единодушно одобрен комитетом, а я мог втихомолку
    торжествовать, зная, что и аргументы и выбор принадлежали мне и только
    мне. Когда в принятый проект вносились некоторые дополнения и изменения,
    моя роль оказалась еще более значительной, ибо я составил эскиз и сделал
    модель каминных решеток для служебных помещений. Энергия и способности,
    которые я при этом проявил, привели моего отца в полный восторг, а кроме
    того, хотя мне самому, пожалуй, не следовало бы говорить об этом, именно
    благодаря моим усилиям капитолий моего родного штата украшает, а не бе-
    зобразит его.
    В общем, когда я вернулся в Коммерческую академию, настроение у меня
    было очень бодрое, и мои первые биржевые операции увенчались блестящим
    успехом. Отец постоянно присылал мне письма и телеграммы. «Ты должен сам
    решить, как поступить, Лауден, — не уставал повторять он. — Я сообщаю
    тебе только цифры, но любую свою спекуляцию ты предпринимаешь на свой
    страх и риск, и все, что ты заработаешь, ты заработаешь благодаря
    собственной смелости и инициативе». Однако, несмотря на это, всегда было
    легко угадать, чего он от меня ждет, и я всегда спешил оправдать его
    ожидания. Через месяц у меня уже было около восемнадцати тысяч долларов
    в «академической валюте». И тут я пал жертвой одного из пороков этой
    системы. Как я уже упоминал, за «академическую валюту» можно было полу-
    чить один процент ее номинальной стоимости в денежных знаках Соединенных
    Штатов. Разорившиеся биржевые игроки постоянно продавали свою одежду,
    книги, банджо и запонки, чтобы покрыть дефицит, а нажившиеся, наоборот,
    не устояв перед соблазном, превращали часть своих «прибылей» в настоящие
    доллары для оплаты каких-нибудь реальных удовольствий. А мне понадоби-
    лось тридцать долларов, чтобы приобрести принадлежности для занятий жи-
    вописью: я постоянно уходил в лес писать этюды, и, поскольку мои карман-
    ные деньги были израсходованы, в один злосчастный день я реализовал три
    тысячи в «академической валюте», чтобы купить себе палитру, — благодаря
    советам моего отца я уже начал смотреть на биржу как на место, где
    деньги сами плывут тебе в руки.
    Палитра прибыла в среду, и я вознесся на седьмое небо. В это время
    мой отец (сказать «я» значило бы отступить от истины) пытался устроить
    «двойной опцион» на пшенице между Чикаго и Нью-Йорком — как вам извест-
    но, спекуляции такого рода считаются одними из самых рискованных на шах-
    матной доске финансов. В четверг удача повернулась к нему спиной, и к
    вечеру моя фамилия второй раз красовалась на доске в списке банкротов.
    Это был тяжелый удар. Надо сказать, что моему отцу в любом случае было
    бы нелегко его перенести, потому что, как бы ни мучили человека промахи
    его сына, его собственные промахи мучают его гораздо сильнее. Однако в
    горькой чаше нашей неудачи была, кроме того, капля смертельного яда:
    отец превосходно знал состояние моих финансов и заметил недостачу трех
    тысяч «академических долларов», а это, с его точки зрения, означало, что
    я украл тридцать настоящих долларов. Пожалуй, такое суждение было слиш-
    ком строгим, но некоторые основания для него были, а мой отец, хотя его
    биржевая деятельность, на мой взгляд, по самой своей сути исключала
    честность, был необыкновенно щепетилен во всех сопутствующих ей мелочах.
    Я получил от него только одно печальное, обиженное и ласковое письмо, и
    больше до конца семестра он мне не писал, так что все это горькое время,

    трудясь в качестве писца, продавая одежду и этюды, чтобы добыть средства
    на очередную безнадежную спекуляцию, и с тоской стараясь забыть свою
    мечту о Париже, я был лишен его поддержки и советов.
    Однако все это время он, по-видимому, постоянно думал о своем сыне и
    о том, что с ним дальше делать. Полагаю, он пришел в настоящий ужас от
    моей беспринципности — именно так он оценивал мой поступок — и старался
    изыскать способ, как в дальнейшем оградить меня от искушений. С другой
    стороны, архитектор, строивший капитолии, похвально отозвался о моих ре-
    шетках, и, пока отец колебался, не зная, на что решиться, вмешалась
    судьба, и Маскегонский капитолии определил мою дальнейшую жизнь.
    — Лауден, — сказал мне отец, встретив меня на вокзале сияющей улыб-
    кой, — если ты поедешь в Париж, сколько времени тебе понадобится, чтобы
    сделаться опытным скульптором?
    — Я не понимаю, отец, что ты имеешь в виду? — вскричал я. — Что зна-
    чит «опытным»?
    — Это значит — скульптором, которому можно доверить самые сложные за-
    казы, — ответил он. — Ну, например, обнаженную натуру, а также патриоти-
    ческий и эмблематический стили.
    — На это может потребоваться три года, — ответил я.
    — И ты считаешь, что этому можно научиться только в Париже? — спросил
    он. — Ведь и у нас тут есть всякие возможности, и, говорят, этот Прод-
    жерс очень искусный скульптор, хотя он, наверное, слишком важный, чтобы
    давать уроки.
    — Кроме Парижа, этому нельзя научиться нигде, — заверил его я.
    — Да, — признал он, — мне и самому кажется, что так будет гораздо
    звучнее: «Молодой уроженец нашего штата, сын одного из наших видных
    граждан, обучавшийся у самых опытных мастеров Парижа!»
    — Но, папочка, я ничего не понимаю, — перебил я. — Я ведь никогда не
    думал о том, чтобы стать скульптором.
    — Дело вот в чем, — объяснил он. — Я взял подряд на снабжение нашего
    капитолия скульптурами. Сперва я смотрел на это как на коммерческую
    сделку, а потом мне пришло в голову, что лучше превратить ее в семейное
    предприятие. Это придется тебе по вкусу, можно заработать большие деньги
    и проявить патриотизм. Если ты согласен, то поезжай в Париж и возвращай-
    ся через три года украшать капитолии своего родного штата. Пред тобой
    открываются блестящие возможности, Лауден. И вот еще что: к каждому за-
    работанному тобой доллару я добавлю один от себя. Но чем скорее ты уе-
    дешь и чем старательнее будешь учиться, тем будет лучше, так как, если
    первые статуи не придутся по вкусу гражданам Маскегона, выйдут большие
    неприятности.

    ГЛАВА II
    РУССИЛЬОНСКОЕ ВИНО

    Родители моей матери были шотландцы, и решено было, что по дороге в
    Париж я заеду навестить моего дядю Эдама Лаудена, удалившегося от дел
    бакалейщика, который проживал в Эдинбурге. Дядя говорил со мной очень
    сдержанно и очень иронично; кормил он меня великолепно, отвел мне чудес-
    ную комнату, но, казалось, возмещал себе все эти расходы до последнего
    гроша тем, что втайне надо мной потешался, отчего очки его то и дело
    насмешливо поблескивали, а уголки рта начинали лукаво подергиваться. Все
    это плохо скрываемое веселье, насколько я мог понять, объяснялось только
    тем фактом, что я американец. «Та-а-ак! — начинал он разговор, затягивая
    это слово до бесконечности. — В вашей стране вы, наверное, делаете это
    по-другому». И все мои многочисленные двоюродные братья и сестры прини-
    мались весело хихикать. Вероятно, именно такого рода отношение и породи-
    ло то, что называется американской любовью к розыгрышам. Во всяком слу-
    чае, я не выдержал и сообщил, что мои друзья летом ходят нагишом, а вто-
    рая методистско-епископальная церковь в Маскегоне украшена скальпами.
    Однако не могу сказать, чтобы подобные взлеты моей фантазии вызывали
    особенное изумление: их принимали почти так же, как сообщение о том, что
    мой отец принадлежит к республиканской партии, а в каждом штате есть
    своя столица, Вот если бы я рассказал им сущую правду — что мой отец
    вносил ежегодно высокую плату за то, чтобы меня обучали в заведении, по
    сути своей ничем не отличавшемся от игорного притона, — хихиканье и нас-
    мешливые улыбки моих родственников имели бы куда больше оснований.
    Не могу отрицать, что порой меня охватывало непреодолимое желание
    угостить дядю Эдама хорошим тумаком, и надо сказать, что в конце концов
    дело, наверное, тем бы и кончилось, если бы в мою честь не был устроен
    званый обед. Во время него я, к большому моему удивлению и радости, убе-
    дился, что невежливость, с которой я столкнулся, не выходит за границы
    тесного семейного круга и может даже считаться проявлением родственной
    нежности. Гостям меня представляли со всяческим уважением, а то, что го-
    ворилось «о моем американском зяте, муже бедняжки Дженни, Джеймсе К.
    Додде, известном маскегонском миллионере», вполне могло исполнить гор-
    достью сердце любящего сына.
    Сначала моим проводником по городу был назначен дряхлый клерк моего
    деда, приятный, робкий человечек, питавший большую склонность к виски. В
    компании этого безобидного, но отнюдь не аристократического спутника я
    осмотрел «трон Артура» и Колтон-Хилл, послушал, как играет оркестр в са-
    ду на Принсис-стрит, поглядел на исторические реликвии и на кровь Риччио
    в величественном замке на утесе и влюбился и в этот замок, и в бесчис-
    ленные колокольни, и в красивые здания, и в широкие проспекты, и в
    узенькие, кишащие народом улочки старинного города, где мои предки жили
    и умирали в те дни, когда никто еще не слыхал о Христофоре Колумбе.
    Однако куда больше меня интересовала реликвия совсем иного рода, а
    именно: мой дед Александр Лауден. В свое время этот почтенный старец был
    простым каменщиком и, как мне кажется, сумел разбогатеть исключительно
    благодаря практической сметке, а не каким-то особым достоинствам. Его
    внешность, речь и манеры недвусмысленно указывали на его скромное прош-
    лое, что было источником вечных мучений для дяди Эдама. Под его ногтями,
    несмотря на тщательный надзор, постоянно появлялся траур, одежда висела
    на нем мешком, как праздничный костюм на поденщике, речь его была прос-
    тонародной, и даже в лучшие свои минуты, когда он соглашался хранить
    молчание, самое его присутствие в уголке гостиной, его обветренное мор-
    щинистое лицо, его редкие волосы, его мозолистые руки и веселая лукавая
    усмешка безжалостно выдавали тот неприятный факт, что семья наша «вышла
    из низов». Как бы ни жеманилась моя тетушка, как бы ни задирали нос мои
    кузены и кузины, ничто не могло противостоять весомой физической ре-
    альности — старику каменщику, сидящему в уголке у камина.
    То, что я американец, давало мне одно преимущество: мне и в голову не
    приходило стыдиться деда, и старик не преминул это заметить. Он с

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    мной мягок и ласков. К тому же я ведь отстаивал мои личные стремления и
    желания, а он думал только о моем благе, хотя и понимал его по-своему. И
    он не терял надежды образумить меня.
    — Основа у тебя хорошая, Лауден, — повторял он, — основа у тебя хоро-
    шая. В конце концов кровь скажется, и ты пойдешь по правильному пути. Я
    не боюсь, что мне придется стыдиться моего сына. Просто мне порой бывает
    неприятно, когда ты начинаешь нести чепуху.
    После этого он похлопывал меня по плечу или по руке с нежностью, осо-
    бенно трогательной в таком красивом и сильном человеке.
    Как только я окончил школу, отец отправил меня в Маскегонскую коммер-
    ческую академию. Вы иностранец, и вам, вероятно, не так-то просто пове-
    рить, что подобное учебное заведение существует на самом деле. Поэтому,
    прежде чем продолжить свой рассказ, я хочу заверить вас, что я не шучу.
    Эта академия действительно существовала, а может быть, существует и по
    сей день — наш штат чрезвычайно ею гордился, считая это учебное заведе-
    ние высшим достижением современной цивилизации. Мой отец, провожая меня
    на вокзал, несомненно, был уверен, что открывает передо мной прямой и
    верный путь в президенты и в рай.
    — Лауден, — сказал он мне, — я даю тебе возможность, какой не мог
    дать своему сыну даже Юлий Цезарь: возможность познать жизнь прежде, чем
    ты сам примешь в ней участие. Избегай рискованных спекуляций, старайся
    вести себя так, как следует благородному человеку, и, по возможности,
    ограничивайся надежными операциями с железнодорожными акциями. Пшеница
    всегда соблазнительна, но и очень опасна. В твоем возрасте я не стал бы
    начинать с пшеницы; однако другие ценности тебе не противопоказаны. Об-
    ращай особое внимание на ведение счетных книг и, раз потеряв деньги,
    вторично их в те же акции не вкладывай. Ну, сынок, поцелуй меня на про-
    щание и не забывай, что ты у меня один и что твой отец будет следить за
    твоей карьерой с любовью и тревогой.
    Коммерческая академия занимала несколько прекрасных просторных зда-
    ний, расположенных в лесу. Воздух там был очень здоровым, питание — пре-
    восходным, плата за обучение — весьма высокой. Телеграф соединял акаде-
    мию, говоря словами рекламного объявления, «с различными мировыми цент-
    рами». Читальный зал был в изобилии снабжен «коммерческой прессой». Раз-
    говоры велись большей частью об Уолл-стрите, а студенты (всего там обу-
    чалось около ста человек) в основном занимались тем, что пытались при-
    карманить «академические капиталы» своих товарищей. Правда, по утрам мы
    занимались в аудиториях: нам преподавали немецкий и французский языки,
    бухгалтерское дело и прочие солидные науки. Однако большую часть дня мы
    проводили на «бирже», обучаясь спекуляции товарами и ценными бумагами, —
    это-то и была основа основ получаемого нами образования. Поскольку ни
    один из участников не имел никакой собственности — ни бушеля реальной
    пшеницы, ни доллара в государственной валюте, — эти спекуляции, разуме-
    ется, не приносили их участникам никаких выгод и превращались в само-
    цель. Они сводились к откровенной, ничем не прикрытой азартной игре.
    Нас, не жалея никаких затрат на декорации, обучали именно тому, что
    уничтожает всякую истинную коммерцию. Для того чтобы мы на опыте позна-
    комились с движением и капризами цен, наш учебный рынок точно воспроиз-
    водил реальное положение вещей в стране. Мы были обязаны вести счетные
    книги, которые в конце каждого месяца проверялись либо директором, либо
    кем-нибудь из его помощников. Чтобы сделать игру еще более правдоподоб-
    ной, «академической валюте» была придана реальная стоимость. Заботливые
    родители или опекуны покупали ее студентам по цене цент за доллар. За-
    канчивая курс, студенты по той же цене продавали академии оставшуюся у
    них валюту. А наиболее удачливые «биржевики» порой реализовывали часть
    своих капиталов еще в бытность свою студентами, чтобы тайком устроить
    пирушку в соседнем городке. Короче говоря, хуже этой академии была, по-
    жалуй, только та, где Оливер познакомился с Чарли Бейтсом [7].
    Когда кто-то из младших преподавателей проводил меня на «биржу», что-
    бы показать мне мою конторку, я был ошеломлен царившим там хаосом и шу-
    мом. В глубине зала виднелись черные доски со столбцами все время меняю-
    щихся цифр. После каждого изменения студенты толпой бросались к доскам и
    начинали во весь голос вопить какую-то, как мне показалось, абракадабру.
    Некоторые вскакивали на конторки и скамьи, подавая руками и головами за-
    гадочные знаки и что-то быстро отмечая в своих записных книжках. Мне по-
    казалось, что неприятней этой сцены я еще ничего в жизни не видывал; а
    когда я сообразил, что все эти сделки — простая игра и что всех денег,
    циркулирующих на «академической бирже», не хватит и на покупку пары
    коньков, то почувствовал большое изумление, хотя и ненадолго, ибо при-
    помнил, как взрослые и очень богатые люди выходят из себя, проиграв жал-
    кие гроши. Тогда, найдя таким образом оправдание моим соученикам, я изу-
    мился поведению преподавателя, который привел меня сюда: забыв показать
    мне мою конторку, он, бедняга, стоял среди этой суматохи как заворожен-
    ный — казалось, цифры на досках всецело завладели его вниманием.
    — Глядите, глядите, — завопил он мне в ухо, — курсы падают! Рынком со
    вчерашнего дня завладели «медведи».
    — Ну и что же? — ответил я, с трудом перекрикивая шум (я еще не нау-
    чился разговаривать в подобной обстановке). — Это же все понарошку.
    — Да, конечно, — ответил он, — и вы должны твердо запомнить, что ис-
    тинную прибыль вы получите, только если будете хорошо вести свои счетные
    книги. Надеюсь, Додд, мне предстоит только хвалить вас за них. Вы начи-
    наете свою деятельность с весьма приличным капиталом — десять тысяч дол-
    ларов в «академической валюте». Его, несомненно, хватит вам до конца
    обучения, если, конечно, вы не будете рисковать и пускаться в сомни-
    тельные операции… Постойте, что бы это значило? — перебил он сам себя,
    когда на досках появились новые цифры. — Семь, четыре, три! Додд, вам
    повезло: за весь семестр еще не было такого оживления. И подумать
    только, что точно то же происходит сейчас в Нью-Йорке, Чикаго, Сент-Луи-
    се и других соперничающих деловых центрах страны! Эх, я и сам поиграл бы
    вместе с мальчиками, — добавил он, потирая руки, — да только это не раз-
    решается правилами.
    — А что бы вы сделали?
    — Что бы я сделал? — вскричал он, сверкнув глазами. — Покупал бы, по-
    ка хватит капитала!
    — Это и значит не рисковать и не пускаться в сомнительные операции? —
    спросил я с самым невинным видом.
    Он бросил на меня злобный взгляд, а затем сказал, словно для того,

    чтобы переменить тему:
    — Видите того рыжего юношу в очках? Это Билсон, наш самый блестящий
    студент. Мы все уверены в его будущем. Берите пример с Билсона, Додд.
    Вскоре после этого, пока шум по-прежнему нарастал, цифры на доске по-
    являлись и исчезали все быстрее, а зал сотрясался от воплей биржевиков,
    младший преподаватель покинул меня, указав мне наконец мою конторку. Мой
    сосед подводил итоги в своей счетной книге — подсчитывал убытки за это
    утро, как я узнал позднее, — и очень охотно оторвался от этого малопри-
    ятного занятия, увидев незнакомое лицо.
    — Эй, новичок! — окликнул он меня. — Как вас зовут?.. Что? Ваш отец —
    Додд Голова Что Надо? Сколько у вас капитала? Десять тысяч? Здорово! Ну
    и дурак же вы, что возитесь со своими книгами!
    Я ответил, что не вижу — иного выхода, поскольку книги ежемесячно
    проверяются.
    — Эх, разиня! Наймите писца! — крикнул он. — Кого-нибудь из наших
    банкротов — для этого они здесь и толкутся. Если вы будете удачно играть
    на бирже, вам в этом колледже работать не придется.
    Шум к этому времени стал совсем уже невыносимым, и мой новый друг,
    сказав, что наверняка кто-то «прогорел», что он пойдет выяснить, в чем
    дело, и приведет мне писца, застегнул куртку и нырнул в неистовствующую
    толпу. Его предположение было правильно: кто-то действительно «прого-
    рел», один из королей биржи был низложен — игра на сале оказалась для
    него роковой, — и писец, обязавшийся писать мои книги, избавлять меня от
    всей работы и получать все причитающееся мне образование за тысячу дол-
    ларов в месяц в «академической валюте» (десять долларов в валюте США),
    оказался не кем иным, как знаменитым Билсоном, с которого мне рекомендо-
    вали брать пример. Бедняга был очень расстроен. Только за одно могу я
    похвалить Маскегонскую коммерческую академию: все мы, включая даже самую
    мелкую рыбешку, испытывали глубокий стыд, оказываясь банкротами; ну, а
    такому магнату, как Билсон, который в дни своего процветания столь высо-
    ко задирал нос, потерпеть полный крах было особенно тяжело. Но дух
    серьезного отношения к игре победил даже горечь недавнего поражения, и
    Билсон приступил к исполнению своих новых обязанностей с надлежащей
    энергией и деловитостью.
    Таковы были мои первые впечатления от этого нелепого учебного заведе-
    ния, и, говоря откровенно, я скорее назвал бы их приятными. Пока я буду
    богат, я смогу распоряжаться дневными и вечерними часами по своему вку-
    су: писец будет вести мои книги, писец будет толкаться и вопить на бир-
    же, а я могу заниматься писанием пейзажей и чтением романов Бальзака — в
    то время это были два главных моих увлечения. Следовательно, моя задача
    сводилась к тому, чтобы оставаться богатым, то есть вести дела осмотри-
    тельно и не пускаться в рискованные спекуляции, иначе говоря, найти ка-
    кой-то безопасный способ наживы. Я ищу его до сих пор, и, насколько могу
    судить, в нашем несовершенном мире ближе всего к нему стоит излюбленная
    детьми деловая операция, сводящаяся к формуле: «Орел — я выиграл, решка
    — ты проиграл». Помня напутственные слова моего отца, я робко взялся за
    железные дороги и около месяца занимал бесславно-надежную позицию, ску-
    пая в малых количествах самые устойчивые акции и безропотно (насколько
    это у меня получалось) снося презрение своего писца. Однажды я в виде
    опыта решился на более смелый шаг и, не сомневаясь, что акции компании
    «Пен-Хендл» (если не ошибаюсь) будут падать и дальше, продал этих акций
    на несколько тысяч. Но не успел я произвести эту сделку, как какие-то
    идиоты в Нью-Йорке начали играть на повышение, акции «ПенХендла» взлете-
    ли к потолку, а мое положение оказалось подорванным. Кровь, как и наде-
    ялся мой отец, сказалась, и я мужественно продолжал вести свою линию:
    весь день я продавал эти дьявольские акции, и весь день они продолжали
    повышаться. Как кажется, я (хрупкая скорлупка) попал под носовую волну
    мощного корабля Джея Гульда — в дальнейшем, насколько помню, оказалось,
    что это был первый ход в очень крупной биржевой игре. В тот вечер имя
    Лаудена Додда занимало первое место в газете нашей академии, а мы с Бил-
    соном (снова оказавшимся без места) претендовали на одну и ту же вакан-
    сию писца. О ком шумят, того скорей услышат. Мое разорение привлекло ко
    мне всеобщее внимание, и поэтому место писца получил я. Так что, как вы
    сейчас убедились, и в Маскегонской коммерческой академии можно было
    кое-чему научиться.
    Меня лично совсем не трогало, выиграл я или проиграл в такой сложной
    и скучной игре, где все зависело только от случайности. Однако писать об
    этом отцу оказалось тяжелой задачей, и я пустил в ход все свое красноре-
    чие. Я доказывал (и это было абсолютной правдой), что студенты, удачно
    играющие на бирже, не получают никакого образования, и, следовательно,
    если он хочет, чтобы я чему-нибудь научился, ему следует радоваться мое-
    му разорению. Затем я (не очень последовательно) обратился к нему с
    просьбой снабдить меня новым капиталом, обещая в этом случае иметь дело
    только с надежными акциями железных дорог. Несколько увлекшись, я заклю-
    чил свое письмо уверениями, что не гожусь в дельцы, и горячей просьбой
    забрать меня из этого отвратительного места и отпустить в Париж зани-
    маться искусством. В ответ я получил короткое, ласковое и грустное
    письмо, в котором он писал только, что до каникул осталось совсем немно-
    го, а тогда у нас будет достаточно времени, чтобы все обсудить.
    Когда я приехал домой на каникулы, отец встретил меня на вокзале, и я
    был потрясен, увидев, как он постарел. Казалось, он думал только о том,
    как утешить меня и вернуть мне бодрость духа (которую я, по его мнению,
    должен был утратить). Не надо унывать, убеждал он меня, сотни опытнейших
    биржевиков начинали свою карьеру с неудачи. Я заявил ему, что не создан
    быть финансистом, и его лицо омрачилось.
    — Не говори так, Лауден, — сказал он. — Я не могу поверить, что мой
    сын оказался трусом.
    — Но мне не нравится эта жизнь! — умоляюще произнес я. — Меня интере-
    сует не биржа, а искусство. На этом поприще я способен достичь гораздо
    большего!
    И я напомнил ему, что известные художники зарабатывают большие
    деньги, что любая картина Мейсонье стоит много тысяч долларов.
    — А не думаешь ли ты, Лауден, — возразил он, — что человек, способный
    написать тысячедолларовую картину, сумел бы показать свою закалку и на
    бирже? Уж поверь, этот Мэзон, о котором ты сейчас упомянул, или наш соо-
    течественник Бьерстадт, очутись они завтра на хлебной бирже, показали
    бы, из какого материала они скроены. Послушай, Лауден, сынок, ведь я,
    видит бог, думаю только о твоем благе, и я хочу заключить с тобой дого-
    вор: в следующем семестре я снова дам тебе десять тысяч ваших долларов,
    и, если ты покажешь себя настоящим мужчиной и удвоишь этот капитал, я
    позволю тебе поехать в Париж, коли тебе еще будет этого хотеться, в чем
    я сильно сомневаюсь. Но разрешить тебе уйти с позором, словно тебя вы-
    секли, мне не позволяет гордость.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    и был спущен флаг. Шлюпка пристала к берегу в уже сгущающихся сумерках,
    и на низкой веранде «Серкль Интернасьональ» [4] (как официально и не без
    оснований назывался клуб) засветились многочисленные лампы. Наступили
    самые приятные часы суток: исчезли назойливые, больно жалящие мушки; по-
    веял прохладный береговой бриз, и члены «Серкль Интернасьональ» собра-
    лись в клубе поболтать и выпить стаканчик-другой. Мистер Лауден Додд был
    официально представлен коменданту острова; партнеру коменданта по
    бильярду — торговцу с соседнего острова и почетному члену клуба, который
    начал свою карьеру помощником плотника на борту военного корабля севе-
    рян; портовому доктору; начальнику жандармов; владельцу опийной планта-
    ции и всем остальным людям с белой кожей, которых прихоти торговли или
    кораблекрушений, а может быть, просто нежелание служить в военном флоте
    забросили в Таиохаэ. Благодаря своей располагающей внешности и любезным
    манерам, а также умению красноречиво изъясняться как на английском, так
    и на французском языках Лауден всем очень понравился. Вскоре на столе
    возле него уже стояла одна из восьми последних бутылок пива, а сам он
    оказался довольно молчаливой центральной фигурой оживленно болтающей
    группы.
    Разговоры в Южных Морях все на один образец: океан здесь огромен, но
    мир мал; вначале непременно будет упомянут Забияка Хейс, герой-моряк,
    чьи подвиги и вполне заслуженный конец остались совершенно неизвестными
    Европе; потом будет затронут вопрос о торговле копрой или жемчугом, а
    может быть, хлопком или губками, но очень небрежно, словно он никого
    особенно не интересует; то и дело будут упоминаться названия шхун и фа-
    милии их капитанов, а затем собеседники обменяются новостями о последнем
    кораблекрушении и обстоятельно их обсудят. Человеку новому эти разговоры
    сначала не покажутся особенно интересными, но, когда он проживет в мире
    островов год или два и перевидает немало шхун, так что фамилия каждого
    капитана будет вызывать в его памяти определенную фигуру, облаченную в
    пижаму или парусиновый костюм, да к тому же привыкнет к снисходительнос-
    ти, с которой (в память мистера Хейса) относятся здесь к таким видам че-
    ловеческой деятельности, как контрабанда, нарочно устроенное кораблекру-
    шение, баратрия [5], пиратство, насильственная вербовка рабочей силы и
    прочее, он убедится, что беседы в клубах Полинезии не менее остроумны и
    поучительны, чем разговоры в подобных же заведениях Лондона и Парижа.
    Хотя мистер Лауден Додд и прибыл на Маркизские острова впервые, он
    был старым, просоленным торговцем Южных Морей; он знал множество кораб-
    лей и их капитанов; ему приходилось на других архипелагах присутствовать
    при зарождении предприятия, о конце которого шел рассказ, или, наоборот,
    он мог сообщить о дальнейшем развитии событий, начавшихся в Таиохаэ.
    Среди прочих интересных новостей — например, о появлении в здешних водах
    новых лиц — он сообщил также о кораблекрушении. «Джон Ричарде» разделил
    судьбу многих других островных шхун.
    — Дикинсон выбросил ее на остров Пальмерстона, — возвестил Додд.
    — А кто владельцы? — спросил один из его собеседников.
    — О, как обычно, «Кепсикум и К°».
    Все переглянулись с многозначительной улыбкой, и Лауден, пожалуй, вы-
    разил общее мнение, сказав:
    — Вот, говорят, есть выгодные дела! Что может быть выгоднее застрахо-
    ванной шхуны, опытного капитана и крепкого, надежного рифа?
    — Выгодных дел не существует! — заметил уроженец Глазго. — Никто,
    кроме миссионеров, не получает барышей.
    — Ну, не знаю, — возразил кто-то. — Опиум приносит недурную прибыль.
    — Неплохо также подобраться к жемчужной отмели, где ловля запрещена,
    так году на четвертом, обчистить лагуну и удрать на всех парусах, пока
    французы не спохватились.
    — Неплохо золота самородок отыскать, — вставил какой-то немец.
    — Купить потерпевший крушение корабль тоже иной раз сделка недурная,
    — сказал Хэвенс. — Помните этого человека из Гонолулу и бриг, который
    выбросило на рифы Вайкики? Ветер был крепкий, и бриг начало ломать, не
    успел он как следует сесть на днище. Агент «Ллойда» продал его меньше
    чем через час, и до темноты, когда корабль наконец разбило в щепы, поку-
    патель успел обеспечить себе безбедную жизнь, а если бы солнце зашло на
    три часа позже, он мог бы совсем удалиться от дел. Но и так он построил
    себе дом на улице Беретания и назвал его в честь этого корабля.
    — Да, порой на кораблекрушении можно недурно нажиться, — сказал уро-
    женец Глазго, — но далеко не всегда.
    — Ну, это общее правило — выгодные дела встречаются редко, — ответил
    Хэвенс.
    — Согласен, — продолжал шотландец. — А я мечтаю узнать тайну како-
    го-нибудь богача и поприжать его как следует.
    — Полагаю, вам известно, что такого рода способы среди порядочных лю-
    дей неупотребительны? — возразил Хэвенс.
    — Это меня не интересует, мне такой способ вполне подходит, — невоз-
    мутимо отозвался шотландец из Глазго. — Беда только в том, что подходя-
    щих секретов в Южных Морях не узнаешь. Их надо искать в Лондоне или в
    Париже.
    — Мак-Гиббон начитался бульварных романов, — сказал кто-то.
    — Он читал «Аврору Флойд», — добавили из другого угла.
    — Ну и что? — возразил Мак-Гиббон. — Ведь это же правда. Почитайте-ка
    газеты! Вы хихикаете только из-за своего тупоголового невежества. А на
    мой взгляд, шантаж — такое же ремесло, как страхование, только в сто раз
    честнее.
    Начавшаяся перепалка заставила Лаудена, который больше всего на свете
    ценил мир и спокойствие, поспешно вмешаться в разговор.
    — Как ни странно, — сказал он, — но мне на своем веку пришлось испро-
    бовать все эти способы добывания хлеба насущного.
    — Вы имели самородок найти? — жадно спросил немец, изъяснявшийся на
    ломаном языке.
    — Нет, — ответил Лауден. — Я занимался всякими глупостями, но все-та-
    ки не золотоискательством. Любой дурости есть предел.
    — Ну, а контрабандной торговлей опиумом вы занимались? — поинтересо-
    вался кто-то еще.
    — Занимался, — ответил Лауден.
    — Выгодное дело?
    — Еще какое!
    — И покупали разбившийся корабль?

    — Да, сэр, — ответил Лауден.
    — Ну, и что из этого вышло?
    — Видите ли, этот корабль был особого сорта, — объяснил Лауден. — По
    чести говоря, я бы никому не советовал заниматься этим видом деятельнос-
    ти.
    — А что, его разбило в щепы на мели?
    — Вернее будет сказать, что из-за него на мели оказался я, — заметил
    Лауден. — Не сумел преодолеть трудностей.
    — А шантажом занимались? — осведомился Хэвенс.
    — Само собой разумеется! — кивнул Лауден.
    — Выгодное дело?
    — Видите ли, я человек невезучий. А так, наверное, выгодное.
    — Вы узнали чью-нибудь тайну? — спросил уроженец Глазго.
    — Великую, как этот океан.
    — Тайну богача?
    — Не знаю, что вы называете богачом, но эти острова он мог бы купить
    и не заметить, во что они ему обошлись.
    — Ну, так за чем же дело стало? Вы не могли его разыскать?
    — Да, на это потребовалось время, но в конце концов я загнал его в
    угол и…
    — И что?
    — Все полетело вверх тормашками. Я стал его лучшим другом.
    — Ах, черт!
    — По-вашему, он не слишком разборчив в выборе друзей? — любезно осве-
    домился Лауден. — Да, пожалуй, у него довольно широкий круг симпатий.
    — Если вы кончили болтать чепуху, Лауден, — сказал Хэвенс, — то нам
    пора идти ко мне обедать.
    За стенами клуба во мраке ревел прибой. В темной чаще кое-где мерцали
    огоньки. Мимо по двое и по трое проходили островитянки, кокетливо улыба-
    лись и снова исчезали во мгле, а в воздухе еще долго держался запах
    пальмового масла и цветов франжипана. От клуба до жилища мистера Хэвенса
    было два шага, и любому обитателю Европы они показались бы двумя шагами
    по волшебной стране. Если бы такой европеец мог последовать за нашими
    двумя друзьями в дом, окруженный широкой верандой, и в прохладной комна-
    те, с жалюзи вместо стен, сесть с ними за стол, на белую скатерть кото-
    рого падали цветные тени от бокалов с вином; если бы он мог отведать эк-
    зотические кушанья: сырую рыбу, плоды хлебного дерева, печеные бананы,
    жареного поросенка с гарниром из упоительного мити и царя всех подобных
    блюд — салат из сердцевины пальмы; если бы он мог увидеть и услышать,
    как некая прелестная туземка, слишком скромная для супруги хозяина и
    слишком властная для любого иного положения, то появляется в столовой,
    то исчезает, браня невидимых помощников, а потом мгновенно очутился в
    родном лондонском пригороде, он сказал бы, протирая глаза и потягиваясь
    в своем любимом кресле у камина: «Мне приснилось дивное местечко! Ей-бо-
    гу, это был рай!» Однако Додд и его хозяин давно уже привыкли ко всем
    чудесам тропической ночи, ко всем яствам островной кухни и принялись за
    еду просто как люди, давно проголодавшиеся, лениво перебрасываясь слова-
    ми, как бывает, когда немного скучно.
    Вскоре разговор коснулся беседы в клубе.
    — Вы никогда еще не болтали столько чепухи, Лауден, — заметил Хэвенс.
    — Мне показалось, что в воздухе запахло порохом, вот я и заговорил,
    чтобы отвлечь их. Однако все это вовсе не чепуха.
    — Вы хотите сказать, что все это правда: и опиум, и покупка потерпев-
    шего крушение корабля, и шантаж, и человек, который стал вашим другом?
    — Все правда, до последнего слова, — ответил Лауден.
    — Кажется, вы действительно много испытали на своем веку, — сухо ска-
    зал Хэвенс.
    — Да, история моей жизни довольно любопытна, — отозвался его друг. —
    Если хотите, я расскажу ее вам.
    Далее следует повесть о жизни Лаудена Додда, не так, как он поведал
    ее своему другу, а так, как он впоследствии записал ее.

    РАССКАЗ ЛАУДЕНА

    ГЛАВА I
    ХОРОШЕЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

    Для начала мне следует описать характер моего бедного отца. Трудно
    представить себе человека лучше или красивее его и в то же время такого
    (с моей точки зрения) неудачника: ему не повезло и с делами, и с удо-
    вольствиями, и с выбором дома, и (как мне ни жаль) с единственным сыном.
    Он начал жизнь землемером, стал спекулировать земельными участками, пус-
    тился в другие деловые предприятия и постепенно приобрел репутацию одно-
    го из самых ловких дельцов штата Маскегон [6]. «У Додда голова что на-
    до», — отзывались о нем окружающие. Но сам я далеко не так уверен в его
    деловых способностях. Впрочем, удачливость его долгое время казалась не-
    сомненной, а уж настойчивость была совершенно бесспорной. Он вел ежед-
    невную битву за деньги с меланхолической покорностью мученика: вставал
    чуть свет, ел на ходу, даже в дни побед возвращался домой измученным и
    обескураженным; он отказывал себе в развлечениях — если вообще был спо-
    собен развлекаться, в чем я порой сомневался, — и доводил до благополуч-
    ного конца очередную спекуляцию с пшеницей или алюминием, по сути своей
    ничем не отличавшуюся от грабежа на большой дороге, ценой самой высокой
    самоотверженности и добросовестности.
    К несчастью, меня ничто, кроме искусства, никогда не интересовало и
    интересовать не будет. Я считал тогда, что высшее назначение человека —
    обогащать мир прекрасными произведениями искусства и приятно проводить
    время, свободное от этого благородного занятия. Насколько помню, о вто-
    рой половине своей жизненной программы (которую, кстати, мне только и
    удалось осуществить) я отцу ничего не говорил, однако он, по-видимому,
    что-то заподозрил, так как назвал мой заветный план баловством и блажью.
    — Ну хорошо, — воскликнул я однажды, — а что такое твоя жизнь? Ты ду-
    маешь только о том, как бы разбогатеть, и при этом за счет других людей.
    Он грустно вздохнул (это вообще было его привычкой) и укоризненно по-
    качал головой.
    — Ах, Лауден, Лауден! — сказал он. — Все вы, мальчики, считаете себя
    мудрецами: Но как бы ты ни противился этому, всякий человек обязан рабо-
    тать. И выбор только один — быть честным человеком или вором, Лауден.
    Вы сами видите, насколько бесполезно было спорить с моим отцом. Отча-
    яние, охватывавшее меня после подобных разговоров, отягощалось еще и
    раскаянием, потому что я нередко грубил ему, а он неизменно бывал со

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Стивенсон Роберт Луис
    Потерпевшие кораблекрушение

    Изд. «Правда», Москва, 1981 г.
    OCR Палек, 1998 г.

    ПРОЛОГ
    НА МАРКИЗСКИХ ОСТРОВАХ

    Было три часа зимнего дня в Таиохаэ, французской столице и главном
    порту Маркизских островов. Дул сильный шквалистый пассат, грохочущий
    прибой разбивался на крупной гальке пологого берега, и пятидесятитонная
    шхуна — военный корабль, олицетворяющий достоинство и влияние Франции на
    этом каннибальском архипелаге, — прыгала на волнах у своего причала под
    Тюремным Холмом. Низкие, черные тучи закрывали вершины поднимающихся ам-
    фитеатром гор; около полудня прошел сильный дождь — настоящий тропичес-
    кий ливень, когда вода падает с неба сплошной стеной, — и по темно-зеле-
    ным склонам все еще вились серебристые нити потоков.
    На этих островах с жарким и здоровым климатом зима — только пустое
    название. Дождь не освежил жителей Таиохаэ, и ветер не принес им бодрос-
    ти. Правда, на одной из окраин комендант лично наблюдал за работами,
    производившимися в его саду, и садовники — все до одного каторжники —
    волей-неволей продолжали трудиться, но все прочие обитатели городка пре-
    давались послеобеденному отдыху и сну: Вайкеху, туземная королева, почи-
    вала в своем прелестном домике под сенью шелестящих пальм, комиссар с
    Таити — в своей осененной флагами официальной резиденции, торговцы — в
    своих опустевших лавках, и даже клубный слуга крепко спал в помещении
    клуба, уронив голову на буфетную стойку, над которой были прибиты визит-
    ные карточки морских офицеров и карта мира. На протянувшейся вдоль бере-
    га единственной улице городка, где в благодатной тени пальм и в густых
    зарослях пурао прятались дощатые домики, не было видно ни души. Только
    на конце рассохшегося причала, который некогда (в дни краткого процвета-
    ния восставших Южных Штатов) стонал под тяжестью тюков хлопка, на куче
    мусора примостился знаменитый татуированный европеец — живая диковинка
    Таиохаэ.
    Он не спал — его взгляд был устремлен на бухту. Он смотрел на горный
    отрог, переходящий у горловины бухты в цепь невысоких утесов, на белую
    кипящую полосу прибоя у двух островков, между которыми в узком просвете
    виднелись на синем горизонте туманные вершины крутых гор острова Хуапу.
    Однако внимание его не задерживалось на этих давно знакомых чертах ланд-
    шафта. Он был погружен в то дремотное состояние, когда сон граничит с
    явью, и в памяти его всплывали разрозненные картины прошлого: лица ту-
    земцев и белых — шкиперов, старших помощников, местных царьков и вождей
    проходили перед его глазами и снова исчезали в небытии; он вспоминал
    старые путешествия, забытые пейзажи, освещенные первыми лучами зари; он
    снова слышал грохот барабанов, сзывающих на каннибальское пиршество;
    быть может, он вспоминал темнокожую принцессу, из любви к которой под-
    вергся мучительной пытке татуирования, а теперь сидел на мусорной куче в
    конце причала порта Таиохаэ — бездомный бродяга-европеец. А быть может,
    на память ему приходило еще более далекое прошлое, и он снова слышал
    звуки и ощущал запахи родной Англии, своего детства: веселый перезвон
    соборных колоколов, аромат цветущего вереска, нежную песню реки у плоти-
    ны.
    У входа в бухту — опасные воды, и корабль можно провести только сов-
    сем рядом с островками, так что с него легко добросить до берега сухарь.
    И вот, пока татуированный европеец дремал и грезил о прошлом, изза око-
    нечности западного островка выдвинулся надутый ветром кливер — зрелище,
    которое мгновенно заставило его очнуться. Затем показались два стакселя,
    и, прежде чем татуированный европеец успел вскочить на ноги, топсельная
    шхуна круто легла к ветру и, обогнув островок, курсом бейдевинд вошла в
    бухту.
    Сонный городок пробудился, как по волшебству. Со всех сторон высыпали
    туземцы, приветствуя друг друга радостным криком «эхиппи» — корабль; ко-
    ролева вышла на веранду и стала вглядываться в бухту, прикрыв глаза ру-
    кой, являвшей собою чудо высокого искусства татуировки; комендант, забыв
    о своих садовниках, бросился в дом за подзорной трубой; семнадцать брон-
    зовых канаков, во главе с боцманом-французом составлявшие команду воен-
    ной шхуны, столпились на ее баке, а все англичане, американцы, немцы,
    поляки, корсиканцы и шотландцы — торговцы и правительственные чиновники
    в Таиохаэ, — оставив свои лавки и конторы, по обычаю начали собираться
    на улице перед клубом.
    Расстояния в городке были так малы, и вся дюжина его белых обитателей
    собралась поэтому так быстро, что они успели уже обменяться догадками
    относительно национальности и цели плавания неизвестной шхуны, прежде
    чем она продвинулась на полкабельтова по направлению к якорной стоянке.
    Через мгновение на клотике ее грот-мачты взвился английский флаг.
    — Я же говорил, что это англичане — сразу узнал по стакселям! — воск-
    ликнул старый, но еще бодрый моряк, который с полным на то правом (если
    бы ему удалось найти незнакомых с его биографией судовладельцев) мог бы
    опять украсить своей персоной еще один капитанский мостик и разбить еще
    один корабль.
    — Но ее корпус американской формы, этого вы отрицать не станете, —
    заметил проницательный шотландец — механик с хлопкоочистительной фабри-
    ки. — Помоему, это яхта.
    — Вот-вот, — сказал старый моряк, — именно яхта.
    Поглядите-ка на ее шлюпбалки и гичку, подвешенную за кормой.
    — Яхта, как бы не так! — отозвался голос, несомненно, принадлежавшей
    уроженцу Глазго. — Она же несет флаг английского торгового флота! Яхта!
    Еще чего!
    — Во всяком случае, вы можете запереть лавку, Том, — заметил холеный
    немец и добавил, обращаясь к проезжавшему мимо на красивой гнедой лошади
    туземцу с тонким и умным лицом: — Bonjour, mon Prince! Vouz allez boire
    une verre de biere? [1].
    Однако принц Станилас Моанатини — единственный по-настоящему занятый
    человек на острове — торопился осмотреть оползень, заваливший утром гор-
    ную дорогу. Солнце уже клонилось к закату, скоро должны были спуститься

    сумерки, и если он хотел избежать опасностей, которые таят в себе мрак и
    невидимые пропасти, и страха перед призраками, населяющими джунгли, то
    не мог принять любезное приглашение. Впрочем, если он даже и собирался
    спешиться, тут же выяснилось, что угостить его будет нечем.
    — Пива! — вскричал уроженец Глазго. — Как бы не так! В клубе осталось
    всего восемь бутылок! А я еще ни разу не видел в этом порту судна под
    английским флагом! Его капитан и должен выпить это пиво.
    Это предложение показалось всем присутствующим вполне справедливым,
    хотя и не вызвало особого восторга: вот уже несколько дней самое слово
    «пиво» наводило тоску на членов клуба, которые каждый вечер уныло подс-
    читывали оставшиеся бутылки.
    — А вот и Хэвенс! — сказал кто-то, словно обрадовавшись возможности
    переменить тему. — Ну-ка, Хэвенс, что вы думаете об этом корабле?
    — Я не думаю, — ответил Хэвенс, высокий, невозмутимый, медлительный,
    облаченный в белоснежный полотняный костюм англичанин, закуривая папиро-
    су, — я знаю. Он должен доставить мне груз от оклэндской фирмы «Дональд
    и Эденборо». Я как раз собираюсь отправиться на него.
    — А что это за корабль? — спросил старый морской волк.
    — Не имею ни малейшего представления. Какойнибудь трамп [2], который
    они зафрахтовали.
    С этими словами Хэвенс прошествовал дальше и скоро уже сидел на корме
    вельбота, там, где он был в безопасности от брызг, грозивших испортить
    безупречную свежесть его костюма, и отдавал команды буйным канакам нег-
    ромким, вежливым голосом, что не помешало им подойти к борту шхуны с
    большой лихостью и точностью.
    У трапа его встретил загорелый, обветренный капитан.
    — По-моему, ваш груз адресован нам, — сказал англичанин. — Моя фами-
    лия Хэвенс.
    — Совершенно справедливо, сэр, — ответил капитан, обмениваясь с ним —
    рукопожатием. — Владелец, мистер Додд, ждет вас в каюте… Осторожнее,
    рубка только что окрашена.
    Хэвенс вступил в узкий проход между рубкой и бортом и спустился по
    трапу в салон.
    — Мистер Додд, если не ошибаюсь? — сказал он, обращаясь к невысокому
    бородатому человеку, который что-то писал за столом. И тут же восклик-
    нул: — Да это же Лауден Додд!
    — Он самый, милый друг, — радостно ответил мистер Додд, вскакивая на
    ноги. — Прочитав вашу фамилию во фрахтовых документах, я так и надеялся,
    что это будете вы! Ну, в вас не заметно никаких перемен: все тот же не-
    возмутимый, подтянутый британец.
    — Зато вы переменились, — ответил Хэвенс. — Вы, кажется, сами стали
    британцем?
    — О нет, — возразил Додд. — Красная скатерть на верхушке мачты — это
    флаг моего компаньона. Но сам он в делах не участвует. Вот он. — И Додд
    указал на бюст, составлявший одно из многочисленных и весьма необычных
    украшений этой оригинальной каюты.
    — Прекрасный бюст! — заметил Хэвенс, бросив на него вежливый взгляд.
    — Судя по лицу, ваш компаньон — приятный человек.
    — И даже очень, — отозвался Додд. — Собственно, он глава нашего
    предприятия. Это он его финансирует.
    — И, кажется, он в деньгах особенно не стеснен, — сказал его собесед-
    ник, со все возрастающим изумлением осматривая каюту.
    — Его деньги, мой вкус, — объяснил Додд. — Книжный шкаф из черного
    ореха — антикварная редкость; книги все мои — в основном это писатели
    французского Возрождения. Видели бы вы, как отскакивают от них скучающие
    жители здешних островов, когда подходят к шкафу, рассчитывая поживиться
    чем-нибудь получше библиотечных романов! Зеркала настоящие венецианские;
    вон то в углу — очень недурной образчикМазня — моя и его, лепка — только
    моя.
    — Лепка? А что это такое? — спросил Хэвенс.
    — Вот эти бюсты, — ответил Додд. — В молодости я ведь был скульпто-
    ром.
    — Да, я — об этом слышал. А кроме того, вы, помоему, упоминали, что
    интересовались недвижимостью в Калифорнии.
    — Неужели я утверждал что-либо подобное? — удивился Додд. — «Интере-
    совался» — это не то слово. «Был втянут в спекуляции» — гораздо ближе к
    истине. Как бы то ни было, я прирожденный художник: меня никогда ничто,
    кроме искусства, не интересовало. Если бы я завтра разбил эту посудину,
    — добавил он помолчав, — я, пожалуй, опять занялся бы искусством!
    — Ваш корабль застрахован? — осведомился Хэвенс.
    — Да, — ответил Додд. — Есть во Фриско дурак, который согласился
    застраховать его и забирает львиную долю наших прибылей, но мы с ним еще
    посчитаемся.
    — Груз, я полагаю, в полном порядке? — заметил Хэвенс.
    — Да, наверное, — ответил Додд. — Займемся документами?
    — У нас для этого будет весь завтрашний день, — сказал Хэвенс. — А
    пока вас ждут не дождутся в нашем клубе. C’est l’heure de l’absinthe
    [3]. А потом, Лауден, вы, разумеется, пообедаете у меня?
    Мистер Додд охотно выразил согласие, надел белую куртку — не без не-
    которого труда, потому что он был уже в годах и довольно толст, — расче-
    сал бороду и усы перед одним из венецианских зеркал и, взяв фетровую
    шляпу с большими полями, вывел своего посетителя через помещение конторы
    на шкафут.
    У борта их ждала кормовая шлюпка, очень изящная, с мягкими сиденьями
    и отделкой из полированного красного дерева.
    — Садитесь за руль, — предложил Лауден. — Вы ведь знаете, где здесь
    удобнее всего пристать.
    — Не люблю править чужими лодками, — возразил Хэвенс.
    — Считайте ее лодкой моего компаньона, и мы с вами окажемся в одина-
    ковом положении, — посоветовал Лауден, легко спускаясь по трапу.
    Хэвенс последовал за ним и без дальнейших возражений взял рум-
    пель-штерты.
    — Не понимаю, каким образом вам удается извлекать доходы из вашей
    шхуны, — заметил он. — Во-первых, она, на мой взгляд, великовата для
    торговли по архипелагам, а во-вторых, слишком роскошно отделана.
    — Я не так уж уверен, что мы действительно извлекаем из нее доходы, —
    возразил Лауден. — Я ведь отнюдь не деловой человек. Мой компаньон, ка-
    жется, доволен, а деньги, как я вам уже говорил, принадлежат ему. Я
    вкладываю в дело только отсутствие коммерческого опыта.
    — Полагаю, ваши обязанности вам по душе? — осведомился Хэвенс.
    — Да, как ни странно, очень, — ответил Лауден.
    Пока они пересекали гладь бухты, солнце зашло за горизонт, на военной
    шхуне раздался сигнальный выстрел пушки (точнее говоря, это было ружье)

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    племя Мадаев, даже если его придется нести всю дорогу на носилках!
    Но Абахо не внял его мольбам. Он молча отвязал от пояса свой кожаный
    мешочек, вынул из него заветный талисман и торжественно вручил Нуму.
    Нум узнал круглый, просверленный посредине камень на тонком кожаном
    ремешке, с помощью которого Абахо два года тому назад воспроизводил
    глубокий и мощный голос бизонов.
    Нум, как и все его сородичи, безоговорочно верил в могущество
    талисманов. Он бережно спрятал на груди магический камень, но сознание
    непосильной ответственности не проходило.
    Совсем недавно Нум потерял Яка, своего единственного преданного
    друга. Сегодня он теряет, — правда только на время, — мудрого и доброго
    Учителя, направлявшего его первые шаги по дороге Знания. Кого ему
    предстоит потерять завтра?
    Нум поделился своими огорчениями с матерью, но Мамма выслушала его
    рассеянно и безучастно: мысли ее были заняты другим. Маленький Эко, ее
    младший сын, вот уже несколько дней заходился от приступов кашля, и Мамма
    думала только о том, как облегчить страдания малыша. Не знает ли Нум
    верного средства, чтобы избавить Эко от болезни?
    Нум постарался применить для лечения братишки все знания, которые
    передал ему Абахо. Потом подошел к отцу и хотел поговорить с ним и
    посоветоваться. Но Куш был слишком занят приготовлениями к походу, чтобы
    выслушать Нума внимательно. На нем, как на вожде племени, лежала вся
    ответственность за удачу летнего кочевья.
    Печально вздохнув, Нум отправился к Цилле. Он несколько пренебрегал
    ею этой зимой, занятый учебой и неотвязными мыслями об Яке. Разговоры
    молодой девушки частенько казались ему пустыми и бессодержательными. Цилла
    проводила теперь все свободное время, расшивая свои меховые одежды
    разноцветными кожаными ремешками, костяными бусами и раковинами. Прищурив
    длинные ресницы, она окидывала оценивающим взглядом свою работу, затем,
    приложив к вышивке браслеты, подаренные ей сыном вождя Малахов, любовалась
    творением своих рук.
    Нум поделился с девушкой терзавшими его сомнениями и опасениями.
    Цилла проявила самое дружеское сочувствие его невзгодам:
    — Ах, как досадно, что дед Абахо не может сопровождать нас, как
    обычно, в походе! Но он действительно сильно постарел и ослабел. Впрочем,
    я уверена, что ты прекрасно справишься без него, Нум! Ты теперь такой
    умный и так много знаешь!
    Голос у Циллы был мягкий и певучий, глаза смотрели на Нума дружелюбно
    и ласково, на губах блуждала загадочная улыбка. Но Нуму вдруг показалось,
    что мысли ее где-то далеко. О чем она думала? Не желая испытать новое
    разочарование, Нум остерегся задать ей этот вопрос, томивший его неясным
    предчувствием беды.
    Загадка разрешилась скоро.
    …Уже пять дней племя кочевало в южном направлении. Навстречу ему
    буйно и победно шествовала весна. Пробудившись от долгой зимней спячки,
    природа словно торопилась наверстать упущенное. Все вокруг зеленело и
    цвело, благоухало и пело. Всюду звенели и бурлили весенние ручейки,
    бежавшие по ложбинам среди мха и молодой зелени, сталкиваясь и сливаясь,
    огибая полянки цветущих ирисов и примул. На деревьях лопались и
    раскрывались почки, выпуская на волю нежные, светло-зеленые листья,
    трепетавшие на свежем весеннем ветру. Даже нависшие над рекой угрюмые
    гранитные утесы, казалось, ожили и помолодели. Розовые в лучах утренней
    зари и кирпично-красные на закате, они словно тоже участвовали в общем
    празднике обновления.
    Вечером пятого дня Мадаи сделали привал на опушке каштановой рощи.
    Пышная молодая листва весело шелестела над головой.
    Нум озабоченно расхаживал среди сородичей, прикладывая целебные травы
    к ссадинам, порезам и ушибам, растирая натруженные во время дневного
    перехода плечи и колени. Ему некогда было думать о собственной усталости и
    поврежденной лодыжке, которая к вечеру начинала тихонько ныть.
    Нум не смог бы сказать, доволен ли он. Но он чувствовал, что нужен
    соплеменникам, и это сознание было для него лучшей наградой за все труды.
    Утешив, как умел, маленькую девочку, которая плача, показывала ему
    расцарапанную колючкой ручонку, Нум выпрямился и увидел трех незнакомых
    людей, направлявшихся к становищу Мадаев. Самый высокий из них оживленно
    махал ему рукой. Нум всмотрелся — и вдруг, к великой своей радости, узнал
    Ури. Его сопровождали двое юношей из племени Малахов.
    Среди веселой суматохи, поднявшейся в становище Мадаев при появлении
    гостей, Нум сначала ничего не заметил. В стоявшем рядом с Ури молодом и
    стройном воине он не сразу узнал долговязого, нескладного подростка,
    плясавшего с Циллой на празднике встречи двух племен. За эти годы сын Тани
    превратился в красивого юношу, который мало чем напоминал прежнего
    самодовольного мальчишку, безудержно хваставшего своими охотничьими
    подвигами. Теперь это был спокойный, уверенный в себе человек, державшийся
    с большим достоинством, как и подобало сыну вождя племени. Широкая улыбка
    то и дело освещала его открытое мужественное лицо.
    Нум не заметил также, что Цилла стоит в стороне, потупившись, и лишь
    украдкой наблюдает сцену встречи сквозь опущенные ресницы. На девушке была
    расшитая разноцветными бусами и раковинами праздничная одежда; тонкие
    смуглые пальцы беспокойно перебирали камушки на пестрых браслетах,
    украшавших ее обнаженные руки.
    Смысл происходящего дошел до Нума только в конце трапезы, когда сын
    Тани поднялся с места, подошел к Цилле и взял ее маленькую руку в свою
    широкую ладонь. Маленькая рука задрожала, но девушка не отпрянула назад,
    не отдернула руки. Все также не поднимая глаз, она встала с места,
    позволила сыну Тани подвести себя к Кушу, и Куш громко и торжественно
    спросил Циллу, согласна ли она покинуть родное племя, чтобы стать женой
    сына вождя дружественного племени Малахов?
    Нум не расслышал робкого , слетевшего с уст подруги его детских
    игр. Но ему незачем было слышать ее ответ. Все было и так ясно.
    Едва дождавшись начала ритуальной пляски, которой Мадаи отмечали
    помолвку юной пары, Нум проскользнул между танцорами, покинул становище и
    углубился в лес. Он шел быстро, не разбирая дороги, и продирался сквозь
    колючий кустарник так стремительно, словно за ним гнались по пятам враги.
    Ночной мрак, окружавший его со всех сторон, был не так черен, как его
    мысли. Он чувствовал себя совершенно одиноким — теперь уже по-настоящему и
    навсегда!

    Поравнявшись с большим раскидистым дубом, Нум бросился ничком на
    землю, поросшую густым мхом, и спрятал лицо в ладонях.
    Сколько времени пролежал он так, Нум не мог бы сказать. Но вдруг до
    слуха его донесся издалека чей-то голос. Нум приподнялся на локте с бурно
    забившимся сердцем и прислушался. Этот голос… этот низкий горловой
    голос, прозвучавший словно дружеский призыв из темной глубины леса… Нум
    отличил бы его среди десятков других голосов. Мог ли он не узнать его?
    Одним прыжком Нум вскочил на ноги и, напрягая зрение, стал
    всматриваться в ночную мглу, которая здесь, под сводами могучих деревьев,
    казалась еще непрогляднее. Сдавленным от волнения голосом он крикнул:
    — Як!.. Як! Это ты?..
    И замолк, прислушиваясь к ночным звукам и шорохам, заполнявшим лесную
    чащу. С опушки леса чуть слышно доносились веселые песни Мадаев,
    сопровождаемые глухим рокотом барабанов. Ночной ветерок слабо шелестел в
    густой листве.
    Внезапно Нум увидел вдали два зеленых огонька, светившихся в темноте
    между ветвями. Спустя минуту рядом с этими двумя огоньками вспыхнули еще
    два.
    Не раздумывая ни минуты, Нум бросился к ним, протянув вперед обе
    руки. В чаще послышался треск и быстро удаляющиеся шаги; сухой валежник
    хрустел под ногами беглецов. Две зеленые точки исчезли сразу; две других
    еще некоторое время мерцали вдали, затем тоже погасли.
    — Як! — крикнул в отчаянии Нум. — Як! Где ты? Не уходи. Не уходи, Як!
    Жалобное повизгивание было ему ответом. Нум понял, что не ошибся. Его
    четвероногий друг был здесь, совсем близко от него! Но что-то мешало
    молодому волку подойти к своему хозяину. Должно быть, это была волчица,
    подруга Яка. Испуганная и недоверчивая, она стояла рядом с ним, готовая
    обратиться в бегство при малейшем подозрительном движении, малейшем намеке
    на опасность.
    Нум перестал звать Яка и прислушался. Оба зверя явно пререкались
    между собой на своем языке. Нум отчетливо слышал низкий голос Яка и
    нервное, нетерпеливое потявкивание волчицы. Затем все стихло. Спор был
    окончен: подруга Яка, по-видимому, настояла на своем. Як ушел за ней
    следом и больше не вернется!
    Тяжело вздохнув, Нум прислонился плечом к ближнему дереву. Глубокая
    усталость и безразличие вдруг овладели им. Он тихо опустился на мягкий мох
    у подножия лесного великана и закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать.
    Мрак, обступивший его, показался мальчику еще чернее, еще безысходнее. Ему
    было холодно и невыразимо тоскливо…
    И вдруг чье-то жаркое дыхание коснулось его безжизненно лежавшей на
    земле руки. Нум вздрогнул и, не меняя положения, шепнул еле слышно:
    — Як… это ты?
    Радостный визг прозвучал в ответ, две огромные лапы мягко легли на
    плечи Нума, мокрый холодный нос ткнулся в его щеку. Потом такой же мокрый,
    но горячий язык в мгновение ока облизал все лицо мальчика.
    Это ты! Это ты!
    Нум протянул вперед обе руки и обхватил ими большое, мускулистое и
    мохнатое тело; Як сильно вырос за минувшую зиму.
    Они замерли на несколько мгновений, не выпуская друг друга из
    объятий. Радость их была так велика, что оба плакали — каждый на свой
    манер, — хотя Нум не чувствовал, как крупные слезы текут по его щекам. Як
    тихо скулил и взвизгивал хриплым от волнения голосом.
    Внезапно позади них послышалось сухое, отрывистое тявканье. Подруге
    Яка, должно быть, надоело ждать его, и она громко выражала свое
    неудовольствие и нетерпение. Еще не опомнившись как следует, оба друга
    обернулись в сторону леса, откуда прозвучал призыв волчицы. Поднимавшаяся
    над деревьями луна озаряла бледным светом густой подлесок.
    Нум смутно различил в двух десятках шагов силуэт молодой волчицы с
    тонкой мордой и острыми ушами, которые она то навостряла, то прижимала к
    голове. Два горящих зеленым огнем глаза смотрели в упор на мальчика, мигая
    время от времени, словно не могли выдержать человеческого взгляда. Нум
    сидел неподвижно, стараясь не шевелиться.
    Оставив хозяина, Як в два прыжка очутился рядом со своей молодой
    подругой. Ткнув волчицу мордой в бок, он заставил ее подняться и стал
    потихоньку подталкивать к Нуму.
    Волчица шла с явной неохотой, упираясь в землю передними лапами и
    отворачивая в сторону узкую морду. Шерсть на ее спине стояла дыбом, клыки
    сердито оскалились. В нескольких шагах от Нума волчица остановилась,
    прерывисто дыша и поводя боками, словно загнанная лошадь. Потом легла на
    землю и положила морду на лапы, отказываясь идти дальше.
    Нум осторожно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений.
    Волчица глухо зарычала. Медленно, с бесконечными предосторожностями, Нум
    сделал шаг, потом другой, почти не отрывая ног от земли.
    Остановившись перед лежащей на земле волчицей, он протянул к ней
    руку.
    Волчица, ворча и оскаливаясь, понюхала пальцы, от которых исходил
    ненавистный человеческий запах. Но к этому враждебному запаху примешивался
    еле уловимый аромат сырого мха и влажной земли, на которой только что
    лежала рука Нума, и — главное — хорошо известный, привычный для нее запах
    Яка. Почуяв этот знакомый запах, волчица перестала рычать, и только в
    глубине ее глаз по-прежнему мерцали холодные зеленые огоньки.
    Нум подождал немного, чтобы дать ей прийти в себя и успокоиться.
    Затем тихо нагнулся. Рука его мягко коснулась прижатых к затылку острых
    ушей и легла, дружественная, спокойная и уверенная, на голову волчицы.
    Маленькая дикарка не шелохнулась. Нум заговорил с ней медленно и ласково.
    Речь его была неторопливой и плавной; это была человеческая речь, и слова
    ее, разумеется, не были понятны волчице… И все же… все же она,
    по-видимому, понимала что-то в самой интонации этой речи, потому что
    понемногу обретала спокойствие. Судорожно напряженные мускулы тела
    расслабились, уши поднялись и снова встали торчком, злые зеленые огоньки в
    глазах погасли. Волчица слушала человека, она уже доверяла ему.
    Як стоял рядом с волчицей и тихо повизгивал от удовольствия. Он был
    безмерно рад, что его любимый хозяин и молодая подруга тоже заключили
    между собой прочный, дружеский союз.
    И Нум вдруг забыл свои горести, опасения и обиды. Он больше не
    чувствовал себя одиноким. Новый мир открывался перед ним, и ему — первому
    среди людей! — суждено было проложить дорогу в этот чудесный, суливший
    такие заманчивые возможности мир, — мир дружбы, мир союза между человеком
    и зверем.

    __________________________________________________________________________
    Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 04/04/2000

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23