• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    — Двести долларов, — сказал Джим.
    — И пятьдесят, — сказал наш соперник.
    — Дело становится жарким, — шепнул я Пинкертону.
    — Да, тут что-то нечисто, — ответил он. — Ну, придется дать урок это-
    му сморчку. Погоди, пока я поговорю с Лонгхерстом. Триста, — повысил он
    голос, поворачиваясь к аукционисту.
    — И пятьдесят, — раздалось эхо.
    Тут я снова поглядел на капитана Трента. Его красное лицо стало баг-
    ровым. Все до единой пуговицы нового сюртука были расстегнуты, новый
    шелковый носовой платок то и дело взлетал к его лбу и шее, а синие глаза
    совсем остекленели от волнения. Он по-прежнему испытывал мучительную
    тревогу, но, если я правильно истолковал выражение его лица, в нем про-
    будилась какая-то надежда.
    — Джим, — шепнул я, — взгляни на Трента: держу пари на что угодно: он
    этого ожидал.
    Они доторговались уже примерно до тысячи, когда я заметил некоторое
    волнение среди присутствующих и, оглянувшись, увидел очень высокого,
    элегантного и красивого человека, который, небрежной походкой приблизив-
    шись к нам, сделал знак аукционисту.
    — Одну минуту, мистер Борден, — сказал он и повернулся к Джиму: — Ну,
    Пинк, сколько вы предлагали в последний раз?
    Пинкертон назвал свою цифру.
    — Я дошел до этого на свою ответственность, — прибавил он, покраснев.
    — Я решил, что так будет правильно.
    — Конечно, конечно, — сказал Лонгхерст, ласково похлопав его по пле-
    чу, словно любящий дядюшка. — Мы сами беремся за дело. Можете выходить
    из игры. Повышайте сумму до пяти тысяч, а если он еще прибавит, то пусть
    себе покупает на здоровье.
    — Между прочим, кто он такой? — спросил Пинкертон.
    — Я послал Билли навести справки, — сказал Лонгхерст.
    В ту же минуту ему была вручена сложенная записка. Она пошла по ру-
    кам, и, когда настал мой черед, я прочел: «Гарри Бэллерс, адвокат, защи-
    щал Клару Верден, два раза чуть не был исключен из сословия».
    — Хоть убейте, ничего не понимаю! — сказал мистер Лонгхерст. — Кто
    мог прибегнуть к услугам крючкотвора такого сорта? Во всяком случае, не
    человек с деньгами. Попробуйте-ка сразу взвинтить цифру, Пинк. На вашем
    месте я поступил бы именно так. Ну, всего хорошего. А, ваш партнер мис-
    тер Додд? Рад познакомиться с вами, сэр! — И великий делец удалился.
    — Ну, что ты думаешь о нашем Дугласе? — шепнул мне Пинкертон, благо-
    говейно глядя ему вслед. — С ног до головы безупречнейший джентльмен, а
    уж культурой так и брызжет!
    Во время этого разговора аукцион временно прекратился. И аукционист,
    и зрители, и даже Бэллерс — все отлично понимали, что дело, собственно,
    ведет мистер Лонгхерст, а Пинкертон всего только его рупор. Но теперь,
    когда самодержавный олимпиец удалился, мистер Борден заговорил строгим
    тоном.
    — Так как же, мистер Пинкертон, вы прибавляете? — спросил он резко.
    И Пинкертон, решив идти напролом, ответил:
    — Две тысячи долларов.
    Бэллерс и глазом не моргнул.
    — И пятьдесят, — сказал он.
    Кругом все зашептались, и, что было гораздо важнее, капитан Трент
    побледнел и судорожно глотнул слюну.
    — Давай, давай, Джим, — шепнул я. — Трент сдает.
    — Три тысячи, — сказал Джим.
    — И пятьдесят, — сказал Бэллерс.
    Затем Джим стал снова набавлять по сотне, а Бэллерс — свои неизменные
    пятьдесят; я же успел сделать два вывода. Во-первых, Бэллерс надбавил
    сверх трех тысяч с тщеславной улыбкой. Он явно наслаждался важностью
    своей роли и был уверен, что выйдет из схватки победителем. Во-вторых,
    когда Джим назвал три тысячи, Трент снова побледнел, а когда он услышал
    ответ Бэллерса, на его лице отразилось непритворное облегчение. Это по-
    казалось мне загадочным: оба они, безусловно, были связаны какими-то об-
    щими интересами и в то же время один не был посвящен в намерения друго-
    го. Но это было еще не все: несколько минут спустя мой взгляд случайно
    встретился со взглядом капитана, и тот поспешно отвел глаза, словно не
    желая, чтобы я заметил, как он взволнован. Следовательно, он желал
    скрыть свой интерес к происходящему? Как сказал Джим, тут что-то было
    нечисто. И, несомненно, оба эти человека, находившиеся в таких странных
    и сложных взаимоотношениях, готовы были предложить совершенно невероят-
    ную цену, лишь бы «Летящий по ветру» не достался нам.
    Неужели груз этого корабля стоит больше, чем мы предполагали? Меня
    вдруг бросило в жар. Джим уже приближался к пяти тысячам, до которых ему
    разрешил торговаться Лонгхерст. Еще минута, и будет поздно. Вдохновлен-
    ный тщеславной уверенностью в своем умении постигать людскую психологию,
    я принял единственное сумасшедшее решение в моей жизни. Вырвав лист из
    своего альбома, я поспешно нацарапал: «Если хочешь продолжать, я готов
    идти на весь свой капитал».
    Джим прочел, растерянно посмотрел на меня, но тут же его глаза заго-
    релись, и, снова повернувшись к аукционисту, он крикнул:
    — Пять тысяч сто долларов!
    — И пятьдесят, — повторил свой припев Бэллерс.
    Вскоре Пинкертон написал: «В чем дело?» А я написал в ответ: «Сам не
    знаю, но дело нечисто. Погляди-ка на Бэллерса: он дойдет до десяти ты-
    сяч, вот увидишь».
    И Бэллерс дошел до десяти тысяч, а мы предложили больше. Уже давно по
    бирже распространился слух, что аукцион превратился в настоящее гене-
    ральное сражение, и нас теперь окружала большая толпа потрясенных зрите-
    лей. «А когда Пинкертон предложил десять тысяч долларов, то есть больше,
    чем стоил бы груз, даже если бы уже находился в Сан-Франциско, а Бэл-
    лерс, ухмыляясь до ушей, потому что ему нравилось быть центром всеобщего
    внимания, провозгласил: «И пятьдесят…» — всеобщее возбуждение достигло
    апогея.
    — Десять тысяч сто, — сказал Джим, и не успел он договорить, как
    вдруг махнул рукой, выражение его лица изменилось, и я понял, что он
    разгадал (или по крайней мере решил, что разгадал) тайну корабля.
    Когда он стал быстро царапать что-то в своем блокноте, рука его пры-

    гала, как рука телеграфиста.
    «Контрабандный груз, — написал он и дальше размашисто, захватив две
    строки: — Опиум».
    Ну, конечно, подумал я, все дело в этом. Мне было хорошо известно,
    что почти любой корабль, идущий из Китая, везет в каком-нибудь потайном
    месте контрабандный груз этого дорогого яда. Несомненно, и на «Летящем
    по ветру» где-нибудь скрыто, подобное же сокровище. Сколько же оно сто-
    ит? Мы этого не знали и вели свою игру наугад, однако Бэллерс и Трент
    явно были хорошо осведомлены, и мы могли наблюдать за ними и принимать
    соответствующие решения.
    К этому времени мы с Пинкертоном словно обезумели. Пинкертон был вне
    себя, глаза его горели, как угли. Меня била лихорадка. Если бы в ту ми-
    нуту, когда мы торговались на пятнадцатой тысяче, в зал вошел какойни-
    будь свежий человек, его симпатии, вероятнее всего, оказались бы на сто-
    роне Бэллерса. Последняя цифра уже превышала пятнадцать тысяч, и толпа
    кругом следила за нами в мертвом молчании, изредка прерываемом взрывами
    взволнованного шепота.
    Мы достигли уже семнадцати тысяч, когда Дуглас Лонгхерст растолкал
    зрителей на противоположном конце зала и, глядя Джиму прямо в глаза,
    энергично помотал головой. Джим послал ему коротенькую записочку, состо-
    ящую из трех слов: «За мой счет!» — после чего Лонгхерст предостерегающе
    погрозил ему пальцем и удалился, как мне показалось, с очень грустным
    лицом.
    Хотя мистеру Лонгхерсту Бэллерс известен не был, этот темный крючкот-
    вор прекрасно знал, кто такой глава синдиката. Когда тот вошел в круг,
    Бэллерс бросил на него взгляд, исполненный надежды, а когда Лонгхерст
    ушел, на лице нашего противника изобразилось явное удивление и разочаро-
    вание. «Да как же это? — очевидно, думал он. — Значит, я имею дело не с
    синдикатом?» И он решил резко повысить цифру.
    — Восемнадцать тысяч, — сказал он.
    — И пятьдесят, — ответил Джим, используя его прием.
    — Двадцать тысяч, — объявил Бэллерс.
    — И пятьдесят, — отозвался Джим с нервным смешком.
    Затем, словно сговорившись, они опять вернулись к прежним цифрам, но
    только сотни называл Бэллерс, а «пятьдесят» выкрикивал Джим. Теперь уже
    многие пришли к тому же выводу, что и мы: я слышал, как повсюду в зале
    раздавался шепот: «Опиум…» — и, судя по взглядам, которые на нас кида-
    ли окружающие, они были убеждены, что мы получили эти сведения из надеж-
    ного источника. И тут, что было крайне типично для Сан-Франциско, мой
    сосед, пожилой толстяк с приятным лицом, неожиданно принял участие в
    аукционе. Он резко поднял цену «Летящего по ветру», четырежды предложив
    по тысяче, а затем так же неожиданно вышел из игры и превратился в без-
    молвного зрителя.
    После бесполезного вмешательства мистера Лонгхерста Бэллерс, каза-
    лось, встревожился и при появлении третьего конкурента, в свою очередь,
    нацарапал какую-то записочку. Я, конечно, решил, что она предназначается
    капитану Тренту. Однако, когда юрист кончил писать и обвел взглядом тол-
    пу, он, к моему величайшему удивлению, словно бы и не заметил при-
    сутствия капитана.
    — Позовите ко мне посыльного, — услышал я его слова.
    Наконец кто-то исполнил его просьбу, но это был не капитан. «Он посы-
    лает за инструкциями», — написал я Пинкертону. «За деньгами, — написал
    он. — По-моему, пора сделать рывок, ладно?»
    Я кивнул.
    — Тридцать тысяч, — сказал Пинкертон, повышая цену сразу почти на три
    тысячи долларов.
    Бэллерс как будто бы заколебался, а затем с неожиданной решимостью
    сказал:
    — Тридцать пять тысяч!
    — Сорок тысяч!
    Наступила долгая пауза. Бэллерс, казалось, ни на что не мог решиться
    и только в последнее мгновение, когда молоток аукциониста опускался в
    третий раз, крикнул:
    — Сорок тысяч и пять долларов!
    Мы с Пинкертоном обменялись понимающим взглядом: Бэллерс слишком
    взвинтил цену, а теперь понял свою ошибку и пытался выиграть время, что-
    бы заткнуть аукцион до возвращения посыльного.
    — Сорок пять тысяч долларов, — сказал Пинкертон глухим, дрожащим го-
    лосом.
    — Сорок пять тысяч и пять долларов, — сказал Бэллерс.
    — Пятьдесят тысяч, — сказал Пинкертон.
    — Прошу прощения, мистер Пинкертон, — сказал аукционист, — вы что-ни-
    будь сказали?
    — Мне… мне трудно говорить, — прохрипел Джим. — Пятьдесят тысяч,
    мистер Борден.
    Бэллерс обратился к аукционисту:
    — Прошу разрешить мне три минуты поговорить по телефону. Я здесь
    представляю клиента и только что послал ему записку.
    — Меня это не касается, — грубо прервал его аукционист, — я обязан
    продать этот корабль, и все. Вы чтонибудь прибавляете к пятидесяти тыся-
    чам?
    — Я уже имел честь объяснить вам, сэр, — возразил Бэллерс, тщетно пы-
    таясь придать своему голосу достоинство, — что мой доверитель назвал мне
    предельную цифру в пятьдесят тысяч долларов, но, если вы разрешите мне
    потратить две минуты да телефонный разговор…
    — Ерунда! — перебил его аукционист. — Если вы не повышаете цену, я
    продаю корабль мистеру Пинкертону.
    — Берегитесь! — взвизгнул юрист. — Это вам так не пройдет! Вы обязаны
    действовать в интересах судовладельцев, а не мистера Дугласа Лонгхерста!
    Однако вы прервали аукцион, чтобы позволить этому господину посовето-
    ваться со своими приспешниками. Это вам даром не пройдет!
    — Но вы же тогда ничего не сказали, — ответил аукционист, несколько
    смутившись. — Свой протест вы должны были заявить тогда же.
    — Я здесь не для того, чтобы следить, как ведется аукцион, — ответил
    Бэллерс, — мне за это не платят.
    — Ну, а мне платят именно за это, — возразил аукционист с прежней
    наглостью и продолжал нараспев: — Пятьдесят тысяч долларов! Кто больше?
    Кто больше? Кто больше, господа? Потерпевший кораблекрушение бриг «Летя-
    щий по ветру» продается за пятьдесят тысяч… Продается… продается…
    продан!
    — Господи, Джим! А у нас есть эти деньги? — воскликнул я, словно раз-
    буженный от сна последним ударом молотка.
    — Разницу придется занять, — шепнул он, побелев как полотно. — Мы по-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    вода, которую они добыли, выкопав колодец, имела сильный солоноватый
    привкус. Капитан Трент нашел неплохую стоянку у северного конца большой
    мели, где глубина достигала шестидесяти саженей, а дно было песчаное, с
    отдельными пятнами кораллов. Там его на неделю задержал штиль, причем
    среди команды начались болезни, потому что вода совсем испортилась. И
    только вечером двенадцатого февраля с северо-востока налетел слабый по-
    рывистый ветер. Хотя было уже темно, капитан Трент немедленно поднял
    якорь и попытался выйти в море. Пока корабль пробирался в узком проходе
    между рифами, наступило внезапное затишье, а затем ветер вдруг переме-
    нился, задул с севера и даже с северо-северо-запада и выбросил бриг на
    песчаную отмель примерно в семнадцать часов сорок минут. Джон Уоллен,
    финн по рождению, и Чарлз Холдорсен, уроженец Швеции, утонули, когда
    спускали шлюпку, так как оба не умели плавать; спасти их не удалось,
    поскольку было темно и рев прибоя заглушал все звуки. В то же самое вре-
    мя Джону Брауну, еще одному матросу, перебило руку упавшим реем. Капитан
    Трент затем сообщил репортеру «Оксидентела», что бриг сильно ударился
    носовой частью, по его мнению, о коралловый риф, а затем перевалил через
    это препятствие и теперь лежит на песке, имея сильный крен на нос и на
    правый борт. Первый толчок, по-видимому, нанес ему некоторые поврежде-
    ния, поскольку в носовой части образовалась течь. Рис, вероятно, весь
    погиб, но, к счастью, наиболее ценная часть груза находилась на корме.
    Капитан Трент уже снаряжал свой вельбот для плавания по морю, когда бла-
    годаря счастливому совпадению «Буря», которая по приказу адмиралтейства
    обходила острова, проверяя, нет ли там потерпевших кораблекрушение, из-
    бавила мужественного капитана от необходимости подвергаться дальнейшим
    опасностям. Едва ли нужно прибавлять, что и капитан и матросы несчастно-
    го судна с большой благодарностью говорят о любезном гостеприимстве,
    оказанном им на военном корабле. Спастись удалось следующим лицам: Джей-
    коб Трент, капитан из Гулля, Англия; Элиас Годдедааль, помощник, уроже-
    нец Христиансанда, Швеция; А. Синг, кок, уроженец Саны, Китай; Джон Бра-
    ун, уроженец Глазго, Шотландия; Джон Харди, уроженец Лондона, Англия»
    «Летящий по ветру» был построен десять лет назад и сегодня утром будет
    по распоряжению агента Ллойда продан в том виде, в каком он сейчас нахо-
    дится, с аукциона в пользу судовладельцев. Аукцион состоится в помещении
    Торговой биржи в десять часов. Дополнительные сведения. Несколько позже
    репортеру «Оксидентела» удалось встретиться в Палас-отеле с лейтенантом
    Сибрайтом, старшим офицером «Бури». У мужественного моряка было мало
    времени, но все же он подтвердил сообщение капитана Трента во всех под-
    робностях. Он добавил, что «Летящий по ветру» лежит на превосходном дне
    и, вероятно, уцелеет до следующей зимы, если только на него не обрушится
    сильный ураган с северо-запада, но это представляется маловероятным».
    — Ты никогда не научишься разбираться в литературе, — сказал я, когда
    Джим кончил читать статью. — Она написана добросовестно, точно, сжато и
    излагает все происшествие с большой ясностью. Я нашел только одну ошиб-
    ку: кок не китаец, а полинезиец и, судя по всему, с Гавайских островов.
    — Откуда ты это знаешь? — спросил Джим.
    — Я видел их всех вчера в кафе, — сказал я, — и даже слышал всю исто-
    рию, точнее сказать, — отдельные ее отрывки, из уст капитана Трента, ко-
    торый, насколько я могу судить, очень хотел пить и очень нервничал.
    — Впрочем, это к делу не относится, — перебил меня Пинкертон, — а вот
    что ты скажешь насчет долларов, которые валяются на рифе?
    — А это окупится? — спросил я.
    — Еще бы не окупиться! — воскликнул Пинкертон. — Разве ты не слышал,
    что сказал этот английский офицер о хорошем положении брига? Разве ты не
    слышал, что груз оценивается в десять тысяч долларов? Сейчас не сезон, и
    я могу зафрахтовать любую шхуну за двести пятьдесят долларов в месяц.
    Окупится ли это? Да мы получим триста процентов чистой прибыли!
    — Ты забываешь о том, — возразил я, — что рис испортился. Это ведь
    сказал сам капитан.
    — Да, конечно, — согласился Джим, — но рис вообще не ходкий товар, и
    берут его больше для балласта. Меня интересует чай и шелк. Надо только
    выяснить, сколько их было погружено. А для этого достаточно взглянуть на
    корабельные документы. Я позвонил в контору Ллойда и договорился, что
    капитан придет туда через час, и тогда я буду знать о бриге все так,
    словно сам его выстроил. Кроме того, ты и представления не имеешь, Лау-
    ден, что можно снять с разбитого корабля: медь, свинец, такелаж, якоря,
    якорные цепи, даже посуду!
    — По-моему, ты упускаешь из виду один пустяк, — сказал я. — Прежде
    чем ты начнешь снимать посуду с разбитого корабля, тебе надо его еще ку-
    пить. А во сколько он обойдется?
    — В сто долларов, — не моргнув глазом ответил Джим.
    — Да почему ты вообразил, что именно в сто долларов? — воскликнул я.
    — Я не вообразил — я знаю, — ответил Коммерческий Гений. — Может
    быть, я ничего и не смыслю в литературе, мой милый, но ты никогда не на-
    учишься разбираться в делах. Каким образом, по-твоему, мне удалось ку-
    пить «Джеймса Моди» за двести пятьдесят долларов, когда одни его шлюпки
    стоили тысячу? Просто мое имя стояло первым в списке. Ну, и на этот раз
    оно стоит первым. Цифру называю я, и я назову маленькую, потому что мес-
    то крушения находится отсюда очень далеко. Но какую бы цифру я ни наз-
    вал, она и будет ценой.
    — Что это за таинственный список? Или этот аукцион проводится в под-
    земном тайнике? — спросил я. — Можно ли обыкновенному частному лицу —
    мне, например, — присутствовать на нем?
    — Все ведется честно и открыто! — с негодованием воскликнул он. —
    Присутствовать может кто угодно, только никто не станет перебивать у нас
    покупку, а если и найдется такой смельчак, это для него плохо кончится.
    Один раз такой смельчак нашелся, но одного раза оказалось достаточно. Я
    член синдиката, и у нас есть все необходимое для этого дела: у нас есть
    связи, мы можем поднять цену до цифры, перед которой отступит любой пос-
    торонний. Наш синдикат располагает двумя миллионами долларов, и мы ни
    перед чем не остановимся. И если даже кто-нибудь перебьет у нас покупку,
    то поверь мне, Лауден, он решит, что город сошел с ума: ему не удастся
    заключить ни одной сделки. Все, что ему будет нужно, — шхуны, водолазы,
    матросы, — окажется ему решительно не по карману.
    — Но как же ты попал в этот синдикат? — спросил я. — Ты ведь тоже в
    свое время был человеком посторонним.
    — Я понял, в чем тут суть, Лауден, и стал подбирать факты, — ответил

    он, — и очень увлекся: таким романтичным показалось мне это дело. А за-
    тем я увидел, что из него можно извлечь немало выгод. И скоро я сделался
    настоящим знатоком. Никто не знал, что я подумываю о покупке разбитых
    кораблей, только в одно прекрасное утро я явился в контору Дугласа Лонг-
    херста, сообщил ему все факты и цифры и спросил его прямо: «Берете меня
    в синдикат или мне основать свой собственный?» Он попросил на размышле-
    ние полчаса, а когда я пришел снова, сказал: «Пинк, я записал тебя».
    Когда в первый раз мое имя оказалось в списке первым, я купил «Моди», а
    теперь оно снова стоит в нем первым.
    Тут Пинкертон, взглянув на часы, вскрикнул, быстро сказал мне, чтобы
    я встретил его у дверей Торговой биржи, и побежал в контору страхового
    агента просматривать документы и разговаривать с капитаном. Я медленно
    докурил мою папиросу, решив про себя, что из всех видов погони за долла-
    ром покупка разбитых кораблей наиболее льстит моему воображению. И корда
    я шел на биржу по знакомым шумным улицам Сан-Франциско, меня преследова-
    ло видение корабля, лежащего на мели у далекого острова, где его палит
    беспощадное солнце и где над ним кружит туча морских птиц. И это видение
    неотразимо манило меня. Если даже не я сам, то, во всяком случае, чело-
    век, выполняющий мое поручение, отправится к этому клочку суши, затерян-
    ному среди необозримого океана, и спустится в покинутую каюту.
    Пинкертон встретил меня на условленном месте. Его губы были крепко
    сжаты, и держался он необыкновенно прямо, как человек, принявший великое
    решение.
    — Ну? — спросил я.
    — Ну, — ответил он, — могло быть лучше и могло быть хуже. Этот капи-
    тан Трент — человек необыкновенной честности, один на тысячу. Как только
    он узнал, что я собираюсь принять участие в аукционе, он тут же сказал,
    что рис, вероятно, погиб почти весь. По его расчетам, в лучшем случае
    могло уцелеть кулей тридцать. Однако шелк, чай и ореховое масло оценива-
    ются в пять тысяч долларов, и поскольку они были сложены в помещении на
    второй палубе, то, вероятно, нисколько не пострадали. Год назад на бриг
    поставили новую медную обшивку. На нем находится до полутораста саженей
    якорной цепи. Это, конечно, не золотая россыпь, но дело прибыльное, и мы
    за него возьмемся.
    Было уже почти десять часов, и мы немедленно направились в зал, где
    проводились аукционы. Хотя «Летящий по ветру» чрезвычайно интересовал
    нас с Пинкертоном, его продажа привлекла очень мало народу. Рядом с аук-
    ционистом стояло «не более двадцати зрителей, по большей части широкоп-
    лечих молодцов, истинных уроженцев Дальнего Запада, одетых, с точки зре-
    ния человека с простыми вкусами, излишне щеголевато и пестро. Держались
    они между собой с подчеркнутым дружелюбием. Громогласно заключались па-
    ри. Всюду слышались фамильярные прозвища. «Ребята», как они называли се-
    бя, ребячились вовсю и явно пришли сюда повеселиться, а не заниматься
    серьезным делом.
    Несколько в стороне я заметил человека, совсем на них не похожего, а,
    именно — капитана Трента, который, как и подобает капитану, пришел услы-
    шать, какая судьба постигнет его бывшее судно. На этот раз он был одет в
    черный костюм, купленный в магазине готового платья и не очень хорошо на
    нем сидевший. Из верхнего левого кармана торчал кончик белого шелкового
    платка. Нижний правый топорщился от бумаг. Несколько минут назад Пинкер-
    тон назвал его человеком необыкновенной честности. И действительно, он,
    казалось, рассказывал о своем корабле откровенно и прямо. Я поглядел на
    него внимательнее, чтобы проверить, насколько эти качества отражались в
    его наружности. Лицо у него было красное, широкое, какое-то возбужденное
    и, пожалуй, неискреннее. Казалось, что этого человека томит неведомый
    страх. Не замечая, что я наблюдаю за ним, он грыз ногти, хмуро глядя в
    пол, а потом вдруг быстро и испуганно оглядывался на людей, проходивших
    мимо.
    Когда начался аукцион, я все еще глядел на капитана как зачарованный.
    Были произнесены вступительные официальные фразы, прерываемые непочти-
    тельными шуточками развеселившихся «ребят», а потом установилась относи-
    тельная тишина, и две-три минуты аукционист разливался соловьем: прек-
    расный бриг, новая медная обшивка, исправные механизмы, три великолепные
    шлюпки, ценный груз — поистине безопаснейшая сделка; но нет, господа,
    больше он ничего не скажет, он просто назовет цифру, он не боится (зая-
    вил этот смелый аукционист) выразить возможную прибыль в цифрах; с его
    точки зрения, принимая во внимание то, се и это, покупатель может расс-
    читывать на чистую прибыль, равную сумме, из которую оценен груз. Други-
    ми словами, джентльмены, равную десяти тысячам долларов. При этом скром-
    ном утверждении потолок над головой аукциониста (я полагаю, благодаря
    вмешательству кого-нибудь из зрителей, знакомых с искусством чревовеща-
    ния) испустил звонкое «кукареку», после чего все расхохотались, и сам
    аукционист не преминул любезно присоединиться к этому смеху.
    — Итак, господа, что же мы предложим? — продолжал он свою речь, отк-
    ровенно поглядывая на Пинкертона. — Что же мы предложим, чтобы обеспе-
    чить за собой эту выгодную покупку?
    — Сто долларов, — сказал Пинкертон.
    — Мистер Пинкертон предлагает сто долларов, — продолжал, аукционист,
    — сто долларов. Кто-нибудь хочет предложить больше? Сто долларов, только
    сто долларов…
    Аукционист продолжал монотонно твердить эту цифру, а я со смешанным
    чувством симпатии и изумления смотрел на искаженное волнением лицо капи-
    тана Трента, как вдруг все мы вздрогнули, услышав резкий голос:
    — И пятьдесят!..
    Пинкертон, аукционист и «ребята», все посвященные в секрет существо-
    вания синдиката, даже рты разинули от изумления.
    — Прошу прощения, — сказал аукционист. — Кто-то прибавил?
    — И пятьдесят! — повторил тот же голос, который, как я теперь заме-
    тил, исходил из уст невысокого и крайне неприятного на вид человека.
    Его кожа была землистого цвета и вся какая-то пятнистая, говорил он
    напевно и очень гнусаво и так дергал руками и головой, что, Казалось,
    страдал болезнью, известной под названием пляски святого Витта. Одежда
    его была сильно потрепана, а держался он как-то развязно и одновременно
    робко, словно гордился тем, что находится здесь и принимает участие в
    аукционе, и в то же время боялся, что его сейчас отсюда вышвырнут. Пра-
    во, мне редко приходилось встречать столь законченный тип — и в то же
    время тип совсем для меня новый. Ничего подобного я еще никогда не видел
    и невольно вспомнил проходимцев из бальзаковской «Человеческой комедии».
    Пинкертон несколько секунд мерил неожиданного соперника злобным
    взглядом, затем вырвал листок из записной книжки, что-то быстро нацара-
    пал на нем карандашом, повернулся, поманил к себе посыльного и шепнул:
    «Лонгхерсту!» Мальчишка со всех ног бросился исполнять поручение, а Пин-
    кертон повернулся к аукционисту.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    раненых моряков был отвезен в больницу, когда те, кому удалось уцелеть а
    этой плавучей бойне, поведали повесть о своих злоключениях и показали
    свои рубцы, весь город был взбудоражен. Моряки плакали на глазах у всех.
    Хозяева ночлежек, давно привыкшие ко всяким зверствам, и особенно к
    зверствам по отношению к матросам, в негодовании потрясали кулаками, и,
    если бы капитан «Жнеца» появился в это время на улице, часы его были бы
    сочтены. Но, по слухам, его в этот же вечер спрятали в бочке и перепра-
    вили на другой берег бухты. И вот, после того как он совершил тягчайшие
    преступления на двух кораблях, теперь он командует третьим, плавающим по
    Атлантическому океану.
    Как я уже сказал, я сильно подозреваю, что мистер Нейрс (старший по-
    мощник) сознательно помог своему капитану спастись. Он всегда был сто-
    ронником законности и осторожности и всегда стоял на страже офицерских
    привилегий. Однако утверждать это с полной уверенностью я не берусь. Хо-
    тя впоследствии я узнал его очень близко, он продолжал хранить об этом
    молчание, да и вообще ничего не рассказывал о плавании «Жнеца». Вероят-
    но, у него были на то свои причины. Пока мы шли в полицейский участок,
    он несколько раз заявлял Джонсону, третьему помощнику, что не только до-
    несет на капитана, но и отдаст себя в руки полиции. Однако в конце кон-
    цов он изменил свое решение, сказав: «Все это наверняка кончится ничем,
    да и вообще у меня есть много хороших друзей в Сан-Франциско». И
    действительно, все кончилось ничем, хотя это стало ясно не сразу. А мис-
    тер Нейрс почти немедленно кудато скрылся из участка и затем был спрятан
    почти так же надежно, как и его капитан.
    С Джонсоном же я продолжал часто встречаться. Мне так и не довелось
    узнать его национальность: сам он называл себя американцем, но говорил
    он по-английски, как иностранец, и в его манерах также не было ничего
    американского. Скорее всего он был шведом или датчанином, но долго слу-
    жил на английских и американских кораблях. Весьма возможно, что, как и
    многие его соотечественники, постоянно плававшие на иностранных кораб-
    лях, он успел основательно забыть родной язык. Хотя он был человеком
    очень мягким и кротким, долгая привычка к жестокой морской дисциплине
    привела к тому, что от многих его веселых историй у меня кровь холодела
    в жилах. Он был высок, худощав, светловолос. Его смелое, честное лицо
    покрывал загар, говоривший о жизни на открытом воздухе. Когда он сидел,
    вы могли бы принять его за, аристократа или кавалерийского офицера, но
    стоило ему встать, и его покачивающаяся походка сразу выдавала в нем мо-
    ряка, да и изъяснялся он на том особом жаргоне, на котором говорят люди,
    всю жизнь проплававшие по разным морям. Приходилось ему плавать и среди
    островов Южных Морей, так что теперь после плавания вокруг мыса Горн,
    где бушевали снежные бури, он заявил: «Отправляюсь погреться к канакам»,
    Я решил, что скоро с ним расстанусь, однако, согласно неписаному морско-
    му закону, он должен был прежде истратить все деньги, полученные за пре-
    дыдущий рейс, «Эх, и кутну же я, небесам жарко станет!» — заявил он,
    несколько преувеличивая, ибо трудно представить себе более скромный и
    тихий кутеж: почти все время он проводил в малом зале кабака Черного То-
    ма, где вместе с друзьями (исключительно старожилами Южных Морей) ти-
    хонько пил пиво, курил коротенькую трубочку и рассказывал длиннейшие ис-
    тории.
    Кабак Черного Тома был, по сути, захудалым притоном, где самые бедные
    матросы курили скверный табак, пили никуда не годный джин и бренчали на
    надтреснутых гитарах и банджо. Хозяин его был местным политическим воро-
    тилой и главой шайки хулиганов, которые называли себя «ягнятами». По
    слухам, мэр города и политические заправилы Сан-Франциско побаивались
    этой шайки и не брезговали пользоваться ее услугами. Помню, как-то перед
    выборами в кабак привели очень элегантно одетого слепца, который долго о
    чем-то совещался с хозяином. Эта пара выглядела настолько странно, а
    почтительность, с которой взирали на нее посетители кабака, поспешившие
    отойти как можно дальше, показалась мне столь загадочной, что я попросил
    объяснений у своего соседа. Он сообщил мне, что слепец — видный полити-
    ческий деятель города, которого некоторые называют «Королем Сан-Францис-
    ко», хотя большинство предпочитает кличку, которую ему дали в китайском
    квартале, — «Слепой Белый Дьявол».
    — Наверное, ему очень понадобились «ягнята», — прибавил мой собесед-
    ник.
    Я сделал набросок «Слепого Белого Дьявола», стоящего у буфетной стой-
    ки, а на следующей странице моего альбома спустя всего несколько часов
    появился рисунок, изображавший, как Черный Том угрожает толпе своих кли-
    ентов огромным револьвером системы «Смит и Вессон». Вот с какими конт-
    растами приходилось мне сталкиваться в большом зале этого кабака.
    И все это время в малом зале заседал неофициальный клуб Южных Морей,
    где разговоры шли о жизни, совершенно непохожей на ту, которая нас окру-
    жала. Там собирались старые шкиперы, торговцы Южных Морей, коки, помощ-
    ники капитанов. По большей части это были прекрасные люди, испытавшие
    благотворное влияние кроткого и жизнерадостного народа, среди которого
    им довелось жить. Кроме того, они знали много интересного, и не из книг,
    а по личному опыту, так что я готов был часами сидеть и слушать их увле-
    кательные рассказы. В них всех была какая-то поэтическая струнка. Ведь
    всякий бродяга-моряк, если только он не отпетый негодяй, кажется младшим
    братом поэта. Даже бессвязные фразы Джонсона вроде: «Оно так, канаки лю-
    ди ничего, неплохие» или: «Черт его знает, что за остров, — горы прямо
    до самой воды. Жить бы мне на нем да жить» — таили какую-то внутреннюю
    музыку, а многие из его приятелей были просто изумительными рассказчика-
    ми. Их длинные повествования, неожиданно меткие описания людей, пейзажей
    постепенно создавали в моем мозгу четкий образ южных островов и жизни на
    этих островах: отвесные берега, острые горные пики, густая тень лепящих-
    ся по склонам лесов, неумолчный рев прибоя на рифе и вечное мирное спо-
    койствие лагуны; необычайно яркие солнце, луна и звезды, красивые к бла-
    городные люди, всегда готовые приветствовать чужестранца, всегда готовые
    предоставить ему свой кров и свою лодку, — жизнь, льющаяся словно музы-
    ка, и долгие вечера, оживляемые звуками мелодичных песен.
    Для того чтобы понять тоску по этому миру, которая все чаще овладева-
    ла мной, надо потерпеть неудачу в артистической карьере, надо голодать
    на улицах Парижа, надо стать партнером дельца вроде Пинкертона. Пестрый,
    шумный Сан-Франциско, контора, где мой друг Джим метался ежедневно с де-
    сяти до четырех, как заключенный в клетку л, ев, а иногда даже и надежда
    на возвращение в Париж тускнели перед этой мечтой. Я знаю, что многие на

    моем месте бросили бы все и отправились туда, куда влекло их воображе-
    ние, но я человек по натуре вялый и тяжелый на подъем, — чтобы заставить
    меня покинуть привычные пути, чтобы послать меня в плавание среди райс-
    ких островов, нужен был какой-то внешний толчок. Только сама судьба мог-
    ла подобрать для него подходящее орудие, и, хоть я не знал этого, оно
    уже было зажато в ее железной руке.
    Как-то раз я сидел в углу сверкавшего позолотой обширного зала кафе,
    где один из местных талантов угощал меня завтраком и этюдами обнаженной
    натуры. Вдруг раздался топот ног, гул голосов, двери широко распахну-
    лись, и в зал ввалилась довольно большая толпа людей. Вошедшие (по
    большей части моряки, и все очень возбужденные) окружали группу из нес-
    кольких человек, как дети окружают бродячих кукольников, следуя за ними
    из одного двора в другой. Кругом все зашептали, что это капитан Трент и
    его матросы, уцелевшие после крушения английского брига «Летящий по вет-
    ру», которых английский военный корабль подобрал на острове Мидуэй, — в
    Сан-Франциско они прибыли сегодня утром и пришли сюда подкрепиться после
    того, как сделали соответствующее заявление властям. Векоре мне удалось
    их рассмотреть. Четыре загорелых моряка со стаканами в руках стояли у
    стойки, окруженные толпой любопытных, осыпавших их вопросами. Один из
    них был гаваец — кок, как мне сообщили, — у другого в руках была клетка
    с канарейкой (птичка то и дело заливалась звонкими трелями), у третьего
    левая рука была в лубке, и он казался очень бледным, словно недавно пе-
    ренес тяжелую болезнь, а у капитана — краснолицего, синеглазого силача
    лет сорока пяти — была забинтована правая рука.
    Меня весьма заинтересовало то, что капитан, кок и два матроса вместе
    гуляют по улицам и заходят в кафе. Поэтому я, как всегда в тех случаях,
    когда меня что-нибудь интересовало, достал альбом и стал набрасывать
    портреты четырех спасенных моряков. Толпившиеся вокруг них зрители заме-
    тили, чем я занимаюсь, и немного посторонились, так что мне удалось
    очень внимательно рассмотреть лицо и фигуру капитана Трента, хотя он
    этого не подозревал.
    Виски — развязало капитану язык, и, поощряемый удивленными восклица-
    ниями слушателей, он принялся описывать постигшее их несчастье. До меня
    долетали только отдельные фразы о том, как он лег «на правый галс», и
    как «вдруг задуло с северо-северо-запада», и как «тут бриг и сел на
    мель». Иногда он обращался за подтверждением к кому-нибудь из матросов:
    «Так оно было, Джек?» — и тот отвечал: «Да, так оно и было, капитан
    Трент». В конце концов он вызвал особенно горячую симпатию слушателей,
    заявив: «Черт бы побрал карты, которыми снабжает нас адмиралтейство!»
    Слушатели закивали головами, раздались возгласы одобрения, и я понял,
    что все присутствующие считают капитана Трента первоклассным моряком и
    замечательным человеком. Тут я закончил рисовать эту четверку, а также
    канарейку (все они; особенно канарейка, получились очень похожими), зак-
    рыл альбом и, никем не замеченный, вышел из кафе.
    Мне тогда и в голову не приходило, что я покинул первую сцену первого
    акта драмы моей жизни, однако все виденное мной, особенно лицо капитана,
    довольно долго сохранялось в моей памяти. Я не считаю себя провидцем,
    но, во всяком случае, я человек наблюдательный и всегда сумею подметить
    ужас на лице человека. Капитан Трент, командовавший английским бригом
    «Летящий по ветру», был очень красноречив, находчив, громогласен, но в
    его синих глазах, в выражении его лица я увидел мучительный страх. Боял-
    ся ли он, что его лишат права водить корабли? Нет, от этого его рука не
    дрожала бы так, когда он брал стакан с виски. Может быть, он еще не оп-
    равился после пережитой катастрофы и потери своего корабля? Один из моих
    друзей, оставшийся целым и невредимым после крушения поезда, в котором
    он ехал, тем не менее несколько месяцев спустя еще испуганно вздрагивал
    при малейшем шуме. И я пытался убедить себя, что Трент испытывает то же
    самое, хотя капитан «Летящего по ветру» отнюдь не казался слабонервным
    человеком.

    ГЛАВА IX
    СУДЬБА «ЛЕТЯЩЕГО ПО ВЕТРУ»

    На следующее утро, когда я встал. Пинкертон уже сидел за столом, пог-
    рузившись в чтение «Дейли Оксидентел». Это была газета (я говорю «была»,
    потому что не знаю, существует ли она теперь), совсем не похожая на ос-
    тальные периодические издания Дальнего Запада, В ней не было ни кричащих
    заголовков, ни беспардонных преувеличений, ни сомнительного красноречия
    и плоских острот в духе Гарри Миллера — единственной целью ее издателя
    было сообщать точные, сухие факты. Если меня привлекала в ней именно эта
    сторона, то Пинкертон особенно ценил ее осведомленность в биржевых и
    коммерческих тайнах.
    — Лауден, — сказал мой друг, отрываясь от газеты, — ты часто упрека-
    ешь меня в том, что я хватаюсь сразу за десятки дел, а я считаю, что,
    увидев валяющийся на земле доллар, должен его подобрать. А сейчас я вижу
    целую кучу долларов, валяющуюся на коралловом рифе посреди Тихого океа-
    на.
    — Да опомнись же, Джим! — воскликнул я. — Ведь у нас на руках
    Дипью-Сити, один из естественных центров этого штата! Ведь у нас на ру-
    ках…
    — Нет, ты послушай, — перебил меня Джим. — Статья написана скверно,
    без огонька, но факты, я полагаю, достаточно точны. — И он начал читать
    вслух:
    «Судьба английского брига «Летящий по ветру».
    Вчера в Сан-Франциско прибыл английский военный корабль «Буря». На
    его борту находились капитан Трент и четыре человека команды с английс-
    кого корабля «Летящий по ветру», которым двенадцатого февраля удалось
    после кораблекрушения близ острова Мидуэй выбраться на сушу, где их, по
    счастью, обнаружили на следующий же день. «Летящий по ветру», бриг в
    двести тонн, приписанный к Лондонскому порту, около двух лет плавал как
    трамп. Капитан Трент вышел из Гонконга восьмого декабря, направляясь в
    Сан-Франциско с полностью застрахованным грузом риса, а также шелка и
    китайского чая на общую сумму в десять тысяч долларов. Судя по кора-
    бельному журналу, стояла прекрасная погода, дул ровный ветер, изредка
    перемежавшийся штилями и шквалами. На двадцать восьмом градусе северной
    широты и сто семьдесят седьмом градусе западной долготы, поскольку запа-
    сы воды на бриге испортились, капитан Трент, руководствуясь неправильны-
    ми сведениями в «Справочнике по северной части Тихого океана» Хойта о
    том, что на острове Мидуэй расположена угольная станция, направился к
    его берегам. Оказалось, что это просто песчаная мель, окруженная корал-
    ловым рифом, частично находящимся под водой. Птиц на острове было много,
    в лагуне ловилась хорошая рыба, однако там не было никакого топлива, а

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    даже «быть ему верной помощницей» могло показаться оскорбительным. Одна-
    ко я уверен, вы согласитесь со мной, что всю мою тираду целиком нельзя
    назвать самодовольно-покровительственной. И все же, хотя именно таково
    было мнение мисс Мэйми, я не могу ее особенно винить, так же как и само-
    го себя: Пинкертон наверняка так надоел ей своими рассказами обо мне,
    что бедняжка, вероятно, не могла уже спокойно слышать даже моего имени.
    Поэтому, что бы я ни говорил, она слушала бы меня с одинаковым раздраже-
    нием.
    Итак, у меня появилось два новых основания уехать в Париж. Во-первых,
    Джим собирался жениться и, следовательно, ему больше не грозило одино-
    чество, а вовторых, я не понравился его невесте, и следовало избавить ее
    от моего общества. Как-то поздно вечером я заговорил с Пинкертоном о мо-
    ем новом плане. Этот день был отмечен для меня великим событием: я поло-
    жил в банк пять тысяч долларов, вырученных от продажи Кетамаунтских ак-
    ций, и, поскольку Джим в свое время отказался от своего права на эти ак-
    ции, весь риск и все доходы достались мне. Поэтому я счел себя вправе
    отпраздновать свой успех пивом с солеными галетами. Для начала я сказал
    Пинкертону, что если это причинит ему какие-нибудь затруднения в делах
    или будет ему неприятно, то я больше к этому вопросу не возвращусь. Он
    мой лучший, мой самый верный друг, и я готов для него на все. Но в то же
    самое время я прошу его точно взвесить, насколько я ему нужен, ибо такая
    жизнь не удовлетворяет меня и все мои помыслы, все мои истинные устрем-
    ления влекут меня совсем к другому. Кроме того, я должен напомнить ему,
    что он собирается вступить в брак, что у него появятся новые интересы и
    что наша горячая дружба может в какой-то степени стать неприятной его
    жене.
    — Ах нет, Лауден, в этом ты ошибаешься! — горячо перебил меня Пинкер-
    тон. — Она высоко тебя ценит.
    — Ну, тем лучше, — продолжал я.
    И затем я указал ему, что наша разлука будет недолгой, что, судя по
    состоянию наших дел, года через два он может приехать ко мне в Париж,
    приобретя состояние, хотя и не слишком значительное по американским
    масштабам, но для Франции огромное; что мы можем соединить наши средства
    и купить дом в Париже для зимы и дачу в Фонтенбло для лета, и будем нас-
    лаждаться безоблачным счастьем и вдали от золотой лихорадки Запада вос-
    питывать из маленьких Пинкертонов практичных, трудолюбивых людей с худо-
    жественными вкусами.
    — Так пусть же я уеду, — закончил я, — не как дезертир, а как аван-
    гард, возглавляющий марш пинкертоновского отряда.
    Так я убеждал его и молил с большим чувством, а он сидел напротив ме-
    ня, опираясь подбородком на руки, и (если не считать вышеприведенного
    возгласа) хранил глубокое молчание.
    — Я ждал этого, Лауден, — сказал он наконец, когда я кончил, — и мне
    это больно: такой уж я эгоист. А кроме того, твой отъезд нанесет смер-
    тельный удар пикникам. Незачем отрицать, что ты был душой этого дела, и
    без тебя, без твоего жезла, твоей любезности, остроумия, шуток и галант-
    ности будет утрачено самое главное — царившая на них атмосфера дружеско-
    го веселья. Но ты прав, и тебе следует уехать. Можешь рассчитывать на
    сорок долларов в неделю, а если Дипью-Сити — это же один из естественных
    центров Калифорнии — разрастется так, как я рассчитываю, эту сумму можно
    будет по меньшей мере удвоить. Однако и сорок долларов не такие уж пло-
    хие деньги. Вспомни, что два года назад ты вынужден был чуть ли не про-
    сить милостыню.
    — Я и просил ее, — сказал я.
    — А эти бессердечные негодяи ничем тебе не помогли, и теперь я этому
    рад. Я в восторге, что ты возвращаешься победителем! Так и надо твоему
    мэтру и этому бесчувственному Майнеру! Дай только акциям Дипью-Сити под-
    няться, и ты поедешь в Париж. А через два года, день в день, я приеду
    туда к тебе с Мэйми, господь да благословит ее!
    Мы беседовали до поздней ночи. Я так наслаждался моей вновь обретен-
    ной свободой, а Пинкертон так гордился моим торжеством, так радовался
    моему счастью, с такой нежностью говорил об избранной им невесте, а вся
    комната до такой степени наполнилась воздушными замками и дачами в Фон-
    тенбло, что сон, разумеется, бежал от наших глаз, и, только когда часы
    пробили три, Пинкертон начал превращать свой патентованный диван в кро-
    вать.

    ГЛАВА VIII
    ЛЮДИ НА НАБЕРЕЖНОЙ

    Принято смотреть на жизнь так, словно она совершенно точно, как, нап-
    ример, сон и явь, разделяется на развлечение и дело. Покончив с деловой
    стороной моей жизни в Сан-Франциско, в этой главе я буду говорить о
    развлечениях, и вы увидите, что они сыграли свою роль в истории того
    джентльмена, о котором я скоро собираюсь повести речь.
    Как ни был я занят днем, почти все вечера оказывались в полном моем
    распоряжении — обстоятельство тем более приятное, что я жил теперь в
    незнакомом мне и чрезвычайно — живописном городе. Из «поклонника Пари-
    жа», как я некогда себя называл, я стал (или пал до того, что стал) лю-
    бителем прогулок по набережным, созерцателем пристаней, завсегдатаем по-
    дозрительных кварталов, искателем знакомств с оригинальными людьми. Я
    посещал мексиканские и китайские игорные притоны, заседания немецких
    тайных обществ, матросские ночлежки и прочие опасные и таинственные мес-
    та. Я видел, как смуглую ладонь пойманного на передергивании мексикан-
    ца-шулера пригвождали ножом к столу, как моряков на улицах оглушали
    сильным ударом по голове, чтобы, пока они не пришли в себя, переправить
    их на борт корабля, где была нехватка рабочих рук; как поссорившиеся бу-
    яны обменивались выстрелами и клубы порохового дыма (вместе с остальной
    компанией) валили из дверей кабачка. Посещал я и Ноб-Хилл — тоже своеоб-
    разные трущобы, где живут только миллионеры. Они обитают на вершине хол-
    ма, вздымающегося над городским шумом, и пассат проносится по пустынным
    улицам между их дворцами.
    Но Сан-Франциско интересен не только сам по себе.
    Это не просто самый своеобразный город в Штатах и самая огромная пла-
    вильная печь для переработки национальностей и драгоценных металлов. Это
    ворота в Тихий океан, порт, откуда ведут пути в иной мир, к более ранним

    эпохам истории человечества. В этой гавани всегда собирается множество
    кораблей, обогнувших мыс Горн, приплывших из Китая, из Сиднея, из Индии,
    но среди этих великанов морского простора прячутся иные суда: шхуны с
    низкой осадкой, изящным корпусом и такелажем, как у яхты, ведущие тор-
    говлю на полинезийских архипелагах, шхуны, на чьих палубах мелькают
    бронзовые ясноглазые полинезийские матросы, говорящие на мягком, звучном
    языке, и чьи большие шлюпки рассказывают повесть о реве прибоя на корал-
    ловых рифах. Эти шхуны приходят и уходят, никем не замеченные, и даже в
    газетах редко-редко мелькнет строчка в столбце хроники: «Такая-то шхуна
    отплыла на острова Южных Морей». Они увозят пестрый груз консервирован-
    ной лососины, джина, тюков яркого ситца, дамских шляп и штампованных ча-
    сов, для того чтобы через год вернуться нагруженными по самую рубку коп-
    рой, или черепаховыми щитами, или жемчужными раковинами. Но у меня в мо-
    ей роли поклонника Парижа эта торговля среди незнакомого мира южных ост-
    ровов не вызывала даже любопытства. Я стоял там на самом дальнем берегу
    Запада в наши дни. А тысячу семьсот лет назад и в семи тысячах миль к
    востоку римский легионер, быть может, точно так же стоял на стене Анто-
    нинов и смотрел на запад, где высились горы, принадлежавшие пиктам. Ка-
    кое бы расстояние и время ни разделяли нас, я, когда глядел на просторы
    Тихого океана, стоя под маяком, был наследником и подобием этого легио-
    нера: мы оба стояли на границе Римской империи (западной цивилизации,
    как мы выражаемся теперь) и смотрели в даль, свободную от римского влия-
    ния. Но я смотрел назад и мечтал только о Париже, и потребовалось много
    связанных друг с другом происшествий, чтобы мое равнодушие сменилось ин-
    тересом и даже жгучим любопытством, которое, впрочем, я не предполагал
    удовлетворить.
    Первое из этих происшествий познакомило меня с неким жителем
    Сан-Франциско, известным далеко за пределами этого города. Его имя доро-
    го всем, кто любит хорошую прозу. Я как-то забрел в еще незнакомый мне
    район города, где на обрывистых песчаных холмах, в глубоких песчаных ло-
    щинах лепились одинокие старинные дома. Город наступал на него со всех
    сторон. Уже цепи уличных фонарей проходили через него, не обрываясь, и
    отовсюду доносился шум экипажей и прочие звуки городской жизни. Не сом-
    неваюсь, что теперь от него не осталось и следа, но в те дни (особенно
    по утрам, когда я туда ходил) это был восхитительный мирный приют,
    чем-то напоминавший деревню.
    На одном из песчаных холмов стояло несколько домиков, окруженных са-
    дами; я часто подымался туда по осыпающейся под ногами тропинке и, рас-
    положившись в тени крайнего из домов, принимался рисовать. В первый же
    день я заметил, что из окна нижнего этажа за мной наблюдает моложавый
    красивый мужчина, преждевременно облысевший, с очень живым и симпатичным
    лицом. На второй день мы как-то вполне естественно поклонились друг дру-
    гу. На третий день он вышел ко мне, похвалил мой набросок и с непринуж-
    денным дружелюбием истинного любителя искусства пригласил меня к себе. И
    скоро я уже сидел в комнате, представлявшей собой настоящий музей ред-
    костей, — кругом стояли, висели, лежали весла, боевые дубинки, корзины,
    грубо вытесанные каменные идолы, украшения из раковин, чаши из скорлупы
    кокосового ореха, белоснежные перья из копры и множество других свиде-
    тельств и примеров культуры иного, неведомого мне мира и неведомого на-
    рода. А как увлекательны были объяснения моего нового знакомого! Несом-
    ненно, вы читали его книгу. Вы уже знаете, как он путешествовал и голо-
    дал, как он жил на островах Южных Морей, и вы поймете, что для меня пос-
    ле долгих месяцев конторской работы и пикников живая и интересная беседа
    с ним была полна особого очарования. За первой встречей последовали дру-
    гие, и вот так мне довелось услышать названия этих островов и подпасть
    под их чары. Уже после второй встречи я испытывал невыразимое счастье,
    когда возвращался домой, сжимая под мышкой «Ому» Мелвилла и описание
    приключений моего нового друга.
    Второе происшествие носило более драматический характер и оказало са-
    мое непосредственное влияние на мое будущее. Я прогуливался по набереж-
    ной и любовался бухтой. Большой барк, примерно в 1800 тонн, огибал мыс,
    держась как-то особенно близко к берегу. Я смотрел на него с ленивым
    безразличием, как вдруг заметил, что двое каких-то людей перескочили че-
    рез фальшборт, спрыгнули в подошедшую к кораблю лодку и, вырвав у лодоч-
    ника весла, начали яростно грести по направлению к тому месту, где стоял
    я. Не прошло и нескольких минут, как они уже бежали вверх по лестнице, и
    я заметил, что оба они слишком хорошо одеты для простых матросов (одежда
    первого из них была просто щеголеватой) и что оба находятся во власти
    какого-то сильного чувства.
    — Где здесь ближайший полицейский участок? — крикнул бежавший впере-
    ди.
    — Вон там, — ответил я и побежал рядом с ними. — Что случилось? Что
    это за корабль?
    — Это «Жнец», — ответил он. — Я первый помощник, а мой спутник — тре-
    тий, и нам необходимо успеть в участок до матросов. Дело в том, что они
    могут обвинить нас в пособничестве капитану, а это мне совсем не по вку-
    су. Я на своем веку плавал со всякими людьми, но такого, как наш старик,
    еще не видывал. Как он начал палить, так и палил без передышки в течение
    всего плавания, а последнего человека подстрелил всего шестнадцать часов
    назад. Хоть команда у нас вся как — на подбор головорезы, но никто и
    пикнуть не смел, когда капитан принимался палить направо и налево.
    — Ну, теперь ему конец, — заметил третий помощник. — Больше уж он в
    море не выйдет.
    — Не говорите глупостей! — возразил первый. — Если ему удастся в це-
    лости добраться до берега и если его сразу не линчует возмущенная толпа,
    он еще сумеет выкарабкаться. У судовладельцев память получше, чем у пуб-
    лики, и они его не оставят: ведь такого опытного капитана поискать.
    — Да уж что верно, то верно. На «Жнеце» жалованье матросам не платят
    вот уже третий рейс.
    — Как не платят? — воскликнул я, потому что был еще новичком в вопро-
    сах мореходства.
    — То есть матросам не платят, — объяснил первый помощник. — Они сбе-
    гают, не дожидаясь расчета. Да так заведено не только на «Жнеце».
    Тут я заметил, что мы давно уже перешли с бега на шаг. И, надо ска-
    зать, я сильно подозреваю, что бешеная спешка вначале была чистым Спек-
    таклем. Во всяком случае, когда мы пришли в полицейский участок и офице-
    ры со «Жнеца» сообщили об ужасной судьбе пяти матросов, убитых во время
    плавания (одних капитан застрелил в припадке бешенства, а других — с
    жестоким хладнокровным расчетом), то было уже поздно принимать меры.
    Прежде чем полицейские успели добраться до корабля, негодяй улизнул на
    берег, смешался с толпой, а затем укрылся в доме своего друга. На кораб-
    ле остались только его жертвы. Он правильно сделал, что поторопился.
    Когда жители приморского района узнали о случившемся, когда последний из

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    навшимися: «Внимание! Внимание! Внимание!» — и на который явилось мно-
    жество рыцарей, монахов и маркизов, был захвачен врасплох проливным дож-
    дем, и наше возвращение в город стало одним из мучительнейших воспомина-
    ний моей жизни. С другой стороны, «Сбор шотландских кланов» увенчался
    необыкновенным успехом, и мало когда взору зрителей открывалось разом
    столько молочно-белых коленей. Почти все участники носили пледы клана
    Стюартов и орлиные перья, так что общество было весьма благородным. Я во
    всеуслышание заявил о моих шотландских предках, и меня единодушно приня-
    ли в один из кланов. Только одно облачко омрачило этот чудесный день: мы
    захватили слишком большой запас национального напитка, именуемого шот-
    ландским виски, и с четырех до половины пятого я трудился в поте лица,
    перевозя на борт бесчувственные тела шотландских вождей.
    Как-то на один из наших обычных пикников явился инкогнито сам Пинкер-
    тон под руку со своей алгебраичкой, и, надо сказать, он стал душой своей
    двадцатки. Мисс Мэйми оказалась довольно хорошенькой девушкой с огромны-
    ми ясными глазами, прекрасными манерами и удивительно правильной речью.
    Поскольку нарушать инкогнито Пинкертона было строжайше запрещено, я не
    имел возможности познакомиться с мисс Мэйми поближе, однако на другой
    день мне было сообщено, что она сочла меня «остроумнейшим человеком из
    всех, с кем ей приходилось встречаться».
    «Не очень же ты разбираешься в остроумии», — подумал я. Однако не
    скрою, что такого мнения придерживалась не только она. Одна из моих ост-
    рот даже обошла весь Сан-Франциско, и я слышал, как ею, не подозревая о
    моем присутствии, щеголяли в кабачках. Бремя славы становилось с каждым
    днем тяжелее: стоило мне появиться на улице, особенно в не слишком феше-
    небельном квартале, как кругом уже слышалось: «Кто это?» — «Как — кто!..
    Да это же Дромадер Додд!» Или с уничтожающей насмешкой: «Ты что, не зна-
    ешь мистера Додда, распорядителя пикников? Ну и ну!» Должен сказать, что
    наши пикники, хотя и несколько вульгарные, были все же веселы, безыс-
    кусственны и доставляли их участникам большую радость, так что, несмотря
    на все заботы, руководить ими часто оказывалось для меня истинным удо-
    вольствием.
    По правде говоря, этому удовольствию мешали только два обстоя-
    тельства. Во-первых, необходимость шутить с девочками-подростками, кото-
    рых я терпеть не мог, а во-вторых… Но это требует некоторых объясне-
    ний. В дни моего детства я, разумеется, научился (и, к сожалению, не ра-
    зучился и по сей день) петь известный романс «Перед битвой». Надо ска-
    зать, что мой голос обладает следующей особенностью: когда я беру верх-
    ние или нижние ноты, их практически никто не слышит. Люди понимающие
    объясняли мне, что я пою горлом. Впрочем, даже обладай я вокальным та-
    лантом, «Перед битвой» — это не та песня, которую я стал бы петь: когда
    мы вырастаем, наши вкусы меняются. Однако, истощив во время одного из
    наиболее скучных пикников все свои другие светские таланты, я в отчаянии
    исполнил эту песню. То была роковая ошибка! Либо на пароходе завелся
    пассажир-старожил (хотя я никак не мог его выявить), либо сам пароход
    впитал эту традицию, но, во всяком случае, с тех пор, едва мы успевали
    отплыть от пристани, как среди публики распространялся слух, что мистер
    Додд — замечательный певец, что мистер Додд поет «Перед битвой» и, нако-
    нец, что мистер Додд сейчас споет «Перед битвой». Таким образом, это
    стало обязательным номером, так же как падение топора в воду. И воскре-
    сенье за воскресеньем я, пуская петуха за петухом, исполнял пресловутую
    песенку, после чего меня награждали щедрыми аплодисментами. Великодушие
    человеческого сердца не знает границ — меня неизменно просили исполнить
    песенку на «бис».
    Следует, однако, сказать, что мои труды, включая даже песню, оплачи-
    вались очень щедро. В среднем после каждого воскресенья мы с Пинкертоном
    делили между собой пятьсот долларов чистой прибыли. К тому же наши пик-
    ники, хотя и косвенным образом, помогли мне заработать весьма приличную
    сумму. Произошло это в конце лета, после «Прощального первоклассного
    маскарада». К этому времени многие корзины сильно пострадали, и мы реши-
    ли продать их, с тем чтобы весной, когда пикники возобновятся, приобрес-
    ти новый набор. Среди покупателей был ирландец, по фамилии Спиди, к ко-
    торому, не получив обещанных денег, я, после того как несколько моих пи-
    сем остались без ответа, отправился домой лично, внутренне удивляясь то-
    му, что вдруг оказался в роли кредитора. Спиди встретил меня очень во-
    инственно, хотя и был явно напуган. Заплатить он не мог, а корзинки уже
    успел перепродать и ехидно предложил мне обратиться в полицию. Мне не
    хотелось терять собственные деньги, не говоря уж о деньгах Пинкертона,
    и, кроме того, наглое поведение нашего должника меня возмутило.
    — А вы знаете, мистер Спиди, что я могу отправить вас в тюрьму? —
    сказал я, желая припугнуть его.
    Мои слова были услышаны в соседней комнате. Оттуда немедленно выбежа-
    ла толстая румяная ирландка и принялась убеждать и уговаривать меня:
    — Да неужто у вас хватит духу сделать это, мистер Додд? Всем же из-
    вестно, какой вы добрый и хороший человек. И лицо-то у вас такое доброе,
    ну точь-в-точь как у моего покойного брата. Оно, конечно, правда, что он
    любил выпить лишнего, от него, бедняги, так и разило… Да и в доме-то у
    нас ничего нет, кроме мебели да ентих акций! Ну возьмите вы акции, мис-
    тер Додд. Уж так-то дорого они мне обошлись, а говорят, и гроша ломаного
    не стоят.
    Не устояв перед ее мольбами, а кроме того, раскаиваясь в собственной
    суровости, я в конце концов согласился взять большую пачку так называе-
    мых «дутых» акций, на которые эта превосходная, хотя и несколько бестол-
    ковая женщина потратила свои заработанные тяжким трудом сбережения.
    Нельзя сказать, что эта сделка была для меня выгодна, но, во всяком слу-
    чае, она успокоила ирландку, а с другой стороны, я не слишком рисковал,
    так как этим акциям (я назову их «Кетамаунтский серебряный рудник») все
    равно уже дальше падать было некуда.
    Месяца два спустя я увидел в биржевой газете, что акции Кетамаунтско-
    го рудника стали подниматься и к вечеру «енти акции» стоили уже целое
    состояние. Наведя справки, я узнал, что в заброшенном руднике была обна-
    ружена новая большая жила, которая обещает чудеса. Вот прекрасная тема
    для философских размышлений: сколько раз в заброшенных рудниках, акции
    которых стояли на нуле, обнаруживались новые жилы! Супруги Спиди, нимало
    того не подозревая, избрали правильную политику выжидания, и их акции не
    попали в руки синдикату, который нарочно «заморозил» рудник, чтобы по
    дешевке скупить все его акции. Если бы они продержались немного дольше и

    я не пришел требовать свои деньги, миссис Спиди уже щеголяла бы в шелко-
    вых платьях.
    Разумеется, я не мог воспользоваться подобной случайностью и отпра-
    вился к Спиди, чтобы вернуть им их акции. В доме у них стоял страшный
    шум. Туда явились все соседи (сами любившие играть на бирже), чтобы вы-
    разить свое сочувствие, и в центре этой группы сидела обливающаяся сле-
    зами миссис Спиди.
    — Пятнадцать лет, — причитала она, когда я вошел, — копила я эти
    деньги и даже детям молока не покупала, бессердечная я тварь! И ездила
    бы я теперь в карете, будь в мире справедливость! И будь он проклят,
    этот Додд! Как только он переступил наш порог, так я и поняла, что это
    сам дьявол.
    Тут она увидела меня, но даже драматизм этой минуты не идет ни в ка-
    кое сравнение с тем, что за этим последовало, ибо, когда выяснилось, что
    я пришел вернуть потерянное богатство, и когда миссис Спиди (предвари-
    тельно облив мою грудь слезами) отказалась его принять, и когда мистер
    Спиди (вызванный для этой цели из соседнего кабачка) присоединился к
    этому отказу, и когда я стал настаивать на своем, а они настаивали на
    своем, а соседи громогласно поддерживали каждого из нас по очереди, и
    когда, наконец, мы договорились считать себя совладельцами акций и де-
    лить доходы на три части — одну мне, одну мистеру Спиди, одну его супру-
    ге, — представьте сами, какая буря восторгов бушевала в этой маленькой,
    скудно обставленной комнате, где в одном углу стояла швейная машина, в
    другом спали малыши, а грязные стены были украшены картинами, изображав-
    шими президента Гарфилда и битву при Геттисберге. Кто-то из растроганных
    соседей принес бутылку портвейна, и мы распили его, мешая со своими сле-
    зами.
    — Пью за ваше здоровье, милый вы человек! — рыдала миссис Спиди, осо-
    бенно растроганная моей галантностью в вопросе о третьей доле. — И все
    мы пьем за его здоровье, за мистера Додда, распорядителя пикников, само-
    го известного человека во всей округе, и я молю бога, милый вы человек,
    чтобы сохранял он вас в здравии и счастье до самой старости!
    В конце концов оказалось, что наибольшую выгоду от этих акций получил
    я, потому что я продал свою треть, когда она стоила пять тысяч долларов,
    а Спиди, любившие риск, держались за свои акции, пока синдикат не начал
    снова «замораживать» рудник, и с трудом выручили лишь четверть этой сум-
    мы. Оно было и к лучшему, потому что почти все эти деньги были вложены в
    новые акции, и, когда я в следующий раз увидел миссис Спиди, на ней еще
    было великолепное платье, купленное во времена прежнего успеха, но она
    уже проливала слезы по поводу новой катастрофы:
    — Опять мы остались без гроша, милый вы мой человек! Все деньги, ка-
    кие у нас были, и швейная машинка, и сюртук Джима — все мы вложили в
    «Золотой Запад», а эти подлецы перестали платить дивиденды.
    К концу этого года мое финансовое положение было таково. Я получил:
    за акции Кетамаунтского серебряного рудника… 5 000 долларов
    за пикники… 3 000 долларов
    за лекцию… 600 долларов
    прибыли с капитала, вложенного в дело Пинкертона… 1 350 долларов
    Всего 9 950 долларов
    К этому надо прибавить: остаток от дара моего деда… 8 500 долларов
    С другой стороны:
    я истратил… 4 000 долларов
    Следовательно:
    у меня оставалось… 14450 долларов
    Не стыжусь сказать, что я смотрел на эту цифру с радостью и гор-
    достью. Восемь тысяч долларов из этой суммы были вполне осязаемы и лежа-
    ли в банке, остальные же носились неведомо где (пути их можно было прос-
    ледить только по нашим счетным книгам), подчиняясь магическим чарам кол-
    дуна Пинкертона. Мои доллары пробирались к берегам Мексики, где им гро-
    зили морские волны и береговая охрана; они звенели на стойках пивных в
    городе Томстоне, штат Аризона; они сияли на игорных столах в лагерях зо-
    лотоискателей — даже воображение не могло уследить за их полетом, так
    быстро и так далеко разлетались они, подчиняясь волшебному жезлу колду-
    на. Но, где бы они ни были, они оставались моими, а кроме того, я полу-
    чал весьма значительные дивиденды. «Мое состояние» называл я их. И надо
    сказать, что, выраженная в долларах или даже английских фунтах, это была
    значительная сумма. Ну, а во французских франках она казалась настоящим
    богатством. Вероятно, я проговорился, и вы уже догадываетесь, о чем я
    мечтал, на что надеялся, и готовы уже обвинить меня в непоследова-
    тельности, но выслушайте сперва мои оправдания и рассказ об изменениях,
    которые произошли в судьбе Пинкертона.
    Примерно через неделю после пикника, на который он явился с Мэйми,
    Пинкертон признался мне в своих чувствах к ней. Я видел, с каким выраже-
    нием смотрели на него ясные глаза Мэйми во время пикника, и посоветовал
    робкому влюбленному открыть ей свое сердце. На следующий вечер он уже
    вел меня в гости к своей невесте.
    — Ты должен стать ее другом, Лауден, как ты стал моим, — растроганно
    просил он.
    — Наговорив ей кучу неприятностей?.. Вряд ли таким образом можно за-
    воевать дружбу молодой девушки, — ответил я. — Благодаря пикникам у меня
    большой опыт в этом отношении.
    — Да, ты просто великолепен во время этих пикников. Не могу выразить,
    как я тобой восхищаюсь! — вскричал он. — Но что неприятного можешь ты ей
    сказать? Она — само совершенство! Не понимаю, чем я мог заслужить ее лю-
    бовь. И какая это ответственность для такого неотесанного малого, как я,
    да к тому же еще не всегда правдивого!
    — Подбодрись, старина, подбодрись! — сказал я.
    Однако, когда мы дошли до пансиона, где жила Мэйми, он был чрезвычай-
    но взволнован.
    — Это Лауден, Мэйми, — сказал он, чуть не плача, — полюби его, у него
    великая душа.
    — Я хорошо вас знаю, мистер Додд, — сказала она любезно. — Джеймс не-
    устанно восхваляет ваши добродетели.
    — Дорогая моя, — ответил я, — когда вы поближе узнаете нашего друга,
    вы сделаете большую скидку на его доброту и горячее сердце. Мои доброде-
    тели сводились к тому, что я позволял ему кормить и одевать меня и тру-
    диться ради меня не покладая рук, когда все это было для него нелегко.
    Если я сейчас жив, этим я обязан ему. Лучшего друга ни у кого не было.
    Вы должны хорошо о нем заботиться, — прибавил я, обнимая Пинкертона за
    плечи, — и быть ему верной помощницей, потому что он в этом нуждается.
    Эта речь произвела на Пинкертона сильное впечатление, и боюсь, что на
    Мэйми тоже. Я готов признать, что мои слова не были особенно тактичными.
    «Когда вы поближе узнаете нашего друга» — выражение не вполне удачное, и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    ком интересуясь, откуда они берутся, и старался избегать неприятных
    объяснений. Пинкертон ловко воспользовался моей слабостью, и мы оба по-
    чувствовали большое облегчение, когда он начал окружать свою дея-
    тельность покровом таинственности.
    Наш последний спор, который имел самые неожиданные последствия, на-
    чался из-за спекуляций негодными, списанными на слом кораблями. Он купил
    какую-то дряхлую посудину и, потирая руки, сообщил мне, что она уже сто-
    ит в доке под другим названием и ремонтируется. Когда я в первый раз ус-
    лышал об этой отрасли коммерции, я попросту ничего не понял, но теперь,
    после наших споров, я многому научился.
    — Я не могу участвовать в этом, Пинкертон, — сурово сказал я.
    Он подпрыгнул, словно в него попала пуля.
    — Что это ты? — воскликнул он. — Какая муха тебя на этот раз укуси-
    ла?.. По-моему, тебе не нравится любое выгодное дело.
    — Агент Ллойда списал этот корабль как негодный, — сказал я.
    — Но послушай, я же говорю тебе, что это великолепная сделка: корабль
    в превосходном состоянии, у него только ахтерштевень и кильсоны подгни-
    ли. Я же тебе говорю, что агенты Ллойда тоже греют руки, но только они
    англичане, и потому ты не хочешь мне верить.
    Будь это американское агентство, ты ругал бы его на чем свет стоит!
    Нет, просто у тебя англомания, и больше ничего! — добавил он с раздраже-
    нием.
    — Я не согласен получать прибыль, рискуя жизнью команды, — заявил я
    решительно.
    — Господи! Да ведь любая спекуляция связана с риском! Разве отправ-
    лять в плавание даже честно построенный корабль не значит рисковать
    жизнью команды? А работа на рудниках — это ли не риск? А вспомни, как я
    покупал элеватор… Что могло быть рискованнее? Он же мог оказаться сов-
    сем непригодным, и я тогда потерял бы все… Вот что, Лауден! Я скажу
    тебе всю правду: ты слишком щепетильный человек и не годишься для этого
    мира!
    — Ты сам себя осудил, — ответил я. — «Даже честно построенный ко-
    рабль», говоришь ты. Так давай же заниматься только честными сделками!
    Удар попал в цель. Неукротимому нечего было возразить. А я воспользо-
    вался случаем и бросился в новую атаку. Он думает только о деньгах, зая-
    вил я. Он мечтает только о долларах. Куда девались его благородные пере-
    довые устремления? Куда девалась его жажда культуры? Или он забыл о сво-
    их обязательствах перед своей страной?
    — Это правда, Лауден! — вскричал он и принялся бегать по комнате,
    ероша волосы. — Ты абсолютно прав. Я низок, я меркантилен. О, до чего я
    дошел! Лауден, так больше продолжаться не может. Ты снова показал себя
    моим верным другом. Дай мне твою руку, ты снова спас меня! Мне надо по-
    заботиться и о духовной стороне. Я должен принять отчаянные меры —
    взяться за изучение какой-нибудь сухой и трудной науки… Но какой? Бо-
    гословия? Алгебры? А что такое алгебра?
    — Ну, она достаточно суха и трудна, — сказал я, — a2+2ab+b2.
    — Но она стимулирует духовный рост? — спросил он.
    Я ответил утвердительно и добавил, что она считается необходимой
    частью всякой истинной культуры.
    — Вот это мне и нужно. Значит, я буду изучать алгебру, — заключил он
    наш разговор.
    На следующий день, обратившись к одной из своих машинисток, он узнал
    о существовании молодой образованной девушки, некой мисс Мейми Макбрайд,
    которая готова была служить ему проводницей по безводным пустыням прес-
    ловутой науки. Поскольку она нуждалась в учениках и плата была умерен-
    ной. Пинкертон начал брать у нее уроки — два в неделю. Он очень скоро
    проникся удивительным энтузиазмом: казалось, он не мог оторваться от ал-
    гебраических символов, часовой урок превратился в целый вечер, а два
    урока в неделю — в четыре, а потом и в пять. Я посоветовал ему остере-
    гаться женских чар.
    — Ты не успеешь оглянуться, как влюбишься в свою алгебраичку, — ска-
    зал я.
    — Не говори так даже в шутку! — вскричал он. — Я благоговею перед
    ней. Мне так же не придет в голову обнять ее, как не придет в голову об-
    нять ангела. Лауден, на земле нет другой женщины с такими высокими и
    благородными помыслами.
    Это пылкое заявление меня отнюдь не успокоило.
    К тому времени я уже вел с моим другом новый спор.
    — Я пятое колесо в телеге, — повторял я снова и снова. — Тебе от меня
    нет никакой пользы. На письма, которые ты мне поручаешь, мог бы отвечать
    и несмышленый младенец. Вот что, Пинкертон: либо ты найдешь мне ка-
    кую-нибудь работу, либо я сам себе ее найду.
    Говоря это, я, как всегда, надеялся вернуться к искусству и не подоз-
    ревал, что готовит мне судьба.
    — Я нашел тебе работу, Лауден, — в один прекрасный день сказал мне
    Пинкертон в ответ на мою тираду. — Мысль о ней пришла мне в конке. Ока-
    залось, что карандаша у меня нет, я позаимствовал его у кондуктора и всю
    дорогу вычислял и прикидывал. Все уже обдумано. Для тебя это настоящая
    находка. Все твои таланты и дарования найдут себе применение. Вот пред-
    варительный набросок афиши. Прочти-ка его. «Солнце, озон и музыканты.
    Пинкертоновские Гебдомадерные [17] Пикники (очень хорошее это словечко
    «гебдомадерные», хоть его и нелегко выговорить; я на него наткнулся в
    словаре, когда смотрел, как пишется «гексогональный». «Да ты просто царь
    всех слов! — сказал я. — Не пройдет и месяца, как я тебя использую и к
    тому же пущу шрифтом не мельче тебя самого». И вот оно, как видишь).
    Пять долларов с головы, дамы бесплатно. Чудо из чудес! (Как тебе это
    нравится?) Бесплатное угощение под зеленой листвой. Танцы на мягкой му-
    раве. Возвращение домой в сиянии заката. Почетный распорядитель — Лауден
    Додд, эсквайр, известный знаток искусства».
    Удивительно, как человек выбирает Харибду вместо Сциллы! Я с таким
    рвением добивался уничтожения одного-единственного эпитета, что без ма-
    лейшего протеста принял остальную часть объявления и все, что из него
    проистекало. И вот слова «известный знаток искусств» были вычеркнуты, но
    Лауден Додд стал почетным распорядителем «Пинкертоновских Гебдомадерных
    Пикников»; впрочем, это название вскоре было единодушно сокращено публи-
    кой в «Дромадер».
    В восемь часов утра каждое воскресенье праздные зеваки могли любо-

    ваться мною на пристани. Мое официальное одеяние состояло из черного
    фрака с красной ленточкой в петлице, карманы которого были набиты слас-
    тями и дешевыми сигарами, небесно-голубых брюк, цилиндра, сверкавшего,
    как зеркало, и лакированного деревянного жезла. Позади меня пыхтел и
    стучал машиной довольно большой пароход, украшенный пестрыми флагами.
    Передо мной находилась билетная касса, которой ведал добродетельный шот-
    ландец с такой же красной ленточкой в петлице, как и у почетного распо-
    рядителя, неизменно выкуривавший одну сигару в знак того, что сегодня
    праздник. В половине девятого, убедившись, что бесплатное угощение пог-
    ружено, я сам закуривал сигару и принимался ждать, когда заиграет ор-
    кестр. Ждать приходилось недолго — оркестранты все были немцы и поэтому
    весьма пунктуальны, — и едва стрелка часов проходила условную черту, как
    на улице раздавался грохот барабанов и появлялся оркестр, впереди кото-
    рого бежал десяток бескорыстных болванов в медвежьих шапках и кожаных
    передниках, размахивая сверкающими топорами. Оркестру мы, разумеется,
    платили, но в Сан-Франциско настолько сильна страсть ко всяческим пуб-
    личным процессиям, что пресловутые болваны, как я уже упомянул, работали
    бескорыстно, из любви к искусству, и нам только приходилось уделять им
    часть бесплатного угощения.
    Оркестр выстраивался на носу парохода и начинал играть веселую
    польку; болваны становились на стражу у сходен и вокруг кассы, которую
    вскоре начинала осаждать праздная публика — семьи, состоявшие из отца,
    матери и полдюжины детей, влюбленные парочки и, наконец, одиночки. Всего
    набиралось от четырехсот до шестисот человек (большей частью немцев),
    веселившихся, как дети. Когда все они препровождались на пароход и
    двое-трое опоздавших успевали вскочить на палубу под одобрительные возг-
    ласы зевак, отдавались концы, и мы выходили в бухту.
    И затем наступал час славы, час трудов почетного распорядителя. Я
    медленно проходил среди публики, рассыпая любезности и улыбки, не ску-
    пясь на конфеты и сигары. Я шутил с девочками-подростками, лукаво подми-
    гивая, говорил застенчивым влюбленным, что это пароход только для жена-
    тых, игриво спрашивал рассеянных молодых людей, не мечтают ли они о сво-
    их возлюбленных, угощал отца семейства сигарой, поражался красотой его
    младшего отпрыска и спрашивал у любящей мамаши, сколько лет этому милому
    ребенку, который (восторженно уверял я ее) скоро перерастет свою мамоч-
    ку, или спрашивал ее совета — потому что ее лицо внушало мне большое до-
    верие, — не знает ли она какого-нибудь особенно живописного местечка на
    берегу бухты, где мы могли бы устроить свой пикник (считалось, что мы
    этого заранее никогда не решаем). А через минуту я уже снова перебрасы-
    вался шутками с молодежью, возбуждая повсюду смех и слыша у себя за спи-
    ной похвалы вроде: «Ну до чего же мистер Додд остроумен!» Или: «Ах, как
    он любезен».
    После часа таких развлечений я совершал второй обход палубы, держа в
    руках сумку с разноцветными флажками на булавках. На этих флажках было
    написано: «Старая добрая Германия», «Калифорния», «Истинная любовь»,
    «Старики чудаки», «Прекрасная Франция», «Зеленый Эрин», «Страна слас-
    тей», «Голубая сойка», «Красногрудый реполов» — по двадцать флажков с
    одним названием, так как за бесплатное угощение мы сажали наших гостей
    группами по двадцать человек. Раздача флажков требовала предельной так-
    тичности
    (и, по правде говоря, была самой трудной частью моих обязанностей),
    но производилась с притворной беззаботностью, среди смеха и веселых спо-
    ров. Затем флажки немедленно прикреплялись к шляпам и шляпкам, и вскоре
    совершенно незнакомые люди радостно приветствовали друг друга, как своих
    будущих сотрапезников. И всюду на палубе раздавались крики: «Все Голубые
    сойки — к левому борту! «, «Да что, на этом проклятом корабле нет больше
    других Калифорнийцев, кроме меня?»
    В это время мы уже приближались к месту нашего пикника. Я поднимался
    на мостик, где на меня обращались взгляды всей публики.
    — Капитан! — говорил я ясным, четким голосом, разносившимся по всему
    пароходу. — Большинство наших пассажиров высказалось за бухточку у мыса
    Одинокого дерева.
    — Отлично, мистер Додд! — весело восклицал капитан. — Мне это все
    равно. Однако я плохо знаю бухточку, о которой вы говорите, поэтому ос-
    тавайтесь на мостике и давайте мне указания.
    Что я и проделываю с помощью моего жезла. Я даю ему указания, к вели-
    чайшему удовольствию всей публики, потому что я (к чему отрицать)
    пользуюсь большой популярностью. Мы замедляем ход и приближаемся к зеле-
    ной долине, орошаемой прозрачным ручьем и поросшей соснами и дикой виш-
    ней. Команда бросает якорь, спускает лодки, две из которых уже нагружены
    напитками и яствами для импровизированного буфета, в третью садится ор-
    кестр, сопровождаемый великолепными болванами, и плывет к берегу под ча-
    рующий мотив «Девушки Буффало, выходите погулять вечерком». Согласно на-
    шей программе, один из болванов во время этой высадки спотыкается и ро-
    няет в воду свой топор, после чего веселье публики уже не знает предела.
    Правда, однажды топор взял да и поплыл (они были сделаны из папье-маше),
    после чего публика тоже смеялась, но уже над нами.
    Минут через пятнадцать лодки снова подходят к борту, сотрапезники
    разбиваются по группам, и публика переправляется на берег, где оркестр и
    буфет уже ждут их в полной готовности. Затем перевозятся корзины с бесп-
    латным угощением; они складываются на берегу, и вокруг них становятся на
    стражу дюжие болваны, вскинув топоры на плечо. Туда же отправляюсь я,
    держа в руках записную книжку, и останавливаюсь под знаменем с надписью:
    «Бесплатное угощение выдается здесь». Каждая корзина содержит полный на-
    бор для двадцати человек: холодную закуску, тарелки, стаканы, ножи, вил-
    ки, ложки и страстный, вышедший изпод пера Пинкертона призыв беречь
    стеклянную посуду и серебро (последний приклеен к крышке). Буфет уже
    бойко торгует пивом, вином и лимонадом, и компании Голубых соек, Крас-
    ногрудых реполовов, Вашингтонов и т.д., отправляются в рощу, неся корзи-
    ну на палке, а бутылки — под мышкой. До часу дня они пируют под зеленой
    листвой, наслаждаясь звуками оркестра, С часу до четырех они танцуют на
    мягкой мураве, и буфет торгует вовсю, а почетный распорядитель, который
    уже совсем измучился, стараясь оживить самую унылую из компаний, должен
    теперь неутомимо танцевать с наиболее некрасивыми дамами. В четыре раз-
    дается звук трубы, и в половине пятого все уже опять на борту, включая
    оркестр, буфетную стойку, пустые бутылки и прочее; теперь почетный рас-
    порядитель может наконец отдохнуть в капитанской каюте за стаканом
    коньяка с содовой и сигарой, хотя ему еще предстоит руководить высадкой
    на набережной, а затем в сопровождении двух полицейских везти в контору
    Пинкертона дневную выручку.
    Я описал обыкновенный пикник, но, кроме того, мы, угождая вкусам
    Сан-Франциско, устраивали специальные праздники. Пикник «Маскарад древ-
    них времен», о котором было объявлено написанными от руки афишами, начи-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    собственные заработки, когда я начал получать свою долю прибылей, он
    только показывал мне, а затем они исчезали, как те деньги, которые дарят
    ребенку только для того, чтобы он опустил их в церковную кружку. После
    подведения еженедельного баланса Пинкертон являлся сияя, хлопал меня по
    плечу и заявлял, что чистая прибыль достигла гигантской цифры, после че-
    го выяснялось, что у него нет четверти доллара на стакан виски.
    — Но что же ты сделал с полученной прибылью? — спрашивал я.
    — Пустил в оборот. Все снова вложено в дело, — объявлял он с неопису-
    емым восторгом.
    Он признавал только «вклады в дело» и терпеть не мог «биржевой игры»,
    как он выражался.
    — Никаких акций, Лауден, — не уставал повторять он, — только солидные
    предприятия.
    Но при этом самый азартный биржевик пришел бы в ужас от одного только
    намека на некоторые капиталовложения Пинкертона, В качестве примера при-
    веду одно из них, которое мне удалось проследить от начала и до конца:
    он купил седьмую часть фрахта некой злополучной шхуны, направлявшейся в
    Мексику с контрабандной партией оружия. Затем шхуна должна была вер-
    нуться в Сан-Франциско со столь же контрабандными сигарами. О печальном
    исходе этого предприятия — кораблекрушении, конфискации шхуны и судебном
    процессе со страховой компанией — я распространяться не стану, слишком
    уж это грустная тема. «Идея оказалась малоудачной», — больше Пинкертон
    ничего не сказал, но я видел, что его финансы потерпели серьезный ущерб.
    Надо добавить, что об этой сделке я узнал совершенно случайно, так как
    Пинкертон довольно скоро перестал посвящать меня в свои тайны. О причине
    такой перемены я расскажу ниже.
    Контора, куда стекались (или, вернее, должны были стекаться) все эти
    доллары, находилась в самом центре города и представляла собой обширное
    помещение с высокими потолками и множеством зеркальных окон. Стеклянная
    горка полированного красного дерева являла взгляду батарею примерно в
    двести бутылок с яркими этикетками. Они содержали «Пинкертоновские три-
    надцать звездочек», хотя, глядя на них издали, только эксперт отличил бы
    их от бутылок с соответствующим французским напитком. Я часто поддразни-
    вал моего приятеля этим сходством и советовал ему выпустить второе изда-
    ние его брошюры, с исправленным заглавием: «Зачем пить французский
    коньяк, если мы предлагаем вам те же самые этикетки?» Дверцы горки то и
    дело открывались, и если в конторе появлялся человек, незнакомый с дос-
    тоинствами пинкертоновского коньяка, ему перед уходом непременно препод-
    носилась бутылка. Когда я пробовал протестовать против такой расточи-
    тельности, Пинкертон восклицал:
    — Мой милый Лауден, ты по-прежнему не понимаешь деловых приемов! Се-
    бестоимость напитка практически равна нулю. Как бы я ни старался, дешев-
    ле рекламы мне не найти.
    К горке был прислонен пестрый зонтик, хранившийся как реликвия. Дело
    в том, что, когда Пинкертон собирался пустить «Тринадцать звездочек» в
    продажу, наступил дождливый сезон. Он ждал, не имея за душой почти ни
    гроша, первого ливня: едва пошел дождь, все улицы, как по сигналу, на-
    полнились агентами, продававшими пннкертоновские рекламные зонтики, и
    все обитатели Сан-Франциско, от торопящегося к парому биржевого маклера
    и до старушки, ожидающей на углу конки, стали прятаться от дождя под
    зонтиками со следующей странной надписью: «Вы промокли? Попробуйте «Три-
    надцать звездочек».
    — Успех был просто невероятный, — рассказывал Пинкертон, наслаждаясь
    приятным воспоминанием. — Ни одного другого зонтика! Я стоял у этого са-
    мого окна, Лауден, не в силах наглядеться и чувствовал себя Вандер-
    бильтом.
    Именно этому ловкому использованию климата Пинкертон был обязан не
    только спросом на «Тринадцать звездочек», но и возникновением своего
    рекламного агентства.
    Примерно посредине комнаты (я возвращаюсь к описанию конторы) стоял
    большой письменный стол, вокруг которого громоздились кипы афишек,
    объявлений и брошюрок «Зачем пить французский коньяк?» и «Руководство по
    рекламе». По одну его сторону сидели две машинистки, не знавшие ни мину-
    ты отдыха между девятью и четырьмя, а по другую — высилась модель
    сельскохозяйственной машины. Все стены, если не считать места, занятого
    телефонами и двумя фотографиями, изображавшими корабль «Джеймс Моди»,
    выброшенный на рифы, и буксирный пароходик, переполненный любителями
    рыбной ловли, были увешаны картинами в пышных рамах. Многие из этих кар-
    тин были памятью о Латинском квартале, и к чести Пинкертона должен ска-
    зать, что совсем плохих среди них не было, а некоторые даже обладали за-
    мечательными художественными достоинствами. Они распродавались довольно
    медленно, но по хорошим ценам, а освободившееся место заполнялось произ-
    ведениями местных талантов. Пинкертон незамедлительно поручил мне выска-
    зать свое суждение об этих последних. Некоторые из них были отврати-
    тельны, однако все могли найти сбыт. Я так и сказал и тут же почувство-
    вал себя гнусным перебежчиком, выступающим с оружием в руках на стороне
    бывших своих врагов. С этих пор я был обречен смотреть на картины не
    глазами художника, а глазами торговца: между мной и тем, что я любил
    всем сердцем, легла непроходимая пропасть.
    — Ну, Лауден, — сказал Пинкертон на другой день после лекции, — те-
    перь мы будем работать плечом к плечу. Вот о чем я всегда мечтал. Мне
    нужны были две головы и четыре руки — теперь я их обрел. Ты сам увидишь,
    что это ничем не отличается от искусства — тоже все сводится к умению
    видеть и к воображению, только нужно куда больше действовать. Погоди
    немного, и ты сам это почувствуешь.
    Но я никак не мог этого почувствовать. Вероятно, во мне чего-то не
    хватало: во всяком случае, наша деятельность представлялась мне утоми-
    тельной суетой, а место, где мы ею занимались, — истинным Дворцом Зево-
    ты. Я спал в каморке позади конторы, а Пинкертон — прямо в ней на патен-
    тованном диване-кровати, который время от времени самопроизвольно скла-
    дывался под ним. Кроме того, сну моего приятеля постоянно угрожал кап-
    ризный будильник. Это дьявольское изобретение будило нас ни свет ни за-
    ря, затем мы отправлялись завтракать, а в девять уже принимались за то,
    что Пинкертон называл работой, а я — мучением. Надо было вскрыть и про-
    честь бесчисленное множество писем, а также ответить на них. Я занимался
    этим за своим столом, который был водворен в контору накануне моего при-
    езда, а Пинкертон, диктуя машинистке, метался взад и вперед по комнате,

    словно лев в клетке. Надо было просмотреть бесчисленное количество ти-
    пографских корректур, помечая синим карандашом «курсив»,
    «нонпарель», «раздвинуть интервалы», а иногда и чтонибудь более санг-
    виническое, как, например, в тот раз, Когда Пинкертон энергично нацара-
    пал на полях рекламы «тонизирующего сиропа»: «Рассыпать набор. Вы что,
    никогда не печатали рекламы? Буду через полчаса».
    Кроме того, мы каждый день заносили сведения в наши счетные книги.
    Таковы были наши основные и наименее неприятные занятия. Однако большая
    часть нашего времени уходила на разговоры с посетителями — весьма воз-
    можно, чудеснейшими парнями и первоклассными дельцами, но, к несчастью,
    ничуть для меня не интересными. Некоторые из них, судя по всему, страда-
    ли слабоумием, и с ними приходилось беседовать по часу, прежде чем они
    наконец решались на какой-нибудь пустяк и покидали контору — только для
    того, чтобы через десять минут вернуться и взять свое решение назад.
    Другие врывались к нам с таким видом, словно у них нет ни секунды лишне-
    го времени, но, насколько я мог заметить, это делалось исключительно на-
    показ. Действующая модель сельскохозяйственной машины, например, каза-
    лась своего рода липкой бумагой для бездельников этого типа. Я не раз
    видел, как они самозабвенно крутили ее минут пять, притворяясь (хотя это
    никого не обманывало), что она интересует их с практической точки зре-
    ния. «Неплохая штука, а, Пинкертон? Много вы их сбываете? Гм! А нельзя
    ли использовать ее для рекламирования моего товара, как вам кажется?»
    (Этим товаром могло быть, например, туалетное мыло.) Третьи (пожалуй,
    самый неприятный тип клиента) уводили нас в соседние кабачки играть в
    кости на коктейли, а когда за коктейли было заплачено, — на деньги. Лю-
    бовь этой братии к игральным костям превосходила всякое вероятие: в од-
    ном клубе, где я как-то обедал в качестве «моего партнера, мистера Дод-
    да», стаканчик с костями появился на столе вместе с десертом и заменил
    послеобеденную беседу.
    Из всех наших посетителей мне больше всего нравился Император Нортон.
    Упомянув его, я прихожу к выводу, что еще не воздал должное обитателям
    СанФранциско. В каком другом городе безобидный сумасшедший, воображающий
    себя императором обеих Америк, был бы окружен таким ласковым вниманием?
    Где еще уличные прохожие стали бы считаться с его иллюзиями? Где еще
    банкиры и торговцы пускали бы его в свои конторы, брали бы его чеки,
    соглашались бы выплачивать ему «небольшие налоги»? Где еще ему позволили
    бы присутствовать на торжественных актах в школах и колледжах и обра-
    щаться к присутствующим с речью? Где еще на всем божьем свете мог бы он,
    заказав и — съев в ресторане самые изысканные блюда, спокойно уйти и ни-
    чего не заплатить? Говорили даже, что он был очень привередлив и, остав-
    шись недоволен, грозил вовсе прекратить посещения такого ресторана. Я
    легко могу этому поверить, потому что у него было лицо завзятого гурма-
    на. Пинкертона этот монарх сделал своим министром — я видел соответству-
    ющий указ и только подивился добродушию владельца типографии, который
    согласился даром напечатать все эти бланки. Если не ошибаюсь, мой друг
    возглавлял министерство не то иностранных дел, не то народного образова-
    ния. Впрочем, значения это не имело, так как функции всех министров были
    одинаковы. Вскоре после моего приезда мне довелось увидеть, как Джим ис-
    полняет свои государственные обязанности. Его императорское величество
    изволили посетить нашу контору. Это был толстяк с довольно дряблой кожей
    и благообразным лицом, производивший чрезвычайно трогательное и нелепое
    впечатление из-за того, что на боку у него болталась длинная сабля, а в
    шляпе торчало павлинье перо.
    — Я зашел напомнить вам, мистер Пинкертон, что вы несколько задержали
    взнос налогов, — сказал он со старомодной и величественной любезностью.
    — Сколько с меня причитается, ваше величество? — спросил Джим и, ког-
    да сумма была названа (она никогда не превышала двух-трех долларов),
    выплатил ее до последнего цента, прибавив в качестве премии бутылку
    «Тринадцать звездочек».
    — Я всегда рад оказать покровительство национальному производству, —
    заметил Нортон Первый. — СанФранциско предан своему императору, и, дол-
    жен сказать, я предпочитаю его всем остальным городам в моих владениях.
    — Знаешь, — сказал я Пинкертону, когда император удалился, — он мне
    нравится больше всех остальных наших посетителей.
    — Это вообще большая честь, — заметил Джим. — По-моему, он обратил на
    меня внимание из-за шумихи по поводу зонтиков.
    Но и другие, более великие люди дарили нас своим вниманием. Бывали
    дни, когда Джим принимал необычайно деловитый и решительный вид, говорил
    только отрывистыми фразами, как человек чрезвычайно занятый, и то и дело
    ронял фразы вроде: «Лонгхерст говорил мне об этом сегодня утром». Или:
    «Это мне известно от самого Лонгхерста». Неудивительно, думал я, что по-
    добные финансовые титаны принимают Пинкертона как равного: его изобрета-
    тельность и находчивость были несравненны. В те первые дни, когда он еще
    обо всем со мной советовался, шагая взад и вперед по комнате, строя пла-
    ны, вычисляя, прикидывая воображаемые проценты, утраивая воображаемые
    капиталы, и его «умственная машина» (прибегая к старинному, но превос-
    ходному выражению) работала полным ходом, я никак не мог решить, что
    сильнее: уважение ли, которое он мне внушает, или желание смеяться, ко-
    торое он во мне возбуждает. Но этим хорошим дням не суждено было прод-
    литься долго.
    — Да, неплохо придумано, — сказал я как-то. — Но, Пинкертон, неужели
    ты считаешь, что это честно?
    — А ты считаешь, что это нечестно? — огорчился он. — И я дожил до то-
    го, чтобы услышать от тебя подобные слова!
    Заметив, как он расстроился, я, не краснея, воспользовался фразой
    Майнера.
    — По-твоему, честность — это что-то вроде игры в жмурки, — сказал я.
    — На самом же деле это вещь очень тонкая, тоньше любого искусства.
    — Ах, вот ты о чем! — сказал он с огромным облегчением. — Это казуис-
    тика.
    — Я убежден в одном: то, что ты предлагаешь нечестно, — возразил я.
    — Ну, не будем об этом больше говорить. Все уже решено, — ответил он.
    Таким образом, мне удалось настоять на своем почти с первого слова.
    Но, к несчастью, такие споры стали возникать все чаще и чаще, и мы нача-
    ли их бояться. Больше всего на свете Пинкертон гордился своей чест-
    ностью, больше всего на свете он ценил мое доброе мнение, и, когда ока-
    зывалось, что его коммерческие предприятия ставят под угрозу и то и дру-
    гое, он испытывал невероятные мучения. Мое собственное положение было не
    менее тяжелым. Ведь я стольким был обязан Пинкертону, ведь я сам жил и
    благоденствовал на доходы с этих сомнительных операций, но кроме того,
    кому приятна роль брюзги? Если бы я проявил большую требовательность и
    решительность, наши разногласия могли бы зайти чересчур далеко, но,
    честно говоря, я беспринципно предпочитал пользоваться благами, не слиш-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    ли среди пассажиров «Лондона Додда». Решив, что имена почти сходятся, я
    предъявил свои права на телеграмму. Она была от Пинкертона: «Какого чис-
    ла ты приезжаешь, страшно важно». Я послал ему депешу с указанием дня и
    часа и в Огдене получил ответ: «Отлично. Испытываю неимоверное облегче-
    ние. Встречу тебя в Сакраменто». В Париже я придумал тайное прозвище
    Пинкертону — в минуты горечи я называл его «Неукротимым», и именно это
    слово прошептали теперь мои губы. Какую авантюру затеял он теперь? Какую
    чашу испытаний готовило мое доброжелательное чудовище своему Франкенш-
    тейну? В какой лабиринт событий попаду я, оказавшись на тихоокеанском
    побережье? Мое доверие к Пинкертону было абсолютным, мое недоверие к не-
    му — непоколебимым. Я знал, что намерения его всегда были наилучшими, но
    не сомневался, что поступит он, с моей точки зрения, обязательно не так,
    как надо.
    Полагаю, что эти смутные опасения окрасили в мрачные тона и без того
    угрюмые пейзажи за окнами вагона, где хмурились Небраска, Вайоминг, Юта,
    Невада, словно желая прогнать меня обратно на мою вторую родину, в Ла-
    тинский квартал. Но, когда Скалистые горы остались позади и поезд, так
    долго пыхтевший на крутых подъемах, понесся вниз по склону, когда я уви-
    дел плодороднейшую область, простирающуюся от лесов и голубых гор до
    океана, увидел необозримые поля волнующейся кукурузы, рощи, чуть колыши-
    мые летним ветерком, деревенских мальчишек, осаждающих поезд, предлагая
    инжир и персики, мое настроение сразу поднялось. Забота спала с моих
    плеч, и когда в толпе на перроне в Сакраменто я увидел моего Пинкертона,
    то, забыв все, кинулся к нему — к самому верному из друзей.
    — Лауден! — закричал он. — Как я по тебе стосковался! И ты приехал
    как раз вовремя. Тебя здесь знают и ждут. Я уже устроил тебе рекламу, и
    завтра вечером ты читаешь лекцию «Жизнь парижского студента: его занятия
    и развлечения». Тысяча двести билетов разошлись все до единого… Но как
    же ты исхудал! Нука, хлебни вот этого. — И он извлек из кармана бутылку
    с удивительнейшей этикеткой: «Пинкертоновский коньяк Золотого Штата,
    тринадцать звездочек, лицензированный».
    — Господи! — воскликнул я, закашлявшись после глотка этой огненной
    жидкости. — А что означает «лицензированный»?
    — Да неужели ты этого не знаешь, Лауден? — удивился Пинкертон. — От-
    личное выражение, которое можно увидеть на любом старинном кабачке.
    — Но, если не ошибаюсь, там оно означает совсем другое и относится к
    заведению, а не к продаваемым в нем напиткам.
    — Возможно, — ответил Джим, нимало не смущаясь. — Однако это слово
    очень эффектно и дало ход напитку — он теперь расходится ящиками. Кста-
    ти, надеюсь, ты не рассердишься: в связи с лекцией я расклеил по всему
    Сан-Франциско твои портреты с подписью: «Лауден Додд, американо-парижс-
    кий скульптор». Вот образец афишки для раздачи на улицах, а стенные афи-
    ши точно такие же, только набраны крупным шрифтом, синим и красным.
    Я взглянул на афишку, и у меня потемнело в глазах. Слова были беспо-
    лезны. Как я мог растолковать Пинкертону, насколько ужасно это сочетание
    «американопарижский», когда он не замедлил указать мне на него и объяс-
    нить:
    — Очень удачное выражение — сразу раскрывает обе стороны вопроса. Я
    хотел, чтобы лекция отвечала именно такому требованию.
    Даже когда мы добрались до Сан-Франциско, и я, не выдержав зрелища
    расскленных повсюду изображений моей физиономии, разразился потоком не-
    годующих слов, Пинкертон не понял, чем я недоволен.
    — Если бы я только знал, что ты не любишь красных букв! — был
    единственный вывод, который он сделал из моей речи. — Ты совершенно
    прав: четкая черная печать гораздо предпочтительнее и сильнее бросается
    в глаза. Вот с портретом ты меня огорчил — признаюсь, я думал, он полу-
    чился очень удачно. Честное слово, мне страшно неприятно, что все так
    вышло, мой дорогой. Теперь я понимаю, ты, конечно, имел право ожидать
    совсем другого. Но ведь я старался сделать как лучше, Лауден, и все ре-
    портеры в восторге.
    Тут я перешел к самому главному:
    — Послушай, Пинкертон, из всех твоих сумасшедших выдумок эта лекция —
    самая сумасшедшая. Как я успею подготовить ее за тридцать часов?
    — Все сделано, Лауден, — ответил он с торжеством, — лекция готова.
    Она лежит уже отпечатанная в ящике моего письменного стола. Я пригласил
    для этого самого талантливого литератора Сан-Франциско — Гарри Миллера,
    лучшего репортера города.
    И он, не слушая моих робких возражений, продолжал болтать, описывая
    мне свои сложные деловые предприятия, перечислял своих новых знакомых,
    то и дело сожалея, что не может тут же на месте представить мне како-
    го-нибудь «чудеснейшего парня, первоклассного дельца», а у меня при од-
    ной мысли об этом знакомстве по спине пробегала дрожь.
    Ну, со воем этим я должен был смириться: смириться с Пинкертоном,
    смириться с портретом, смириться с заранее напечатанной лекцией. Мне,
    правда, удалось вырвать у него обещание никогда в дальнейшем не давать
    от моего имени обязательств, не поставив меня об этом в известность. Но
    я тут же раскаялся в своем требовании, заметив, как удивило и обескура-
    жило оно Неукротимого, и побрел без жалоб за его триумфальной колесни-
    цей. Я назвал его «Неукротимым». Вернее было бы сказать «Неотразимый».
    Но все это и в сравнение не шло с тем, что я испытал, просмотрев лек-
    цию Гарри Миллера. Он оказался большим остряком, питал пристрастие к
    несколько вольным шуткам, которые вызывали у меня тошноту, и вместе с
    тем, описывая гризеток и голодающих гениев, впадал в слащавый или даже
    мелодраматический тон. Я понял, что материалом ему служила моя переписка
    с Пинкертоном, ибо иногда натыкался на описание своих собственных прик-
    лючений, только искаженных до неузнаваемости, а также своих мыслей и
    чувств, но в таком преувеличенном изложении, что мне оставалось только
    краснеть. Надо отдать Гарри Миллеру справедливость, он действительно об-
    ладал своеобразным талантом, чтобы не сказать гением — все попытки уме-
    рить его тон оказались бесплодными, он был неизгладим. Более того, у
    этого чудовища был определенный ярко выраженный стиль — или отсутствие
    стиля, — так что любая моя вставка отчаянно дисгармонировала со всем ос-
    тальным и обедняла (если только это было возможно) общий эффект.
    За час до лекции я пообедал в ресторанчике «Пудель» со своим агентом
    — так было угодно Пинкертону величать себя. Оттуда он, как быка на бой-
    ню, повел меня в зал, где я оказался лицом к лицу со всем СанФранциско,
    и притом в полном одиночестве, если не считать стола, стакан с водой и

    отпечатанной на машинке рукописи, творцом которой был Гарри Миллер и
    немножко я. Я начал читать ее вслух — у меня не было ни времени, ни же-
    лания выучивать всю эту чепуху наизусть. Читал я торопливо, монотонно,
    всем своим видом показывая, как мне стыдно. Порой, когда я встречался
    взглядом с чьими-нибудь умными глазами или вдруг натыкался на особо соч-
    ный образчик миллеровского остроумия, я запинался и некоторое время
    что-то бормотал еле слышным голосом. Слушатели зевали, ерзали, шепта-
    лись, ворчали и наконец принялись выкрикивать: «Громче! Ничего не слыш-
    но!» Я начал пропускать страницы и, плохо зная материал, почти каждый
    раз оказывался в середине фразы, не имевшей ничего общего с предыдущей.
    Но эти неувязки ни у кого не вызывали смеха, что показалось мне весьма
    зловещим знаком. По правде сказать, я начинал бояться худшего и почти не
    сомневался, что мне вскоре будет нанесено оскорбление действием, когда
    вдруг ощутил, насколько все это смешно. Я чуть было не расхохотался, и,
    когда мне опять крикнули, чтобы я читал громче, я в первый раз улыбнулся
    своим слушателям.
    — Отлично, — сказал я. — Я попробую читать громче, хотя, по-моему,
    никому не хочется меня слушать, что, впрочем, и неудивительно.
    После чего и аудитория и лектор принялись хохотать и хохотали до
    слез. Моя импровизированная острота была вознаграждена громовыми и про-
    должительными аплодисментами. Затем, пропустив три страницы, я весело
    заметил:
    — Вот видите, я пропускаю все, что возможно.
    После чего уважение ко мне зрителей чрезвычайно возросло, и, когда я
    наконец сошел с эстрады, мне вслед смеялись, стучали ногами, кричали и
    махали шляпами.
    Пинкертон сидел за кулисами и что-то лихорадочно записывал в свой
    блокнот. Едва увидев меня, он вскочил на ноги, и я с удивлением заметил,
    что по его щекам текут слезы.
    — Мой дорогой! — вскричал он. — Я себе этого никогда не прощу, и ты
    меня не простишь! Ну, да ладно. Я же хотел, как лучше. А с каким мужест-
    вом и благородством ты довел ее до конца! Я ведь боялся, что нам придет-
    ся вернуть деньги.
    — Так было бы честнее всего, — ответил я.
    Тут к нам подошли репортеры во главе с Гарри Миллером, и я не без
    изумления обнаружил, что, в общем, все они люди очень приятные, и даже
    Гарри Миллер как будто человек вполне порядочный. Я потребовал устриц и
    шампанского (лекция принесла нам солидную сумму) и, поскольку мое нерв-
    ное напряжение требовало разрядки, принялся шутить, да так, что все они
    непрерывно хохотали. С необычайным подъемом я описывал свое бдение над
    литературными трудами Гарри Миллера и гамму чувств, которые я испытал на
    эстраде. Мои сотрапезники наперебой клялись, что я душа общества и царь
    всех лекторов, и — столь удивительна сила печати — если бы вы прочли от-
    четы о моей лекции, появившиеся на следующий день в газетах, то вообра-
    зили бы, что она прошла удивительно удачно.
    Вечером, возвращаясь домой, я был в превосходном настроении, но приу-
    нывший Пинкертон огорчался за двоих.
    — Ах, Лауден, — сказал он, — я никогда себе этого не прощу! Сообра-
    зив, что мысль об этой лекции тебе неприятна, я должен был бы прочесть
    ее сам.

    ГЛАВА VII
    ДЕЛА ИДУТ ПОЛНЫМ ХОДОМ

    Телесная пища глупца и мудреца, слона и воробышка не так уж различна
    — одни и те же химические элементы, лишь облеченные в различную форму,
    поддерживают жизнь всех обитателей земли. Немного понаблюдав Пинкертона
    в его новой обстановке, я убедился, что это правило применимо и к тем
    мыслительным процессам, с помощью которых мы извлекаем из жизни радость.
    Начитавшийся Майн Рида мальчуган, сжимая в руках игрушечное ружье, кра-
    дется по воображаемым лесам — и точно так же Пинкертон, шествуя по Кир-
    ни-стрит в свою контору, чувствовал, что жизнь его полна жгучего интере-
    са, а случайная встреча с миллионером преисполняла его счастьем на дол-
    гие часы. Его романтикой была реальность, он гордился своим занятием, он
    наслаждался деловой жизнью. Представьте себе, что кто-нибудь наткнулся у
    Коромандельского берега на затонувший галион и, пока его шхуна лежит в
    дрейфе, отмеряет под грохот прибоя золотые слитки ведрами при свете го-
    рящих обломков; но, хотя этот человек, несомненно, окажется владельцем
    неизмеримо большего богатства, ему не испытать и половины того романти-
    ческого волнения, с которым Пинкертон подводил в пустой конторе свой
    еженедельный баланс. Каждый нажитый доллар был словно сокровище, извле-
    ченное из таинственной морской пучины, каждая сделка — словно прыжок ис-
    кателя жемчуга в волны, а когда Пинкертон предпринимал биржевые опера-
    ции, он с восторгом чувствовал, что сотрясает самые столпы современной
    жизни, что в самых дальних странах люди, словно по боевому кличу, прини-
    маются за дело, а золото в сейфах миллионеров содрогается.
    Я так никогда толком и не узнал полного размаха его деятельности, од-
    нако было пять совершенно не связанных между собой предприятий, о кото-
    рых он постоянно говорил и которыми страшно гордился. «Коньяк Золотого
    Штата, тринадцать звездочек, лицензированный» (весьма ядовитый напиток)
    занимал в его мыслях весьма большое место и расхваливался в весьма крас-
    норечивой, хотя и не слишком правдивой брошюре «Зачем пить французский
    коньяк? Обращение к умным людям». Он держал рекламную контору — давал
    советы, составлял проспекты и служил посредником между владельцами ти-
    пографий и людьми неопытными или малоизобретательными. Тупой галантерей-
    щик приходил к нему набраться идей, разбитной театральный агент являлся
    за сведениями о местных условиях, и все до одного его клиенты уходили,
    унося с собой экземпляр его брошюры «Как, когда и где, или руководство
    по рекламе». Каждую субботу он зафрахтовывал буксирный пароходик и выво-
    зил желающих на взморье, снабжая их удочками и приманкой для шестичасо-
    вого ужения за пять долларов с головы. Мне рассказывали, что кое-кто из
    его пассажиров (без сомнения, умелые рыболовы) еще наживались на этой
    сделке. Иногда он покупал потерпевшие крушение или назначенные на слом
    суда, которые затем (уж не знаю как) вновь оказывались на плаву, сменяя
    только названия, и продолжали бороздить океан под флагами Боливии или
    Никарагуа. И, наконец, имелась некая сельскохозяйственная машина, блис-
    тавшая малиновой и синей краской и, как считалось, «восполнявшая давно
    ощущавшийся пробел», — Пинкертону принадлежала десятая часть патента.
    Таковы были его основные и официальные предприятия, «а помимо них»
    (его собственное выражение), он занимался самой разнообразной и весьма
    таинственной деятельностью. Ни один доллар, находившийся в его владении,
    не лежал спокойно — он жонглировал ими, словно клоун апельсинами. Мои

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Я встал и направился к дверям.
    — Сиди, где сидел! — крикнул мой дед, приходя в ярость. — Если Эдаму
    хочется поговорить, пусть говорит. А все деньги здесь мои, и я заставлю,
    чтобы меня слушались!
    После такого предисловия у дяди Эдама явно пропала охота говорить:
    ему дважды предлагалось «выложить, что у него на душе», но он угрюмо от-
    малчивался, причем должен сказать, что в эту минуту мне было его искрен-
    не жаль.
    — Вот что, сынок моей Дженни, — сказал наконец дедушка. — Я собираюсь
    поставить тебя на ноги. Твою мать я всегда любил больше, потому что с
    Эдамом каши не сваришь. Да и ты сам мне нравишься, голова у тебя работа-
    ет правильно, рассуждаешь ты, как прирожденный строитель, а кроме того,
    жил во Франции, а там, говорят, знают толк в штукатурке. А это — первое
    дело, особливо для потолков; небось, по всей Шотландии не найдешь строи-
    теля, который больше меня пускал бы ее в ход. А хотел я сказать вот что:
    если с капиталом, который я тебе дам, ты займешься этим ремеслом, то су-
    меешь стать богаче меня. Ведь тебе полагается доля после моей смерти, а
    раз она понадобилась тебе теперь, ты по справедливости получишь чуток
    поменьше.
    Дядя Эдам откашлялся.
    — Вы очень щедры, папа, — сказал он, — и Лауден, конечно, это понима-
    ет. Вы поступаете, как сами выразились, по справедливости; но, с вашего
    разрешения, не лучше ли было бы оформить все это письменно?
    Тлевшая между ними вражда чуть не вырвалась наружу при этих не вовре-
    мя сказанных словах. Каменщик быстро повернулся к сыну, оттопырив нижнюю
    губу, словно обезьяна. Несколько мгновений он глядел на него в злобном
    молчании, а потом сказал:
    — Позови Грегга!
    Эти слова произвели видимый эффект.
    — Он, наверное, уже ушел в контору, — пробормотал дядя Эдам.
    — Позови Грегга! — повторил дед.
    — Да говорю же вам, что он ушел в контору, — настаивал Эдам.
    — А я тебе говорю, что он сидит в саду, как всегда, и покуривает, —
    отрезал старик.
    — Очень хорошо! — воскликнул дядя и быстро вскочил, словно что-то со-
    образив. — В таком случае я сам за ним схожу.
    — Нет, не сходишь! — крикнул дедушка. — Сиди, где сидел!
    — Так как же, черт побери, я смогу его позвать? — огрызнулся дядя с
    вполне простительным раздражением.
    Дедушка (которому на это возразить было нечего) посмотрел на своего
    сына со злорадной мальчишеской усмешкой и позвонил в колокольчик.
    — Возьмите ключ от садовой калитки, — сказал дядя Эдам слуге, — прой-
    дите в сад и, если мистер Грегг, нотариус, там (он обычно сидит под ста-
    рым боярышником), передайте ему, что мистер Лауден-старший просит его
    зайти к нему.
    Мистер Грегг, нотариус! Тут я наконец понял скрытый смысл слов моего
    деда и причину тревоги бедного дяди Эдама. Речь, оказывается, шла о за-
    вещании старого каменщика.
    — Послушайте, дедушка, — сказал я, — ничего этого мне не надо. Я
    просто хотел попросить взаймы фунтов двести. Я могу позаботиться о себе
    сам; у меня есть надежды и верные друзья в Штатах…
    Старик отмахнулся от меня.
    — Разговаривать буду я! — сказал он резко.
    И мы в молчании с, тали ожидать прихода нотариуса. Наконец он появил-
    ся — суровый человек в очках, но с довольно симпатичным лицом.
    — А, Грегг! — воскликнул каменщик. — Ответьте-ка мне на один вопрос:
    какое отношение имеет Эдам к моему завещанию?
    — Боюсь, я не совсем вас понял, — ответил нотариус с некоторой расте-
    рянностью.
    — Какое он имеет к нему отношение? — повторил старик, ударяя кулаком
    по ручке своего кресла. — Чьи это деньги — мои или Эдама? Имеет он право
    вмешиваться?
    — А, понимаю, — ответил мистер Грегг. — Разумеется, нет. Вступая в
    брак, и ваша дочь и ваш сын получили определенную сумму и приняли ее по
    всем правилам закона. Вы, конечно, помните об этом, мистер Лауден?
    — Так что, коли мне захочется, — произнес мой дед, отчеканивая каждое
    слово, — я могу оставить все свое имущество хоть Великому Моргалу? (Оче-
    видно, он имел в виду Великого Могола.)
    — Разумеется, — ответил Грегг с легкой улыбкой.
    — Слышишь, Эдам? — спросил старик.
    — Разрешите заметить, что мне ни к чему было это слышать, — ответил
    тот.
    — Ну и ладно, — объявил дед. — Вы с сынком Дженни отправляйтесь погу-
    лять, а нам с Греггом надо обсудить одно дельце.
    Когда я снова оказался в зале наедине с дядей Эдамом, я повернулся к
    нему, весьма расстроенный, и сказал:
    — Дядя Эдам, я думаю, мне незачем говорить вам, как все это для меня
    тяжело.
    — Да, мне очень грустно, что тебе пришлось увидеть своего деда в
    столь новом для тебя свете, — ответил этот необыкновенный человек. —
    Впрочем, пусть это тебя не расстраивает. Он обладает многими высокими
    достоинствами и оригинальным характером. Я твердо уверен, что он щедро
    тебя обеспечит.
    Подражать его невозмутимости у меня не хватило сил. Я не мог долее
    оставаться в этом доме, ни даже обещать, что я в него вернусь. В ре-
    зультате мы договорились, что через час я зайду в контору нотариуса, ко-
    торого (когда он выйдет из библиотеки) дядя Эдам предупредит об этом.
    Полагаю, трудно придумать более запутанное положение: могло показаться,
    что это мне нанесен тяжелый удар, а облаченный в непроницаемую броню
    Эдам — великодушный победитель, который не пожелал воспользоваться своим
    преимуществом.
    Можно было не сомневаться, что я получу какие-то деньги, но сколько и
    на каких условиях, я должен был узнать только через час, а пока мне ос-
    тавалось лишь размышлять об этом, бродя по широким пустынным улицам но-
    вого города, советуясь со статуями Георга IV и Уильяма Питта, любуясь
    поучительными картинами в витрине магазина нот и возобновляя свое зна-
    комство с эдинбургским восточным ветром. К концу этого часа я направился

    в контору мистера Грегга, где мне после надлежащего вступления был вру-
    чен чек на две тысячи фунтов и небольшой сверток с трудами по архитекту-
    ре.
    — Мистер Лауден просил меня также сообщить вам, — добавил нотариус,
    заглянув в свои записи, — что хотя эти труды очень полезны для строите-
    ля-практика, вам следует остерегаться, чтобы не утратить оригинальности.
    Он советует вам также не «ходить на поводу» — это его собственное выра-
    жение — у теории деформации и помнить, что портландского цемента, если к
    нему добавить песок в правильной пропорции, хватит надолго.
    Я улыбнулся и ответил, что, вероятно, его действительно хватит надол-
    го.
    — Мне как-то пришлось жить в доме, выстроенном моим уважаемым клиен-
    том, — заметил нотариус, — и у меня создалось впечатление, что дальше
    некуда.
    — В таком случае, сэр, — ответил я, — вы будете рады услышать, что я
    не собираюсь стать строителем.
    Тут он засмеялся, лед был сломан, и я получил возможность посовето-
    ваться с ним о своих дальнейших действиях. Он утверждал, что мне следует
    вернуться в дом дяди пообедать, а потом отправиться на прогулку с дедом.
    — На вечер, если хотите, я могу вас освободить, — добавил он, — приг-
    ласив поужинать со мной по-холостяцки. Но ни от обеда, ни от прогулки
    уклоняться вам не следует. Ваш дед стар и, кажется, очень к вам привя-
    зан. Его, разумеется, огорчит мысль, что вы его избегаете. Что же каса-
    ется мистера Эдама, то тут, я думаю, ваша деликатность излишня… Ну, а
    теперь, мистер Додд, как вы намерены распорядиться своими деньгами?
    Как — в этом-то и был вопрос. Получив две тысячи фунтов, то есть
    пятьдесят тысяч франков, я мог бы вернуться в Париж к моему любимому ис-
    кусству и жить в бережливом Латинском квартале, как миллионер. Кажется,
    у меня хватило совести порадоваться, что я отослал уже упоминавшееся
    лондонское письмо, однако я ясно помню, как все худшее во мне заставляло
    меня горько каяться, что я слишком поспешил с его отсылкой. Тем не ме-
    нее, несмотря на противоречивость моих чувств, одно было твердо и несом-
    ненно: раз письмо отослано, я обязан ехать в Америку. И вот мои деньги
    были разделены на две неравные части — под первую мистер Грегг выдал мне
    аккредитив на имя Дижона, чтобы тот мог заплатить мои парижские долги, а
    на вторую, поскольку у меня была кое-какая наличность на ближайшие рас-
    ходы, он вручил мне чек на банк в Сан-Франциско.
    Остальное время моего пребывания в Эдинбурге, если не считать очень
    приятного ужина с нотариусом и ужасающего семейного обеда, я потратил на
    прогулку с каменщиком, который на этот раз не повел меня любоваться тво-
    рениями своих старых рук, а, повинуясь естественному и трогательному по-
    рыву, решил показать мне вечное жилище, избранное им для своего послед-
    него упокоения. Оно находилось на кладбище, которое благодаря какой-то
    странной случайности оказалось внутри тюремного вала и было к тому же
    расположено на самом краю утеса, усеянного старыми могильными плитами и
    надгробиями и покрытого зеленой травой и плющом. Восточный ветер (пока-
    завшийся мне слишком резким и холодным для старика) заставлял непрерывно
    трепетать ветви деревьев, и неяркое солнце шотландского лета рисовало на
    земле их пляшущие тени.
    — Я хотел, чтобы ты побывал здесь, — сказал дед. — Вон видишь камень.
    «Юфимия Росс» — это была моя хозяйка, твоя бабушка… Тьфу! Перепутал:
    она была моей первой женой, и детей у нас не было, а твоя бабка вот:
    «Мэри Меррей, родилась в 1819 году, скончалась в 1850 году». Хорошая бы-
    ла женщина, без всяких глупостей, что там ни говори. «Александр Лауден,
    родился в 1792 году, скончался… «, а дальше пусто: это обо мне. Меня
    ведь звать Александр. Когда я был мальчишкой, меня называли Эки. Эх,
    Эки, каким же ты стал дряхлым стариком!
    Очень скоро мне пришлось снова нанести визит на кладбище, и гораздо
    более грустный. Случилось это в Маскегоне, над которым уже возвышался
    одетый — в леса купол нового капитолия. Я приехал под вечер. Моросил
    дождь, и, проходя по широким улицам, самые названия которых были мне
    незнакомы, где мимо меня, звеня, проносились ряды конок, над головой
    сплетались сотни телеграфных и телефонных проводов, а по сторонам взды-
    мались громады ярко окрашенных и все же угрюмых зданий, я с тоской вспо-
    минал улицу Расина, и даже мысль об извозчичье трактире вызвала слезы на
    моих глазах. За время моего отсутствия этот скучный город так разросся —
    можно даже сказать, раздулся, — что мне то и дело приходилось спрашивать
    дорогу у прохожих, и даже кладбище оказалось с иголочки новым. Однако
    смерть не дремала, и могил там было уже много. Я бродил под дождем среди
    пышных и безвкусных склепов миллионеров и скромных черных крестов над
    могилами рабочих-иммигрантов, пока случайность — а может быть, инстинкт
    — не привела меня к последнему месту упокоения моего отца. Памятник над
    ним был воздвигнут, как я уже знал, «его восторженными почитателями».
    Одного взгляда мне оказалось достаточно, чтобы создать суждение об их
    художественном вкусе, и, без труда представив, каким должен быть их ли-
    тературный вкус, я остерегся подойти ближе к монументу и прочитать над-
    пись. Однако имя «Джеймс К. Додд» было вырезано крупными буквами и сразу
    бросилось мне в глаза. Какая странная вещь — имя, подумал я, как оно
    прилипает к человеку, представляет его б неверном свете, а затем пережи-
    вает его. И тут с горькой улыбкой я вспомнил, что не знаю — и теперь ни-
    когда не узнаю, — какое слово скрывается за этим «К». Кинг, Килтер, Кей,
    Кайзер — перебирал я наугад имена и, наконец, переиначив «Герберта» в
    «Керберта», чуть не рассмеялся вслух. Никогда еще я так не ребячился —
    наверное, потому, что (хотя все мои чувства, казалось, омертвели) никог-
    да еще я не был так глубоко потрясен. Но после того как мои нервы сыгра-
    ли со мной такую шутку, я, испытывая глубочайшее раскаяние, поспешил
    удалиться с кладбища.
    Столь же похоронными были и все мои остальные впечатления от Маскего-
    на, в котором я пробыл еще несколько дней, навещая друзей и знакомых от-
    ца. Я задержался в Маскегоне из благоговения перед его памятью и мог бы
    избавить себя от этого испытания, ибо он был уже совершенно забыт. Прав-
    да, ради него меня принимали радушно, а ради меня некоторое время под-
    держивался неловкий разговор о его редких добродетелях. Бывшие товарищи
    отца, беседуя со мной, тепло вспоминали о его деловых талантах, о его
    щедрых взносах на общественные нужды, а стоило мне отойти, как они мгно-
    венно о нем забывали. Мой отец любил меня, а я его покинул, и он жил и
    умер среди людей равнодушных к нему; вернувшись, я нашел только его за-
    бытую могилу. Мое бесплодное раскаяние претворилось в новое решение: еще
    один человек любит меня — Пинкертон. Я не должен дважды совершать одну и
    ту же ошибку.
    В Маскегоне я задержался примерно на неделю, не известив об этом мое-
    го приятеля. И вот, когда я пересел в Каунсил-Блафф на другой поезд, в
    вагон ворвался посыльный с телеграммой в руке, громогласно вопрошая, нет

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    вутое заказное письмо и с ним спасение от всех угрожавших мне бед. Оно
    было послано из Сан-Франциско, где Пинкертон уже вел бесчисленные и раз-
    нообразные дела: мой друг вторично предлагал выплачивать мне стипендию,
    которую в связи с его упрочивавшимся финансовым положением он собирался
    увеличить до двухсот франков в месяц, а на случай, если я окажусь в
    стесненных обстоятельствах, в письмо был вложен чек на сорок долларов.
    Можно найти сотни убедительнейших причин для того, чтобы человек в
    нашу эпоху, когда каждому следует полагаться только на себя, отклонил
    предложение, ставящее его в зависимость от другого, но любое число самых
    веских соображений бессильно перед суровой необходимостью, и не успели
    банки открыться, как я уже получал деньги по чеку.
    Я продал себя в рабство в начале декабря и шесть месяцев влачил все
    растущую тяжесть цепей благодарности и тревоги. Заняв некоторую сумму, я
    сумел превзойти себя и затмить Гений Маскегона, создав для Салона не-
    большого, но крайне патриотичного «Знаменосца». Он был принят, простоял
    там положенное число дней, никем не замеченный, а затем вернулся ко мне,
    по-прежнему такой же патриотичный. Я всей душой (как выразился бы Пин-
    кертон) предался часам и подсвечникам, но подлецу литейщику не нравились
    мои эскизы. Даже когда Дижон, человек чрезвычайно добродушный и чрезвы-
    чайно презиравший такую ремесленную работа, соглашался продать их вместе
    со своими, литейщики сразу отбирали мои и отказывались от них. И они
    возвращались ко мне, верные, как «Знаменосец», который во главе целого
    полка истуканов поменьше мозолил нам глаза в углу крохотной мастерской
    моего друга. Мы с Дижоном часами смотрели на эту коллекцию разнообразных
    фигур. Здесь были представлены все стили — строгий, игривый, классичес-
    кий и стиль Людовика Пятнадцатого, — а также все мыслимые персонажи — от
    Жанны д’Арк в воинственной кольчуге до Леды с лебедем; более того — да
    простит мне бог! — комический жанр тоже имел своих представителей. Мы
    смотрели на них, мы критиковали их, поворачивали и так и сяк — даже при
    самом тщательном осмотре приходилось признать, что это статуэтки как
    статуэтки, и, однако, никто не соглашался брать их и даром!
    Тщеславие умирает нелегко. В некоторых случаях оно переживает самого
    человека, но примерно на шестом месяце, когда я был должен Пинкертону
    около двухсот долларов, и еще сто различным людям в Париже, я проснулся
    как-то утром в страшно угнетенном настроении и обнаружил, что остался
    один — мое тщеславие за ночь испустило дух. Я не осмеливался глубже пог-
    рузиться в трясину; я перестал возлагать надежды на мои бедные творения;
    я наконец признал свое поражение и, усевшись в ночной рубашке на подо-
    конник, откуда мне были видны верхушки деревьев на бульваре, и с удо-
    вольствием прислушиваясь к музыке просыпающегося города, написал письмо
    — мое прощание с Парижем, искусством, со всей моей прежней жизнью, со
    всей моей прежней сущностью.
    «Сдаюсь, — писал я. — Как только получу следующий чек, поеду прямо на
    Дальний Запад, и там можешь делать со мной что хочешь».
    Следует сказать, что Пинкертон с самого начала, сам того не сознавая,
    всячески старался заставить меня приехать к нему: он описывал свое оди-
    ночество среди новых знакомых («ни один из которых не обладает твоей
    культурой»), изливался в таких горячих дружеских чувствах, что это меня
    смущало — ведь я не мог отплатить ему тем же, — жаловался, как трудно
    ему без помощника, и тут же принимался хвалить мою решимость и уговари-
    вать меня остаться в Париже.
    «Только помни, Лауден, — снова и снова писал он, — что, если он тебе
    все-таки надоест, здесь тебя ждет большая работа — честная, трудная,
    приносящая хороший доход работа: ты будешь способствовать развитию ре-
    сурсов этого штата, пребывающего пока в первозданном состоянии. И, ко-
    нечно, мне незачем писать, как я буду рад, если мы станем заниматься
    этим вместе, плечом к плечу». Вспоминая то время, я дивлюсь, как у меня
    вообще хватало духа противостоять этим призывам и упорно тратить деньги
    моего друга, хотя мне и было известно, что моя манера расходовать их ему
    не по душе. Во всяком случае, осознав свое положение, я осознал его пол-
    ностью и решил не только следовать в будущем советам Пинкертона, но и
    возместить убытки, понесенные им из-за меня в прошлом. Я припомнил, что
    у меня еще остались кое-какие возможности, и решил посетить семейство
    Лауденов в древнем городе Эдинбурге.
    И вот я, пользуясь не очень изящным выражением, навострил лыжи — пос-
    тупок довольно неблаговидный, но зато совершенный без особых затрудне-
    ний. Поскольку у меня не было никаких вещей, которые стоило бы брать с
    собой, я покинул свое имущество без малейшего сожаления. Дижон унаследо-
    вал «Жанну д’Арк», «Знаменосца» и мушкетеров. Вместе с ним я купил чемо-
    дан и кое какие необходимые в дороге вещи, и тут же, у дверей магазина,
    мы расстались, так как свои последние часы в Париже я хотел провести в
    одиночестве. И вот в одиночестве я заказал свой прощальный обед (гораздо
    более роскошный, чем позволяли мои финансы); в одиночестве купил билет
    на вокзале Сен-Лазар; в полнейшем одиночестве, хотя вагон был перепол-
    нен, смотрел я на залитую лунным светом Сену, усеянную маленькими ост-
    ровками, на шпили руанского собора, на корабли в гавани Дьеппа. Когда
    первые лучи зари пробудили меня на палубе пакетбота от беспокойного сна,
    я с удовольствием встретил рассвет, с удовольствием смотрел, как из ро-
    зовой дымки встают зеленые берега Англии; с восторгом вдыхал соленый
    морской воздух — и тут вдруг вспомнил: я более не художник, я перестал
    быть самим собой, я расстался со всем, что мне было дорого, и возвраща-
    юсь к тому, что всегда презирал, возвращаюсь рабом долгов и благодарнос-
    ти, безнадежным неудачником.
    Неудивительно, что от этой картины моих несчастий и позора мысль моя
    с облегчением обратилась к Пинкертону, питавшему ко мне, как я знал,
    прежнюю горячую дружбу и уважение, которые я ничем не заслужил и поэтому
    мог надеяться сохранить навсегда. Неравенство в наших отношениях вдруг
    остро меня поразило: я был бы безнадежно туп, если бы мог думать об ис-
    тории нашей дружбы без стыда: ведь я давал так мало, а брал и принимал
    так много! Мне предстояло целый день пробыть в Лондоне, и я решил (хотя
    бы на словах) установить некоторое равновесие. Усевшись в углу кафе и
    требуя все новые листы бумаги, я изливал в письме свою благодарность и
    раскаяние, давал обещания на будущее. До сих пор, писал я, вся моя жизнь
    была проникнута эгоизмом. Я был эгоистичен по отношению к моему отцу и к
    моему другу, принимал их помощь и ничем за нее не платил, лишая их даже
    такого пустяка (хотя большего они и не требовали!), как мое общество.
    Какую силу утешения таит в себе написанное слово! Едва это послание

    было закончено и отправлено, как сознание собственной добродетели согре-
    ло меня, точно хорошее вино.

    ГЛАВА VI,
    В КОТОРОЙ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД

    На следующее утро я уже подъезжал к дому моего дяди, как раз вовремя,
    чтобы позавтракать со всей семьей. Почти никаких перемен не произошло
    здесь за три года, протекших с тех пор, как я впервые сел за этот стол
    юным американским студентом, который совсем растерялся, глядя на неведо-
    мые яства — копченую треску, копченую лососину, копченую баранину, — и
    тщетно ломал голову, стараясь догадаться, что скрывается под пышной юб-
    кой куклы на подносе. Единственное изменение можно было заметить только
    в том, что ко мне стали относиться с большим уважением. С подобающей
    грустью была упомянута кончина моего отца, а потом вся семья поспешила
    заговорить на более веселую тему (о господи!) — о моих успехах. Им было
    так приятно услышать обо мне столько хорошего; я стал настоящей знамени-
    тостью; а где сейчас находится эта прекрасная статуя Гения… Ну, Гения
    какого-то места? «Вы ее, правда, не захватили с собой? Неужели?» — пот-
    ряхивая кудрями, спросила самая кокетливая из моих кузин, словно предпо-
    лагая, что я привез свое творение с собой и просто прячу его в кармане,
    как подарок ко дню рождения. Это семейство, не искушенное в тропических
    ураганах газетной чепухи Дальнего Запада, свято поверило «Санди Ге-
    ральду» и болтовне бедняги Пинкертона. Трудно придумать другое обстоя-
    тельство, которое могло бы подействовать на меня столь же угнетающе, и
    до конца завтрака я вел себя, как наказанный школьник.
    Когда и завтрак и семейные молитвы подошли к концу, я попросил разре-
    шения побеседовать с дядей Эдамом «о состоянии моих дел»; При этой зло-
    вещей фразе лицо моего почтенного родственника заметно вытянулось, а
    когда дедушка наконец расслышал, о чем я прошу (старик был глуховат), и
    выразил желание присутствовать при нашем разговоре, огорчение дяди Эдама
    совершенно явно сменилось раздражением. Однако все это внешне почти не
    проявилось, и, когда он с обычной угрюмой сердечностью выразил свое сог-
    ласие, мы втроем перешли в библиотеку — весьма мрачное обрамление для
    предстоящего неприятного разговора. Дедушка набил табаком свою глиняную
    трубку и устроился курить рядом с холодным камином — окна позади него
    были полуоткрыты, а шторы полуопущены, хотя утро было холодное и сумрач-
    ное; не могу описать, насколько не соответствовал он всей этой обстанов-
    ке. Дядя Эдам занял свое место за письменным столом посредине. Ряды до-
    рогих книг зловеще смотрели на меня, и я слышал, как в саду чирикают во-
    робьи, а кокетливая кузина уже барабанит на рояле и оглашает дом зауныв-
    ной песней в гостиной над моей головой.
    И вот, по-мальчишески уставившись в пол и стараясь говорить как можно
    короче, я сообщил моим родственникам о своем финансовом положении — о
    том, сколько я задолжал Пинкертону, о том, что я не могу зарабатывать
    себе на жизнь как скульптор, о том, чем я намерен заниматься в Штатах, и
    о том, как я решил прежде, нежели еще задолжать человеку постороннему,
    сообщить обо всем этом своим родным.
    — Могу только пожалеть, что ты не обратился ко мне с самого начала, —
    сказал дядя Эдам. — Смею сказать, это выглядело бы более прилично.
    — Согласен с вами, дядя Эдам, — ответил я, — но ведь я не знал, как
    вы посмотрите на мою просьбу.
    — Надеюсь, я не способен повернуться спиной к своему племяннику! —
    воскликнул он с горячностью, но в его тоне, к которому я тревожно прис-
    лушивался, прозвучало скорее раздражение, чем родственное чувство. — Не-
    ужели я мог бы забыть, что ты сын моей сестры? Я считаю, что помочь тебе
    — мой прямой долг, и я его исполню.
    Мне оставалось только пробормотать:
    — Благодарю вас.
    — Да, — продолжал он. — И можно усмотреть руку провидения в том, что
    ты приехал именно сейчас. В фирме, где я когда-то служил, открылась ва-
    кансия; теперь ее владельцы величают себя «Итальянские оптовики»; можешь
    считать, что тебе повезло, — добавил он, чуть улыбнувшись, — в мое время
    это были простые бакалейщики. Я сведу тебя туда завтра же.
    — Погодите минутку, дядя Эдам, — перебил я. — Ведь я прошу вас совсем
    о другом. Я прошу вас вернуть Пинкертону, человеку небогатому, его
    деньги. Я прошу вас помочь мне распутаться с долгами, а не устраивать за
    меня мою жизнь.
    — Если бы я хотел быть резким, я мог бы напомнить тебе, что нищим вы-
    бирать не положено, — возразил мой дядя, — кроме того, ты уже видел, что
    получилось, когда ты сам устраивал свою жизнь. Теперь тебе следует поло-
    житься на советы тех, кто старше и — что бы ты об этом ни думал — умнее
    тебя. Все эти планы твоего приятеля, о котором, кстати говоря, я ничего
    не знаю, и болтовню о возможностях, открывающихся перед тобой на Дальнем
    Западе, я просто оставляю без внимания. Я не могу допустить, чтобы ты
    отправился через всю Америку в погоне за мыльным пузырем. Приняв место,
    которое я, по счастью, могу тебе предложить и за которое многие молодые
    люди ухватились бы с величайшей радостью, ты будешь получать для начала
    целых восемнадцать шиллингов в неделю.
    — Восемнадцать шиллингов в неделю! — вскричал я. — Да ведь мой бедный
    друг давал мне больше, ничего не получая взамен!
    — Если не ошибаюсь, именно этому другу ты хотел бы теперь возвратить
    свой долг, — заметил дядя с видом человека, выдвигающего неопровержимый
    довод.
    — Эда-ам! — сказал мой дедушка.
    — Мне крайне неприятно, что вам пришлось присутствовать при этом раз-
    говоре, — произнес дядя Эдам, с угодливым видом поворачиваясь к каменщи-
    ку, — но ведь вы сами так захотели.
    — Эда-ам! — повторил старик.
    — Я слушаю вас, сударь, — сказал дядя.
    Дедушка несколько секунд просидел молча, попыхивая трубкой, а затем
    сказал:
    — Смотреть на тебя противно, Эдам!
    Было заметно, что дядя обиделся.
    — Мне очень грустно, если вы так думаете, — заметил он, — и тем более
    грустно, что вы сочли возможным сказать это в присутствии третьего лица.
    — Оно, конечно, так, Эдам, — сухо отрезал старик, — да только мне на
    это почему-то наплевать. Вот что, малый, — продолжал он, обращаясь ко
    мне, — я твой дед, так, что ли? А Эдама ты не слушай. Я пригляжу, чтобы
    тебя не обидели. Я ведь богат.
    — Папа, — сказал дядя Эдам, — мне хотелось бы поговорить с вами нае-
    дине.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59