• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    жившись карандашом, стал творить чудеса на обороте меню.
    Насколько я мог понять, Томми всегда носился со всевозможными проек-
    тами. Стоило ему услышать о какой-нибудь спекуляции, и он готов был ис-
    писывать цифрами целые страницы. Данные для своих расчетов он черпал из
    собственного воображения, полагаясь к тому же на довольно скверную па-
    мять. Короче говоря, он казался карикатурой на Пинкертона. Если Джим был
    дельцом-романтиком, то Томми был дельцом-сказочником.
    — Ну, и как по-вашему, во что это обойдется? — спросил он, например,
    о какой-то закупке.
    — Не имею ни малейшего представления, — ответил Картью.
    — Десяти фунтов хватит с избытком, — торжествующе заявил Томми.
    — Ну, это чепуха, — сказал Картью, — не меньше пятидесяти.
    — Да вы же сами мне только что сказали, что не имеете об этом ни ма-
    лейшего представления! — возопил Томми. — Как я могу производить расче-
    ты, когда вы говорите то одно, то другое? Будьте же серьезны.
    Однако он согласился увеличить предполагаемую цифру до двадцати, но
    через несколько минут, когда выяснилось, что в подобном случае операция
    окажется убыточной, снова снизил ее уже до пяти фунтов, заявив:
    — Я же говорил вам, что это чепуха. Уж если браться за дело, то
    браться как следует.
    Хотя многое в рассуждениях Томми казалось Картью нелогичным и неяс-
    ным, постепенно он увлекся. Перед его глазами вырастал великолепный дво-
    рец, правда, лишенный фундамента. Медведь еще гулял по лесу, но из шкуры
    его уже был изготовлен великолепный ковер. Картью через несколько дней
    получит в свое распоряжение полтораста фунтов. У Хеддена уже есть
    пятьсот. Так почему бы им не подобрать себе еще двух-трех компаньонов,
    не зафрахтовать какую-нибудь старую шхуну и не отправиться торговать на
    острова? Картью — опытный яхтсмен, а Хэдден, как он заявил, «умеет рабо-
    тать вполне прилично». Торговля в Южных Морях — дело, несомненно, выгод-
    ное, а то зачем бы столько шхун отправлялось туда из года в год? А раз у
    них будет собственная шхуна, значит, они получат еще «большую прибыль.
    — И, во всяком случае, своего мы не потеряем! — вскричал Хэдден. —
    Купите себе два-три костюма. С этого, конечно, надо начать. Потом
    возьмем извозчика и поедем в «Богатую невесту».
    — Я обойдусь тем костюмом, который на мне, — сказал Норрис.
    — Да неужто? — вскричал Хэдден. — Должен сказать, я вами восхищаюсь.
    Вы настоящий мудрец-философ.
    — Просто мне надо экономить, — ответил Картью. — Если мы решили
    взяться за это дело, мне нужны будут все мои деньги, все до последнего
    гроша.
    — Решили ли мы взяться за это дело? — просиял Томми. — Вот вы сами
    увидите. Только одно условие, Картью: контракты будем заключать на ваше
    имя. Ведь у меня есть капитал. А вам в случае неудачи терять все равно
    нечего.
    — Но мне казалось, мы сейчас только установили, что это дело совсем
    безопасное, — заметил Картью.
    — Ну, совсем безопасных дел не бывает, — ответил мудрый Томми. — Даже
    букмекеры и те разоряются.
    Трактир с садом, носивший название «Богатая невеста», был куплен на
    деньги, которые его владелец, капитан Босток, накопил за время длинной,
    бурной и отчасти исторической карьеры среди островов. Всюду, от архипе-
    лага Тонго до островов Адмиралтейства, он знал всех влиятельных людей и
    умел врать на любом местном диалекте.
    На его глазах сандаловое дерево и пальмовое масло уступили место коп-
    ре, да и сам он стал пионером коммерции — первым торговцем, который при-
    вез человеческие зубы на острова Гилберта. Во времена сэра Артура Гордо-
    на его чуть было не приговорили к смерти на Фиджи, и если он имел при-
    вычку молиться, то, несомненно, не забывал поминать сэра Артура. На Но-
    вой Ирландии он был семь раз ранен копьями (его помощник был убит) во
    время знаменитой «резни на бриге «Веселый Роджер», однако коварные дика-
    ри ничего не добились своим предательством, и Восток заполучил на свой
    корабль семьдесят пять рабочих, из которых от ран и увечий скончалось не
    более десяти человек. Он также принимал участие в милой шутке, которая
    стоила жизни епископу Паттерсону, — когда самозваный епископ сходил на
    берег, молился и благословлял туземцев. Восток, наряженный в женскую
    ночную рубашку (среди их товаров были и рубашки), стоял справа от него и
    в нужную минуту басил «аминь! «. В компании «надежных ребят» он больше
    всего любил рассказывать именно эту историю («двести рабочих за горстку
    аминей! «), а ее следствие — гибель настоящего епископа — казалось ему
    чрезвычайно смешным обстоятельством.
    Все это Картью узнал, пока они ехали в извозчичьей карете.
    — Зачем нам понадобилось ехать к этому старому негодяю? — спросил он
    в изумлении.
    — Погодите судить, пока вы с ним не познакомитесь, — ответил Томми. —
    Этот человек знает всех и вся.
    Когда они сошли с извозчика перед крыльцом «Богатой невесты», Хэдден
    вдруг с интересом уставился на своего возницу — коренастого, краснолице-
    го, голубоглазого толстяка лет под сорок, который чем-то походил на мо-
    ряка.
    — Ваше лицо мне знакомо, — сказал он. — Я ездил с вами и прежде?
    — Много раз, мистер Хэдден, — ответил извозчик. — Когда вы в прошлый
    раз вернулись с островов, я возил вас на ипподром.
    — Вот и отлично! Слезайте с козел и пойдемте выпьем, — оказал Томми,
    направляясь к калитке, которая вела в сад при трактире.
    Гостей встретил сам капитан Восток. Это был медлительный старик с
    кислым лицом и рыбьими глазами. Он небрежно поздоровался с Томми и (как
    они вскоре вспомнили) подмигнул извозчику, который подмигнул ему в от-
    вет.
    — Бутылку пива для извозчика на тот стол, — сказал Томми. — А вот на
    этот — что угодно, от виски до шампанского. И присоединяйтесь к нам.
    Разрешите познакомить вас с моим другом мистером Картью. Я пришел по де-
    лу. Билли. Я хочу посоветоваться с вами, как с другом. Я решил самостоя-
    тельно заняться торговлей на островах.
    Несомненно, капитан был настоящим кладезем полезных сведений, но ему
    не удалось доказать это. Не успевал он открыть рот, как Хэдден обруши-
    вался на него с возражениями и всяческими поправками. Он задавал вопрос
    необычайной длины, а едва капитан пытался ответить, тут же перебивал

    его, высмеивал его советы, а иногда разражался негодующими тирадами.
    — Извините меня, — сказал он один раз, — я джентльмен, мистер Картью,
    — джентльмен, и мы не собираемся заниматься подобными делами. Разве вы
    не видите, с кем разговариваете? Так почему вы не скажете чего-нибудь
    дельного? Неужто вы не можете дать нам полезного указания, каким товаром
    лучше заниматься?
    — Нет, не могу, — возразил капитан Босток. — Какие там указания, ког-
    да вы мне не даете говорить. Я торговал джином и ружьями.
    — А, идите вы к черту со своим джином и ружьями! — вскричал Хэдден. —
    В ваше время это, конечно, было неплохо. Но теперь вы старик, и условия
    переменились. Вот я сейчас скажу вам, Билл Босток, чем выгодно зани-
    маться теперь. — И он тараторил еще минут десять без передышки.
    Картью не мог удержаться от улыбки. Он уже перестал относиться
    серьезно к их предприятию, так как Томми оказался малонадежным ком-
    паньоном. Но в то же время эта беседа ему очень нравилась, чего нельзя
    было сказать о капитане Востоке.
    — И чего вы только не знаете! — саркастически заметил старый капитан,
    когда Томми умолк, чтобы перевести дух.
    — Уж во всяком случае побольше вас, — возразил Том. — Да и как может
    быть иначе? Вы не получили никакого образования. Вы всю жизнь торчали
    либо в море, либо на островах, — так какой же полезный совет вы можете
    дать человеку вроде меня?
    — Ваше здоровье, Томми, — ответил Босток, поднимая свой стакан. — Из
    вас выйдет первоклассное жаркое на Новых Гебридах.
    — Вот теперь выговорите дело! — воскликнул Том, очевидно, не совсем
    уяснив сомнительную сущность этого комплимента. — Ну, слушайте внима-
    тельно. У нас есть деньги и предприимчивость. И я человек опытный. А
    нужна нам дешевая хорошая шхуна, хороший капитан и рекомендация ка-
    кой-нибудь фирме, чтобы она открыла нам кредит.
    — Вот что, — ответил капитан Босток. — Я видел, как людей вроде вас
    жарили и съедали, а потом отплевывались. Некоторые были жестковатыми, а
    некоторые — совсем безвкусными, — добавил он угрюмо.
    — То есть что вы хотите этим сказать? — вскричал Том.
    — А то, что не желаю с вами связываться, — ответил Босток, — мне это
    ни к чему. Ей-богу, мне жалко того людоеда, который сожрет ваши мозги!
    Рекомендую вам купить дешевый хороший гроб и нанять хорошего могильщика.
    А может, какая-нибудь фирма отпустит вам гроб в кредит. Посмотрите лучше
    на своего приятеля. У него вроде есть голова на плечах — он все время
    над вами смеется.
    Весьма возможно, что мистер Босток говорил так не со зла и что все
    его замечания представлялись ему милыми шутками, но, как бы то ни было,
    Хэддену они пришлись не по вкусу. Он вскочил, и, вероятно, совещание
    пришло бы к концу, если бы в этот момент не раздался новый голос.
    Извозчик все это время сидел к ним спиной, покуривая глиняную трубку
    и, очевидно, внимательно прислушиваясь к разглагольствованиям Томми, по-
    тому что он вдруг повернулся и произнес следующие странные слова:
    — Извините меня, господа. Если вы купите шхуну, которая мне по вкусу,
    я раздобуду вам кредит.
    Наступила долгая пауза.
    — То есть как это? — еле выдохнул Томми.
    — Ну-ка, Билли, скажи им, кто я такой, — обратился извозчик к капита-
    ну.
    — А ты не боишься, Джо? — осведомился Босток.
    — Ну, уж это мое дело, — возразил извозчик.
    — Господа, — сказал Босток, торжественно поднимаясь на ноги. — Поз-
    вольте представить вам мистера Уикса, капитана «Милой Грейс».
    — Да, господа, вот кто я такой, — сказал извозчик. — Вы знаете, что у
    меня были неприятности, и я не отрицаю, что нанес удар, да только где
    мне было взять свидетелей, что меня на это вынудили? Поэтому я сменил
    фамилию и стал извозчиком. И вот уже три года никто ни о чем не догады-
    вается.
    — Прошу прощения, — сказал Картью, чуть ли не в первый раз вступая в
    беседу, — я здесь человек новый. В чем вас обвиняли?
    — В убийстве, — ответил капитан Уикс. — И я не отрицаю, что нанес
    удар, и не отрицаю, что боялся суда, — а то почему бы я был сейчас
    здесь? Он пробовал поднять мятеж. Вот вы Билли спросите, он знает, как
    все было.
    Картью глубоко вздохнул. У него было странное, но приятное ощущение,
    что он все глубже погружается в поток жизни.
    — Ну, — сказал он, — вы собирались предложить нам…
    — Я собирался предложить вот что, — подхватил капитан. — Я слышал,
    что говорил мистер Хэдден. Помоему, он говорил дело. Некоторые его мысли
    мне очень понравились. Я думаю, мы с ним поладим. Кроме того, вы оба
    джентльмены, и мне это нравится. А потом, мне надоело возиться с ло-
    шадьми. Я хочу снова взяться за настоящую работу. Предлагаю я вам вот
    что: у меня есть кое-какие деньги, которые я могу вложить в дело, — фун-
    тов сто. Кроме того, моя прежняя фирма даст мне кредит, да еще обрадует-
    ся. От меня они никогда убытков не терпели и знают, чего я стою как су-
    перкарго. И, наконец, вам нужен хороший капитан, а я десять лет командо-
    вал шхунами. Спросите Билли, какой я капитан.
    — Лучше не найти, — сказал Билли.
    — Но послушайте, — вскричал Хэдден, — как вы все это устроите? Вы мо-
    жете разъезжать на козлах, и никто вас ни о чем не спросит, но, если
    возьметесь командовать шхуной, вас тут же сцапают.
    — Я постараюсь поменьше показываться на людях, — ответил Уикс, — и
    возьму другое имя.
    — А как же судовые документы? Какое другое имя? — спросил Томми, сов-
    сем сбитый с толку.
    — Пока еще не знаю, — ответил капитан ухмыляясь. — Посмотрю, какое
    имя будет в моем новом дипломе, то я и возьму. Ну, если мне не удастся
    купить диплом, чего, впрочем, никогда еще не бывало, то старик Керкап
    одолжит мне свой. Он сейчас уже не плавает, а завел себе ферму около
    Бонди.
    — Мне казалось, что вы имеете в виду какую-то определенную шхуну, —
    сказал Картью.
    — Так оно и есть, — ответил капитан Уикс. — Настоящая красавица. Шху-
    на «Мечта». В жизни не видел таких линий. А уж ход — просто обомлеешь!
    Как она меня обогнала около острова Четверга — делала по два узла на
    каждый мой один! А ведь «Милая Грейс» была кораблем, каким можно гор-
    диться. Я просто волосы на себе рвал. И с тех пор «Мечта» стала моей
    мечтой. Тогда она была частной яхтой. Хозяином ее был Грант Сендерсон.
    Сумасшедший богач, который заболел в конце концов лихорадкой и умер. Ка-
    питан привез его тело в Сидней и уволился. Оказалось, что Грант Сендер-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Пошли дожди, и он был вынужден каждый день тратить четыре пенса за
    право переночевать в ночлежке, лишая себя завтрака. Как-то утром, голод-
    ный и мокрый, он сидел на скамье в парке, как вдруг услышал громкий со-
    бачий визг. Оглянувшись, он увидел, что неподалеку несколько хулиганов
    развлекаются, мучая какого-то пса. И Норрис, остававшийся равнодушным к
    крикам людей, попавших в беду, не выдержал страданий ни в чем не повин-
    ного животного. Он бросился на хулиганов, раскидал их во все стороны,
    схватил собаку и, прислонившись к дереву, приготовился отразить нападе-
    ние. Их было шестеро, но, как это часто случается, жестокость в них со-
    четалась с трусостью, и они предпочли удалиться, осыпая его руга-
    тельствами. На соседней скамье сидел безработный приказчик, веселый ры-
    жий человечек, по фамилии Хемстед. Сам он не рискнул вмешаться, однако
    поспешил принести Картью свои поздравления и предостеречь его, что в
    следующий раз подобное вмешательство может окончиться для него плохо.
    — В этом парке попадаются такие субъекты, с которыми лучше не связы-
    ваться, — сказал он.
    — Ну, я и сам ничуть не лучше, — ответил Картью.
    Хемстед рассмеялся и сказал, что человека из хорошей семьи сразу вид-
    но.
    — Это не имеет никакого значения, я ведь безработный, — сказал
    Картью, усаживаясь на скамью рядом со своим новым знакомым.
    — Я и сам давно без места, — сказал Хемстед.
    — Все равно мне до вас далеко, — заметил Картью. — Моя беда в том,
    что у меня места никогда и не было.
    — Значит, ремесла вы не знаете никакого? — спросил Хемстед.
    — Я умею тратить деньги, — ответил Картью, — разбираюсь в лошадях и
    немножко в мореходстве. Но я не член профсоюза, а то, наверное, меня
    взяли бы на какой-нибудь корабль.
    — Жалость-то какая! — сочувственно вздохнул его собеседник. — А в
    конную полицию пробовали устроиться?
    — Пробовал, и мне указали на дверь — не подошел по здоровью.
    — Ну, а как насчет железных дорог? — осведомился Хемстед.
    — А вы-то их пробовали? — в свою очередь, спросил Картью.
    — Нет, это не для меня. Я не собираюсь заниматься черной работой, —
    гордо ответил бывший приказчик. — Но, если не быть особенно разборчивым,
    там почти наверняка можно устроиться.
    — Ну-ка, объясните мне, куда идти! — воскликнул Картью, вскакивая на
    ноги.
    Дожди шли не переставая, реки выходили из берегов, и на железных до-
    рогах требовались рабочие руки, но «безработные» предпочитали просить
    милостыню или грабить, так что землекоп, даже совсем неопытный, мог
    рассчитывать на хороший заработок. Поэтому в тот же вечер после скучной
    поездки, во время которой пришлось сделать пересадку, потому что дорогу
    размыло, Норрис оказался на грязном, поврежденном участке пути за Южным
    Клифтоном и впервые в жизни попробовал заняться физическим трудом.
    Дождь не прекращался несколько недель. Начались оползни, и целый
    склон горы обрушился в море — лавина глины, камней и вырванных с корнем
    деревьев засыпала утесы, пляж и даже прибрежные рифы. Обвал уносил целые
    дома и разбивал их, как орехи. Из соседних домов, которым угрожала та же
    судьба, жильцы поспешно перебирались в другое место, и дома стояли за-
    пертые, покинутые. Днем и ночью в лагере землекопов горели костры, днем
    и ночью измученным землекопам работающей смены подавался горячий кофе,
    днем и ночью инженер участка совершал обход за обходом, ободряя своих
    рабочих, днем и ночью стучал телеграф, сообщая страшные новости и зада-
    вая тревожные вопросы. По размываемой линии редко-редко проходили поез-
    да; они двигались медленно, поминутно давая гудки, и останавливались пе-
    ред опасным местом, словно живые существа, чувствующие, что им грозит
    гибель. Начальник участка поспешно оглядывал линию и хриплым голосом
    кричал машинисту, что можно ехать. Землекопы, затаив дыхание, следили за
    тем, как поезд медленно проползал мимо, а когда опасное место оставалось
    позади, коротко кричали «ура», глядя вслед набиравшему ход поезду.
    Одну такую сцену Картью запомнил на всю жизнь.
    С моря дул сильный ветер. В пятистах футах под насыпью огромные валы
    долбили отвесное подножие горы. Неподалеку от берега маленькая шхуна по-
    давала сигналы бедствия — там кто-то стрелял из дробовика, — словно в
    такое время можно было рассчитывать на помощь. Тут Картью отвернулся,
    потому что раздался пронзительный гудок и из-за дождевой завесы показал-
    ся окутанный дымом паровоз. Сам инженер, побледнев, подал сигнал маши-
    нисту. Поезд полз черепашьим ходом, но вся гора содрогалась и, казалось,
    клонилась к морю: землекопы инстинктивно уцепились за деревья и кустар-
    ники — тщетная предосторожность, столь же тщетная, как выстрелы несчаст-
    ных моряков внизу. Но и на этот раз их страхи оказались напрасными, по-
    езд прошел благополучно, и Норрис, переведя дыхание, снова посмотрел на
    шхуну. Она, уже скрылась в волнах.
    Так в тяжелой и опасной работе проходили дни и ночи. Картью устал от
    бессонницы, ему смертельно надоел кофе, его руки, размягченные сыростью,
    были натерты до крови, и в то же время он чувствовал себя необыкновенно
    спокойным и здоровым. Жизнь на открытом воздухе, физический труд, необ-
    ходимость зарабатывать на пропитание оказались чудесным лекарством от
    скептицизма, разъедавшего его душу. Он хорошо знал, какая перед ним сто-
    ит задача: требовалось сделать так, чтобы поезд прошел их участок благо-
    получно, и не было времени спрашивать, нужно ли это. Картью — без-
    дельник, мот, безвольный дилетант — заслужил всеобщие похвалы и получил
    повышение. Особенно его хвалил инженер и ставил в пример другим. Как-то
    раз Норрис услышал, что он сказал: «У меня есть новый рабочий, городской
    щеголь. Он один стоит двоих». Эти слова прозвучали в ушах Картью, как
    музыка, и с этой минуты тяжелая плебейская работа не просто интересовала
    его — он ею гордился.
    Горячка еще продолжалась, когда подошел день выплаты пособия. Норрис
    был к этому времени произведен в старшие рабочие: он решал, когда оста-
    навливать и когда пропускать поезда на опасном откосе вблизи Северного
    Клифтона. Эта ответственность одновременно пугала его и приводила в вос-
    торг. Мысль о семидесяти пяти фунтах, которые он вскоре должен будет по-
    лучить в конторе нотариуса, и о том, что в этот день он обязан быть в
    Сиднее, смущала и тревожила его. Наконец он решился; выбрал свободную
    минуту, отправился в клифтонскую гостиницу, потребовал лист бумаги, перо
    и чернила и написал нотариусу, объясняя, что получил хорошее место, ко-

    торое может потерять, если поедет в Сидней, и просил считать это письмо
    доказательством его присутствия в Новом Южном Уэльсе, с тем чтобы он мог
    получить причитающиеся ему деньги в день следующей выплаты.
    Со следующей почтой пришел ответ. Нотариус не только согласился на
    его просьбу, но и был очень любезен. «Хотя ваша просьба и противоречит
    полученным мной инструкциям, я готов взять на себя всю ответственность и
    поступить согласно вашему желанию. Должен признаться, что ваше поведение
    меня приятно разочаровало. Мой опыт показывает, что от молодых людей в
    вашем положении редко можно ожидать чего-либо подобного».
    Дожди кончились, и временные работники были уволены. Однако Норриса
    инженер оставил, приняв его на постоянную работу. Теперь он стал полноп-
    равным землекопом и жил в палатке среди скал, окруженный глухим лесом,
    вдалеке от всякого жилья. Когда он и его товарищи сидели у вечернего
    костра, тишина нарушалась только шумом проходящих мимо поездов да крика-
    ми ДИКИХ ЖИВОТНЫХ И ПТИЦ.
    Чудесная погода, легкая, однообразная работа, долгие часы ленивой
    болтовни у лагерного костра, длинные бессонные ночи, когда, бродя по за-
    литому лунным светом лесу, он вспоминал свою прежнюю глупую и бесполез-
    ную жизнь, полная оторванность от города, так что всякую случайно попав-
    шую к ним газету прочитывали от первой до последней строчки, включая да-
    же объявления, — таково было его новое существование, которое скоро ему
    надоело. Он с глубоким сожалением вспоминал усталость, яростную спешку,
    напряжение, костры, ночную кружку кофе — всю грубую, забрызганную грязью
    поэзию первых недель его работы на железной дороге. И вот примерно в се-
    редине октября он отказался от места и распрощался с палаточным лагерем
    на отроге Лысой горы. В своем рабочем костюме, с узлом за спиной и нако-
    пившимся жалованьем в кармане он второй раз очутился в Сиднее и шел по
    улицам, испытывая удовольствие, смешанное с растерянностью, словно чело-
    век, вернувшийся из долгого путешествия. Он смотрел на прохожих, как за-
    вороженный, и, забыв про голод, забыв о том, что ему надо подыскать себе
    жилье, бродил среди толпы, точно щепка, уносимая течением. Наконец он
    пришел в парк и, прогуливаясь по дорожкам, стал вспоминать страдания и
    мучительный стыд, который испытывал здесь, и с жадным любопытством вгля-
    дывался в своих преемников. На одной из скамеек он заметил Хемстеда, все
    такого же веселого и бодрого, и заговорил с ним, как со старым другом.
    — Вы дали мне хороший совет, — сказал он. — Эта железная дорога сде-
    лала из меня человека. Надеюсь, вам тоже повезло?
    — Ну нет, — ответил бывший приказчик. — Сейчас в торговле затишье, и
    для человека, вроде меня, нет подходящего места. — Тут он показал Норри-
    су свои рекомендации — от бакалейщика в Вуллумуллу, от владельца скобя-
    ной лавки и от хозяина бильярдной.
    — Да, — объяснил он, — я хотел стать маркером. Но разочаровался: ноч-
    ная работа губит здоровье. Нет уж, я ничьим рабом не буду! — заключил
    он.
    Памятуя правило, что тот, кто слишком горд, чтобы быть рабом, обычно
    без смущения принимает доброхотные даяния, Картью протянул ему соверен,
    а сам, почувствовав острый голод, отправился по направлению к ресторану
    «Париж», Когда он добрался это этой части города, по улицам как раз рас-
    ходились из суда адвокаты в париках и мантиях, и Картью, поправляя на
    плече узел, остановился, чтобы полюбоваться на них и вспомнить прошлое.
    — Черт возьми, — раздался позади него голос, — да это мистер Картью!
    Обернувшись, он увидел перед собой красивого загорелого, но, пожалуй,
    слишком полного юношу, одетого в щегольской костюм с бутоньеркой, кото-
    рая стоила целый соверен. Это был Том Хэдден (весь Сидней называл его
    Томми), унаследовавший довольно большое состояние, но не имевший права
    им распоряжаться, так как его благоразумный отец назначил ему нескольких
    опекунов. Норрис познакомился с ним в первые дни своего пребывания в
    Сиднее на его прощальном ужине и даже проводил Томми до кишевшей тарака-
    нами шхуны, на которой он должен был отправиться в шестимесячное плава-
    ние к островам Тихого океана. Дело в том, что ежегодного дохода мистеру
    Хэддену хватало на три месяца роскошной жизни в Сиднее, а остальные де-
    вять он вынужден был проводить в длительных вояжах.
    Томми всего неделю назад вернулся в Сидней и уже успел обзавестись
    шестью новыми костюмами. Однако этот простодушный малый так радостно
    приветствовал одетого в рабочую блузу Картью, у которого за спиной бол-
    тался узелок, словно перед ним был герцог.
    — Пойдемте выпьем вместе, — предложил он.
    — По правде говоря, я собирался пообедать в «Париже», — заметил
    Картью, — мне давно уже не приходилось есть как следует.
    — Чудесный план! — воскликнул Хэдден. — Я позавтракал только полчаса
    назад, но мы возьмем — отдельный кабинет, и я еще чего-нибудь погрызу.
    Вчера я здорово кутнул, а сегодня без конца встречаюсь с приятелями.
    Вскоре они уже сидели за столиком в отдельном кабинете на втором эта-
    же модного ресторана, отдавая должное искусству лучшего повара Сиднея.
    Странное сходство их положения внушило им взаимную симпатию, и они
    принялись рассказывать друг другу о себе. Картью описал свои страдания в
    парке и работу на железной дороге. Хэдден поведал о том, как покупал
    копру в Южных Морях, юмористически обрисовав жизнь на коралловых остро-
    вах. Насколько мог понять Картью, профессия землекопа была куда доход-
    нее. Но, с другой стороны, груз шхуны Хэддена состоял в основном из пива
    и хереса для его личного потребления.
    — У меня было и шампанское, но сначала я его хранил на случай болез-
    ни, а потом решил, что вряд ли заболею, и стал выпивать по бутылке каж-
    дое воскресенье. Спал все утро, потом завтракал с шампанским, ложился в
    гамак и читал «Средние века» Хэлема. Вы читали эту книгу? Я всегда беру
    с собой на острова что-нибудь солидное. По правде говоря, я не слишком
    стеснялся в расходах, но, если немножко экономить или если бы у меня на-
    шелся компаньон, можно было бы хорошо заработать. Я пользуюсь влиянием
    среди местных жителей. Я теперь считаюсь одним из вождей, и в хижине со-
    вета для меня отведено особое место. И моя партия очень сильна. Правда,
    мне приходится подкармливать моих сторонников консервированной лососи-
    ной, а это обходится дорого. Впрочем, при всяком удобном случае я стара-
    юсь достать для них осьминога. Это их любимое блюдо, хотя я сам осьмино-
    гов не люблю. А вы как? То же самое и с акульим мясом. Я все пытаюсь им
    втолковать, что раз копра сейчас стоит дешево, они должны нести убытки
    наравне со мной. Я считаю своей святой обязанностью просвещать их, но
    вот политической экономии они никак не понимают.
    Тут Картью воспользовался случаем и задал вопрос, который давно вер-
    телся у него на языке.
    — Да, кстати, о политической экономии, — сказал он. — Вы сказали, что
    если бы у вас был компаньон, то прибыль увеличилась бы. Каким это обра-
    зом?
    — Я сейчас вам докажу с помощью цифр! — воскликнул Хэдден и, воору-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    рился. — Хотя терзаться я должен был бы совсем из-за другого, — добавил
    он и медленно допил свое вино.
    — Видимо, мы оба были обречены судьбой сводить друг друга с ума за-
    гадками. Иной раз мне казалось, что у меня вот-вот голова расколется.
    Картью испустил свой странный смешок.
    — Однако есть люди, которым пришлось хуже, чем нам, — заметил он, —
    они и вовсе ничего не понимают.
    — Кто это? — спросил я.
    — Судовладельцы, — ответил он.
    — Ну конечно же! — воскликнул я. — Мне это и в голову не приходило.
    Как же они это объяснили?
    — Никак, — ответил Картью. — Случившееся объяснению не поддавалось.
    Они все были люди небогатые, организовавшие небольшой синдикат. Один из
    них теперь ездит в карете, и о нем говорят, что он превосходный делец и
    еще станет финансовым воротилой. Другой на полученную прибыль купил себе
    небольшую виллу. Но все они совсем сбиты с толку и, когда встречаются,
    боятся смотреть друг другу в глаза, как авгуры.
    Как только обед кончился, Картью повел меня к себе. Старую мастерскую
    Массона совсем нельзя было узнать. На стенах висели гобелены, несколько
    хороших гравюр, а также изумительные картины, принадлежавшие кисти Рус-
    со, Коро, Уистлера и даже Тициана. В комнате стояли удобные английские
    кресла, несколько американских качалок и дорогой письменный стол. На бу-
    фете выстроились бутылки и сифон с содовой водой, а в углу за портьерой
    я увидел раскладную кровать и большую ванну. Такая комната в Барбизоне
    поражала пришельца не меньше, чем чудеса пещеры графа Монте-Кристо.
    — Ну, — сказал мой хозяин, — здесь нам никто не помешает. Садитесь и,
    если вам не трудно, расскажите мне всю вашу историю.
    Я выполнил его просьбу, начав с того дня, когда Джим показал мне за-
    метку в «Дейли Оксидентел», и закончив эпизодом с марками и почтовым
    штампом Шайи.
    Мой рассказ занял много времени, а Картью к тому же перебивал меня,
    расспрашивая о подробностях. Словом, прежде чем я кончил, большие часы в
    углу комнаты уже успели пробить полночь.
    — А теперь, — сказал мой хозяин, — пришла моя очередь рассказать вам
    свою историю, хотя мне это крайне тяжело, так как она отвратительна. Сам
    не знаю, как я еще могу спать. Я уже рассказывал ее однажды, мистер
    Додд.
    — Леди Энн? — спросил я.
    — Вы угадали, — ответил он. — И, по правде говоря, дал клятву никому
    ее больше не рассказывать. Но вам я не имею права отказать. Вы за нее
    дорого заплатили, и я могу только надеяться, что, добившись своего, вы
    не разочаруетесь!
    С этими словами он начал свой рассказ, а когда он его закончил, на
    дворе уже был ясный день, в деревне пели петухи, и крестьяне направля-
    лись в поля.

    ГЛАВА XXII
    ЧЕЛОВЕК, ЖИВУЩИЙ НА ПОСОБИЕ

    Синглтон Картью, отец Норриса, был человек толстый, слабовольный,
    чувствительный, как музыкант, глупый, как баран, и добросовестный, как
    дрессированная собака. Он с большой серьезностью относился к своему по-
    ложению: огромные комнаты и безмолвные слуги казались ему принадлеж-
    ностью какого-то религиозного ритуала, в котором он занимал место смерт-
    ного бога. Как все глупые люди, он не терпел глупости в других и, как
    все тщеславные, боялся, что его тщеславие может быть замечено. И в том и
    в другом отношении Норрис постоянно раздражал и оскорблял его. Он считал
    своего сына дураком и подозревал, что тот придерживается о нем такого же
    мнения. История их отношений очень проста: они встречались редко и ссо-
    рились часто. Для его матери, гордой и честолюбивой женщины, уже успев-
    шей разочароваться в своем муже и старшем сыне, Норрис был только новым
    разочарованием.
    Однако недостатки молодого Картью были не особенно серьезными. Он рос
    застенчивым, уступчивым, малоэнергичным.
    Он совсем не был честолюбив, всякой деятельности предпочитал роль
    постороннего зрителя и скептически наблюдал, как его отец торжественно
    переливает из пустого в порожнее, мать самозабвенно гоняется за мо-
    тыльками, которые зовутся светскими успехами, а брат в поте лица занима-
    ется тем, что называют развлечениями. Картью пришел к убеждению, что его
    родные тратят свою жизнь на скучные пустяки. Он родился разочарованным,
    и карьера, открывавшаяся перед ним благодаря его происхождению, была ему
    совсем не по душе. Он любил жизнь на открытом воздухе, всему предпочитал
    одиночество и в то же время легко завязывал приятельские отношения со
    случайными встречными. Но больше всего его влекла живопись. С детства он
    не уставал любоваться прекрасными картинами в галерее Столлбриджа. Хотя,
    судя по этому собранию, его предки интересовались искусством, Норрис,
    пожалуй, был первым в роду, кто захотел сделать искусство своим призва-
    нием. Он с детства мечтал стать художником, но родители решительно восп-
    ротивились этому, и он уступил без всякой борьбы. Когда настало время
    поступать в Оксфорд, он попробовал спорить. Науки его не интересуют,
    объяснил он, ему хочется стать художником. Эти слова настолько потрясли
    его отца, что Норрис поспешил уступить. «Это ведь было не так уж важно,
    — сказал он, — а мне не хотелось дразнить старика».
    И вот он покорно отправился в Оксфорд и скоро стал там центром не-
    большого кружка убежденных бездельников. Завистливые первокурсники пыта-
    лись подражать полному отсутствию всякого старания и страха, которое у
    него было совершенно естественным. «Все пустяки» — было его девизом, и
    он следовал ему даже во время бесед с профессорами. Хотя он всегда был
    вежлив, это полное равнодушие производило впечатление беззастенчивой
    наглости, и в конце концов на втором году обучения он был исключен из
    университета.
    Ни с кем из Картью еще никогда не случалось ничего подобного, и отец
    Норриса не собирался смотреть на это сквозь пальцы. Он давно уже имел
    привычку пророчить своему второму сыну бесславную и позорную жизнь. И
    теперь его прежние пророчества стали для него источником утешения. Он то
    и дело повторял: «Я же говорил!» — и уже не сомневался, что его сын кон-

    чит виселицей или каторгой. Незначительные долги, которые Норрис сделал
    в университете, в глазах его отца превратились в неслыханное мотовство,
    грозившее семье чуть ли не полным разорением.
    — По-моему, это несправедливо, сэр, — сказал Норрис. — Я жил в уни-
    верситете так, как вы мне советовали. Мне жаль, что меня исключили, и вы
    имеете право бранить меня за это, но вот попрекать меня долгами вы права
    не имеете.
    Нетрудно представить, какое впечатление могли произвести эти слова на
    очень глупого человека, имевшего к тому же некоторые основания для свое-
    го гнева.
    Выслушав несколько яростных тирад своего отца, Норрис наконец сказал:
    — Знаете что, сэр? Из этого ничего не выйдет. Лучше позвольте мне за-
    няться живописью. Это единственное, что меня хоть сколько-нибудь интере-
    сует. Ничем другим я все равно заниматься не буду.
    — Вы явились ко мне опозоренным, сударь, и я думал, у вас хватит сты-
    да не повторять больше эти глупости!
    На этом разговор закончился, и Норрис вскоре был послан за границу
    изучать иностранные языки. Это обошлось его отцу недешево, потому что
    Норрис наделал новых долгов и не обратил никакого внимания на совершенно
    справедливое негодование отца, который их заплатил. В оксфордской исто-
    рии с ним поступили несправедливо, и он со злопамятством и упрямством,
    удивительными в человеке, столь покладистом и слабовольном, не считал
    нужным ограничивать себя в расходах. Он швырял деньгами направо и нале-
    во, позволял своим слугам обкрадывать себя и, когда окончательно запуты-
    вался в долгах, извещал об этом отца с хладнокровием, которое приводило
    того в бешенство. Наконец ему выделили определенный капитал, устроили на
    дипломатическую службу и заявили, что на помощь отца он больше рассчиты-
    вать не должен.
    Когда Норрису исполнилось двадцать пять лет, он уже истратил все свои
    деньги, наделал множество долгов и в конце концов, как многие слабо-
    вольные, меланхоличные люди, пристрастился к азартным играм. Австрийский
    полковник (тот самый, который впоследствии повесился в Монте-Карло) пре-
    подал ему хороший урок — за двадцать два часа Норрис потерял все, что у
    него оставалось, и многое сверх того. Его отец опять спас честь своего
    рода — на этот раз действительно ценой значительной суммы, но теперь
    поставил Норрису гораздо более жесткие условия. Ему было предложено отп-
    равиться в Новый Южный Уэльс, где нотариусу в Сиднее поручалось раз в
    три месяца выплачивать ему семьдесят пять фунтов. Писать домой ему зап-
    рещалось. Если по той или иной причине он в день выплаты не явится к но-
    тариусу, то будет сочтен мертвым, и высылка денег будет прекращена. Если
    он посмеет вернуться в Европу, во всех крупных газетах будет помещено
    заявление, что его семья от него отрекается.
    Пожалуй, его отца больше всего раздражали неизменная вежливость и
    спокойствие, не покидавшие Норриса в самый разгар семейной бури. Он ждал
    неприятностей и, когда они наступили, встретил их равнодушно. Безмолвно
    выслушав все упреки, он взял деньги и в точности выполнил все, что от
    него требовалось: сел на корабль и отправился в Сидней. Есть люди, кото-
    рые в двадцать пять лет остаются еще детьми. Таков был Норрис. Через во-
    семнадцать дней после того, как он приехал в Австралию, он истратил все
    деньги, на которые ему предстояло жить три месяца, и с легкомысленной
    надеждой на возможности, которые открываются перед приезжими в молодой
    стране, начал ходить по конторам, предлагая свои услуги. Всюду его
    встречал отказ, и в конце концов его попросили освободить квартиру, ко-
    торую он снимал. Он еще носил свой щегольской летний костюм, но оказался
    на улице без гроша в кармане, как самый последний бродяга.
    Тогда он решил обратиться за помощью к нотариусу, который выплачивал
    ему деньги.
    — Прошу вас запомнить, мистер Картью, что я не могу тратить мое время
    на пустяки, — сказал нотариус. — Можете не описывать мне своего положе-
    ния. Люди, живущие на пособие своих родных, для меня не такая уж ред-
    кость. В подобных случаях я действую по определенной системе. Сейчас я
    вам дам фунт. Вот он. В любой день, когда вы решите зайти, мой клерк вы-
    даст вам авансом шиллинг» По субботам, поскольку моя контора в воскре-
    сенье закрыта, он будет давать вам два шиллинга. Условия мои таковы: вы
    не будете обращаться лично ко мне, а только к моему клерку, вы не будете
    являться сюда пьяным, и вы будете немедленно уходить, как только распи-
    шетесь в получении шиллинга. Всего хорошего.
    — Вероятно, я должен вас поблагодарить, — сказал Картью. — Я в столь
    отчаянном положении, что не могу отказаться даже от такого нищенского
    пособия.
    — Нищенского? — улыбнулся нотариус. — В нашем городе человек, у кото-
    рого в кармане имеется шиллинг, не считается нищим. У меня на руках есть
    еще один молодой человек, который вот уже шесть лет беспробудно пьет на
    такое пособие.
    И он занялся своими бумагами. В течение многих месяцев улыбающееся
    лицо нотариуса стояло перед глазами Картью. «Этот трехминутный разговор,
    — пояснил он, — научил меня большему, чем все мои прежние занятия. Это
    была сама жизнь. И я подумал: неужели я дошел до того, что завидую этому
    старому сухарю?»
    В течение следующих трех недель Норрис, небритый и исхудавший, каждое
    утро появлялся в конторе нотариуса. Ночью он спал на скамье в парке,
    днем лежал там на траве в обществе других бездомных бродяг. Каждое утро
    его будили лучи солнца, встающего за маяком. Он поднимался на ноги и
    смотрел, как меняются краски в восточной части неба, смотрел на еще не
    проснувшийся город, смотрел на кишащий кораблями порт, где начиналась
    утренняя работа. Его собратья по ночлегу продолжали лежать на своих
    скамьях и на траве, стараясь урвать лишний часок сна, а Картью бродил по
    дорожкам парка, проклиная свою былую лень и глупость. Днем в парке появ-
    лялись няньки с детьми, а потом — нарядно одетая публика, а Картью и ос-
    тальная «шваль» (это было его собственное горькое выражение), покусывая
    травинки, угрюмо поглядывали на проходящую мимо пеструю вереницу. Потом
    наступал вечер, потом ночь, и все начиналось сначала. Иногда ночью раз-
    давались крики о помощи.
    — Вы можете этому не поверить, — сказал Картью, — но я дошел до тако-
    го состояния, когда меня уже ничто не трогало. Как-то раз меня разбудил
    крик женщины. Она звала на помощь. А я только повернулся на другой бок и
    снова заснул… Да, странное место этот парк, где весь день гуляют на-
    рядные дамы со своими детьми, а ночью грабят прохожих, хотя кругом горят
    огни большого города и слышится шум экипажей, в которых гости возвраща-
    ются с губернаторского бала.
    Единственным развлечением Норриса в те дни были разговоры с другими
    бродягами. Ему пришлось выслушать много скучных, много странных и много
    страшных историй.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    для этого у него не хватало энергии и живости. Однако глаза его остекле-
    нели, и, хотя он продолжал разглагольствовать, ему было решительно все
    равно, слушаю я его или нет.
    Среди марок мистера Денмена, предназначенных для обмена, как и среди
    марок маленькой Агнес, можно было подметить ту же странность, а именно
    избыток заурядных французских марок ценой в пять су. Я осторожно разло-
    жил их перед собой и, подобрав все необходимые буквы, составил название
    города, которое меня так интересовало: Шайи-ан-Бьер, городок вблизи Бар-
    бизона, самое подходящее место для человека, который скрывается, самое
    подходящее место для мистера Норриса, который совершал длинные экскур-
    сии, рисуя пейзажи, самое подходящее место для Годдедааля, который забыл
    на борту «Летящего по ветру» свой мастихин. Как странно, я кружил по
    Англии с Бэллерсом, а человек, которого мы искали, все это время жил
    там, куда влекли меня мои помыслы.
    Я не знаю, показывал ли мистер Денмен свой альбом Бэллерсу и сумел ли
    Бэллерс по стертому штампу разобрать то, что его интересовало, но теперь
    это не имело значения. Я тоже узнал все, что мне было нужно.
    Мой интерес к маркам испарился самым беззастенчивым образом, я немед-
    ленно распрощался с удивленные Денменом и, приказав закладывать лошадь,
    принялся изучать расписание поездов и пароходов.

    ГЛАВА XXI
    ЛИЦОМ К ЛИЦУ

    Я добрался до Барбизона в два часа дня, когда улицы его кажутся вы-
    мершими: все прилежные труженики уже где-то пишут свои эскизы, все без-
    дельники уже отправились гулять в лес или около реки. Гостиница тоже бы-
    ла пуста.
    Однако я с большой радостью увидел в общем зале одного из моих преж-
    них приятелей. Судя по его городскому костюму, он собирался уехать, и
    действительно рядом с ним на полу лежал портплед.
    — Стеннис! — воскликнул я. — Вот уж с кем не ожидал здесь встре-
    титься!
    — Еще немного — и мы бы не встретились, — ответил он. — Мы уже слиш-
    ком стары, и для нас в Барбизоне нет места. Я пробыл здесь неделю, и
    оказалось, что я никому не известен. Только Фараон узнал меня, ну и, ко-
    нечно, супруги Сирон и бессмертный Бодмер.
    — И никто не уцелел? — осведомился я.
    — От нашей геологической эпохи? Никто, — ответил он. — Полное без-
    людье, словно на развалинах древнего Вавилона.
    — А какие кочевники разбивают теперь шатры среди руин? — спросил я.
    — Молодежь, Додд, молодежь. Цветущая, самодовольная молодежь. Пакость
    невообразимая. И подумать, что мы сами были такими! И как это Сирон не
    выгонял нас с позором из своего заведения!
    — Ну, может, мы были не так уж плохи, — попробовал я возразить.
    — Не буду разбивать ваши иллюзии, — ответил Стеннис, — но должен ска-
    зать, что единственная терпимая личность здесь — это один англичанин.
    Его последние слова напомнили мне о цели, ради которой я сюда приехал
    и о которой эта приятная встреча заставила меня забыть.
    — А кто он? — спросил я. — Расскажите.
    — Терпимая личность? — переспросил он. — Ну, очень приятный человек.
    Довольно замкнутый, скучноватый и вежливый, но очень-очень приятный. И к
    тому же он истый британец, простодушный британец. Боюсь, это будет
    действовать на ваши заатлантические нервы. Хотя, впрочем, вы должны от-
    лично поладить. Он большой поклонник одной из (простите меня!) самых
    неприятных черт вашей великой республики. Он выписывает и внимательно
    прочитывает множество американских газет. Я же вас предупредил, что он
    человек простодушный.
    — А какие именно газеты? — воскликнул я.
    — Выходящие в Сан-Франциско, — ответил Стеннис. — Дважды в неделю он
    получает их целую кипу и прочитывает от первой до последней строчки. Это
    одна из его слабостей. А другой его недостаток — сказочное богатство. Он
    снял прежнюю мастерскую Массона — помните, на перекрестке? — обставил
    ее, не считаясь ни с какими расходами, и живет там, окруженный тонкими
    винами и предметами искусства. Когда современная молодежь отправляется в
    Пещеру Разбойников варить пунш — они ведь проделывают все, что проделы-
    вали мы, отвратительные обезьяны (я прежде никогда не замечал, до чего
    сильна в человеке склонность следовать установившимся традициям)… —
    так вот, когда они отправляются в Пещеру Разбойников, этот Мэдден отп-
    равляется туда же с корзиной шампанского. Я попробовал объяснить ему,
    что он совершает ошибку и что пунш гораздо вкуснее, но он считает, что,
    с точки зрения этих молодчиков, шампанское куда шикарнее, и, наверное,
    так оно и есть. Он человек очень добрый, очень меланхоличный и довольно
    беспомощный. Ах да, у него есть еще третья слабость, о которой я чуть не
    забыл. Он малюет. Он никогда не учился живописи. Ему уже за тридцать
    лет, и все-таки он пишет картины.
    — Ну и как? — спросил я.
    — Весьма неплохо, мне кажется, — ответил Стеннис. — Это-то и неприят-
    но. Судите сами. Вот одна из них.
    Я оглянулся. Я хорошо помнил эту комнату еще с прежних времен: столы,
    расставленные в форме буквы «П», большой буфет, разбитый рояль и картины
    на стенах. Среди них были мои старые знакомые: «Ромео и Джульетта», «Вид
    Антверпена с реки», «Корабли в замерзшей гавани» и огромный охотник,
    трубящий в огромный рог, — но к ним прибавилось несколько новых — дары
    следовавших за нами поколений художников — совершенно такие же в смысле
    качества. На одну-то из этих последних и указывал Стеннис. Выполнена она
    была чрезвычайно неровно, некоторые места поражали удачным колоритом,
    другие были более чем посредственны. Однако мое внимание привлек сам
    пейзаж, а не искусство его воплощения. На первом плане тянулась полоса
    кустарника и песка, усеянного обломками. За ней простиралась многоцвет-
    ная лагуна, окруженная белой стеной прибоя. Дальше виднелась синяя поло-
    са океана. На небе не было ни облачка, и я словно услышал грохот валов,
    разбивающихся о риф, ибо передо мной был остров Мидуэй, изображенный с
    того самого места, где я в первый раз сошел на сушу с капитаном и где я
    побывал вторично в день нашего отплытия. Я несколько минут рассматривал
    картину, и вдруг мое внимание привлекло пятнышко на линии горизонта.

    Всмотревшись внимательнее, я понял, что это дымок парохода.
    — Да, — заметил я, обращаясь к Стеннису, — в картине что-то есть. А
    какое место на ней изображено?
    — Так, фантазия, — ответил он. — Вот это мне и нравится. У
    большинства современных художников фантазии не больше, чем у гусеницы.
    — Вы говорите, его фамилия Мэдден? — продолжал я свои расспросы.
    — Да, — ответил Стеннис.
    — А он много путешествовал?
    — Не имею ни малейшего представления. Я уже говорил, он человек замк-
    нутый. Он чаще всего молчит, курит, посмеивается чужим шуткам, а иногда
    и сам пробует шутить. Но интересным собеседником его не назовешь. Нет, —
    добавил Стеннис, — он вам все-таки не понравится, Додд. Вы не любите
    скучных собутыльников.
    — У него большие золотистые усы, похожие на слоновьи клыки? — спросил
    я, вспоминая фотографию Годдедааля.
    — Конечно, нет. С чего вы это взяли?
    — А он пишет много писем? — продолжал я.
    — Не знаю, — ответил Стеннис. — Что это на вас нашло? Я прежде никог-
    да не замечал в вас такого любопытства.
    — Дело в том, что я, кажется, знаком с этим человеком, — ответил я. —
    Кажется, он именно тот, кого я ищу.
    К гостинице подъехал экипаж, заказанный Стеннисом, и мы распрощались.
    До обеда я бродил по полям. Мне никого не хотелось видеть, и я пытал-
    ся разобраться во множестве одолевавших меня чувств. Очень скоро мне
    предстояла встреча с человеком, чей голос я когда-то слышал, кто в тече-
    ние стольких дней наполнял мою жизнь интересом и тревогой, о ком я думал
    столько бессонных ночей. Еще немного — и я наконец узнаю тайну подмены
    корабельной команды.
    Солнце начало клониться к западу, но с каждой минутой, которая приб-
    лижала нашу встречу, я все больше терял мужество. Я шел так медленно,
    что, когда вошел в обеденный зал, все постояльцы уже сидели за столом и
    в комнате стоял оглушительный многоголосый говор. Я сел на свободное
    место и вскоре обнаружил, что напротив меня сидит Мэдден. Это был высо-
    кий, хорошо сложенный человек с серебряными нитями в темных волосах. Ка-
    рие глаза смотрели ласково, добродушная улыбка открывала превосходные
    зубы. Одежда, голос, манеры выдавали в нем англичанина, выделяя его сре-
    ди всех, сидевших за этим столом. В то же время он, по-видимому,
    чувствовал себя здесь как дома и пользовался несомненной симпатией шум-
    ной молодежи, которая его окружала. У него был странный серебристый сме-
    шок, звучавший как-то нервно и плохо вязавшийся с его высокой фигурой и
    мужественным, грустным лицом. Весь обед этот смешок раздавался постоян-
    но, точно звон треугольника в каком-нибудь произведении новейших фран-
    цузских композиторов; Мэдден, казалось, поддерживал общее веселье не
    столько шутками, сколько сочувственной манерой держаться. Казалось, он
    принимает участие в застольных развлечениях не потому, что у него хоро-
    шее настроение, а потому, что, по доброте душевной, не любит мешать удо-
    вольствию других, Такую же грустную улыбчивость и умение стушевываться я
    замечал у отставных военных.
    Я боялся глядеть на него, так как мой взгляд мог выдать снедавшее ме-
    ня волнение; однако судьба была на моей стороне, и не успели еще убрать
    со стола суп как мы познакомились самым естественным образом Я отхлебнул
    глоток местного вина, вкус которого давно уже успел забыть, и, не удер-
    жавшись, воскликнул:
    — Фу, какая гадость!
    — Не правда ли? — заметил Мэдден и добавил: — Разрешите налить вам
    моего вина. Здесь его называю! «шамбертэн», хотя это вовсе не шамбертэн,
    но пить его можно, чего не скажешь обо всех остальных напитках которые
    тут подаются.
    Я принял его предложение — я был рад любому предлогу завязать с ним
    знакомство.
    — Ваша фамилия, кажется, Мэдден? — сказал я. — Мне рассказывал о вас
    мой старый приятель Стеннис. Я еще застал его здесь сегодня утром.
    — Очень жаль, что он уехал, — заметил он. — Среди этой молодежи я
    чувствую себя настоящим дедушкой
    — Моя фамилия Додд, — продолжал я.
    — Я знаю, — ответил он, — мне сказала мадам Сирон.
    — Я довольно долго жил в Сан-Франциско, — пояснил я.
    — Компаньон фирмы «Пинкертон и Додд», если не ошибаюсь? — сказал он.
    — Именно, — ответил я.
    Мы не смотрели друг на друга, но я заметил, что он нервно катает
    хлебные шарики.
    — Мне нравится эта ваша картина, — сказал я. — Передний план тяжело-
    ват, зато лагуна сделана превосходно.
    — Кому же это знать, как не вам, — сказал он.
    — Да, — ответил я, — я могу судить достаточно точно… об этой карти-
    не.
    Наступило долгое молчание.
    — Вы, кажется, знаете некоего Бэллерса? — начал он.
    — Так, значит, — воскликнул я, — вы получили письмо от доктора Эрк-
    варта?
    — Сегодня утром, — ответил он.
    — Ну, Бэллерс может и подождать, — сказал я. — Это длинная история и
    довольно глупая, но, мне кажется, нам есть о чем поговорить друг с дру-
    гом. Но не лучше ли отложить разговор, пока мы не останемся одни?
    — Вы правы, — ответил он. — Конечно, этим юнцам не до нас, но нам бу-
    дет удобнее у меня в мастерской. Ваше здоровье, Додд!
    И мы чокнулись с ним через стол.
    Вот так странно состоялось наше, знакомство в компании тридцати с
    лишним художников и напудренных дам в халатах — великан Сирон передавал
    тарелки над нашими головами, а его шумные сыновья вбегали с новыми блю-
    дами.
    — Еще один вопрос, — сказал я. — Вы узнали мой голос?
    — Ваш голос? — повторил он удивленно. — А как я мог его узнать? Я ни-
    когда его не слышал. Мы ведь с вами не встречались?
    — И все же до этой нашей встречи мы с вами один раз разговаривали, —
    сказал я. — Я задал вам вопрос, на который вы не ответили и который я с
    тех пор по очень веским причинам неоднократно задавал сам себе.
    — Так, значит, тогда звонили мне вы? — воскликнул он, вдруг бледнея.
    Я кивнул.
    — И вам, — продолжал он, — я обязан своими бессонными ночами? Эти
    раздавшиеся в трубке тихие слова с тех пор свистели у меня в ушах, как
    ветер в замочной скважине. Кто это мог быть? Что это могло означать? Мне
    кажется, они причинили мне больше терзаний, чем… — Он умолк и нахму-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    том и мы пошли дальше.
    — Она все горюет, сэр, — ответил помощник садовника. — Мистер
    Картью… то есть, я хочу сказать, старый хозяин… умер всего год на-
    зад; лорд Тиллибоди, брат ее милости скончался два месяца спустя, а по-
    том случилась эта беда с молодым джентльменом. Погиб на охоте, сэр. А он
    был любимцем ее милости. Мистера Норриса она куда меньше любила.
    — Да, я слышал, — ответил я, как мне кажется, умело вызывая его на
    дальнейший рассказ и в то же время создавая впечатление, что я близкий
    друг семьи. — Очень, очень печально. А эта перемена — возвращение бедня-
    ги Картью и все остальное — не исправила дела?
    — Ну нет, сэр! — ответил он. — Нам кажется, стало еще хуже.
    — Очень, очень печально, — повторил я.
    — Когда мистер Норрис приехал, она вроде бы обрадовалась ему, и мы
    все были очень довольны, ведь мы его все любим, сэр. Да только это скоро
    кончилось. В тот же самый вечер был у них какой-то разговор, и все стало
    как прежде, только еще хуже. И на следующее утро мистер Норрис снова уе-
    хал путешествовать. «Денмен, — сказал он мистеру Денмену, — Денмен, я
    сюда никогда не вернусь», — и пожал ему руку. Конечно, человеку чужому я
    бы ничего этого рассказывать не стал, сэр, — добавил мой собеседник,
    очевидно, испугавшись, что наговорил лишнего.
    И действительно, я узнал от него очень много — гораздо больше, чем
    было известно ему самому. В бурный вечер своего возвращения Картью расс-
    казал о том, что с ним случилось, и старую даму мучило не только ее го-
    ре: среди картин, встававших перед ее мысленным взором, когда она шла
    мимо меня по тропинке, были и остров Мидуэй и бриг «Летящий по ветру».
    Мистер Денмен кисло выслушал меня и сообщил мне, что Бэллерс уже
    ушел.
    — Ушел? — воскликнул я. — Так зачем же он приходил? Уж, во всяком
    случае, не для того, чтобы осмотреть дом!
    — Не вижу, что другое могло привести его сюда, — ответил дворецкий.
    — Поверьте, вы ошибаетесь, — сказал я, — и он, очевидно, получил то,
    что ему было нужно. Кстати, а где сейчас мистер Картью? Мне очень жаль,
    что я не застал его тут.
    — Он путешествует, сэр, — ответил дворецкий сухо.
    — Браво! — вскричал я. — Ведь я расставил вам ловушку, мистер Денмен,
    но теперь вижу, что вы ничего не сказали этому наглому субъекту.
    — Разумеется, сэр, — ответил дворецкий.
    Я пожал ему руку — как и мистер Норрис, — однако без особого востор-
    га: ведь мне не удалось узнать адрес, а раз Бэллерс покинул поместье,
    значит, он адрес узнал, иначе я застал бы его тут.
    Я сумел избежать осмотра поместья и скотного двора, но осмотреть дом
    мне все-таки пришлось.
    Старушка с серебряными волосами, с серебристым голосом и целым кладе-
    зем совершенно ненужных мне сведении долго водила меня по картинной га-
    лерее, концертному залу, парадной столовой, большой гостиной, индийской
    комнате, театру и всем остальным интересным уголкам этого громадного до-
    ма. Только одна комната оказалась для меня запретной — малая гостиная,
    куда удалилась леди Энн. Я на мгновение остановился около этой двери и
    улыбнулся про себя: ведь только она отделяла меня от тайны «Летящего по
    ветру»!
    Но все время, пока я бродил по лабиринту комнат, я думал о Бэллерсе.
    Я не сомневался, что он раздобыл адрес, однако я твердо знал, что прямые
    расспросы ему не помогли. Следовательно, помогла какая-то хитрость, ка-
    кая-то счастливая случайность. И, если мне не поможет такая же случай-
    ность или такая же хитрость, я ничего не смогу сделать; хорек выследит
    свою добычу, огромные дубы будут срублены, полотна Рафаэля пойдут с мо-
    лотка, в доме поселится какой-нибудь разбогатевший биржевик, и от всего
    этого величия скоро останется только смутное воспоминание.
    Как странно, что столь важные дела, столь древний замок и столь знат-
    ный и бесцветный род могли пойти прахом и дальнейшая их судьба зависела
    от находчивости, осторожности и хитрости бывшего студента Латинского
    квартала!
    Чтобы помешать их гибели, я должен узнать адрес, как узнал его Бэл-
    лерс.
    «Случайность или хитрость, хитрость или случайность», — продолжал я
    твердить про себя, когда возвращался в деревушку по большой аллее, иног-
    да оглядываясь на кирпичный фасад и озаренные солнцем окна дома. Но как
    подчинить себе случайность? Какую придумать хитрость?
    Размышляя над этим, я незаметно дошел до дверей деревенской гостиницы
    и там, согласно моему обычаю со всеми поддерживать хорошие, отношения,
    немедленно прогнал свою задумчивость и вежливо принял приглашение пообе-
    дать с хозяином в малом зале. Я был единственным постояльцем гостиницы.
    И вот я сел за стол с мистером Хиггсом, бывшим дворецким, миссис Хиггс,
    бывшей горничнбй, и мисс Агнес Хиггс, их лохматой маленькой дочкой, на
    которую не возлагал никаких надежд (но, как показали дальнейшие события,
    ошибся). Разговор шел только о господском доме и о господах. Мм успели
    отведать ростбифа, йоркширского пудинга, сладкого пирога и сыра, а эта
    тема по-прежнему оставалась неиссякаемой. Я узнал множество сведений о
    четырех поколениях Картью, но ни одно из этих сведений меня не заинтере-
    совало. И, только когда мистер Генри уже погиб во время охоты, когда я
    выслушал подробнейшее описание его смерти и торжественных похорон, на
    которых присутствовали чуть ли не все жители погруженного в скорбь
    графства, мне наконец удалось вывести на сцену моего близкого друга —
    мистера Норриса. При упоминании этого имени бывший дворецкий заговорил
    дипломатическим тоном, а бывшая горничная — нежным. Насколько я мог по-
    нять, мистер Норрис Нартью был единственным представителем этого бесц-
    ветного рода, который совершал хоть какиенибудь достойные упоминания
    поступки. Но, к сожалению, все они сводились к тому, что он вел беспут-
    ную жизнь, вызывавшую сожаление у тех, кто его любил. На свое несчастье,
    он был вылитым портретом достопочтенного Бейли, одного из светочей этого
    ничем не примечательного семейства, и поэтому чуть ли не с колыбели ему
    предсказывали блестящую карьеру. Однако едва он вышел из пеленок, как
    выяснилось, что он недостоин носить имя Картью: он выказывал несомненный
    вкус к низменным удовольствиям и скверному обществу — ему еще не было
    одиннадцати лет, когда он уже отправлялся собирать птичьи яйца вместе с
    младшим грумом, а когда ему исполнилось двадцать, то, не заботясь о дос-
    тоинстве своей семьи, он начал все чаще отправляться в длинные пешие

    прогулки, делая зарисовки пейзажей и панибратствуя с завсегдатаями при-
    дорожных гостиниц.
    Мне сообщили, что он начисто лишен гордости, что он готов сесть за
    стол с кем угодно — последнее было сказано таким тоном, который ясно да-
    вал мне понять, что своим знакомством с мистером Норрисом я был обязан
    именно этой его прискорбной неразборчивости.
    К несчастью, мистер Норрис был не только эксцентричен, но и любил
    кутнуть. В университете он прославился двоими долгами, а затем был иск-
    лючен из него за какую-то весьма вольную проделку.
    — Он всегда был большой шутник, — заметила миссис Хиггс.
    — Да уж! — согласился ее супруг.
    Однако настоящие неприятности начались после того, как он поступил на
    дипломатическую службу.
    — Он просто как с цепи сорвался, — сказал бывший дворецкий, мрачно
    смакуя эту мысль.
    — Он наделал бог знает каких долгов, — сказала бывшая горничная, — и
    при всем при том такого прекрасного молодого человека поискать.
    — Когда мистер Картью узнал обо всем, началось бог весть что, — про-
    должал мистер Хиггс. — Я так все помню, словно это случилось вчера. Ког-
    да ее милость вышла из столовой, хозяин позвонил. Я пошел туда сам, ду-
    мая, что надо подавать кофе, и вдруг вижу: мистер Картью стоит у стола.
    «Хиггс, — говорит он, тыкая тростью (у него как раз разыгралась подаг-
    ра), — прикажите немедленно заложить двуколку для этого господина, кото-
    рый опозорил себя». А мистер Норрис ничего не сказал. Он сидел, опустив
    голову, будто рассматривал узор на тарелке. А я так удивился, что еле на
    ногах устоял, — закончил мистер Хиггс.
    — Он совершил что-то очень скверное? — спросил я.
    — Ничего подобного, мистер Додели! — вскричала хозяйка (таков был ее
    вариант моей фамилии). — Бедняжка за всю свою жизнь ничего по-настоящему
    скверного не делал. С ним поступили несправедливо. Потому что он не был
    любимчиком.
    — Миссис Хиггс, миссис Хиггс! — предостерегающе воскликнул дворецкий.
    — Ну, и что тут такого? — возразила его супруга, встряхивая кудряшка-
    ми. — Об этом всем в доме было известно, мистер Хиггс!
    Выслушивая все эти факты и мнения, я отнюдь не забывал о семилетней
    дочери дома. Она была не очень привлекательна, но, к счастью, уже дос-
    тигла корыстного семилетнего возраста, когда — монета в полкроны кажется
    больше блюдечка и редкостнейшей диковинкой. Я быстро снискал ее благово-
    ление, опустив в копилку шиллинг и подарив ей золотой американский дол-
    лар, который оказался у меня в кармане. Она объявила, что я очень хоро-
    ший дяденька, и получила нагоняй от своего папеньки за то, что начала
    проводить сравнение между мной и своим родным дядей Уильямом, весьма для
    последнего нелестное.
    Едва мы кончили обедать, как мисс Агнес вскарабкалась ко мне на коле-
    ни вместе с альбомом марок — подарком дяди Уильяма. Надо сказать, я тер-
    петь не могу старые марки, но, решив, что в этот день я, видимо, обречен
    любоваться всякими достопримечательностями, подавил зевок и принялся
    прилежно рассматривать предложенную моему вниманию коллекцию. Я думаю,
    что ее начал сам дядя Уильям, а потом ему надоело — альбом, к моему
    большому изумлению, был почти весь заполнен. Я уныло разглядывал анг-
    лийские марки, русские марки с красным сердцем, старинные неразборчивые
    Турн-и-Таксис, давно вышедшие из употребления треугольные марки мыса
    Доброй Надежды, марки Лебединой реки с лебедем и гвианские марки с па-
    русным кораблем. Иногда я начинал клевать носом, и, вероятно, в одну из
    этих минут, задремав, уронил альбом на пол, и из него высыпалось до-
    вольно большое количество марок, предназначенных для обмена.
    И тут, против всех ожиданий, мне на помощь пришла счастливая случай-
    ность, на которую я уже перестал надеяться. Собирая рассыпавшиеся марки,
    я с удивлением заметил среди них множество французских марок ценой в
    пять су. Значит, кто-то регулярно присылает марки в
    Столлбридж-ле-Картью, решил я. А вдруг это Норрис? На штампе одной из
    марок я разобрал букву «Ш», на второй к ней прибавилась «а». Остальная
    часть штампа была совершенно неразборчивой. Если вы вспомните, что наз-
    вания четверти французских городов начинаются с «Шато», вы поймете, что
    толк от моего открытия был невелик, и я немедленно присвоил марку, на
    которой штамп был наиболее ясен, с тем чтобы показать ее на почте и
    уточнить название города. Однако негодная девчонка заметила мой маневр.
    — Ты гадкий дяденька, ты уклал мою малку! — закричала она и, прежде
    чем я успел что-нибудь возразить, выхватила ее из моего кармана и зажала
    в кулачке.
    Я оказался в чрезвычайно ложном положении, и, наверное, миссис Хиггс
    сжалилась надо мной, потому что она поспешила прийти мне на помощь. Если
    мистера Додели интересуют марки, сказала она (скорее всего решив, что я
    помешан на них), ему надо бы посмотреть альбом мистера Денмена. Мистер
    Денмен собирает марки уже сорок лет, и, говорят, его коллекция стоит
    больших денег.
    — Агнес, — продолжала она, — будь хорошей девочкой, сбегай в замок,
    скажи мистеру Денмену, что у нас в гостях настоящий знаток, и попроси
    его прислать к нам с кем-нибудь свой альбом.
    — И те марки, которые он хочет обменять, — добавил я, не растеряв-
    шись. — У меня в бумажнике, кажется, есть кое-какие интересные экземпля-
    ры, и, может быть, мы с ним поменяемся.
    Полчаса спустя в гостиницу явился мистер Денмен собственной персоной,
    неся под мышкой толстенный альбом.
    — Ах, сэр! — вскричал он. — Когда я услышал, что вы филателист, я
    бросил все дела! У меня есть поговорка, мистер Додели: те, кто коллекци-
    онирует марки, всегда друзья.
    Не знаю, насколько это наблюдение верно, но, во всяком случае, тот,
    кто пытается выдать себя за филателиста, не имея для этого никаких осно-
    ваний, попадает в трудное положение.
    — А-а! Второй выпуск, — говорил я, быстро прочитав надпись рядом с
    маркой. — Да, да, розовая… нет… я хотел сказать, палевая — самая ин-
    тересная на этой странице. Хотя, как вы говорите, вот эта желтенькая —
    настоящая редкость.
    Мой обман, конечно, был бы открыт, если бы я из чувства самозащиты не
    напоил мистера Денмена его любимым напитком — портвейном, настолько
    прекрасным, что он, несомненно, не мог дозреть в погребе «Герба Картью»,
    а был перенесен туда под покровом ночи из подвалов господского дома.
    Каждый раз, когда мне грозило разоблачение и особенно когда он задавал
    какой-нибудь коварный вопрос, я торопился снова наполнить его стакан, и
    к тому времени, когда мы дошли до марок, предназначенных для — обмена,
    почтенный мистер Денмен был в таком состоянии, которое обезвреживает да-
    же самого рьяного филателиста. Нет, он совсем не был пьян — по-моему,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    который будет возвращен вам с превеликой благодарностью. Пятисот долла-
    ров мне хватит с избытком. — Он уставился на меня горящими глазами. —
    Хватит и четырехсот долларов. И, на худой конец, мистер Додд, я попробую
    обойтись двумястами.
    — А потом вы расплатитесь со мной деньгами Картью? — заметил я. —
    Весьма обязан. Теперь выслушайте меня. Я готов отвезти вас в Ливерпуль,
    оплатить ваш проезд до Сан-Франциско и вручить капитану пятьдесят долла-
    ров для передачи вам в Нью-Йорке.
    Он слушал меня как завороженный. Выражение его лица было напряженным
    и хитрым. Я не сомневался, что он думает только о том, как бы меня обма-
    нуть.
    — Но что я буду делать во Фриско? — спросил он. — Я больше не юрист,
    я не знаю никакого ремесла. У меня нет сил выполнять черную работу. Я не
    могу просить милостыню… А веды вы знаете, что я не один, что мне надо
    думать и о других.
    — Я напишу Пинкертону, — ответил я. — Он, наверное, сумеет подыскать
    вам какую-нибудь подходящую работу, а пока, в течение первых трех меся-
    цев со дня вашего приезда, он будет каждый месяц первого и пятнадцатого
    числа выплачивать вам лично двадцать пять долларов.
    — Мистер Додд, я не могу поверить, что вы не шутите, — сказал он. —
    Неужели вы забыли, как обстоит дело? Ведь речь идет о здешних магнатах.
    Я слышал, как о них говорили сегодня в трактире. Одно их недвижимое иму-
    щество оценивается в несколько миллионов долларов. Их дом — местная дос-
    топримечательность. А вы хотите подкупить меня какими-то жалкими сотня-
    ми!
    — Я не хочу вас подкупить, мистер Бэллерс. Я оказываю вам одолжение,
    — ответил я. — Я не собираюсь способствовать вашим отвратительным наме-
    рениям, но тем не менее я вовсе не хочу, чтобы вы умерли от голода.
    — Ну, так дайте мне сто долларов, и покончим с этим.
    — Либо вы примете мое предложение, либо нам больше говорить не о чем,
    — сказал я.
    — Берегитесь! — воскликнул он. — Вы делаете глупость. Вы приобретаете
    врага без всякой для вас пользы… — Тут его тон снова изменился: —
    Семьдесят долларов… Только семьдесят, мистер Додд! Ну пожалейте меня,
    у вас же доброе сердце! Не отнимайте у меня последнюю надежду! Вспомни-
    те, в каком положении я, подумайте о моей несчастной жене!
    — Вам самому следовало бы подумать о ней раньше, — ответил я. — Я
    сказал все и хочу спать.
    — Это ваше последнее слово, сэр? Подумайте, прошу вас. Взвесьте все:
    мои несчастья, опасность, которая вам угрожает. Берегитесь… Пожалейте
    меня… Взвесьте все хорошенько, прежде чем вы дадите мне окончательный
    ответ! — И он полуумоляющим-полуугрожающим жестом протянул ко мне руки.
    — Это мое последнее слово, — сказал я.
    Он вдруг страшно изменился в лице. Его охватила ярость. Весь дерга-
    ясь, он заговорил, уже не сдерживая своего бешенства:
    — Позвольте, я выскажу вам все, что о вас думаю, — начал он с прит-
    ворным хладнокровием. — Когда я буду святым на небесах, вы будете вопить
    в аду, тоскуя о капле воды, и я не сжалюсь над вами. Ваше последнее сло-
    во! Вы знаете, кто вы? Вы шпион! Лицемерный друг! Самодовольный преда-
    тель!.. Я вас презираю и плюю на вас! Я сведу счеты и с ним и с вами. Я
    чую кровь и пойду по следу! На коленях поползу, с голоду умру, но не
    сойду с него. Я вас затравлю, затравлю! Будь я силен, я сейчас же вырвал
    бы ваше сердце, вырвал бы… вырвал! Будьте прокляты! По-вашему, я слаб?
    Я искусаю вас, загрызу, покрою позором…
    Тут в мой номер вбежали привлеченные шумом хозяин гостиницы и кори-
    дорные в халатах и ночных колпаках.
    — Отведите его к нему в номер, — сказал я, — он просто пьян.
    Но, говоря это, я не верил своим словам. Несколько минут назад я сде-
    лал еще одно открытие относительно характера мистера Бэллерса, который я
    изучал столько времени: я понял, что бедняга не в своем уме!

    ГЛАВА XX
    СТОЛЛБРИДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ

    Когда я проснулся, оказалось, что Бэллерс скрылся из гостиницы, не
    заплатив по счету. Мне незачем было спрашивать, куда он отправился, я
    знал это слишком хорошо. Другого выхода не оставалось — я должен был
    последовать за ним. И вот часов в десять утра я нанял экипаж и поехал в
    Столлбридж-ле-Картью.
    Долина реки скоро осталась позади, и мы поднялись на вершину меловой
    гряды, где паслись стада овец, а в небесах звенели бесчисленные жаворон-
    ки. Это был приятный, но не слишком интересный пейзаж, так что мои мысли
    вскоре обратились ко вчерашнему бурному разговору. Бэллерс рисовался мне
    теперь в другом облике. Я представил себе, как он неукротимо стремится к
    своей опасной цели, и ни страх, ни доводы рассудка не заставят его отс-
    тупить ни на шаг. Прежде он мне казался хорьком, теперь я увидел в нем
    бешеного волка. Теперь он не станет подбираться к добыче, а кинется на
    нее. Кинется, рыча и брызгая, ядовитой слюной. И если на его пути вста-
    нет даже Великая китайская стена, он попробует сокрушить ее голыми рука-
    ми.
    Но вот дорога спустилась с холмов в долину реки Столл, и мы поехали
    среди огороженных полей, в тени густых, росших по обочинам деревьев.
    Возница сказал мне, что мы едем теперь по поместью Картью. Через не-
    которое время слева из-за деревьев поднялась зубчатая стена, а затем я
    увидел и весь дом. Он стоял в небольшой лощине среди густого парка, и,
    должен признаться, мне не понравились огромные деревья и непроходимые
    заросли лавров и рододендронов, окружавшие его. Несмотря на то, что зда-
    ние это было расположено в низине и окружено деревьями, оно казалось
    внушительным, как собор. Когда мы начали огибать ограду парка, я заметил
    позади господского дома многочисленные службы. Слева виднелось небольшое
    декоративное озеро, где плавали лебеди. Справа, словно цветной витраж,
    пестрел старомодный цветник.
    На фасаде дома я насчитал более шестидесяти окон. Он был увенчан
    строгим фронтоном, а вдоль нижнего этажа тянулась большая терраса.
    От массивных ворот к дому вела широкая подъездная аллея, частично вы-
    мощенная гравием, частично выложенная дерном. По бокам ее шли тройные

    пешеходные аллеи.
    Нельзя было без удивления смотреть на это здание, возникшее благодаря
    труду стольких поколений, стоившее стольких тонн золота и — содержавшее-
    ся в порядке целым отрядом ревностных слуг. И в то же время о при-
    сутствии этих слуг можно было догадаться только по совершенным плодам их
    работы. Все поместье производило впечатление такой же чистоты и аккурат-
    ности, как крохотный палисадник какого-нибудь городского садовода-люби-
    теля, но я нигде не заметил запоздавшего садовника, торопливо доканчива-
    ющего какую-нибудь клумбу, и не услышал никаких звуков, говоривших о
    труде. Тишину нарушали только звонкий птичий щебет да мычание коров, и
    даже деревушка, ютившаяся у ворот парка, казалось, почтительно затаила
    дыхание, словно шаловливый ребенок, вдруг попавший в приемную короля.
    — «Герб Картью», маленькая, очень уютная гостиница, показалась мне
    придатком и аванпостом поместья. Стены были украшены гравированными
    портретами давно скончавшихся Картью: Филдинг Картью, главный уголовный
    судья города Лондона; генерал-майор Джон Картью в мундире, завершающий
    какую-то военную операцию; достопочтенный Бейли Картью, член парламента
    от Столлбриджа, размахивающий, стоя у стола, каким-то документом;
    Синглтон Картью, эсквайр, изображенный на фоне коровьего стада (без сом-
    нения, по желанию своих арендаторов, которые преподнесли ему это произ-
    ведение искусства), и преподобный архидиакон Картью, доктор богословия,
    доктор прав, магистр искусств, чопорно и неловко гладящий по головке ма-
    ленького ребенка. Если память мне не изменяет, в этом почтенном заведе-
    нии других картин не было. Я без всякого удивления узнал, что хозяин
    гостиницы в свое время был дворецким в замке, а хозяйка — горничной ми-
    леди и что буфет гостиницы служит своеобразным клубом бывших слуг. То
    абсолютное влияние, которое семейство Картью распространяло на столь
    значительную область, произвело на меня угнетающее впечатление, но, ког-
    да из подписей к гравюрам мне стало ясно, что история этого рода более
    чем скромна, к неприязни, которую я чувствовал, примешалось некоторое
    недоумение.
    «Главный уголовный судья» — должность, несомненно, значительная, но я
    подумал, что на протяжении стольких поколений кто-нибудь из Картью мог
    бы всетаки занять пост и более значительный. Военные в их роду не дослу-
    жились выше генерал-майора, священники ограничивались скромным архидиа-
    конством, и, хотя достопочтенный Бейли, казалось, пробрался в Тайный со-
    вет, было неясно, отличился ли он там чем-нибудь. Такие огромные возмож-
    ности, такой долгий срок — и такие скромные достижения! Я почувствовал
    глубокую уверенность, что род этот не блещет ни умом, ни энергией.
    Я скоро понял, что приехать в деревушку и не посетить «замок» значило
    бы нанести кровную обиду всем ее обитателям. Всякий посетитель был обя-
    зан покормить лебедей, поглядеть павлинов и картины Рафаэля (эти зауряд-
    ные люди владели, однако, двумя подлинными полотнами Рафаэля), рискуя
    жизнью, ознакомиться со знаменитой породой скота, носившей название
    «картьючилингам», и сходить на поклонение к отцу знаменитого Донибрист-
    ла, который не раз выигрывал скачки.
    Я был не настолько глуп, чтобы воспротивиться обычаю, а кроме того, я
    услышал две новости, после которых мое равнодушие сменилось горячим же-
    ланием осмотреть поместье.
    Во-первых, оказалось, что мистер Норрис «уехал путешествовать», а
    во-вторых, я узнал, что незадолго до меня какой-то посетитель уже осмат-
    ривал местные достопримечательности. Догадываясь, кто это был, я решил
    разузнать, что он делал и что видел. Судьба мне благоприятствовала — ме-
    ня поручили заботам того же помощника садовника, который водил по по-
    местью моего предшественника.
    — Да, сэр, — сказал он, — это действительно был американец. По виду
    персона не слишком важная, но очень вежливый.
    Вежливость этого человека, казалось, действительно была незаурядной:
    он пришел в восторг от картьючилингамов, восхищенно ахал перед всем, что
    ему показывали, и чуть ли не пал ниц, узрев отца Донибристла.
    — Он сказал мне, сэр, — продолжал польщенный помощник садовника, —
    что ему часто приходилось читать об английских замках, но наш был пер-
    вый, который он увидел своими глазами. Когда он вышел на большую аллею,
    у него прямо дух захватило. «Поистине королевские владения!» — сказал
    он. Ну, и понятно, что поместье его интересовало, — ведь, по его словам,
    мистер Картью оказал ему в Штатах большую услугу. А он, кажется, человек
    обязательный и очень любит цветы.
    Я выслушал этот рассказ с огромным изумлением. Сомневаться не прихо-
    дилось — речь шла о Бэллерсе. А ведь всего несколько часов назад мне ка-
    залось, что передо мной сумасшедший, на которого следует надеть смири-
    тельную рубашку! Он остался без гроша в чужой стране, он ничего не ел со
    вчерашнего дня, отсутствие Норриса должно было привести его в отчаяние —
    и вдруг я слышу, что он ходил по поместью, восхищаясь видами, нюхая цве-
    ты и отпуская напыщенные фразы! Сила его характера поразила и испугала
    меня.
    — Это очень странно, — сказал я своему проводнику. — Я сам имел удо-
    вольствие познакомиться с мистером Картью, и, насколько мне известно,
    никого из его друзей-американцев в Англии сейчас нет. Кто же это мог
    быть? Да неужели… Но нет, это невозможно! У него не хватило бы наглос-
    ти. Скажите, его фамилия не Бэллерс?
    — Его фамилии я не слышал, сэр. А вы знаете о нем что-нибудь сквер-
    ное? — спросил помощник садовника.
    — Да как сказать… — ответил я. — Во всяком случае, это не тот чело-
    век, которого Картью хотел бы видеть здесь в свое отсутствие.
    — Господи боже ты мой! — воскликнул садовник. — А он так приятно раз-
    говаривал. Я еще подумал, что он, наверное, школьный учитель. Может,
    сэр, вы будете так любезны поговорить с мистером Денменом? Я ведь послал
    его к мистеру Денмену, когда он осмотрел поместье. Мистер Денмен — наш
    дворецкий, сэр, — пояснил он.
    Это предложение меня тем более обрадовало, что давало возможность без
    всякого ущерба для моего достоинства побыстрее удалиться из общества
    картьючилингамов, и мы направились прямо через лужайку к заднему крыльцу
    замка.
    Лужайка была окружена живой изгородью из тисов, за которой находился
    сад. Когда мы пересекали ее, мой проводник вдруг задержал меня.
    — Высокородная леди Энн Картью, — торжественно прошептал он.
    Поглядев через его плечо, я увидел старую даму, которая, опираясь на
    палку, довольно быстро ковыляла по садовой дорожке. В юности она, веро-
    ятно, была поразительной красавицей, и даже легкая хромота не нарушала
    впечатления почти грозного достоинства, которым дышал весь ее облик. Ли-
    цо ее было очень печально, а глаза, устремленные прямо вперед, казалось,
    созерцали грядущие несчастья.
    — У нее очень грустный вид, — сказал я, когда она скрылась за поворо-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    действий, настолько нелепых, что теперь краснею, вспоминая о них.
    В Ливерпуль мы прибыли днем, когда проливной дождь хлестал по его
    грязным улицам. У меня не было никаких особых планов, но мне не хотелось
    дать ускользнуть моему мошеннику, и кончилось тем, что я поехал в ту же
    гостиницу, что и он, пообедал с ним, отправился с ним гулять под дождем
    и вместе с ним сидел на галерке, наслаждаясь весьма древней пьесой: Быв-
    ший каторжник».
    Бэллерс был в театре чуть ли не в первый раз в жизни (он считал такие
    развлечения греховными), и его наивные замечания приводили меня в вос-
    торг.
    Рассказывая о том, какое удовольствие извлекал я из общества бывшего
    адвоката, и, пожалуй, преувеличивая это удовольствие, я стараюсь как-то
    оправдать себя. А в оправданиях я нуждаюсь: ведь я лег спать, так ни ра-
    зу и не поговорив с ним о Картью, хотя мы и условились отправиться на
    другой день в Честер.
    В Честере мы осмотрели собор, прошлись по парапету старинных стен,
    поговорили о Шекспире — и условились назавтра отправиться куда-то еще. Я
    забыл (и, по правде говоря, рад этому), сколько времени продолжалась на-
    ша поездка. Во всяком случае, мы побывали в Стратфорде, Уорике, Ковент-
    ри, Глостере, Бристоле и Бате. Всюду мы вели беседы об исторических со-
    бытиях, связанных с этими местами, я делал наброски в своем альбоме, а
    Бэллерс цитировал стихи и списывал интересные эпитафии с могильных плит.
    Кто усомнился бы в том, что мы обыкновенные американцы, путешествующие с
    образовательными целями? Кто догадался бы, что один из нас — шантажист,
    робко подбирающийся к месту, где живет его жертва, а Другой — беспомощ-
    ный сыщик-любитель, ожидающий развития событий?
    Пожалуй, бесполезно будет указывать, что я все еще не мог изыскать
    способа защитить Картью, и тщетно ждал какого-нибудь случая, который по-
    мог бы мне в этом. Но ничего не произошло, если не считать двух пустяч-
    ных событий, которые помогли мне окончательно разобраться в характере
    Бэллерса. Первое из них случилось в Глостере, куда мы приехали в воскре-
    сенье. Я предложил Бэллерсу пойти в собор послушать службу, но, к моему
    удивлению, выяснилось, что он не то баптист, не то методист, и, оставив
    меня, он отправился искать молельню своих братьев по вере.
    Когда мы встретились за обедом, я начал поддразнивать его, и он нах-
    мурился.
    — Можете не скрывать вашего мнения, мистер Додд, — сказал он вдруг. —
    Если не ошибаюсь, вы, к моему величайшему сожалению, считаете меня лице-
    мером.
    Этот неожиданный выпад несколько смутил меня.
    — Вы знаете, что я думаю о вашем ремесле, — ответил я растерянно и
    поэтому грубо.
    — Извините, если я позволю себе задать вам вопрос, — продолжал он, —
    но скажите: если вы считаете, что я веду жизнь неправильную, то, по-ва-
    шему, я не должен заботиться о спасении своей души? Раз вы думаете, что
    я заблуждаюсь в одном, вы хотели бы, чтобы я заблуждался во всем? А ведь
    вы знаете, сэр, что церковь — это прибежище грешника.
    — И вы отправились просить благословения божьего для дела, которым
    теперь занимаетесь? — спросил я зло.
    Он весь задергался, выражение его лица изменилось, глаза гневно зас-
    веркали.
    — Я скажу вам, о чем я молился! — вскричал он. — Я молился о несчаст-
    ном человеке и о бедной женщине, которой он старается помочь.
    Признаюсь, я не нашелся, что ответить.
    Второе из упомянутых происшествий случилось в Бристоле, где Бэллерс
    куда-то исчез на несколько часов. Когда мы снова с ним увиделись, язык у
    него заплетался, ноги не слушались, а спина была белая от штукатурки. Я
    давно уже подозревал его в склонности к крепким напиткам, и все же меня
    охватила глубокая жалость. На долю этого слабого человека выпало слишком
    много испытаний — несчастный брак, нервная болезнь, неприятная внеш-
    ность, нищета и, наконец, скверная привычка, которая сделала его рабом
    алкоголя.
    Не отрицаю, что наше длительное совместное путешествие объяснялось
    взаимной трусостью. Каждый из нас боялся расстаться с другим, каждый бо-
    ялся начать откровенный разговор, да и не знал, что сказать. Если не
    считать моих запальчивых слов в Глостере, мы ни разу не касались темы,
    которая интересовала нас больше всего. В наших разговорах мы ни разу не
    упомянули Картью, Столлбридж-ле-Картью, Столлбридж-Минстер (эта станция,
    как мы узнали — каждый в отдельности, — была ближайшей от вышеупомянуто-
    го поместья) и даже названия графства Дорсетшир. Но все это время мы по-
    немногу, кружным путем, приближались к месту нашего назначения, и нако-
    нец, уже не помню как, мы вышли из последнего вагона местного поезда на
    пустынную платформу Столлбридж-Минстера.
    Это старинный, тесно застроенный город, где крытые черепицей домики и
    обнесенные высокими стенами сады кажутся совсем маленькими из-за со-
    седства огромного собора. С любого места главной улицы, которая разделя-
    ет городок пополам, можно видеть поля и рощицы, лежащие за обоими ее
    концами, а боковые улочки, словно шлюзы, впускают в город потоки зеленой
    травы. Пчелы и птицы кажутся главными обитателями города, в каждом саду
    стоят ряды ульев, карнизы каждого дома облеплены ласточкиными гнездами,
    а над шпилями собора весь день кружат тучи птиц.
    Городок был основан римлянами, и я, стоя в тот день у низенького окна
    гостиницы, совсем не был бы удивлен, если бы вдруг увидел на улице цен-
    туриона, шагающего во главе отряда усталых легионеров.
    Короче говоря, Столлбридж-Минстер — один из тех городков, которые
    Англия, словно нарочно, сохраняет на радость и поучение американскому
    путешественнику, а тот отыскивает их благодаря какому-то удивительному,
    прямо собачьему инстинкту и, восхитившись ими, покидает с не меньшей ра-
    достью.
    Но у меня было совсем другое настроение. Я потратил зря несколько не-
    дель и ничего не добился, не сегодня-завтра предстояло решительное сра-
    жение, а у меня не было ни плана, ни союзников; я взял на себя роль неп-
    рошеного защитника и сыщика-любителя; я бросал деньги на ветер и вел се-
    бя позорно. Все это время я убеждал себя, что мне надо наконец объяс-
    ниться с Бэллерсом, что мне давно уже следовало это сделать и, уж во
    всяком случае, теперь откладывать больше нельзя. Мне следовало погово-
    рить с ним, когда он предложил поехать в Столлбридж-Минстер; мне следо-

    вало поговорить с ним в поезде; мне следовало поговорить с ним сейчас
    же, вот здесь, на ступеньках гостиницы, едва только отъехал извозчик.
    Тут я повернулся к Бэллерсу. Он как-то побледнел и весь съежился, слова
    замерли у меня на губах, и я вдруг предложил, чтобы мы пошли осмотреть
    собор.
    Пока мы бродили по собору, полил дождь, напоминавший тропический ли-
    вень. Сверкали молнии, грохотал гром, из всех водосточных труб хлестали
    водопады, и когда мы наконец добрались до гостиницы, то были мокры наск-
    возь. Потом мы долго сидели в общем зале, прислушиваясь к монотонному
    шуму дождя. В течение двух часов я говорил на самые разнообразные темы,
    лишь бы поддержать разговор. В течение двух часов я уговаривал себя ис-
    полнить свой долг — и откладывал его исполнение еще на одну минуту. Что-
    бы как-то подбодриться, я за обедом заказал шампанского. Оно оказалось
    отвратительным, так что я не допил даже и первого бокала, но Бэллерс, не
    отличавшийся большой разборчивостью и в этом отношении, с удовольствием
    докончил бутылку. Несомненно, вино ударило ему в голову. Несомненно, он
    заметил, что я весь день смущался и колебался. Несомненно, он сознавал,
    что наступает кризис и что в этот вечер, если я не захочу стать его со-
    юзником, я открыто объявлю себя его врагом.
    Но, как бы то ни было, после обеда он куда-то исчез. Произошло это
    так. Когда мы кончили есть, я, твердо решив приступить к решительному
    объяснению, поднялся к себе в номер за табаком (я надеялся, что трубка
    поможет мне успокоить нервы), а когда вернулся, Бэллерса в столовой уже
    не было. Официант сообщил мне, что он ушел из гостиницы.
    Дождь по-прежнему лил как из ведра, улицы были совсем пустынными.
    Ночь выдалась темная, безветренная, и мокрые мостовые отражали огни фо-
    нарей и свет окон. Из трактира напротив доносились звуки арфы и унылый
    голос, распевавший популярные матросские песни. Куда мог деваться Бэл-
    лерс? Скорее всего он отправился в этот музыкальный трактир. Других
    развлечений Столлбридж-Минстер в дождливый вечер не предлагал: здесь бы-
    ло уныло, как в загоне для овец.
    Снова я мысленно перебрал аргументы и доводы, которые собирался пус-
    тить в ход (во время нашей поездки я проделывал это каждый раз, когда
    оставался один), и снова они показывались мне неубедительными.
    Затем я стал рассматривать гравюры, висевшие на стенах, затем начал
    листать железнодорожный справочник, но, узнав, с каким поездом я смогу
    быстрее всего покинуть Столлбридж и сколько времени мне понадобится для
    того, чтобы добраться до Парижа, лениво отложил его в сторону. Альбом,
    рекламирующий различные отели, окончательно вверг меня в уныние, а когда
    дело дошло до местной газеты, я чуть не расплакался.
    И тут меня вдруг охватила тревога. А что, если Бэллерс обвел меня
    вокруг пальца? Что, если он катит теперь по дороге в
    Столлбридж-ле-Картью? А может быть уже добрался туда и как раз в эту ми-
    нуту излагает свои требования бледному как смерть хозяину дома, подкреп-
    ляя их угрозами. Человек порывистый, вероятно, бросился бы за ним в по-
    гоню, но, каков бы я ни был, порывистым меня назвать нельзя. Я сразу на-
    шел три серьезные причины, по которым мне не следовало этого делать.
    Во-первых, я не знал точно, куда отправился Бэллерс. Во-вторых, меня
    вовсе не привлекала перспектива ехать по темным дорогам в такой поздний
    час, да еще под проливным дождем. В-третьих, я не имел ни малейшего
    представления ни о том, как я смогу попасть к Картью, ни о том, что ска-
    жу ему, если он согласится меня принять. «Короче говоря, — сказал я се-
    бе, — более нелепое положение трудно придумать. Ты сам виноват, что очу-
    тился в таком месте, где ничего сделать не можешь. В Сан-Франциско ты
    мог бы оказаться куда полезнее. В Париже ты чувствовал бы себя заметно
    счастливее. Но раз уж по божьей немилости ты находишься в
    Столлбридж-Минстере, то ложись-ка ты спать, все равно ничего умнее не
    придумаешь».
    Когда я поднимался в номер, меня вдруг осенило, что я давно мог бы
    уже кое-что предпринять и что теперь уже поздно: я мог бы написать
    Картью, изложив все факты, описав Бэллерса, и предоставить ему самому
    защищаться или бежать, пока еще было время. Моему самоуважению был нане-
    сен последний удар, и я бросился на кровать, испытывая отчаянное недо-
    вольство собой.
    Не знаю, который был час, когда меня разбудил Бэллерс, вошедший ко
    мне в номер со свечой. Я сразу увидел, что перед этим он, вероятно,
    сильно напился, потому что был с ног до головы облеплен грязью, но те-
    перь он казался совсем трезвым и, как легко было заметить, с трудом
    сдерживал волнение. Он весь дрожал, и несколько раз в течение нашего
    разговора по его щекам начинали катиться слезы.
    — Простите меня, сэр, за такое несвоевременное посещение, — сказал
    он. — Я не — оправдываюсь. Мне нет оправдания. Я сам виноват и наказан
    за это. Я пришел к вам просить у вас помощи, а не то, боюсь, я сойду с
    ума.
    — Да что случилось? — спросил я.
    — Меня ограбили, — сказал он. — Но я сам виноват и поделом наказан.
    — Господи! — воскликнул я. — Да кто же мог вас ограбить в таком го-
    родке?
    — Не знаю, — ответил он, — не знаю. Я лежал без чувств в канаве. Это
    — унизительное признание, сэр. Могу только сказать в свое оправдание,
    что вы сами по доброте душевной могли отчасти стать этому причиной. Я не
    привык к шипучим винам.
    — А что у вас были за деньги? Может быть, их удастся проследить? —
    спросил я.
    — Это были английские соверены. Я очень выгодно обменял на них в
    Нью-Йорке свои доллары, — ответил он и вдруг застонал: — О господи, как
    мне пришлось трудиться, чтобы скопить их!
    — Да, золотые монеты проследить трудно. Это не банкноты, — сказал я.
    — Надо, конечно, обратиться в полицию, но надежды мало.
    — Никакой, — сказал Бэллерс. — Вся моя надежда только на вас, мистер
    Додд. Я мог бы просить вас дать мне взаймы на крайне выгодных для вас
    условиях, но я предпочитаю воззвать к вашей человечности. Мы познакоми-
    лись с вами при необычных обстоятельствах. Но теперь между нами устано-
    вились отношения, которые почти можно назвать дружескими. Побуждаемый
    искренней симпатией, я рассказал вам о себе то, мистер Додд, чего никому
    не рассказывал, и мне кажется… я надеюсь… я почти уверен, что вы
    слушали меня с сочувствием. Вот почему я пришел к вам так непозволи-
    тельно поздно. Поставьте себя на мое место: могу ли я спать, могу ли я
    даже подумать о сне, когда меня терзает такое отчаяние? Но ведь со мной
    рядом друг — так я посмел подумать о вас. И я бросился к вам, как утопа-
    ющий хватается за соломинку. Право, я не преувеличиваю. Наоборот. У меня
    нет слов, чтобы полностью описать, что я чувствую. И подумайте, сэр, как
    легко вам вернуть мне надежду, а может быть, и рассудок. Небольшой заем,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    нием? Если мне не удастся его разыскать, — что же, я окажусь ближе к Па-
    рижу, только и всего. А если я сумею напасть на его след, то уж, навер-
    ное, смогу разрушить его планы, и, во всяком случае, мне удастся узнать
    много интересного.
    Повинуясь этому настроению, я решил ехать в НьюЙорк и таким образом
    снова стал участником истории Картью и «Летящего по ветру». В тот же ве-
    чер я написал прощальное письмо Джиму и еще одно — доктору Эркварту,
    умоляя его предупредить Картью, а через десять дней уже гулял по палубе
    «Города Денвера». К этому времени я успел опомниться и считал, что еду в
    Париж или Фонтенбло, чтобы снова заняться искусством, и, вспоминая о
    Картью и Бэллерсе, только посмеивался над собственной горячностью. Пер-
    вому я ничем не мог помочь, даже если бы хотел, второго все равно не су-
    мел бы отыскать, даже если бы мое присутствие и могло оказать на него
    какое-нибудь сдерживающее влияние.
    Но, несмотря на все рассуждения, оказалось, что мне не удалось покон-
    чить с этой историей. В первый же вечер за ужином я очутился рядом с че-
    ловеком, которого знавал в Сан-Франциско. Из нашего разговора выясни-
    лось, что он приехал в Нью-Йорк за два дня до меня и что «Город Денвер»
    был первым пароходом, отплывшим оттуда в Европу с момента его приезда.
    Если он приехал на два дня раньше меня, значит, он на один день опередил
    Бэллерса, и, едва ужин кончился, как я уже сидел в каюте помощника капи-
    тана.
    — Бэллерс? — повторил он. — Среди пассажиров первого класса его, во
    всяком случае, нет. Может быть, у него билет второго класса? Списки пас-
    сажиров еще не готовы, но… вы сказали «Гарри Д. Бэллерс»? Да, он на
    пароходе. Вот его фамилия.
    А на следующее утро я увидел Бэллерса на носовой палубе. Он сидел в
    шезлонге с книгой в руках, кутаясь в старенький коврик из меха пумы.
    Постороннему наблюдателю он мог бы показаться обедневшим, но вполне поч-
    тенным человеком. Я продолжал исподтишка наблюдать за ним. Он довольно
    много читал, иногда вставал и подходил к борту полюбоваться морем, иног-
    да обменивался несколькими словами со своими соседями. А один раз, когда
    какой-то ребенок упал и начал плакать, он помог ему встать и постарался
    его утешить. В душе я проклинал Бэллерса: книга, которую, по моему мне-
    нию, он вовсе не читал, море, к которому, я готов был поклясться, он ис-
    пытывал полнейшее равнодушие, ребенок, которого, по моему глубокому
    убеждению, он предпочел бы просто выбросить за борт, — все это казалось
    мне аксессуарами театрального представления, и я не сомневался, что Бэл-
    лерс уже вынюхивает тайны своих соседей. Я не скрывал от себя, что
    чувствую к нему не только отвращение, но и презрение.
    Он ни разу не посмотрел в мою сторону, и только вечером я узнал, что
    мое присутствие не осталось незамеченным.
    Я стоял с сигарой у двери в машинное отделение (ночной воздух был
    очень прохладен), как вдруг в темноте рядом со мной кто-то сказал:
    — Если не ошибаюсь, мистер Додд?
    — Это вы, Бэллерс? — отозвался я.
    — Разрешите задать вам один вопрос, сэр. Ваше присутствие на корабле
    никак не связано с нашей беседой? — сказал он. — Вы не собираетесь пе-
    ресмотреть свое решение, мистер Додд?
    — Нет, — ответил я и, заметив, что он медлит, добавил: — Спокойной
    ночи.
    После чего он вздохнул и удалился.
    На следующий день он снова сидел на палубе, закутавшись в коврик из
    меха пумы, читал свою книгу и с прежним постоянством глядел на море. Ря-
    дом не оказалось плачущих детей, но я заметил, что он то и дело оказыва-
    ет мелкие услуги какой-то больной женщине. Ничто так не развивает подоз-
    рительности, как слежка: стоит человеку, за которым мы наблюдаем, выс-
    моркаться, как мы уже готовы обвинить его в черных замыслах. Я вос-
    пользовался первым удобным случаем, чтобы пройти на нос и поближе расс-
    мотреть эту больную. Она оказалась бедной, пожилой и очень некрасивой. Я
    почувствовал угрызения совести, и мне захотелось как-то загладить несп-
    раведливость, которую я допустил по отношению к Бэллерсу. Поэтому, заме-
    тив, что он опять стоит у перил и смотрит на море, я подошел к нему и
    окликнул его:
    — Вы, кажется, любите море? — сказал я.
    — Страстно, мистер Додд, — ответил он. — Я не устаю им любоваться,
    сэр. Я в первый раз пересекаю океан, и, мне кажется, в мире нет ничего
    великолепнее. — Тут он процитировал строфу из стихотворения Байрона.
    Хотя это самое стихотворение я учил в школе, но я родился слишком
    поздно (или слишком рано), чтобы любить Байрона, и звучные стихи, про-
    декламированные с большим чувством, поразили меня.
    — Так вы, значит, любите поэзию? — спросил я.
    — Я обожаю чтение, — ответил он. — Одно время у меня была небольшая,
    но хорошо подобранная библиотека, хотя потом я лишился ее. Но все же мне
    удалось сохранить несколько томиков, которые были верными спутниками мо-
    их странствий.
    — Это один из них? — спросил я, указывая на книгу, которую он держал.
    — Нет, сэр, — ответил он, показывая мне перевод на английский язык
    «Страданий молодого Вертера». — Этот роман недавно попал мне в руки. Я
    получил от него большое удовольствие, хотя он и безнравствен.
    — Как безнравствен?! — воскликнул я, по обыкновению негодуя на подоб-
    ное смешение искусства и морали.
    — Право же, сэр, вы не станете этого отрицать, если он вам знаком, —
    ответил Бэллерс. — В нем описывается преступная страсть, хотя изображена
    она весьма трогательно. Подобную книгу невозможно предложить порядочной
    женщине. О чем можно только пожалеть. Не знаю, как вы смотрите на это
    произведение, но на мой взгляд — я говорю об описании чувств — автор да-
    леко превосходит даже таких знаменитых писателей, как Вальтер Скотт,
    Диккенс, Теккерей или Готторн, которые, по-моему, не описывали любовь
    столь возвышенно.
    — Ваше мнение совпадает с общепринятым, — сказал я.
    — Неужели, сэр? — воскликнул он с искренним волнением. — Значит, это
    известная книга? А кто такой Гете? Он был известным писателем? У «его
    есть и другие произведения?
    Таков был мой первый разговор с Бэллерсом, за которым последовало
    много других, и в каждом проявлялись все те же его симпатичные и антипа-
    тичные черты. Его любовь к литературе была глубокой и искренней, его

    чувствительность, хотя и казалась наивной и довольно смешной, отнюдь не
    была притворной. Я дивился моему собственному наивному удивлению. Я
    знал, что Гомер любил вздремнуть, что Цезарь составил сборник анекдотов,
    что Шелли делал бумажные кораблики, а Вордсворт носил зеленые очки, —
    так как же я, мог ожидать, что характер Бэллерса окажется созданным из
    одного материала и что он во всем будет подлецом?
    Поскольку я презирал его ремесло, я думал, что буду презирать и само-
    го человека. И вдруг оказалось, что он мне нравится. Я искренне жалел
    его. Он был очень нервным, очень чувствительным, робким, но обладал
    по-своему поэтической натурой. Храбрости он был лишен вовсе, его наг-
    лость порождалась отчаянием, на подлости его толкала нужда. Он принадле-
    жал к тем людям, которые готовы совершить убийство, лишь бы не приз-
    наться в краже почтовой марки. Я был уверен, что предстоящий разговор с
    Картью терзает его, как кошмар; мне казалось, что я замечаю, когда он
    думает об этом свидании, — тогда по его лицу пробегала мучительная судо-
    рога. И все же у него ни на секунду не появлялось желания отказаться от
    своего намерения — нужда гналась за ним по пятам, голод (его старый зна-
    комый) держал его за горло. Иной раз я не мог решить, презираю я его или
    восхищаюсь этой робкой и героической готовностью совершить подлость. Об-
    раз, возникший у меня после того, как он ко мне приходил, был вполне
    справедлив. Меня действительно боднул ягненок. Человек, которого я сей-
    час изучал, больше всего заслуживал названия взбунтовавшейся овцы.
    Надо сказать, он прожил тяжелую жизнь. Он родился в штате Нью-Йорк;
    его отец был фермером и, разорившись, отправился на Запад. Ростовщик-но-
    тариус, который разорил этих бедняков, кажется, почувствовал в конце
    концов некоторое раскаяние: выгнав отца на улицу, он предложил взять на
    воспитание одного из сыновей, и ему отдали Гарри, пятого ребенка в семье
    и к тому же очень болезненного. Мальчик начал помогать своему «благоде-
    телю» в конторе, набрался кое-каких сведений, читал запоем, участвовал в
    собраниях Христианского союза молодых людей и в юности мог послужить об-
    разчиком для героя какого-нибудь нравоучительного рассказа.
    Но, на беду, он влюбился в дочь своей квартирной хозяйки (он показал
    мне ее фотографию, судя по которой она была высока, довольно красива,
    вульгарна, глупа, зла и, как показали дальнейшие события, распутна).
    Когда ей нечего было делать, она кокетничала с болезненным и робким
    жильцом и всячески помыкала им, а он по уши влюбился в нее, мечтал о ней
    днем и видел ее во сне ночью. Он весь отдавался работе, желая стать дос-
    тойным своей возлюбленной, и даже превзошел своего «благодетеля» в крюч-
    котворстве. Он стал старшим клерком и в тот же вечер сделал предложение,
    но его только высмеяли. Однако не прошло и года, как «благодетель»,
    чувствуя приближение старости, взял его в компаньоны. Он снова предложил
    своей красавице руку и сердце. На этот раз его предложение было принято.
    Но не прошло и двух лет, как жена сбежала от него со щеголем-коммивояже-
    ром, предоставив мужу расплачиваться с ее долгами. Судя по всему, именно
    долги, а вовсе не чары коммивояжера побудили ее бросить мужа, который к
    тому же ей надоел. Коммивояжер был для нее только средством. Бэллерс не
    выдержал такого удара. Его компаньон к тому времени уже умер, и он дол-
    жен был один вести дело, а на это у него не было сил. Долги жены съели
    весь его капитал, он обанкротился и с тех пор переезжал из города в го-
    род, берясь за все более и более сомнительные дела. Следует помнить, что
    его учителем был ростовщикнотариус в маленьком городке и что он привык
    смотреть на темные сделки как на основу всякой коммерции; не удиви-
    тельно, что в омуте больших городов он окончательно пошел ко дну.
    — Вам что-нибудь известно о дальнейшей судьбе вашей жены? — спросил
    я.
    Он смутился.
    — Боюсь, вы будете дурно обо мне думать, — сказал он.
    — Вы помирились? — спросил я.
    — Нет, сэр, настолько-то я себя уважаю, — ответил он. — И, во всяком
    случае, она сама этого не пожелала бы. Кажется, она питает ко мне глубо-
    кую неприязнь, хотя я всегда старался быть хорошим мужем.
    — Так, значит, вы все-таки поддерживаете с ней какие-то отношения? —
    спросил я.
    — Судите сами, мистер Додд, — ответил он, — в нашем мире жить нелег-
    ко, я это знаю по своему опыту, но насколько же труднее приходится жен-
    щине! Пусть она даже сама виновата в своей судьбе.
    — Короче говоря, вы даете ей деньги? — спросил я.
    — Не могу отрицать. Я помогаю ей по мере сил, — признался он. — Это
    камень на моей шее. Но я думаю, что она благодарна мне. Вот судите сами.
    Он достал письмо, написанное корявым, малограмотным почерком, однако
    на прекрасной розовой бумаге с монограммой. Оно показалось мне глупым и,
    если не считать нескольких приторно-льстивых фраз, бессердечным и ко-
    рыстным.
    Жена Бэллерса писала, что долго болела (чему я не поверил); утвержда-
    ла, что все присланные деньги пришлось уплатить по счету доктора (вместо
    «доктора» я взял на себя смелость подставить слова «портнихи» и «вино-
    торговца»), и просила прибавки (которой я от всей души пожелал ей не по-
    лучить).
    — По-моему, она искренне мне благодарна? — спросил он с каким-то
    страхом, когда я вернул ему письмо.
    — Да, кажется, — ответил я. — А вы обязаны ей помогать?
    — О, нет, сэр, что вы! Я развелся с ней, — объяснил он. — В подобных
    вопросах я очень щепетилен и развелся с ней немедленно же.
    — А какую жизнь она ведет сейчас? — осведомился я.
    — Не стану вводить вас в заблуждение, мистер Додд, я не знаю. Я не
    желаю ничего знать. Так, помоему, более достойно. Меня весьма сурово по-
    рицали, — закончил он со вздохом.
    Как вы, вероятно, замечаете, у меня завязалась бесславная дружба с
    человеком, чьи планы я собирался разрушить. Меня по рукам и по ногам
    связали жалость к нему, восхищение, с, которым он ко мне относился, и то
    искреннее удовольствие, которое доставляло ему мое общество. Честность
    заставляет меня признаться, что известную роль сыграл мой собственный,
    не всегда уместный интерес ко всем сторонам жизни и человеческого харак-
    тера.
    По правде говоря, мы проводили вместе чуть ли не целые дни, и я бывал
    на носовой палубе гораздо чаще, чем на прогулочной палубе первого клас-
    са. И в то же время я ни на минуту не забывал, что Бэллерс — бесчестный
    крючкотвор, собирающийся в недалеком будущем заняться грязным шантажом.
    Сперва я убеждал себя, что наше знакомство — это ловкий прием и что тем
    самым я помогаю Картью. Я убеждал себя, но не был так глуп, чтобы пове-
    рить своим доводам даже тогда. Эти обстоятельства позволили мне пол-
    ностью проявить два главных моих качества — беспомощность и любовь ко
    всяческим промедлениям и отсрочкам. И в результате я предпринял ряд

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    деньги, которые ты мне одолжил. Ну, и…
    Я еле устоял на ногах.
    — Кредитором? — вскричал я. — Кредитором! Так, значит, я не банкрот?
    — Нет, — сказал Джим. — Я знаю, это была большая вольность…
    — Да какая там вольность! Ну-ка, прочти это письмо, — перебил я, кла-
    дя перед ним на стол послание мистера Грегга, — а потом зови сюда свою
    жену, выбрось к черту эту дрянь, — тут я схватил холодную баранину и
    швырнул ее в камин, — и пойдемте ужинать с шампанским. Правда, я уже ел,
    но в такой вечер я готов отужинать хоть десять раз. Да читай же письмо,
    плаксивый осел! Не думай — я не сошел с ума. Идите-ка сюда, Мэйми! —
    крикнул я, открывая дверь спальни. — Давайте мириться и расцелуйте как
    следует вашего мужа. А после ужина отправимся куда-нибудь танцевать, и я
    буду вальсировать с вами до зари.
    — Да что все это значит? — воскликнул Джим.
    — Это значит, что сегодня мы будем ужинать с шампанским, а завтра уе-
    дем в Вейпор-Велли или в Монтерей, — ответил я. — Мэйми, идите перео-
    деньтесь, а ты, Джим, садись и пиши Франклину Доджу прощальное письмо.
    Мэйми, вы оказались правы, дорогая моя, — я все это время был богат, но
    только сам об атом не знал.

    ГЛАВА XIX
    НОВАЯ ВСТРЕЧА С МИСТЕРОМ БЭЛЛЕРСОМ

    На этом кончилось увлекательное, но роковое приключение с «Летящим по
    ветру». Мы разорились и снова разбогатели, мы поссорились и помирились,
    и теперь оставалось только поблагодарить бога и открыть новую страницу
    книги жизни. Не могу сказать, чтобы Мэйми полностью вернула мне свое до-
    верие, да я этого и не заслужил, ведь действительно я о многом умалчивал
    больше, чем положено другу и компаньону. Но она держалась безупречно, и
    всю неделю, которую я провел с ними, ни она, ни Джим ни о чем меня не
    расспрашивали. Мы поехали в Калистогу: ходили слухи, что там начинается
    бурная распродажа земельных участков, и Джим заявил мне, что ему будет
    приятно наблюдать деловую горячку, — так Наполеон на Святой Елене разв-
    лекался, читая военные труды. Сам он уже ни к чему не стремится, с фи-
    нансовой деятельностью покончено, и он мечтает теперь о небольшой
    усадьбе в холмах, о кукурузном поле, двух-трех коровах и спокойном ожи-
    дании старости под зеленой сенью лесов.
    — Вот погоди, мы выберемся на природу, и ты увидишь, что во мне энер-
    гии не больше, чем в замазке.
    И два дня он действительно предавался отдыху. На третий я застал его
    за разговором с издателем местной газеты, и он признался, что подумыва-
    ет, не купить ли ему типографию газеты.
    — Ведь надо же человеку чем-нибудь заниматься, — сказал он умоляюще,
    — а если здесь начнется строительство, то сделка окажется очень выгод-
    ной.
    На четвертый день он где-то пропадал до самого обеда, на пятый — мы
    совершили длинную прогулку по земельному участку, который он решил при-
    обрести, а шестой был весь занят оформлением покупки. К Джиму уже успела
    вернуться вся его прошлая самоуверенность и энергия. В глазах его заго-
    релся прежний боевой огонь, голос снова стал звучным и твердым. На
    седьмое утро мы официально оформили свои отношения как компаньоны — ина-
    че Джим не соглашался брать мои деньги, — и вот, вновь связав себя, а
    вернее, свой кошелек с деловой карьерой неугомонного Джима, я вернулся
    один в Сан-Франциско, где поселился в отеле «Палас».
    В тот же вечер я пригласил Нейрса пообедать со мной. Его загорелое
    лицо, его своеобразная речь живо вызвали в моей памяти дни, еще такие
    недавние и уже так далеко ушедшие в прошлое. Мне казалось, что сквозь
    музыку оркестра и позвякиванье посуды я слышу песню пенного прибоя и
    крики чаек на острове Мидуэй. Ссадины на наших руках еще не зажили, а мы
    сидели в роскошном зале ресторана, ели устриц и пили замороженное шам-
    панское.
    — Вспомните наши обеды на «Норе», капитан, — сказал я, — и сравните
    их с теперешним.
    Он медленно обвел глазами зал.
    — Это словно во сне. Так и кажется, что сейчас откроется люк, Джонсон
    завопит: «Восемь склянок!» — и — все исчезнет.
    — Наоборот, исчезло прошлое, — сказал я, — все похоронено, забыто, и
    слава богу.
    — Не будьте так в этом уверены, мистер Додд, — заметил Нейрс. — «Ле-
    тящий по ветру» еще жарится на сковороде, а повара, если не ошибаюсь,
    зовут Бэллерс. Он пробовал кое-что у меня выведать еще в день нашего
    прибытия. Потрепанный человечек в судейской одежде. Я его сразу узнал по
    вашему описанию. Я позволил ему расспрашивать меня, пока не понял, к че-
    му он клонит. Он знает многое, чего мы не знаем, большую часть того, что
    мы знаем, а об остальном догадывается. Кому-то вскоре придется плохо.
    Я удивился, что мне это раньше не пришло в голову. Бэллерс был посвя-
    щен во многое, он виделся с Диксоном, он знал об исчезновении команды и
    должен был что-то заподозрить. А такой человек, как он, не мог не попы-
    таться извлечь выгоду из своих подозрений.
    И я оказался прав. На следующее утро, когда я еще не кончил оде-
    ваться, Бэллерс уже явился ко мне. Из любопытства я решил с ним погово-
    рить, и он после довольно туманного вступления прямо предложил взять его
    в долю.
    — А в чем, собственно? — осведомился я.
    — Если вы простите несколько вульгарное выражение, то я позволю себе
    задать вам вопрос: вы что, ездили на Мидуэй для поправки здоровья?
    — Очень возможно, — ответил я.
    — Будьте уверены, мистер Додд, я никогда не позволил бы себе явиться
    к вам, если бы у меня не было на то серьезного основания. Навязчивость
    чужда моей натуре, но мы с вами, сэр, преследуем одну и ту же цель, и
    если мы объединим наши усилия, то я отдам в ваше распоряжение мое знание
    законов и мой значительный опыт в деликатных переговорах, подобных этим.
    Если вы не согласитесь, вы найдете во мне… — он запнулся, — весьма
    опасного соперника — к моему величайшему сожалению, разумеется.
    — Вы, кажется, выучили свою речь наизусть? — спросил я любезно.
    — Лучше хорошенько подумайте, — сказал он угрожающим тоном, который

    тут же сменился прежней приторной вкрадчивостью. — Уверяю вас, сэр, я
    пришел как друг. И мне кажется, вы недооцениваете того, что мне извест-
    но. С вашего разрешения я докажу вам, что хорошо знаю, какие убытки вы
    понесли, и знаю, что с тех пор вы разменяли лондонский чек на солидную
    сумму.
    — И какое же заключение вы из этого делаете? — спросил я.
    — Я знаю, от кого вы получили этот чек! — воскликнул он и тут же весь
    съежился, словно жалея, что позволил себе сказать лишнее.
    — Ну и что же?
    — Вы забываете, что я был доверенным агентом мистера Диксона, — пояс-
    нил он. — Вы знали его адрес, мистер Додд. Во всем Сан-Франциско он имел
    дело только с нами двоими. Я полагаю, что мои выводы очевидны, — вы ви-
    дите, как я с вами честен и откровенен. Иначе я не представляю себе от-
    ношений с джентльменом, которому предлагаю деловое соглашение. Вы види-
    те, мне известно многое, и, полагаю, такой умный человек, как вы, согла-
    сится, что, будет лучше, если я узнаю все. Избавиться от меня вы уже не
    можете — я слишком тесно связан с тем, что случилось. А какой вред я мо-
    гу причинить, я предоставляю вам догадаться самому. Но даже не заходя
    слишком далеко, мистер Додд, я могу сильно испортить вам жизнь. Вот,
    скажем, банкротство мистера Пинкертона… Нам с вами, сэр, известно — и
    вам лучше, чем мне, — какую значительную сумму вы истратили. А во все ли
    был посвящен мистер Пинкертон? Адрес был известен только вам, и вы его
    скрывали. Предположим, я свяжусь с мистером Пинкертоном…
    — Послушайте, — перебил я, — связывайтесь с мистером Пинкертоном, по-
    ка (если вы простите несколько вульгарное выражение) не посинеете от на-
    туги. Единственный человек, с которым я прошу вас в дальнейшем не связы-
    ваться, — это я сам. Всего хорошего.
    Бэллерсу не удалось скрыть свою ярость, разочарование и удивление. Я
    не сомневаюсь, что в коридоре у него случился очередной припадок пляски
    святого Витта.
    Этот разговор произвел на меня гнетущее впечатление — слишком непри-
    ятно было снова выслушивать от этого мелкого шантажиста то, что я уже
    слышал от жены Джима. И, однако, больше всего я боялся не за себя. В по-
    ведении Бэллерса чувствовалась наглость отчаяния: казалось, меня старал-
    ся забодать ягненок. Подобное поведение со стороны такого мелкого него-
    дяя указывало на твердую решимость, большую нужду и сильное оружие. Я
    вспомнил неведомого Картью, и мне стало тяжело при мысли, что этот хорек
    идет по его следу.
    Я навел справки, и оказалось, что Бэллерса совсем недавно лишили ад-
    вокатского звания за какие-то нечестные поступки. Эти сведения только
    усилили мое беспокойство: с одной стороны — мошенник, не имеющий ни гро-
    ша, лишенный возможности честно заработать себе на жизнь, публично опо-
    зоренный и, несомненно, затаивший зло против всех и вся, с другой — че-
    ловек, замешанный в какие-то темные тайны, богатый, охваченный паникой,
    практически скрывающийся. Человек, который был готов заплатить пятьдесят
    тысяч долларов за останки «Летящего по ветру».
    Незаметно я проникся сочувствием к гонимой жертве и весь день не на-
    ходил себе места, раздумывая, что известно Бэллерсу, о чем он догадыва-
    ется и как собирается нападать.
    Кое-какие из мучивших меня вопросов остаются загадкой и по сей день.
    Ответы на другие я впоследствии нашел. Откуда он узнал имя Картью, мне
    по-прежнему неизвестно. Может быть, от какого-нибудь матроса с «Бури»
    или даже каким-нибудь образом через доктора Эркварта. Но случилось так,
    что я был совсем рядом, когда он узнал адрес Картью.
    Как-то вечером, когда мне надо было убить час перед деловым свидани-
    ем, я спустился в сад отеля, где играл оркестр. От электрических фонарей
    там было светло, как днем, и я легко узнал Бэллерса, который поодаль
    разговаривал с каким-то человеком, чье лицо показалось мне знакомым. Од-
    нако я никак не мог вспомнить, кто это такой и где я его видел. Тогда я
    обратился к швейцару, и тот рассеял мое недоумение. Он сказал, что этот
    господин служил на английском крейсере и в Гонолулу, где стоял его ко-
    рабль, получил длительный отпуск по болезни. И действительно, только
    штатский костюм да болезненная худоба помешали мне сразу узнать моего
    друга, лейтенанта Сибрайта, любезно пригласившего меня на борт «Бури».
    Встреча Сибрайта и Бэллерса, по моему мнению, ни к чему хорошему при-
    вести не могла, и я решил подойти к ним. Но, очевидно, Бэллерс уже успел
    узнать все, что ему было нужно, — он почти немедленно юркнул в толпу,
    оставив лейтенанта одного. Подойдя к тому, я сказал:
    — Вы знаете, с кем сейчас разговаривали, мистер Сибрайт?
    — Нет, — ответил он, — я в первый раз видел этого человека. А в чем
    дело?
    — Это довольно темная личность, — объяснил я. — Он юрист, которого
    недавно за неблаговидные поступки исключили из адвокатского сословия.
    Жаль, что я не предупредил вас вовремя. Надеюсь, вы ему ничего не расс-
    казали о Картью?
    Он покраснел до корней волос.
    — Чертовски жаль, — сказал он. — Этот господин был очень вежлив, а
    мне хотелось поскорее от него отделаться. Ведь он попросил только адрес.
    — И вы ему его сказали?
    — Мне чертовски жаль, — повторил Сибрайт, — но я дал ему адрес.
    — Господи! Что вы наделали! — И с этими словами я повернулся к нему
    спиной.
    Я понимал, что положение становилось критическим — Бэллерс раздобыл
    интересовавший его адрес, и в самом ближайшем времени Картью предстояла
    новая встреча с ним. Я настолько был в этом убежден, что на следующее
    утро отправился в контору бывшего юриста. Какая-то старуха мыла крыльцо,
    на столбике которого уже не было прежней вывески.
    — Адвокат Бэллерс? — переспросила старуха. — Он сегодня утром уехал в
    Нью-Йорк. Обратитесь к адвокату Дину, он живет на соседней улице.
    Я не стал беспокоить адвоката Дина и медленно побрел домой, раздумы-
    вая о случившемся. Образ старухи, отмывающей эти оскверненные ступеньки,
    поразил мое воображение: казалось, вся вода и все мыло города не могли
    их очистить — слишком долго тут был приют грязных тайн и темных дел. А
    теперь рачительная хозяйка в образе судьи смахнула паутину, и жирный па-
    ук отправился искать новые жертвы в другом месте. Как я уже говорил,
    последнее время я незаметно для себя проникся симпатией к Картью, а те-
    перь, когда ему грозила новая опасность, это чувство стало еще более го-
    рячим, и я начал искать способа помочь ему. Разыгрывался новый акт тра-
    гедии «Летящего по ветру». С самого начала история этого корабля была
    загадочна и необычна и обещала какую-то удивительную развязку, и я, зап-
    латив так дорого за возможность ознакомиться с первой ее частью, имел
    все основания потратить еще немного, чтобы узнать, чем же она кончится.
    Почему бы не поехать вслед за Бэллерсом, чтобы держать его под наблюде-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Я просто не могу сдержаться. Его заработки! Доля в его заработках! Как
    бы не так — эти гроши были бы твоей долей в «Летящем по ветру», а все
    остальное он украл у тебя, а ведь ты работал и трудился ради него, пока
    он нищенствовал в Париже. Но мы обойдемся без вашей милостыни! Слава бо-
    гу, я сама могу работать для своего мужа. Вот видишь, что значит оказать
    одолжение джентльмену: он позволил тебе подобрать его, когда он ни-
    щенствовал, он сидел сложа руки и позволял тебе чистить его башмаки, а
    сам в благодарность смеялся над тобой! — Тут она повернулась ко мне: —
    Да, вы всегда смеялись над моим Джеймсом, вы всегда в глубине души счи-
    тали его хуже себя, и вы это знаете! — Затем она продолжала, снова обра-
    щаясь к Джиму: — А теперь, когда он богат… — и тут же снова наброси-
    лась на меня: — Да, вы богаты. Попробуйте отрицать! Попробуйте поглядеть
    мне в глаза и сказать, что вы не богаты, что вы не присвоили наши
    деньги, деньги моего мужа!
    Не знаю, до чего она могла бы договориться под влиянием гнева, но я
    долее не слушал. Сознание своей вины, уныние, предательское сочувствие к
    моей обвинительнице, невыразимая жалость к бедняге Джиму переполнили мою
    душу, и, сделав ему знак, словно испрашивая его разрешения, я покинул
    поле неравного боя.
    Однако я еще не успел повернуть за угол, как позади меня раздался то-
    пот бегущих ног, и я услышал голос Джима, окликавшего меня. Джим догнал
    меня, чтобы передать мне письмо, которое уже давно ждало моего возвраще-
    ния. Я взял письмо, словно во сне.
    — Как все это тяжело! — сказал я.
    — Не сердись на Мэйми, — сказал он умоляюще, — так уж она создана.
    Это все ее преданное сердце. А я, конечно, знаю, что ничего дурного ты
    не сделал. Мне известны твои высокие принципы, но ты рассказывал как-то
    путано, Лауден, и можно было подумать… то есть… я хочу сказать…
    — Ничего не говори, бедный мой Джим, — сказал я. — У тебя чудесная,
    любящая и преданная жена. Я только еще больше стал ее уважать. А мой
    рассказ звучал очень подозрительно, я сам это Знаю.
    — Все пройдет, все забудется, — сказал он.
    — Ну нет, — возразил я, вздыхая, — и не старайся оправдать меня и ни-
    когда не говори с ней обо мне. Разве только для того, чтобы обругать…
    А теперь скорее иди к ней. Прощай, лучший мой друг. Прощай и будь счаст-
    лив. Больше мы никогда не увидимся.
    — Ах, Лауден, и подумать, что мы дожили до такого расставания! —
    воскликнул он.
    Я не знал, что делать дальше: то ли покончить с собой, то ли напиться
    — и брел по улице, ничего не сознавая, охваченный невыразимым горем. В
    кармане у меня были деньги — я не знал, мои деньги или моих кредиторов.
    В глаза мне бросилась вывеска ресторанчика «Пудель». Я машинально вошел
    туда и сел за столик. Ко мне подошел официант, и, очевидно, я что-то ему
    заказал, потому что, когда я наконец пришел в себя, я уже ел суп. Рядом
    с тарелкой на белой скатерти лежало письмо с английской маркой и эдин-
    бургским штемпелем. Суп и стакан вина пробудили в каком-то уголке моего
    отупевшего от горя мозга легкий проблеск любопытства, и, пока я ожидал
    следующего блюда (недоумевая, что я мог заказать), я вскрыл конверт и
    начал читать письмо, перевернувшее все мои дальнейшие планы.
    «Дорогой сэр! На меня возложен печальный долг сообщить вам о смерти
    вашего достопочтенного деда мистера Александра Лаудена, последовавшей
    17-го числа сего месяца. В воскресенье он, как обычно, с утра отправился
    в церковь и по пути домой остановился на углу Принсис-стрит побеседовать
    со старым другом, хотя дул сильный восточный ветер. В тот же вечер у не-
    го начался острый бронхит. С самого начала доктор Маккомби предвидел ро-
    ковой исход болезни, да и ваш дедушка понимал, что состояние его безна-
    дежно. Он несколько раз повторил мне, что с ним теперь «кончено». «Да и
    то сказать, пора», — добавил он один раз с характерным для него раздра-
    жением. Приближение смерти не произвело в нем никаких перемен и только
    (я думаю, вам будет приятно это узнать) он, казалось, думал и говорил о
    вас с еще большей нежностью, чем обычно; называл вас «сынок моей Джен-
    ни», добавляя ласковые эпитеты. «Только он один мне и нравился из всей
    этой шатии-братии» — так он выразился, и вы будете рады услышать, что он
    особенно хвалил ту сыновнюю почтительность, которую вы всегда ему выка-
    зывали. Как вы можете заметить, приписка к завещанию, в которой он ос-
    тавляет вам своего Молесворта и другие специальные труды, была сделана
    за день до его смерти, и, значит, он вспомнил о вас перед самым концом.
    Должен сказать, что, хотя он был трудным больным, ваш дядя и ваша кузина
    мисс Юфимия ухаживали за ним с величайшим терпением и преданностью. Я
    вложу в конверт копию его завещания, из которой вам станет ясно, что
    свое состояние он поделил поровну между мистером Эдамом и вами и что я
    должен вручить вам сумму, равную примерно семнадцати тысячам фунтов.
    Примите мои поздравления по поводу этого значительного прибавления к ва-
    шему состоянию; по получении ваших распоряжений я немедленно поступлю
    согласно вашим указаниям. Полагая, что вы можете пожелать отправиться в
    Англию, и не зная положения ваших дел, я высылаю также аккредитив на
    шестьсот фунтов. Будьте так любезны подписать приложенную к нему квитан-
    цию и выслать ее мне, как только вам будет удобно.
    Искренне ваш Резерфорд Грегг».
    «Спасибо тебе, дедушка, — подумал я, — и спасибо дяде Эдаму, и моей
    кузине Юфимии, и мистеру Греггу!»
    Я подумал о тусклой, серой жизни моего деда, которая теперь пришла к
    концу («да и то сказать, пора»), представил себе по-воскресному пустын-
    ные улицы Эдинбурга, где дует сильный восточный ветер, вспомнил унылый
    дом, куда «Эки» вернулся, уже отмеченный печатью смерти, а потом поста-
    рался представить себе разбитного деревенского парня, каким, наверное,
    был когда-то мой дед, залихватски танцевавшего с девушками на зеленом
    лугу, и я спросил себя, действительно ли бедняга Эки добился в жизни ус-
    пеха и был ли он в своем эдинбургском доме счастливее, чем в скромной
    деревенской хижине своего детства? В этой мысли было что-то утешительное
    для такого неудачника, как я.
    Да, я называл себя неудачником, и в то же время какая-то другая часть
    моей души радовалась новообретенному богатству. Будущее казалось радуж-
    ным: возможность поехать в Париж, сохранить тайну Картью, помочь Джиму,
    а кредиторы…
    — Кредиторы, — повторил я вслух, и меня охватило отчаяние: все мои
    деньги принадлежали им.

    Мой дед умер слишком рано, чтобы спасти меня.
    Вероятно, в глубине души я человек решительный. В эту критическую ми-
    нуту я почувствовал, что готов на все, кроме одного: что я готов сделать
    что угодно, уехать куда угодно, лишь бы не расставаться со своими
    деньгами. В худшем случае мне предстояло поселиться в какой-нибудь из
    тех благословенных стран, которые еще не присоединились к международной
    конвенции о выдаче уголовных преступников.
    Закон о выдаче, друзья,
    Не действует в Кальяо!
    У меня в ушах звучали слова этой флибустьерской песенки, и я уже ви-
    дел, как сижу, крепко держась за свое золото, в каком-нибудь притоне
    портового города Чили или Перу в обществе людей, сочинявших и распевав-
    ших подобные песни. Постоянные неудачи, разрыв с моим старым другом и
    неожиданный мыльный пузырь богатства, который тут же лопнул, ожесточили
    мою душу. В тогдашнем моем настроении я даже с наслаждением предвкушал,
    как буду пить омерзительный джин среди омерзительных собутыльников при
    свете соснового факела, как буду скитаться, зашив в пояс свое неправед-
    ное сокровище, как буду драться за него с ножом в руке, катаясь в смер-
    тельной схватке по глинобитному полу, как буду вечно спасаться от пого-
    ни, меняя корабли, переезжая с острова на остров.
    Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что есть и другой выход, не
    столь отчаянный. Оказавшись в безопасности в Кальяо, я смогу вступить в
    переговоры с кредиторами через посредство какого-нибудь ловкого агента,
    который уговорит их согласиться на легкие для меня условия. Тут я снова
    вспомнил, что, несмотря на все мои просьбы, Джим ничего не рассказал мне
    о нашем банкротстве. Он слишком торопился узнать все о «Летящем по вет-
    ру». Хоть это было очень неприятно, мне предстояло еще раз пойти к нему,
    чтобы выяснить свое положение.
    Я ушел, не доев обеда, но полностью оплатив счет и дав официанту на
    чай золотую монету. Меня охватило какое-то безумное легкомыслие: я
    чувствовал, что должен хватать и тратить сколько смогу, — присвоение чу-
    жого и мотовство казались обязательными условиями уготованной мне
    судьбы. Я шел, посвистывая, набираясь наглости для предстоящей встречи с
    Мэйми, со всем светом, а может быть, в дальнейшем и с судьбой.
    Перед самой дверью их дома я остановился, закурил сигару, чтобы при-
    дать себе больше уверенности, и развязно вступил в комнату, откуда не-
    давно был изгнан с позором. Мой друг и его жена кончали свою скудную
    трапезу: обрезки вчерашней баранины, холодные лепешки, оставшиеся от
    завтрака, и жидкий кофе.
    — Извините, миссис Пинкертон, — сказал я, — мне очень неприятно навя-
    зывать свое присутствие тем, кто с удовольствием без него обошелся бы,
    но у меня есть дело, которое необходимо немедленно обсудить.
    — Я вам мешать не буду, — сказала Мэйми и величественно удалилась в
    соседнюю комнату.
    Джим посмотрел ей вслед и печально покачал головой. Он выглядел сов-
    сем старым и больным.
    — Что еще случилось? — спросил он.
    — Ты, наверное, помнишь, что не ответил ни на один из моих вопросов,
    — сказал я.
    — Каких вопросов? — запинаясь, пробормотал Джим.
    — А тех, которые я задавал тебе. Если мои ответы на твои вопросы не
    удовлетворили Мэйми, то на мои ты не ответил совсем
    — Это ты о банкротстве? — сказал Джим.
    Я кивнул, и он смущенно заерзал на стуле.
    — Сказать по правде, мне очень стыдно, — начал он. — Я пытался как-то
    уклониться от ответа. Я позволил по отношению к тебе большую вольность,
    Лауден. Я с самого начала обманывал тебя, и теперь краснею, признаваясь
    в этом. А ты, не успев вернуться, сразу задал мне тот самый вопрос, ко-
    торого я больше всего боялся. Почему мы так скоро обанкротились? Твое
    острое деловое чутье тебя не обмануло. Это-то и мучает меня и чуть не
    убило сегодня утром, когда Мэйми обошлась с тобой так сурово, а моя со-
    весть все время твердила мне: «Это ты виноват!»
    — Но что произошло, Джим? — спросил я.
    — Да ничего нового, Лауден, — уныло сказал он. — Но я не знаю, где
    мне взять сил, чтобы посмотреть тебе прямо в лицо, после того, как я так
    подло тебя обманул. Я играл на бирже, — добавил он шепотом.
    — И ты боялся рассказать мне об этом? — воскликнул я. — Ну какое это
    имело значение! Разве ты не понимаешь, что мы все равно были обречены?
    Впрочем, меня интересует совсем другое: я хочу точно знать свое положе-
    ние. На это есть важные причины. Чист ли я? Существует ли документ, что
    мои кредиторы удовлетворены, и каким числом он помечен? Ты и представить
    себе не можешь, что от этого зависит!
    — Вот оно, самое худшее, — сказал Джим, словно во сне. — Как мне ему
    об этом сказать?
    — Я тебя не понимаю! — воскликнул я, и сердце мое сжалось от страха.
    — Боюсь, что я недостаточно считался с тобой, Лауден, — сказал он,
    жалобно глядя на меня.
    — Недостаточно считался? — переспросил я. — Каким образом? О чем ты
    говоришь?
    — Я знаю, как это ранит твою щепетильную гордость, — сказал он. — Но
    что мне оставалось делать? Положение было безнадежным. Судебный исполни-
    тель… — как всегда, эти слова застряли у него в горле, и он оборвал
    фразу. — Пошли всякие разговоры, репортеры уже взялись за меня, начались
    неприятности из-за мексиканских акций, и меня охватила такая паника, что
    я, наверное, потерял голову. А тебя не было, и я не устоял перед искуше-
    нием.
    Пока он ходил так вокруг да около, намекая на чтото ужасное, меня ох-
    ватил мучительный страх: что он сделал? Как он недостаточно считался со
    мной в мое отсутствие?
    — Джим, — сказал я, — объясни же наконец, в чем дело! Я не в силах
    больше выносить эту неизвестность!
    — Ну, — сказал он, — я знаю, что это была большая вольность с моей
    стороны… Я официально заявил, что ты никакой мой не компаньон, а прос-
    то разорившийся художник, что к денежным делам и счетам я тебя почти не
    допускал. Я сказал, что никак тебе не мог объяснить, чье имущество —
    чье. Мне пришлось так сказать, потому что некоторые записи в счетных
    книгах…
    — Ради всего святого перестань меня терзать! — вскричал я. — Скажи, в
    чем ты меня обвинил.
    — Да в том, о чем я тебе говорю, — ответил Джим. — Ведь ты не был
    официально оформлен как мой компаньон, и я заявил, что ты просто мой
    клерк, а компаньоном я тебя называл, только чтобы польстить твоему само-
    любию. И поэтому я записал тебя кредите ром — за твое жалованье и за

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59