• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    большой нежностью вспоминал мою мать — вероятно, потому, что у него сло-
    жилась привычка сравнивать ее с дядей Эдамом, которого он презирал до
    неистовства, — и решил, что свое почтительное отношение к нему я унасле-
    довал от его любимицы. Когда мы отправлялись с ним на прогулку — а скоро
    эти прогулки стали ежедневными, — он иногда (не забыв шепотом предупре-
    дить меня, чтобы я не проговорился об этом Эдаму) заходил в какой-нибудь
    трактир, где прежде бывал частым гостем, и там (если ему везло и он
    встречал своих старинных приятелей) с великой гордостью представлял меня
    честной компании, отпуская одновременно шпильку по адресу остальных сво-
    их потомков.
    «Это сынок моей Дженни, — говаривал он в таких случаях. — Вот он —
    паренек хороший, не в пример другим». Во время наших прогулок мы не ос-
    матривали исторических древностей и не любовались видами, вместо этого
    мы посещали один за другим унылые окраинные кварталы. Интересны они были
    потому, что, как заявлял старик, он был подрядчиком, который их строил,
    а порой и единственным архитектором, который их планировал. Мне редко
    приходилось видеть более безобразные дома — их кирпичные стены, каза-
    лось, краснели, а черепичные крыши бледнели от стыда. Но я умел скрывать
    свои чувства от дряхлого ремесленника, и, когда он указывал на какой-ни-
    будь очередной образчик уродства, обычно добавляя замечание вроде: «Вот
    эту штуку придумал я: дешево, красиво и всем пришлось по душе, а потом
    эту мыслишку у меня позаимствовали, и под Глазго есть целые кварталы с
    такими вот готическими башенками и плинтусами», — я торопился вежливо
    выразить свое восхищение и (заметив, что это доставляет ему особенное
    удовольствие) осведомиться, во сколько обошлось каждое такое украшение.
    Нетрудно догадаться, что наиболее частой и приятной темой наших разгово-
    ров был Маскегонский капитолий.
    Я по памяти начертил для деда все планы этого здания, а он с помощью
    узкой и длинной книжицы, полной всяческих цифр и таблиц (справочника Мо-
    лесворта, если не ошибаюсь), которую всюду носил с собой в кармане, сос-
    тавлял примерные сметы и покупал с воображаемых торгов воображаемые под-
    ряды. Наших маскегонских строителей он окрестил шайкой стервятников, и
    эта интересная для обеих сторон тема в соединении с моими познаниями в
    области архитектуры, теории деформации и цен на строительные материалы в
    Соединенных Штатах послужила надежной основой для сближения старика и
    юноши, в остальных отношениях совсем друг на друга не похожих, и заста-
    вила моего деда с большим жаром называть меня «умнейшим пареньком». Та-
    ким-то образом, как вы в свое время увидите, капитолий моего родного
    штата вторично оказал сильнейшее влияние на течение моей жизни.
    Однако, покидая Эдинбург, я не подозревал о том, какую значительную
    услугу успел себе оказать, и чувствовал только огромное облегчение от
    сознания, что расстаюсь наконец с этим довольно-таки скучным домом и
    отправляюсь в город радужных надежд — в Париж. У каждого человека есть
    своя заветная мечта, а я мечтал о занятиях искусством, о студенческой
    жизни в Латинском квартале и о мире Парижа, каким описал его мрачный
    волшебник — автор «Человеческой комедии». И я не разочаровался. Впрочем,
    я и не мог разочароваться, ибо видел не реальный Париж, а тот, который
    рисовало мне воображение. Моим соседом в безобразном, пропитанном запа-
    хами кухни пансионе на улице Расина, где я поселился, был З. Марка; в
    захудалом ресторанчике я обедал за одним столом с Лусто и Растиньяком; а
    если на перекрестке на меня чуть не наезжал изящный кабриолет, значит,
    им правил Максим де Трай. Как я уже сказал, обедал я в дешевом ресторан-
    чике, а жил в дешевом пансионе — но не из нужды, а из романтических по-
    буждений. Отец щедро снабжал меня деньгами, и если бы я только пожелал,
    то мог бы жить на площади Звезды и ездить на занятия в собственном эки-
    паже. Однако тогда вся прелесть парижской жизни была бы для меня утраче-
    на: я остался бы прежним Лауденом Доддом, в то время как теперь я был
    студентом Латинского квартала, преемником Мюрже, и в самом деле жил так,
    как жили герои тех книг, которые я, погружаясь в мир мечты, запоем читал
    и перечитывал в лесах Маскегона.
    В те годы мы, обитатели Латинского квартала, все были немножко поме-
    шаны на Мюрже. Поставленная театром «Одеон» пьеса «Жизнь богемы» (удиви-
    тельно скучная и сентиментальная вещь) выдержала невиданное (для Парижа)
    число представлений и возродила созданную Мюрже легенду. Поэтому во всех
    мансардах нашего квартала разыгрывалось в частном порядке одно и то же
    представление, и добрая треть студентов вполне сознательно и к огромному
    собственному удовольствию старалась во всем подражать Родольфу или
    Шон-ару. Некоторые из нас заходили в этом очень далеко, а другие — еще
    дальше. Я, например, с величайшей завистью взирал на некоего моего соо-
    течественника, который снимал мастерскую на улице Его Высочества Принца,
    носил сапоги, собирал свои длинные волосы в сетку и в таком облачении
    ничтоже сумняшеся шествовал в самый паршивый кабачок квартала в сопро-
    вождении натурщицы-корсиканки, одетой в живописный костюм своей родины и
    профессии. Несомненно, требуется некоторое величие души, чтобы придать
    подобный размах даже капризу; что же касается меня, то я довольствовался
    тем, что с огромным пылом притворялся бедняком, выходил на улицу в феске
    и пытался, невзирая на всяческие неприятные приключения, найти давно вы-
    мершее млекопитающее — гризетку. Самые большие жертвы я приносил в воп-
    росах еды и питья: я был прирожденным гурманом и обладал тонким вкусом,
    особенно в отношении вин, так что только глубокая преданность романти-
    ческому идеалу давала мне силы прожевывать сдобренные жиром и мускусом
    блюда и запивать их красными чернилами, которые изготовляются в Берси
    под видом вина Порой после тяжелого дня в студии, где я трудился прилеж-
    но и весьма успешно, меня вдруг охватывало непреодолимое отвращение к
    подобной жизни, и тогда я, на время покинув дешевые кабачки и своих то-
    варищей, отправлялся вознаградить себя за долгие недели самопожертвова-
    ния хорошими винами и изысканными яствами. Я усаживался на террасе или в
    саду какого-нибудь ресторана, раскрывал томик одного из моих любимых пи-
    сателей и, то принимаясь читать, то откладывая его в сторону, бла-
    женствовал, пока не наступали сумерки и Париж не загорался огнями, а
    тогда отправлялся домой по набережным, любуясь звездами, наслаждаясь по-
    эзией и приятной сытостью.
    Однажды, когда на втором году моего пребывания в Париже я устроил се-
    бе такой отдых, со мной случилось приключение, о котором следует расска-
    зать; собственно, к нему-то я и вел, ибо именно благодаря этому приклю-
    чению я познакомился с Джимом Пинкертоном. Как-то в октябре я обедал со-
    вершенно один; на бульварах осыпались рыжие листья и, крутясь, неслись

    по мостовой. В такие осенние дни впечатлительные люди склонны равным об-
    разом и грустить в одиночестве и веселиться в дружеской компании — Рес-
    торан не был особенно модным заведением, но обладал хорошим погребом, и
    клиенту предлагалась весьма разнообразная карта вин. Еето я и читал с
    двойным наслаждением человека, любящего и хорошие вина и красивые, звуч-
    ные названия, когда мой взгляд упал (в самом ее конце) на малоизвестную
    марку — «руссильонское». Я вспомнил, что никогда еще не пробовал этого
    вина, тут же заказал бутылку и, найдя ее содержимое превосходным, осушил
    ее до дна, а затем заказал еще пинтовую бутылку. Оказалось, что рус-
    сильонское вино в маленькие бутылки не разливается. «Ладно, — сказал я,
    — давайте еще одну большую», после чего все погрузилось в туман. Столики
    в этом заведении стоят близко друг к другу, и когда я немного опомнился,
    то обнаружил, что веду громогласный разговор с моими ближайшими соседя-
    ми. Очевидно, такое количество слушателей меня не удовлетворило, так как
    я отчетливо помню, что обводил взглядом зал, где все стулья были повер-
    нуты в мою сторону и откуда на меня смотрели улыбающиеся лица. Я даже
    помню, что именно я говорил, но, хотя с тех пор прошло уже двадцать лет,
    стыд по-прежнему жжет меня, и я сообщу вам только одно: речь моя была
    весьма патриотичной — остальное пусть дорисует ваше воображение. Я соби-
    рался отправиться пить кофе в обществе моих новых друзей, но едва вышел
    на улицу, как почему-то оказался в полном одиночестве. Это обстоя-
    тельство и тогда меня почти не удивило, а теперь удивляет еще меньше; но
    зато я весьма огорчился, когда заметил, что пытаюсь пройти сквозь будку
    с афишами. Я начал подумывать, не повредила ли мне последняя бутылка, и
    решил выпить кофе с коньяком, чтобы привести свои нервы в порядок. В ка-
    фе «Источник», куда я отправился за этим спасительным средством, бил
    фонтан, и (что крайне меня изумило) мельничка и другие механические иг-
    рушки по краям бассейна, казалось, недавно починенные, выделывали самые
    невероятные штуки. В кафе было необычайно жарко и светло, и каждая де-
    таль, начиная от лиц клиентов и кончая шрифтом в газетах на столике,
    выступала удивительно рельефно, а весь зал мягко и приятно покачивался,
    словно гамак. Некоторое время все это мне чрезвычайно нравилось, и я по-
    думал, что не скоро устану любоваться окружающим, но вдруг меня охватила
    беспричинная печаль, а затем с такой же быстротой и внезапностью я при-
    шел к заключению, что я пьян и мне следует поскорее лечь спать.
    До моего пансиона было два шага. Я взял у швейцара зажженную свечу и
    поднялся на четвертый этаж в свою комнату. Хотя я и был пьян, мысль моя
    работала с необычайной ясностью и логичностью. Меня заботило одно: не
    опоздать завтра на занятия, и, заметив, что часы на каминной полке оста-
    новились, я решил спуститься вниз и отдать соответствующее распоряжение
    швейцару. Оставив горящую свечу на столе и не закрыв двери, чтобы на об-
    ратном пути не сбиться с дороги, я стал спускаться по лестнице. Дом был
    погружен в полный мрак, но, поскольку на каждую площадку выходило только
    три двери, заблудиться было невозможно, и я мог спокойно продолжать свой
    спуск, пока не завижу мерцание ночника в швейцарской. Я прошел четыре
    лестничных марша — никаких признаков швейцарской! Разумеется, я мог
    сбиться со счета, поэтому я прошел еще один марш, и еще один, и еще
    один, пока, наконец, не оказалось, что я отшагал их целых девять. Я уже
    не сомневался, что каким-то образом прошел мимо каморки швейцара, не за-
    метив ее, — по самому скромному подсчету, я спустился уже на пять этажей
    ниже уровня улицы и находился где-то в недрах земли. Открытие, что мой
    пансион расположен над катакомбами, было очень интересным, и если бы я
    не был настроен по-деловому, то, без сомнения, продолжал бы всю ночь
    исследовать это подземное царство. Но я твердо помнил, что завтра должен
    встать вовремя и что для этого мне необходимо отыскать швейцара. И вот,
    повернув обратно и тщательно считая, я стал подниматься до уровня улицы.
    Я прошел пять… шесть… семь маршей — попрежнему никаких следов швей-
    цара. Все это мне порядком надоело, и, сообразив, что моя комната уже
    совсем близко, я решил вернуться в нее и лечь спать. Я продолжал подъем
    и вскоре оставил за собой восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый, две-
    надцатый и тринадцатый марши лестницы, но моя открытая дверь, казалось,
    исчезла так же, как швейцар и его ночник. Я вспомнил, что в самой своей
    высокой точке этот дом насчитывает шесть этажей, из чего следовало, что
    я находился теперь по меньшей мере на три этажа выше крыши. Сначала мое
    приключение казалось мне забавным, но теперь оно, вполне естественно,
    начало меня раздражать. «Моя комната должна быть здесь, и все», — сказал
    я и, вытянув руки, направился к двери. Двери не было, не было и стены,
    вместо них передо мной зиял темный коридор. Некоторое время я шел по не-
    му, не встречая никакого препятствия. И это в доме, где на каждом этаже
    были только три маленькие комнаты, выходившие прямо на лестничную пло-
    щадку! Происходившее было настолько нелепо, что я, как вы легко поймете,
    окончательно потерял терпение. Тут я заметил у самого пола узкую полоску
    света, исследовал стену, нащупал дверную ручку и без всяких церемоний
    вошел в какую-то комнату. Там я увидел молодую девушку, которая, судя по
    ее весьма домашнему туалету, собиралась ложиться спать.
    — Простите мое вторжение, — сказал я, — но я живу в двенадцатом номе-
    ре, а с этим проклятым домом произошло что-то непонятное.
    Поглядев на меня, она ответила:
    — Если вы будете так любезны выйти отсюда на несколько минут, я вас
    туда провожу.
    Таким образом, вопрос был улажен при полной невозмутимости обеих сто-
    рон. Я стал ждать в коридоре. Вскоре незнакомка вышла в халате, взяла
    меня за руку, повела вверх по лестнице (то есть на четвертый этаж выше
    крыши) и втолкнула в мою комнату, где, чрезвычайно утомленный всеми эти-
    ми удивительными открытиями, я немедленно бросился на постель и заснул,
    как ребенок.
    Я рассказал вам об этом происшествии так, как оно мне представлялось
    ночью; однако на следующее утро, проснувшись и вспоминая о нем, я не мог
    не признать, что многое из случившегося выглядит весьма неправдоподобно.
    Вопреки вчерашним добродетельным намерениям, настроения идти в студию у
    меня не было, и вместо этого я отправился в Люксембургский сад, чтобы
    там в обществе воробьев, статуй и осыпающихся листьев остудить голову и
    привести в порядок мысли. Я очень люблю этот сад, занимающий столь вид-
    ное место и в истории и в литературе. Баррас и Фуше выглядывали из окон
    этого дворца. На этих скамьях писали стихи Лусто и Банвиль (первый ка-
    жется мне не менее реальным, чем второй). За садовой решеткой кипит го-
    родская жизнь, а внутри шелестит листва деревьев, щебечут воробьи и де-
    ти, смотрят вдаль статуи. Я устроился на скамье напротив входа в музей и
    начал размышлять о событиях прошлой ночи, стараясь (насколько был в сос-
    тоянии) отделить истину от фантазии.
    При дневном свете оказалось, что в доме только шесть этажей, как было
    и прежде. Со всем моим архитектурным опытом я не мог втиснуть в его вы-
    соту все эти бесконечные лестничные марши, и он был слишком узок, чтобы

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Когда я это услышал, сердце мое забилось от радости, но тут же меня
    снова охватило уныние. Ведь, как мне казалось, куда легче было тут же,
    не сходя с места, написать картину не хуже Мейсонье, чем заработать де-
    сять тысяч долларов на нашей академической бирже. Не мот я также не по-
    дивиться столь странному способу проверки, есть ли у человека талант ху-
    дожника. Я даже осмелился выразить свое недоумение вслух.
    — Ты забываешь, мой милый, — сказал отец с глубоким вздохом, — что я
    могу судить только об одном, но не о другом. Будь у тебя даже гений са-
    мого Бьерстадта, я бы этого не заметил.
    — А кроме того, — продолжал я, — это не совсем справедливо. Другим
    студентам помогают их родные: присылают им телеграммы с указаниями. Вот,
    например, Джим Костелло, он и шага не сделает, пока отец из Нью-Йорка не
    подскажет ему, как поступить. А кроме того, как ты не понимаешь — ведь
    если кто-то наживается, значит, кому-то нужно разоряться.
    — Я буду держать тебя в курсе выгодных сделок, — вскричал мой отец,
    просияв. — Я не знал, что это разрешается вашими правилами. Я буду посы-
    лать тебе телеграммы, зашифрованные нашим коммерческим шифром, и мы уст-
    роим нечто вроде фирмы «Лауден Додд и сын», а? — Он похлопал меня по
    плечу, а затем повторил с нежной улыбкой: — «Додд и сын», «Додд и сын».
    Раз мой отец обещал давать мне советы, а коммерческая академия стано-
    вилась преддверием Парижа, я мог с надеждой взирать на будущее. К тому
    же мысль о нашей «фирме» доставила моему старичку такое удовольствие,
    что он сразу ободрился. И вот после грустной встречи на вокзале мы сели
    ужинать, весело улыбаясь и в самом праздничном настроении.
    А теперь я должен ввести в мое повествование нового героя, который,
    не сказав ни слова и даже пальцем не пошевелив, определил всю мою
    дальнейшую судьбу. Вам приходилось бывать в Штатах, и, возможно, вы ви-
    дели его золоченую, хитро каннелированную голову, сверкающую над де-
    ревьями посреди обширной равнины, ибо этот новый герой был не что иное,
    как капитолий штата Маскегон, тогда еще только находившийся в проекте.
    Мой отец приветствовал его постройку из патриотических чувств, к которым
    в равной мере примешивалась деловая алчность, — и то и другое было со-
    вершенно искренним. Он был членом всех комитетов, связанных с этой пост-
    ройкой, он пожертвовал на нее значительную сумму, и он подготавливал
    свое участие во всех связанных с ней подрядах. На конкурс было прислано
    много проектов. Когда я приехал из академии, мой отец был занят их расс-
    мотрением, и они так его заинтересовали, что в первый же вечер после мо-
    его приезда он обратился ко мне за советом. Вот наконец был предмет, ко-
    торым я мог заняться с искренним удовольствием! Правда, я ничего не
    смыслил в архитектуре, но, во всяком случае, это было искусство, а я в
    любом искусстве предпочитал классические образцы и, кроме того, был го-
    тов ради него на любые труды — способность, которую какой-то прославлен-
    ный идиот объявил равнозначной гению. Я тут же с головой ушел в работу:
    ознакомился со всеми проектами, оценил их недостатки и достоинства, про-
    чел множество книг по архитектуре, овладел теорией деформации, изучил
    текущие цены на строительные материалы и, короче говоря, оказался нас-
    только хорошим «натаскивателем», что, когда началось рассмотрение проек-
    тов, Додд Голова Что Надо заслужил свежие лавры. Его доводы убедили
    всех, его выбор был единодушно одобрен комитетом, а я мог втихомолку
    торжествовать, зная, что и аргументы и выбор принадлежали мне и только
    мне. Когда в принятый проект вносились некоторые дополнения и изменения,
    моя роль оказалась еще более значительной, ибо я составил эскиз и сделал
    модель каминных решеток для служебных помещений. Энергия и способности,
    которые я при этом проявил, привели моего отца в полный восторг, а кроме
    того, хотя мне самому, пожалуй, не следовало бы говорить об этом, именно
    благодаря моим усилиям капитолий моего родного штата украшает, а не бе-
    зобразит его.
    В общем, когда я вернулся в Коммерческую академию, настроение у меня
    было очень бодрое, и мои первые биржевые операции увенчались блестящим
    успехом. Отец постоянно присылал мне письма и телеграммы. «Ты должен сам
    решить, как поступить, Лауден, — не уставал повторять он. — Я сообщаю
    тебе только цифры, но любую свою спекуляцию ты предпринимаешь на свой
    страх и риск, и все, что ты заработаешь, ты заработаешь благодаря
    собственной смелости и инициативе». Однако, несмотря на это, всегда было
    легко угадать, чего он от меня ждет, и я всегда спешил оправдать его
    ожидания. Через месяц у меня уже было около восемнадцати тысяч долларов
    в «академической валюте». И тут я пал жертвой одного из пороков этой
    системы. Как я уже упоминал, за «академическую валюту» можно было полу-
    чить один процент ее номинальной стоимости в денежных знаках Соединенных
    Штатов. Разорившиеся биржевые игроки постоянно продавали свою одежду,
    книги, банджо и запонки, чтобы покрыть дефицит, а нажившиеся, наоборот,
    не устояв перед соблазном, превращали часть своих «прибылей» в настоящие
    доллары для оплаты каких-нибудь реальных удовольствий. А мне понадоби-
    лось тридцать долларов, чтобы приобрести принадлежности для занятий жи-
    вописью: я постоянно уходил в лес писать этюды, и, поскольку мои карман-
    ные деньги были израсходованы, в один злосчастный день я реализовал три
    тысячи в «академической валюте», чтобы купить себе палитру, — благодаря
    советам моего отца я уже начал смотреть на биржу как на место, где
    деньги сами плывут тебе в руки.
    Палитра прибыла в среду, и я вознесся на седьмое небо. В это время
    мой отец (сказать «я» значило бы отступить от истины) пытался устроить
    «двойной опцион» на пшенице между Чикаго и Нью-Йорком — как вам извест-
    но, спекуляции такого рода считаются одними из самых рискованных на шах-
    матной доске финансов. В четверг удача повернулась к нему спиной, и к
    вечеру моя фамилия второй раз красовалась на доске в списке банкротов.
    Это был тяжелый удар. Надо сказать, что моему отцу в любом случае было
    бы нелегко его перенести, потому что, как бы ни мучили человека промахи
    его сына, его собственные промахи мучают его гораздо сильнее. Однако в
    горькой чаше нашей неудачи была, кроме того, капля смертельного яда:
    отец превосходно знал состояние моих финансов и заметил недостачу трех
    тысяч «академических долларов», а это, с его точки зрения, означало, что
    я украл тридцать настоящих долларов. Пожалуй, такое суждение было слиш-
    ком строгим, но некоторые основания для него были, а мой отец, хотя его
    биржевая деятельность, на мой взгляд, по самой своей сути исключала
    честность, был необыкновенно щепетилен во всех сопутствующих ей мелочах.
    Я получил от него только одно печальное, обиженное и ласковое письмо, и
    больше до конца семестра он мне не писал, так что все это горькое время,

    трудясь в качестве писца, продавая одежду и этюды, чтобы добыть средства
    на очередную безнадежную спекуляцию, и с тоской стараясь забыть свою
    мечту о Париже, я был лишен его поддержки и советов.
    Однако все это время он, по-видимому, постоянно думал о своем сыне и
    о том, что с ним дальше делать. Полагаю, он пришел в настоящий ужас от
    моей беспринципности — именно так он оценивал мой поступок — и старался
    изыскать способ, как в дальнейшем оградить меня от искушений. С другой
    стороны, архитектор, строивший капитолии, похвально отозвался о моих ре-
    шетках, и, пока отец колебался, не зная, на что решиться, вмешалась
    судьба, и Маскегонский капитолии определил мою дальнейшую жизнь.
    — Лауден, — сказал мне отец, встретив меня на вокзале сияющей улыб-
    кой, — если ты поедешь в Париж, сколько времени тебе понадобится, чтобы
    сделаться опытным скульптором?
    — Я не понимаю, отец, что ты имеешь в виду? — вскричал я. — Что зна-
    чит «опытным»?
    — Это значит — скульптором, которому можно доверить самые сложные за-
    казы, — ответил он. — Ну, например, обнаженную натуру, а также патриоти-
    ческий и эмблематический стили.
    — На это может потребоваться три года, — ответил я.
    — И ты считаешь, что этому можно научиться только в Париже? — спросил
    он. — Ведь и у нас тут есть всякие возможности, и, говорят, этот Прод-
    жерс очень искусный скульптор, хотя он, наверное, слишком важный, чтобы
    давать уроки.
    — Кроме Парижа, этому нельзя научиться нигде, — заверил его я.
    — Да, — признал он, — мне и самому кажется, что так будет гораздо
    звучнее: «Молодой уроженец нашего штата, сын одного из наших видных
    граждан, обучавшийся у самых опытных мастеров Парижа!»
    — Но, папочка, я ничего не понимаю, — перебил я. — Я ведь никогда не
    думал о том, чтобы стать скульптором.
    — Дело вот в чем, — объяснил он. — Я взял подряд на снабжение нашего
    капитолия скульптурами. Сперва я смотрел на это как на коммерческую
    сделку, а потом мне пришло в голову, что лучше превратить ее в семейное
    предприятие. Это придется тебе по вкусу, можно заработать большие деньги
    и проявить патриотизм. Если ты согласен, то поезжай в Париж и возвращай-
    ся через три года украшать капитолии своего родного штата. Пред тобой
    открываются блестящие возможности, Лауден. И вот еще что: к каждому за-
    работанному тобой доллару я добавлю один от себя. Но чем скорее ты уе-
    дешь и чем старательнее будешь учиться, тем будет лучше, так как, если
    первые статуи не придутся по вкусу гражданам Маскегона, выйдут большие
    неприятности.

    ГЛАВА II
    РУССИЛЬОНСКОЕ ВИНО

    Родители моей матери были шотландцы, и решено было, что по дороге в
    Париж я заеду навестить моего дядю Эдама Лаудена, удалившегося от дел
    бакалейщика, который проживал в Эдинбурге. Дядя говорил со мной очень
    сдержанно и очень иронично; кормил он меня великолепно, отвел мне чудес-
    ную комнату, но, казалось, возмещал себе все эти расходы до последнего
    гроша тем, что втайне надо мной потешался, отчего очки его то и дело
    насмешливо поблескивали, а уголки рта начинали лукаво подергиваться. Все
    это плохо скрываемое веселье, насколько я мог понять, объяснялось только
    тем фактом, что я американец. «Та-а-ак! — начинал он разговор, затягивая
    это слово до бесконечности. — В вашей стране вы, наверное, делаете это
    по-другому». И все мои многочисленные двоюродные братья и сестры прини-
    мались весело хихикать. Вероятно, именно такого рода отношение и породи-
    ло то, что называется американской любовью к розыгрышам. Во всяком слу-
    чае, я не выдержал и сообщил, что мои друзья летом ходят нагишом, а вто-
    рая методистско-епископальная церковь в Маскегоне украшена скальпами.
    Однако не могу сказать, чтобы подобные взлеты моей фантазии вызывали
    особенное изумление: их принимали почти так же, как сообщение о том, что
    мой отец принадлежит к республиканской партии, а в каждом штате есть
    своя столица, Вот если бы я рассказал им сущую правду — что мой отец
    вносил ежегодно высокую плату за то, чтобы меня обучали в заведении, по
    сути своей ничем не отличавшемся от игорного притона, — хихиканье и нас-
    мешливые улыбки моих родственников имели бы куда больше оснований.
    Не могу отрицать, что порой меня охватывало непреодолимое желание
    угостить дядю Эдама хорошим тумаком, и надо сказать, что в конце концов
    дело, наверное, тем бы и кончилось, если бы в мою честь не был устроен
    званый обед. Во время него я, к большому моему удивлению и радости, убе-
    дился, что невежливость, с которой я столкнулся, не выходит за границы
    тесного семейного круга и может даже считаться проявлением родственной
    нежности. Гостям меня представляли со всяческим уважением, а то, что го-
    ворилось «о моем американском зяте, муже бедняжки Дженни, Джеймсе К.
    Додде, известном маскегонском миллионере», вполне могло исполнить гор-
    достью сердце любящего сына.
    Сначала моим проводником по городу был назначен дряхлый клерк моего
    деда, приятный, робкий человечек, питавший большую склонность к виски. В
    компании этого безобидного, но отнюдь не аристократического спутника я
    осмотрел «трон Артура» и Колтон-Хилл, послушал, как играет оркестр в са-
    ду на Принсис-стрит, поглядел на исторические реликвии и на кровь Риччио
    в величественном замке на утесе и влюбился и в этот замок, и в бесчис-
    ленные колокольни, и в красивые здания, и в широкие проспекты, и в
    узенькие, кишащие народом улочки старинного города, где мои предки жили
    и умирали в те дни, когда никто еще не слыхал о Христофоре Колумбе.
    Однако куда больше меня интересовала реликвия совсем иного рода, а
    именно: мой дед Александр Лауден. В свое время этот почтенный старец был
    простым каменщиком и, как мне кажется, сумел разбогатеть исключительно
    благодаря практической сметке, а не каким-то особым достоинствам. Его
    внешность, речь и манеры недвусмысленно указывали на его скромное прош-
    лое, что было источником вечных мучений для дяди Эдама. Под его ногтями,
    несмотря на тщательный надзор, постоянно появлялся траур, одежда висела
    на нем мешком, как праздничный костюм на поденщике, речь его была прос-
    тонародной, и даже в лучшие свои минуты, когда он соглашался хранить
    молчание, самое его присутствие в уголке гостиной, его обветренное мор-
    щинистое лицо, его редкие волосы, его мозолистые руки и веселая лукавая
    усмешка безжалостно выдавали тот неприятный факт, что семья наша «вышла
    из низов». Как бы ни жеманилась моя тетушка, как бы ни задирали нос мои
    кузены и кузины, ничто не могло противостоять весомой физической ре-
    альности — старику каменщику, сидящему в уголке у камина.
    То, что я американец, давало мне одно преимущество: мне и в голову не
    приходило стыдиться деда, и старик не преминул это заметить. Он с

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    мной мягок и ласков. К тому же я ведь отстаивал мои личные стремления и
    желания, а он думал только о моем благе, хотя и понимал его по-своему. И
    он не терял надежды образумить меня.
    — Основа у тебя хорошая, Лауден, — повторял он, — основа у тебя хоро-
    шая. В конце концов кровь скажется, и ты пойдешь по правильному пути. Я
    не боюсь, что мне придется стыдиться моего сына. Просто мне порой бывает
    неприятно, когда ты начинаешь нести чепуху.
    После этого он похлопывал меня по плечу или по руке с нежностью, осо-
    бенно трогательной в таком красивом и сильном человеке.
    Как только я окончил школу, отец отправил меня в Маскегонскую коммер-
    ческую академию. Вы иностранец, и вам, вероятно, не так-то просто пове-
    рить, что подобное учебное заведение существует на самом деле. Поэтому,
    прежде чем продолжить свой рассказ, я хочу заверить вас, что я не шучу.
    Эта академия действительно существовала, а может быть, существует и по
    сей день — наш штат чрезвычайно ею гордился, считая это учебное заведе-
    ние высшим достижением современной цивилизации. Мой отец, провожая меня
    на вокзал, несомненно, был уверен, что открывает передо мной прямой и
    верный путь в президенты и в рай.
    — Лауден, — сказал он мне, — я даю тебе возможность, какой не мог
    дать своему сыну даже Юлий Цезарь: возможность познать жизнь прежде, чем
    ты сам примешь в ней участие. Избегай рискованных спекуляций, старайся
    вести себя так, как следует благородному человеку, и, по возможности,
    ограничивайся надежными операциями с железнодорожными акциями. Пшеница
    всегда соблазнительна, но и очень опасна. В твоем возрасте я не стал бы
    начинать с пшеницы; однако другие ценности тебе не противопоказаны. Об-
    ращай особое внимание на ведение счетных книг и, раз потеряв деньги,
    вторично их в те же акции не вкладывай. Ну, сынок, поцелуй меня на про-
    щание и не забывай, что ты у меня один и что твой отец будет следить за
    твоей карьерой с любовью и тревогой.
    Коммерческая академия занимала несколько прекрасных просторных зда-
    ний, расположенных в лесу. Воздух там был очень здоровым, питание — пре-
    восходным, плата за обучение — весьма высокой. Телеграф соединял акаде-
    мию, говоря словами рекламного объявления, «с различными мировыми цент-
    рами». Читальный зал был в изобилии снабжен «коммерческой прессой». Раз-
    говоры велись большей частью об Уолл-стрите, а студенты (всего там обу-
    чалось около ста человек) в основном занимались тем, что пытались при-
    карманить «академические капиталы» своих товарищей. Правда, по утрам мы
    занимались в аудиториях: нам преподавали немецкий и французский языки,
    бухгалтерское дело и прочие солидные науки. Однако большую часть дня мы
    проводили на «бирже», обучаясь спекуляции товарами и ценными бумагами, —
    это-то и была основа основ получаемого нами образования. Поскольку ни
    один из участников не имел никакой собственности — ни бушеля реальной
    пшеницы, ни доллара в государственной валюте, — эти спекуляции, разуме-
    ется, не приносили их участникам никаких выгод и превращались в само-
    цель. Они сводились к откровенной, ничем не прикрытой азартной игре.
    Нас, не жалея никаких затрат на декорации, обучали именно тому, что
    уничтожает всякую истинную коммерцию. Для того чтобы мы на опыте позна-
    комились с движением и капризами цен, наш учебный рынок точно воспроиз-
    водил реальное положение вещей в стране. Мы были обязаны вести счетные
    книги, которые в конце каждого месяца проверялись либо директором, либо
    кем-нибудь из его помощников. Чтобы сделать игру еще более правдоподоб-
    ной, «академической валюте» была придана реальная стоимость. Заботливые
    родители или опекуны покупали ее студентам по цене цент за доллар. За-
    канчивая курс, студенты по той же цене продавали академии оставшуюся у
    них валюту. А наиболее удачливые «биржевики» порой реализовывали часть
    своих капиталов еще в бытность свою студентами, чтобы тайком устроить
    пирушку в соседнем городке. Короче говоря, хуже этой академии была, по-
    жалуй, только та, где Оливер познакомился с Чарли Бейтсом [7].
    Когда кто-то из младших преподавателей проводил меня на «биржу», что-
    бы показать мне мою конторку, я был ошеломлен царившим там хаосом и шу-
    мом. В глубине зала виднелись черные доски со столбцами все время меняю-
    щихся цифр. После каждого изменения студенты толпой бросались к доскам и
    начинали во весь голос вопить какую-то, как мне показалось, абракадабру.
    Некоторые вскакивали на конторки и скамьи, подавая руками и головами за-
    гадочные знаки и что-то быстро отмечая в своих записных книжках. Мне по-
    казалось, что неприятней этой сцены я еще ничего в жизни не видывал; а
    когда я сообразил, что все эти сделки — простая игра и что всех денег,
    циркулирующих на «академической бирже», не хватит и на покупку пары
    коньков, то почувствовал большое изумление, хотя и ненадолго, ибо при-
    помнил, как взрослые и очень богатые люди выходят из себя, проиграв жал-
    кие гроши. Тогда, найдя таким образом оправдание моим соученикам, я изу-
    мился поведению преподавателя, который привел меня сюда: забыв показать
    мне мою конторку, он, бедняга, стоял среди этой суматохи как заворожен-
    ный — казалось, цифры на досках всецело завладели его вниманием.
    — Глядите, глядите, — завопил он мне в ухо, — курсы падают! Рынком со
    вчерашнего дня завладели «медведи».
    — Ну и что же? — ответил я, с трудом перекрикивая шум (я еще не нау-
    чился разговаривать в подобной обстановке). — Это же все понарошку.
    — Да, конечно, — ответил он, — и вы должны твердо запомнить, что ис-
    тинную прибыль вы получите, только если будете хорошо вести свои счетные
    книги. Надеюсь, Додд, мне предстоит только хвалить вас за них. Вы начи-
    наете свою деятельность с весьма приличным капиталом — десять тысяч дол-
    ларов в «академической валюте». Его, несомненно, хватит вам до конца
    обучения, если, конечно, вы не будете рисковать и пускаться в сомни-
    тельные операции… Постойте, что бы это значило? — перебил он сам себя,
    когда на досках появились новые цифры. — Семь, четыре, три! Додд, вам
    повезло: за весь семестр еще не было такого оживления. И подумать
    только, что точно то же происходит сейчас в Нью-Йорке, Чикаго, Сент-Луи-
    се и других соперничающих деловых центрах страны! Эх, я и сам поиграл бы
    вместе с мальчиками, — добавил он, потирая руки, — да только это не раз-
    решается правилами.
    — А что бы вы сделали?
    — Что бы я сделал? — вскричал он, сверкнув глазами. — Покупал бы, по-
    ка хватит капитала!
    — Это и значит не рисковать и не пускаться в сомнительные операции? —
    спросил я с самым невинным видом.
    Он бросил на меня злобный взгляд, а затем сказал, словно для того,

    чтобы переменить тему:
    — Видите того рыжего юношу в очках? Это Билсон, наш самый блестящий
    студент. Мы все уверены в его будущем. Берите пример с Билсона, Додд.
    Вскоре после этого, пока шум по-прежнему нарастал, цифры на доске по-
    являлись и исчезали все быстрее, а зал сотрясался от воплей биржевиков,
    младший преподаватель покинул меня, указав мне наконец мою конторку. Мой
    сосед подводил итоги в своей счетной книге — подсчитывал убытки за это
    утро, как я узнал позднее, — и очень охотно оторвался от этого малопри-
    ятного занятия, увидев незнакомое лицо.
    — Эй, новичок! — окликнул он меня. — Как вас зовут?.. Что? Ваш отец —
    Додд Голова Что Надо? Сколько у вас капитала? Десять тысяч? Здорово! Ну
    и дурак же вы, что возитесь со своими книгами!
    Я ответил, что не вижу — иного выхода, поскольку книги ежемесячно
    проверяются.
    — Эх, разиня! Наймите писца! — крикнул он. — Кого-нибудь из наших
    банкротов — для этого они здесь и толкутся. Если вы будете удачно играть
    на бирже, вам в этом колледже работать не придется.
    Шум к этому времени стал совсем уже невыносимым, и мой новый друг,
    сказав, что наверняка кто-то «прогорел», что он пойдет выяснить, в чем
    дело, и приведет мне писца, застегнул куртку и нырнул в неистовствующую
    толпу. Его предположение было правильно: кто-то действительно «прого-
    рел», один из королей биржи был низложен — игра на сале оказалась для
    него роковой, — и писец, обязавшийся писать мои книги, избавлять меня от
    всей работы и получать все причитающееся мне образование за тысячу дол-
    ларов в месяц в «академической валюте» (десять долларов в валюте США),
    оказался не кем иным, как знаменитым Билсоном, с которого мне рекомендо-
    вали брать пример. Бедняга был очень расстроен. Только за одно могу я
    похвалить Маскегонскую коммерческую академию: все мы, включая даже самую
    мелкую рыбешку, испытывали глубокий стыд, оказываясь банкротами; ну, а
    такому магнату, как Билсон, который в дни своего процветания столь высо-
    ко задирал нос, потерпеть полный крах было особенно тяжело. Но дух
    серьезного отношения к игре победил даже горечь недавнего поражения, и
    Билсон приступил к исполнению своих новых обязанностей с надлежащей
    энергией и деловитостью.
    Таковы были мои первые впечатления от этого нелепого учебного заведе-
    ния, и, говоря откровенно, я скорее назвал бы их приятными. Пока я буду
    богат, я смогу распоряжаться дневными и вечерними часами по своему вку-
    су: писец будет вести мои книги, писец будет толкаться и вопить на бир-
    же, а я могу заниматься писанием пейзажей и чтением романов Бальзака — в
    то время это были два главных моих увлечения. Следовательно, моя задача
    сводилась к тому, чтобы оставаться богатым, то есть вести дела осмотри-
    тельно и не пускаться в рискованные спекуляции, иначе говоря, найти ка-
    кой-то безопасный способ наживы. Я ищу его до сих пор, и, насколько могу
    судить, в нашем несовершенном мире ближе всего к нему стоит излюбленная
    детьми деловая операция, сводящаяся к формуле: «Орел — я выиграл, решка
    — ты проиграл». Помня напутственные слова моего отца, я робко взялся за
    железные дороги и около месяца занимал бесславно-надежную позицию, ску-
    пая в малых количествах самые устойчивые акции и безропотно (насколько
    это у меня получалось) снося презрение своего писца. Однажды я в виде
    опыта решился на более смелый шаг и, не сомневаясь, что акции компании
    «Пен-Хендл» (если не ошибаюсь) будут падать и дальше, продал этих акций
    на несколько тысяч. Но не успел я произвести эту сделку, как какие-то
    идиоты в Нью-Йорке начали играть на повышение, акции «ПенХендла» взлете-
    ли к потолку, а мое положение оказалось подорванным. Кровь, как и наде-
    ялся мой отец, сказалась, и я мужественно продолжал вести свою линию:
    весь день я продавал эти дьявольские акции, и весь день они продолжали
    повышаться. Как кажется, я (хрупкая скорлупка) попал под носовую волну
    мощного корабля Джея Гульда — в дальнейшем, насколько помню, оказалось,
    что это был первый ход в очень крупной биржевой игре. В тот вечер имя
    Лаудена Додда занимало первое место в газете нашей академии, а мы с Бил-
    соном (снова оказавшимся без места) претендовали на одну и ту же вакан-
    сию писца. О ком шумят, того скорей услышат. Мое разорение привлекло ко
    мне всеобщее внимание, и поэтому место писца получил я. Так что, как вы
    сейчас убедились, и в Маскегонской коммерческой академии можно было
    кое-чему научиться.
    Меня лично совсем не трогало, выиграл я или проиграл в такой сложной
    и скучной игре, где все зависело только от случайности. Однако писать об
    этом отцу оказалось тяжелой задачей, и я пустил в ход все свое красноре-
    чие. Я доказывал (и это было абсолютной правдой), что студенты, удачно
    играющие на бирже, не получают никакого образования, и, следовательно,
    если он хочет, чтобы я чему-нибудь научился, ему следует радоваться мое-
    му разорению. Затем я (не очень последовательно) обратился к нему с
    просьбой снабдить меня новым капиталом, обещая в этом случае иметь дело
    только с надежными акциями железных дорог. Несколько увлекшись, я заклю-
    чил свое письмо уверениями, что не гожусь в дельцы, и горячей просьбой
    забрать меня из этого отвратительного места и отпустить в Париж зани-
    маться искусством. В ответ я получил короткое, ласковое и грустное
    письмо, в котором он писал только, что до каникул осталось совсем немно-
    го, а тогда у нас будет достаточно времени, чтобы все обсудить.
    Когда я приехал домой на каникулы, отец встретил меня на вокзале, и я
    был потрясен, увидев, как он постарел. Казалось, он думал только о том,
    как утешить меня и вернуть мне бодрость духа (которую я, по его мнению,
    должен был утратить). Не надо унывать, убеждал он меня, сотни опытнейших
    биржевиков начинали свою карьеру с неудачи. Я заявил ему, что не создан
    быть финансистом, и его лицо омрачилось.
    — Не говори так, Лауден, — сказал он. — Я не могу поверить, что мой
    сын оказался трусом.
    — Но мне не нравится эта жизнь! — умоляюще произнес я. — Меня интере-
    сует не биржа, а искусство. На этом поприще я способен достичь гораздо
    большего!
    И я напомнил ему, что известные художники зарабатывают большие
    деньги, что любая картина Мейсонье стоит много тысяч долларов.
    — А не думаешь ли ты, Лауден, — возразил он, — что человек, способный
    написать тысячедолларовую картину, сумел бы показать свою закалку и на
    бирже? Уж поверь, этот Мэзон, о котором ты сейчас упомянул, или наш соо-
    течественник Бьерстадт, очутись они завтра на хлебной бирже, показали
    бы, из какого материала они скроены. Послушай, Лауден, сынок, ведь я,
    видит бог, думаю только о твоем благе, и я хочу заключить с тобой дого-
    вор: в следующем семестре я снова дам тебе десять тысяч ваших долларов,
    и, если ты покажешь себя настоящим мужчиной и удвоишь этот капитал, я
    позволю тебе поехать в Париж, коли тебе еще будет этого хотеться, в чем
    я сильно сомневаюсь. Но разрешить тебе уйти с позором, словно тебя вы-
    секли, мне не позволяет гордость.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    и был спущен флаг. Шлюпка пристала к берегу в уже сгущающихся сумерках,
    и на низкой веранде «Серкль Интернасьональ» [4] (как официально и не без
    оснований назывался клуб) засветились многочисленные лампы. Наступили
    самые приятные часы суток: исчезли назойливые, больно жалящие мушки; по-
    веял прохладный береговой бриз, и члены «Серкль Интернасьональ» собра-
    лись в клубе поболтать и выпить стаканчик-другой. Мистер Лауден Додд был
    официально представлен коменданту острова; партнеру коменданта по
    бильярду — торговцу с соседнего острова и почетному члену клуба, который
    начал свою карьеру помощником плотника на борту военного корабля севе-
    рян; портовому доктору; начальнику жандармов; владельцу опийной планта-
    ции и всем остальным людям с белой кожей, которых прихоти торговли или
    кораблекрушений, а может быть, просто нежелание служить в военном флоте
    забросили в Таиохаэ. Благодаря своей располагающей внешности и любезным
    манерам, а также умению красноречиво изъясняться как на английском, так
    и на французском языках Лауден всем очень понравился. Вскоре на столе
    возле него уже стояла одна из восьми последних бутылок пива, а сам он
    оказался довольно молчаливой центральной фигурой оживленно болтающей
    группы.
    Разговоры в Южных Морях все на один образец: океан здесь огромен, но
    мир мал; вначале непременно будет упомянут Забияка Хейс, герой-моряк,
    чьи подвиги и вполне заслуженный конец остались совершенно неизвестными
    Европе; потом будет затронут вопрос о торговле копрой или жемчугом, а
    может быть, хлопком или губками, но очень небрежно, словно он никого
    особенно не интересует; то и дело будут упоминаться названия шхун и фа-
    милии их капитанов, а затем собеседники обменяются новостями о последнем
    кораблекрушении и обстоятельно их обсудят. Человеку новому эти разговоры
    сначала не покажутся особенно интересными, но, когда он проживет в мире
    островов год или два и перевидает немало шхун, так что фамилия каждого
    капитана будет вызывать в его памяти определенную фигуру, облаченную в
    пижаму или парусиновый костюм, да к тому же привыкнет к снисходительнос-
    ти, с которой (в память мистера Хейса) относятся здесь к таким видам че-
    ловеческой деятельности, как контрабанда, нарочно устроенное кораблекру-
    шение, баратрия [5], пиратство, насильственная вербовка рабочей силы и
    прочее, он убедится, что беседы в клубах Полинезии не менее остроумны и
    поучительны, чем разговоры в подобных же заведениях Лондона и Парижа.
    Хотя мистер Лауден Додд и прибыл на Маркизские острова впервые, он
    был старым, просоленным торговцем Южных Морей; он знал множество кораб-
    лей и их капитанов; ему приходилось на других архипелагах присутствовать
    при зарождении предприятия, о конце которого шел рассказ, или, наоборот,
    он мог сообщить о дальнейшем развитии событий, начавшихся в Таиохаэ.
    Среди прочих интересных новостей — например, о появлении в здешних водах
    новых лиц — он сообщил также о кораблекрушении. «Джон Ричарде» разделил
    судьбу многих других островных шхун.
    — Дикинсон выбросил ее на остров Пальмерстона, — возвестил Додд.
    — А кто владельцы? — спросил один из его собеседников.
    — О, как обычно, «Кепсикум и К°».
    Все переглянулись с многозначительной улыбкой, и Лауден, пожалуй, вы-
    разил общее мнение, сказав:
    — Вот, говорят, есть выгодные дела! Что может быть выгоднее застрахо-
    ванной шхуны, опытного капитана и крепкого, надежного рифа?
    — Выгодных дел не существует! — заметил уроженец Глазго. — Никто,
    кроме миссионеров, не получает барышей.
    — Ну, не знаю, — возразил кто-то. — Опиум приносит недурную прибыль.
    — Неплохо также подобраться к жемчужной отмели, где ловля запрещена,
    так году на четвертом, обчистить лагуну и удрать на всех парусах, пока
    французы не спохватились.
    — Неплохо золота самородок отыскать, — вставил какой-то немец.
    — Купить потерпевший крушение корабль тоже иной раз сделка недурная,
    — сказал Хэвенс. — Помните этого человека из Гонолулу и бриг, который
    выбросило на рифы Вайкики? Ветер был крепкий, и бриг начало ломать, не
    успел он как следует сесть на днище. Агент «Ллойда» продал его меньше
    чем через час, и до темноты, когда корабль наконец разбило в щепы, поку-
    патель успел обеспечить себе безбедную жизнь, а если бы солнце зашло на
    три часа позже, он мог бы совсем удалиться от дел. Но и так он построил
    себе дом на улице Беретания и назвал его в честь этого корабля.
    — Да, порой на кораблекрушении можно недурно нажиться, — сказал уро-
    женец Глазго, — но далеко не всегда.
    — Ну, это общее правило — выгодные дела встречаются редко, — ответил
    Хэвенс.
    — Согласен, — продолжал шотландец. — А я мечтаю узнать тайну како-
    го-нибудь богача и поприжать его как следует.
    — Полагаю, вам известно, что такого рода способы среди порядочных лю-
    дей неупотребительны? — возразил Хэвенс.
    — Это меня не интересует, мне такой способ вполне подходит, — невоз-
    мутимо отозвался шотландец из Глазго. — Беда только в том, что подходя-
    щих секретов в Южных Морях не узнаешь. Их надо искать в Лондоне или в
    Париже.
    — Мак-Гиббон начитался бульварных романов, — сказал кто-то.
    — Он читал «Аврору Флойд», — добавили из другого угла.
    — Ну и что? — возразил Мак-Гиббон. — Ведь это же правда. Почитайте-ка
    газеты! Вы хихикаете только из-за своего тупоголового невежества. А на
    мой взгляд, шантаж — такое же ремесло, как страхование, только в сто раз
    честнее.
    Начавшаяся перепалка заставила Лаудена, который больше всего на свете
    ценил мир и спокойствие, поспешно вмешаться в разговор.
    — Как ни странно, — сказал он, — но мне на своем веку пришлось испро-
    бовать все эти способы добывания хлеба насущного.
    — Вы имели самородок найти? — жадно спросил немец, изъяснявшийся на
    ломаном языке.
    — Нет, — ответил Лауден. — Я занимался всякими глупостями, но все-та-
    ки не золотоискательством. Любой дурости есть предел.
    — Ну, а контрабандной торговлей опиумом вы занимались? — поинтересо-
    вался кто-то еще.
    — Занимался, — ответил Лауден.
    — Выгодное дело?
    — Еще какое!
    — И покупали разбившийся корабль?

    — Да, сэр, — ответил Лауден.
    — Ну, и что из этого вышло?
    — Видите ли, этот корабль был особого сорта, — объяснил Лауден. — По
    чести говоря, я бы никому не советовал заниматься этим видом деятельнос-
    ти.
    — А что, его разбило в щепы на мели?
    — Вернее будет сказать, что из-за него на мели оказался я, — заметил
    Лауден. — Не сумел преодолеть трудностей.
    — А шантажом занимались? — осведомился Хэвенс.
    — Само собой разумеется! — кивнул Лауден.
    — Выгодное дело?
    — Видите ли, я человек невезучий. А так, наверное, выгодное.
    — Вы узнали чью-нибудь тайну? — спросил уроженец Глазго.
    — Великую, как этот океан.
    — Тайну богача?
    — Не знаю, что вы называете богачом, но эти острова он мог бы купить
    и не заметить, во что они ему обошлись.
    — Ну, так за чем же дело стало? Вы не могли его разыскать?
    — Да, на это потребовалось время, но в конце концов я загнал его в
    угол и…
    — И что?
    — Все полетело вверх тормашками. Я стал его лучшим другом.
    — Ах, черт!
    — По-вашему, он не слишком разборчив в выборе друзей? — любезно осве-
    домился Лауден. — Да, пожалуй, у него довольно широкий круг симпатий.
    — Если вы кончили болтать чепуху, Лауден, — сказал Хэвенс, — то нам
    пора идти ко мне обедать.
    За стенами клуба во мраке ревел прибой. В темной чаще кое-где мерцали
    огоньки. Мимо по двое и по трое проходили островитянки, кокетливо улыба-
    лись и снова исчезали во мгле, а в воздухе еще долго держался запах
    пальмового масла и цветов франжипана. От клуба до жилища мистера Хэвенса
    было два шага, и любому обитателю Европы они показались бы двумя шагами
    по волшебной стране. Если бы такой европеец мог последовать за нашими
    двумя друзьями в дом, окруженный широкой верандой, и в прохладной комна-
    те, с жалюзи вместо стен, сесть с ними за стол, на белую скатерть кото-
    рого падали цветные тени от бокалов с вином; если бы он мог отведать эк-
    зотические кушанья: сырую рыбу, плоды хлебного дерева, печеные бананы,
    жареного поросенка с гарниром из упоительного мити и царя всех подобных
    блюд — салат из сердцевины пальмы; если бы он мог увидеть и услышать,
    как некая прелестная туземка, слишком скромная для супруги хозяина и
    слишком властная для любого иного положения, то появляется в столовой,
    то исчезает, браня невидимых помощников, а потом мгновенно очутился в
    родном лондонском пригороде, он сказал бы, протирая глаза и потягиваясь
    в своем любимом кресле у камина: «Мне приснилось дивное местечко! Ей-бо-
    гу, это был рай!» Однако Додд и его хозяин давно уже привыкли ко всем
    чудесам тропической ночи, ко всем яствам островной кухни и принялись за
    еду просто как люди, давно проголодавшиеся, лениво перебрасываясь слова-
    ми, как бывает, когда немного скучно.
    Вскоре разговор коснулся беседы в клубе.
    — Вы никогда еще не болтали столько чепухи, Лауден, — заметил Хэвенс.
    — Мне показалось, что в воздухе запахло порохом, вот я и заговорил,
    чтобы отвлечь их. Однако все это вовсе не чепуха.
    — Вы хотите сказать, что все это правда: и опиум, и покупка потерпев-
    шего крушение корабля, и шантаж, и человек, который стал вашим другом?
    — Все правда, до последнего слова, — ответил Лауден.
    — Кажется, вы действительно много испытали на своем веку, — сухо ска-
    зал Хэвенс.
    — Да, история моей жизни довольно любопытна, — отозвался его друг. —
    Если хотите, я расскажу ее вам.
    Далее следует повесть о жизни Лаудена Додда, не так, как он поведал
    ее своему другу, а так, как он впоследствии записал ее.

    РАССКАЗ ЛАУДЕНА

    ГЛАВА I
    ХОРОШЕЕ КОММЕРЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

    Для начала мне следует описать характер моего бедного отца. Трудно
    представить себе человека лучше или красивее его и в то же время такого
    (с моей точки зрения) неудачника: ему не повезло и с делами, и с удо-
    вольствиями, и с выбором дома, и (как мне ни жаль) с единственным сыном.
    Он начал жизнь землемером, стал спекулировать земельными участками, пус-
    тился в другие деловые предприятия и постепенно приобрел репутацию одно-
    го из самых ловких дельцов штата Маскегон [6]. «У Додда голова что на-
    до», — отзывались о нем окружающие. Но сам я далеко не так уверен в его
    деловых способностях. Впрочем, удачливость его долгое время казалась не-
    сомненной, а уж настойчивость была совершенно бесспорной. Он вел ежед-
    невную битву за деньги с меланхолической покорностью мученика: вставал
    чуть свет, ел на ходу, даже в дни побед возвращался домой измученным и
    обескураженным; он отказывал себе в развлечениях — если вообще был спо-
    собен развлекаться, в чем я порой сомневался, — и доводил до благополуч-
    ного конца очередную спекуляцию с пшеницей или алюминием, по сути своей
    ничем не отличавшуюся от грабежа на большой дороге, ценой самой высокой
    самоотверженности и добросовестности.
    К несчастью, меня ничто, кроме искусства, никогда не интересовало и
    интересовать не будет. Я считал тогда, что высшее назначение человека —
    обогащать мир прекрасными произведениями искусства и приятно проводить
    время, свободное от этого благородного занятия. Насколько помню, о вто-
    рой половине своей жизненной программы (которую, кстати, мне только и
    удалось осуществить) я отцу ничего не говорил, однако он, по-видимому,
    что-то заподозрил, так как назвал мой заветный план баловством и блажью.
    — Ну хорошо, — воскликнул я однажды, — а что такое твоя жизнь? Ты ду-
    маешь только о том, как бы разбогатеть, и при этом за счет других людей.
    Он грустно вздохнул (это вообще было его привычкой) и укоризненно по-
    качал головой.
    — Ах, Лауден, Лауден! — сказал он. — Все вы, мальчики, считаете себя
    мудрецами: Но как бы ты ни противился этому, всякий человек обязан рабо-
    тать. И выбор только один — быть честным человеком или вором, Лауден.
    Вы сами видите, насколько бесполезно было спорить с моим отцом. Отча-
    яние, охватывавшее меня после подобных разговоров, отягощалось еще и
    раскаянием, потому что я нередко грубил ему, а он неизменно бывал со

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Стивенсон Роберт Луис
    Потерпевшие кораблекрушение

    Изд. «Правда», Москва, 1981 г.
    OCR Палек, 1998 г.

    ПРОЛОГ
    НА МАРКИЗСКИХ ОСТРОВАХ

    Было три часа зимнего дня в Таиохаэ, французской столице и главном
    порту Маркизских островов. Дул сильный шквалистый пассат, грохочущий
    прибой разбивался на крупной гальке пологого берега, и пятидесятитонная
    шхуна — военный корабль, олицетворяющий достоинство и влияние Франции на
    этом каннибальском архипелаге, — прыгала на волнах у своего причала под
    Тюремным Холмом. Низкие, черные тучи закрывали вершины поднимающихся ам-
    фитеатром гор; около полудня прошел сильный дождь — настоящий тропичес-
    кий ливень, когда вода падает с неба сплошной стеной, — и по темно-зеле-
    ным склонам все еще вились серебристые нити потоков.
    На этих островах с жарким и здоровым климатом зима — только пустое
    название. Дождь не освежил жителей Таиохаэ, и ветер не принес им бодрос-
    ти. Правда, на одной из окраин комендант лично наблюдал за работами,
    производившимися в его саду, и садовники — все до одного каторжники —
    волей-неволей продолжали трудиться, но все прочие обитатели городка пре-
    давались послеобеденному отдыху и сну: Вайкеху, туземная королева, почи-
    вала в своем прелестном домике под сенью шелестящих пальм, комиссар с
    Таити — в своей осененной флагами официальной резиденции, торговцы — в
    своих опустевших лавках, и даже клубный слуга крепко спал в помещении
    клуба, уронив голову на буфетную стойку, над которой были прибиты визит-
    ные карточки морских офицеров и карта мира. На протянувшейся вдоль бере-
    га единственной улице городка, где в благодатной тени пальм и в густых
    зарослях пурао прятались дощатые домики, не было видно ни души. Только
    на конце рассохшегося причала, который некогда (в дни краткого процвета-
    ния восставших Южных Штатов) стонал под тяжестью тюков хлопка, на куче
    мусора примостился знаменитый татуированный европеец — живая диковинка
    Таиохаэ.
    Он не спал — его взгляд был устремлен на бухту. Он смотрел на горный
    отрог, переходящий у горловины бухты в цепь невысоких утесов, на белую
    кипящую полосу прибоя у двух островков, между которыми в узком просвете
    виднелись на синем горизонте туманные вершины крутых гор острова Хуапу.
    Однако внимание его не задерживалось на этих давно знакомых чертах ланд-
    шафта. Он был погружен в то дремотное состояние, когда сон граничит с
    явью, и в памяти его всплывали разрозненные картины прошлого: лица ту-
    земцев и белых — шкиперов, старших помощников, местных царьков и вождей
    проходили перед его глазами и снова исчезали в небытии; он вспоминал
    старые путешествия, забытые пейзажи, освещенные первыми лучами зари; он
    снова слышал грохот барабанов, сзывающих на каннибальское пиршество;
    быть может, он вспоминал темнокожую принцессу, из любви к которой под-
    вергся мучительной пытке татуирования, а теперь сидел на мусорной куче в
    конце причала порта Таиохаэ — бездомный бродяга-европеец. А быть может,
    на память ему приходило еще более далекое прошлое, и он снова слышал
    звуки и ощущал запахи родной Англии, своего детства: веселый перезвон
    соборных колоколов, аромат цветущего вереска, нежную песню реки у плоти-
    ны.
    У входа в бухту — опасные воды, и корабль можно провести только сов-
    сем рядом с островками, так что с него легко добросить до берега сухарь.
    И вот, пока татуированный европеец дремал и грезил о прошлом, изза око-
    нечности западного островка выдвинулся надутый ветром кливер — зрелище,
    которое мгновенно заставило его очнуться. Затем показались два стакселя,
    и, прежде чем татуированный европеец успел вскочить на ноги, топсельная
    шхуна круто легла к ветру и, обогнув островок, курсом бейдевинд вошла в
    бухту.
    Сонный городок пробудился, как по волшебству. Со всех сторон высыпали
    туземцы, приветствуя друг друга радостным криком «эхиппи» — корабль; ко-
    ролева вышла на веранду и стала вглядываться в бухту, прикрыв глаза ру-
    кой, являвшей собою чудо высокого искусства татуировки; комендант, забыв
    о своих садовниках, бросился в дом за подзорной трубой; семнадцать брон-
    зовых канаков, во главе с боцманом-французом составлявшие команду воен-
    ной шхуны, столпились на ее баке, а все англичане, американцы, немцы,
    поляки, корсиканцы и шотландцы — торговцы и правительственные чиновники
    в Таиохаэ, — оставив свои лавки и конторы, по обычаю начали собираться
    на улице перед клубом.
    Расстояния в городке были так малы, и вся дюжина его белых обитателей
    собралась поэтому так быстро, что они успели уже обменяться догадками
    относительно национальности и цели плавания неизвестной шхуны, прежде
    чем она продвинулась на полкабельтова по направлению к якорной стоянке.
    Через мгновение на клотике ее грот-мачты взвился английский флаг.
    — Я же говорил, что это англичане — сразу узнал по стакселям! — воск-
    ликнул старый, но еще бодрый моряк, который с полным на то правом (если
    бы ему удалось найти незнакомых с его биографией судовладельцев) мог бы
    опять украсить своей персоной еще один капитанский мостик и разбить еще
    один корабль.
    — Но ее корпус американской формы, этого вы отрицать не станете, —
    заметил проницательный шотландец — механик с хлопкоочистительной фабри-
    ки. — Помоему, это яхта.
    — Вот-вот, — сказал старый моряк, — именно яхта.
    Поглядите-ка на ее шлюпбалки и гичку, подвешенную за кормой.
    — Яхта, как бы не так! — отозвался голос, несомненно, принадлежавшей
    уроженцу Глазго. — Она же несет флаг английского торгового флота! Яхта!
    Еще чего!
    — Во всяком случае, вы можете запереть лавку, Том, — заметил холеный
    немец и добавил, обращаясь к проезжавшему мимо на красивой гнедой лошади
    туземцу с тонким и умным лицом: — Bonjour, mon Prince! Vouz allez boire
    une verre de biere? [1].
    Однако принц Станилас Моанатини — единственный по-настоящему занятый
    человек на острове — торопился осмотреть оползень, заваливший утром гор-
    ную дорогу. Солнце уже клонилось к закату, скоро должны были спуститься

    сумерки, и если он хотел избежать опасностей, которые таят в себе мрак и
    невидимые пропасти, и страха перед призраками, населяющими джунгли, то
    не мог принять любезное приглашение. Впрочем, если он даже и собирался
    спешиться, тут же выяснилось, что угостить его будет нечем.
    — Пива! — вскричал уроженец Глазго. — Как бы не так! В клубе осталось
    всего восемь бутылок! А я еще ни разу не видел в этом порту судна под
    английским флагом! Его капитан и должен выпить это пиво.
    Это предложение показалось всем присутствующим вполне справедливым,
    хотя и не вызвало особого восторга: вот уже несколько дней самое слово
    «пиво» наводило тоску на членов клуба, которые каждый вечер уныло подс-
    читывали оставшиеся бутылки.
    — А вот и Хэвенс! — сказал кто-то, словно обрадовавшись возможности
    переменить тему. — Ну-ка, Хэвенс, что вы думаете об этом корабле?
    — Я не думаю, — ответил Хэвенс, высокий, невозмутимый, медлительный,
    облаченный в белоснежный полотняный костюм англичанин, закуривая папиро-
    су, — я знаю. Он должен доставить мне груз от оклэндской фирмы «Дональд
    и Эденборо». Я как раз собираюсь отправиться на него.
    — А что это за корабль? — спросил старый морской волк.
    — Не имею ни малейшего представления. Какойнибудь трамп [2], который
    они зафрахтовали.
    С этими словами Хэвенс прошествовал дальше и скоро уже сидел на корме
    вельбота, там, где он был в безопасности от брызг, грозивших испортить
    безупречную свежесть его костюма, и отдавал команды буйным канакам нег-
    ромким, вежливым голосом, что не помешало им подойти к борту шхуны с
    большой лихостью и точностью.
    У трапа его встретил загорелый, обветренный капитан.
    — По-моему, ваш груз адресован нам, — сказал англичанин. — Моя фами-
    лия Хэвенс.
    — Совершенно справедливо, сэр, — ответил капитан, обмениваясь с ним —
    рукопожатием. — Владелец, мистер Додд, ждет вас в каюте… Осторожнее,
    рубка только что окрашена.
    Хэвенс вступил в узкий проход между рубкой и бортом и спустился по
    трапу в салон.
    — Мистер Додд, если не ошибаюсь? — сказал он, обращаясь к невысокому
    бородатому человеку, который что-то писал за столом. И тут же восклик-
    нул: — Да это же Лауден Додд!
    — Он самый, милый друг, — радостно ответил мистер Додд, вскакивая на
    ноги. — Прочитав вашу фамилию во фрахтовых документах, я так и надеялся,
    что это будете вы! Ну, в вас не заметно никаких перемен: все тот же не-
    возмутимый, подтянутый британец.
    — Зато вы переменились, — ответил Хэвенс. — Вы, кажется, сами стали
    британцем?
    — О нет, — возразил Додд. — Красная скатерть на верхушке мачты — это
    флаг моего компаньона. Но сам он в делах не участвует. Вот он. — И Додд
    указал на бюст, составлявший одно из многочисленных и весьма необычных
    украшений этой оригинальной каюты.
    — Прекрасный бюст! — заметил Хэвенс, бросив на него вежливый взгляд.
    — Судя по лицу, ваш компаньон — приятный человек.
    — И даже очень, — отозвался Додд. — Собственно, он глава нашего
    предприятия. Это он его финансирует.
    — И, кажется, он в деньгах особенно не стеснен, — сказал его собесед-
    ник, со все возрастающим изумлением осматривая каюту.
    — Его деньги, мой вкус, — объяснил Додд. — Книжный шкаф из черного
    ореха — антикварная редкость; книги все мои — в основном это писатели
    французского Возрождения. Видели бы вы, как отскакивают от них скучающие
    жители здешних островов, когда подходят к шкафу, рассчитывая поживиться
    чем-нибудь получше библиотечных романов! Зеркала настоящие венецианские;
    вон то в углу — очень недурной образчикМазня — моя и его, лепка — только
    моя.
    — Лепка? А что это такое? — спросил Хэвенс.
    — Вот эти бюсты, — ответил Додд. — В молодости я ведь был скульпто-
    ром.
    — Да, я — об этом слышал. А кроме того, вы, помоему, упоминали, что
    интересовались недвижимостью в Калифорнии.
    — Неужели я утверждал что-либо подобное? — удивился Додд. — «Интере-
    совался» — это не то слово. «Был втянут в спекуляции» — гораздо ближе к
    истине. Как бы то ни было, я прирожденный художник: меня никогда ничто,
    кроме искусства, не интересовало. Если бы я завтра разбил эту посудину,
    — добавил он помолчав, — я, пожалуй, опять занялся бы искусством!
    — Ваш корабль застрахован? — осведомился Хэвенс.
    — Да, — ответил Додд. — Есть во Фриско дурак, который согласился
    застраховать его и забирает львиную долю наших прибылей, но мы с ним еще
    посчитаемся.
    — Груз, я полагаю, в полном порядке? — заметил Хэвенс.
    — Да, наверное, — ответил Додд. — Займемся документами?
    — У нас для этого будет весь завтрашний день, — сказал Хэвенс. — А
    пока вас ждут не дождутся в нашем клубе. C’est l’heure de l’absinthe
    [3]. А потом, Лауден, вы, разумеется, пообедаете у меня?
    Мистер Додд охотно выразил согласие, надел белую куртку — не без не-
    которого труда, потому что он был уже в годах и довольно толст, — расче-
    сал бороду и усы перед одним из венецианских зеркал и, взяв фетровую
    шляпу с большими полями, вывел своего посетителя через помещение конторы
    на шкафут.
    У борта их ждала кормовая шлюпка, очень изящная, с мягкими сиденьями
    и отделкой из полированного красного дерева.
    — Садитесь за руль, — предложил Лауден. — Вы ведь знаете, где здесь
    удобнее всего пристать.
    — Не люблю править чужими лодками, — возразил Хэвенс.
    — Считайте ее лодкой моего компаньона, и мы с вами окажемся в одина-
    ковом положении, — посоветовал Лауден, легко спускаясь по трапу.
    Хэвенс последовал за ним и без дальнейших возражений взял рум-
    пель-штерты.
    — Не понимаю, каким образом вам удается извлекать доходы из вашей
    шхуны, — заметил он. — Во-первых, она, на мой взгляд, великовата для
    торговли по архипелагам, а во-вторых, слишком роскошно отделана.
    — Я не так уж уверен, что мы действительно извлекаем из нее доходы, —
    возразил Лауден. — Я ведь отнюдь не деловой человек. Мой компаньон, ка-
    жется, доволен, а деньги, как я вам уже говорил, принадлежат ему. Я
    вкладываю в дело только отсутствие коммерческого опыта.
    — Полагаю, ваши обязанности вам по душе? — осведомился Хэвенс.
    — Да, как ни странно, очень, — ответил Лауден.
    Пока они пересекали гладь бухты, солнце зашло за горизонт, на военной
    шхуне раздался сигнальный выстрел пушки (точнее говоря, это было ружье)

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    племя Мадаев, даже если его придется нести всю дорогу на носилках!
    Но Абахо не внял его мольбам. Он молча отвязал от пояса свой кожаный
    мешочек, вынул из него заветный талисман и торжественно вручил Нуму.
    Нум узнал круглый, просверленный посредине камень на тонком кожаном
    ремешке, с помощью которого Абахо два года тому назад воспроизводил
    глубокий и мощный голос бизонов.
    Нум, как и все его сородичи, безоговорочно верил в могущество
    талисманов. Он бережно спрятал на груди магический камень, но сознание
    непосильной ответственности не проходило.
    Совсем недавно Нум потерял Яка, своего единственного преданного
    друга. Сегодня он теряет, — правда только на время, — мудрого и доброго
    Учителя, направлявшего его первые шаги по дороге Знания. Кого ему
    предстоит потерять завтра?
    Нум поделился своими огорчениями с матерью, но Мамма выслушала его
    рассеянно и безучастно: мысли ее были заняты другим. Маленький Эко, ее
    младший сын, вот уже несколько дней заходился от приступов кашля, и Мамма
    думала только о том, как облегчить страдания малыша. Не знает ли Нум
    верного средства, чтобы избавить Эко от болезни?
    Нум постарался применить для лечения братишки все знания, которые
    передал ему Абахо. Потом подошел к отцу и хотел поговорить с ним и
    посоветоваться. Но Куш был слишком занят приготовлениями к походу, чтобы
    выслушать Нума внимательно. На нем, как на вожде племени, лежала вся
    ответственность за удачу летнего кочевья.
    Печально вздохнув, Нум отправился к Цилле. Он несколько пренебрегал
    ею этой зимой, занятый учебой и неотвязными мыслями об Яке. Разговоры
    молодой девушки частенько казались ему пустыми и бессодержательными. Цилла
    проводила теперь все свободное время, расшивая свои меховые одежды
    разноцветными кожаными ремешками, костяными бусами и раковинами. Прищурив
    длинные ресницы, она окидывала оценивающим взглядом свою работу, затем,
    приложив к вышивке браслеты, подаренные ей сыном вождя Малахов, любовалась
    творением своих рук.
    Нум поделился с девушкой терзавшими его сомнениями и опасениями.
    Цилла проявила самое дружеское сочувствие его невзгодам:
    — Ах, как досадно, что дед Абахо не может сопровождать нас, как
    обычно, в походе! Но он действительно сильно постарел и ослабел. Впрочем,
    я уверена, что ты прекрасно справишься без него, Нум! Ты теперь такой
    умный и так много знаешь!
    Голос у Циллы был мягкий и певучий, глаза смотрели на Нума дружелюбно
    и ласково, на губах блуждала загадочная улыбка. Но Нуму вдруг показалось,
    что мысли ее где-то далеко. О чем она думала? Не желая испытать новое
    разочарование, Нум остерегся задать ей этот вопрос, томивший его неясным
    предчувствием беды.
    Загадка разрешилась скоро.
    …Уже пять дней племя кочевало в южном направлении. Навстречу ему
    буйно и победно шествовала весна. Пробудившись от долгой зимней спячки,
    природа словно торопилась наверстать упущенное. Все вокруг зеленело и
    цвело, благоухало и пело. Всюду звенели и бурлили весенние ручейки,
    бежавшие по ложбинам среди мха и молодой зелени, сталкиваясь и сливаясь,
    огибая полянки цветущих ирисов и примул. На деревьях лопались и
    раскрывались почки, выпуская на волю нежные, светло-зеленые листья,
    трепетавшие на свежем весеннем ветру. Даже нависшие над рекой угрюмые
    гранитные утесы, казалось, ожили и помолодели. Розовые в лучах утренней
    зари и кирпично-красные на закате, они словно тоже участвовали в общем
    празднике обновления.
    Вечером пятого дня Мадаи сделали привал на опушке каштановой рощи.
    Пышная молодая листва весело шелестела над головой.
    Нум озабоченно расхаживал среди сородичей, прикладывая целебные травы
    к ссадинам, порезам и ушибам, растирая натруженные во время дневного
    перехода плечи и колени. Ему некогда было думать о собственной усталости и
    поврежденной лодыжке, которая к вечеру начинала тихонько ныть.
    Нум не смог бы сказать, доволен ли он. Но он чувствовал, что нужен
    соплеменникам, и это сознание было для него лучшей наградой за все труды.
    Утешив, как умел, маленькую девочку, которая плача, показывала ему
    расцарапанную колючкой ручонку, Нум выпрямился и увидел трех незнакомых
    людей, направлявшихся к становищу Мадаев. Самый высокий из них оживленно
    махал ему рукой. Нум всмотрелся — и вдруг, к великой своей радости, узнал
    Ури. Его сопровождали двое юношей из племени Малахов.
    Среди веселой суматохи, поднявшейся в становище Мадаев при появлении
    гостей, Нум сначала ничего не заметил. В стоявшем рядом с Ури молодом и
    стройном воине он не сразу узнал долговязого, нескладного подростка,
    плясавшего с Циллой на празднике встречи двух племен. За эти годы сын Тани
    превратился в красивого юношу, который мало чем напоминал прежнего
    самодовольного мальчишку, безудержно хваставшего своими охотничьими
    подвигами. Теперь это был спокойный, уверенный в себе человек, державшийся
    с большим достоинством, как и подобало сыну вождя племени. Широкая улыбка
    то и дело освещала его открытое мужественное лицо.
    Нум не заметил также, что Цилла стоит в стороне, потупившись, и лишь
    украдкой наблюдает сцену встречи сквозь опущенные ресницы. На девушке была
    расшитая разноцветными бусами и раковинами праздничная одежда; тонкие
    смуглые пальцы беспокойно перебирали камушки на пестрых браслетах,
    украшавших ее обнаженные руки.
    Смысл происходящего дошел до Нума только в конце трапезы, когда сын
    Тани поднялся с места, подошел к Цилле и взял ее маленькую руку в свою
    широкую ладонь. Маленькая рука задрожала, но девушка не отпрянула назад,
    не отдернула руки. Все также не поднимая глаз, она встала с места,
    позволила сыну Тани подвести себя к Кушу, и Куш громко и торжественно
    спросил Циллу, согласна ли она покинуть родное племя, чтобы стать женой
    сына вождя дружественного племени Малахов?
    Нум не расслышал робкого , слетевшего с уст подруги его детских
    игр. Но ему незачем было слышать ее ответ. Все было и так ясно.
    Едва дождавшись начала ритуальной пляски, которой Мадаи отмечали
    помолвку юной пары, Нум проскользнул между танцорами, покинул становище и
    углубился в лес. Он шел быстро, не разбирая дороги, и продирался сквозь
    колючий кустарник так стремительно, словно за ним гнались по пятам враги.
    Ночной мрак, окружавший его со всех сторон, был не так черен, как его
    мысли. Он чувствовал себя совершенно одиноким — теперь уже по-настоящему и
    навсегда!

    Поравнявшись с большим раскидистым дубом, Нум бросился ничком на
    землю, поросшую густым мхом, и спрятал лицо в ладонях.
    Сколько времени пролежал он так, Нум не мог бы сказать. Но вдруг до
    слуха его донесся издалека чей-то голос. Нум приподнялся на локте с бурно
    забившимся сердцем и прислушался. Этот голос… этот низкий горловой
    голос, прозвучавший словно дружеский призыв из темной глубины леса… Нум
    отличил бы его среди десятков других голосов. Мог ли он не узнать его?
    Одним прыжком Нум вскочил на ноги и, напрягая зрение, стал
    всматриваться в ночную мглу, которая здесь, под сводами могучих деревьев,
    казалась еще непрогляднее. Сдавленным от волнения голосом он крикнул:
    — Як!.. Як! Это ты?..
    И замолк, прислушиваясь к ночным звукам и шорохам, заполнявшим лесную
    чащу. С опушки леса чуть слышно доносились веселые песни Мадаев,
    сопровождаемые глухим рокотом барабанов. Ночной ветерок слабо шелестел в
    густой листве.
    Внезапно Нум увидел вдали два зеленых огонька, светившихся в темноте
    между ветвями. Спустя минуту рядом с этими двумя огоньками вспыхнули еще
    два.
    Не раздумывая ни минуты, Нум бросился к ним, протянув вперед обе
    руки. В чаще послышался треск и быстро удаляющиеся шаги; сухой валежник
    хрустел под ногами беглецов. Две зеленые точки исчезли сразу; две других
    еще некоторое время мерцали вдали, затем тоже погасли.
    — Як! — крикнул в отчаянии Нум. — Як! Где ты? Не уходи. Не уходи, Як!
    Жалобное повизгивание было ему ответом. Нум понял, что не ошибся. Его
    четвероногий друг был здесь, совсем близко от него! Но что-то мешало
    молодому волку подойти к своему хозяину. Должно быть, это была волчица,
    подруга Яка. Испуганная и недоверчивая, она стояла рядом с ним, готовая
    обратиться в бегство при малейшем подозрительном движении, малейшем намеке
    на опасность.
    Нум перестал звать Яка и прислушался. Оба зверя явно пререкались
    между собой на своем языке. Нум отчетливо слышал низкий голос Яка и
    нервное, нетерпеливое потявкивание волчицы. Затем все стихло. Спор был
    окончен: подруга Яка, по-видимому, настояла на своем. Як ушел за ней
    следом и больше не вернется!
    Тяжело вздохнув, Нум прислонился плечом к ближнему дереву. Глубокая
    усталость и безразличие вдруг овладели им. Он тихо опустился на мягкий мох
    у подножия лесного великана и закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать.
    Мрак, обступивший его, показался мальчику еще чернее, еще безысходнее. Ему
    было холодно и невыразимо тоскливо…
    И вдруг чье-то жаркое дыхание коснулось его безжизненно лежавшей на
    земле руки. Нум вздрогнул и, не меняя положения, шепнул еле слышно:
    — Як… это ты?
    Радостный визг прозвучал в ответ, две огромные лапы мягко легли на
    плечи Нума, мокрый холодный нос ткнулся в его щеку. Потом такой же мокрый,
    но горячий язык в мгновение ока облизал все лицо мальчика.
    Это ты! Это ты!
    Нум протянул вперед обе руки и обхватил ими большое, мускулистое и
    мохнатое тело; Як сильно вырос за минувшую зиму.
    Они замерли на несколько мгновений, не выпуская друг друга из
    объятий. Радость их была так велика, что оба плакали — каждый на свой
    манер, — хотя Нум не чувствовал, как крупные слезы текут по его щекам. Як
    тихо скулил и взвизгивал хриплым от волнения голосом.
    Внезапно позади них послышалось сухое, отрывистое тявканье. Подруге
    Яка, должно быть, надоело ждать его, и она громко выражала свое
    неудовольствие и нетерпение. Еще не опомнившись как следует, оба друга
    обернулись в сторону леса, откуда прозвучал призыв волчицы. Поднимавшаяся
    над деревьями луна озаряла бледным светом густой подлесок.
    Нум смутно различил в двух десятках шагов силуэт молодой волчицы с
    тонкой мордой и острыми ушами, которые она то навостряла, то прижимала к
    голове. Два горящих зеленым огнем глаза смотрели в упор на мальчика, мигая
    время от времени, словно не могли выдержать человеческого взгляда. Нум
    сидел неподвижно, стараясь не шевелиться.
    Оставив хозяина, Як в два прыжка очутился рядом со своей молодой
    подругой. Ткнув волчицу мордой в бок, он заставил ее подняться и стал
    потихоньку подталкивать к Нуму.
    Волчица шла с явной неохотой, упираясь в землю передними лапами и
    отворачивая в сторону узкую морду. Шерсть на ее спине стояла дыбом, клыки
    сердито оскалились. В нескольких шагах от Нума волчица остановилась,
    прерывисто дыша и поводя боками, словно загнанная лошадь. Потом легла на
    землю и положила морду на лапы, отказываясь идти дальше.
    Нум осторожно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений.
    Волчица глухо зарычала. Медленно, с бесконечными предосторожностями, Нум
    сделал шаг, потом другой, почти не отрывая ног от земли.
    Остановившись перед лежащей на земле волчицей, он протянул к ней
    руку.
    Волчица, ворча и оскаливаясь, понюхала пальцы, от которых исходил
    ненавистный человеческий запах. Но к этому враждебному запаху примешивался
    еле уловимый аромат сырого мха и влажной земли, на которой только что
    лежала рука Нума, и — главное — хорошо известный, привычный для нее запах
    Яка. Почуяв этот знакомый запах, волчица перестала рычать, и только в
    глубине ее глаз по-прежнему мерцали холодные зеленые огоньки.
    Нум подождал немного, чтобы дать ей прийти в себя и успокоиться.
    Затем тихо нагнулся. Рука его мягко коснулась прижатых к затылку острых
    ушей и легла, дружественная, спокойная и уверенная, на голову волчицы.
    Маленькая дикарка не шелохнулась. Нум заговорил с ней медленно и ласково.
    Речь его была неторопливой и плавной; это была человеческая речь, и слова
    ее, разумеется, не были понятны волчице… И все же… все же она,
    по-видимому, понимала что-то в самой интонации этой речи, потому что
    понемногу обретала спокойствие. Судорожно напряженные мускулы тела
    расслабились, уши поднялись и снова встали торчком, злые зеленые огоньки в
    глазах погасли. Волчица слушала человека, она уже доверяла ему.
    Як стоял рядом с волчицей и тихо повизгивал от удовольствия. Он был
    безмерно рад, что его любимый хозяин и молодая подруга тоже заключили
    между собой прочный, дружеский союз.
    И Нум вдруг забыл свои горести, опасения и обиды. Он больше не
    чувствовал себя одиноким. Новый мир открывался перед ним, и ему — первому
    среди людей! — суждено было проложить дорогу в этот чудесный, суливший
    такие заманчивые возможности мир, — мир дружбы, мир союза между человеком
    и зверем.

    __________________________________________________________________________
    Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 04/04/2000

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    Нум, в свою очередь, поднялся с места. Он понимал, что слова Абахо
    полны глубокой мудрости, против которой ему нечего было возразить. В
    глубине его души уже много дней зрела решимость расстаться, пока не
    поздно, со своим преданным и верным другом, вернуть ему свободу и жизнь.
    Но как тяжела, как бесконечно тяжела была его сердцу эта вынужденная, эта
    тяжелая разлука!
    Он подошел к лежавшему в углу пещеры Яку, присел перед ним на
    корточки и стал гладить волчонка по костлявой спине.
    — Нам скоро придется расстаться, мой маленький Як!
    — Завтра! — сказал Абахо. — Приближается зима. Як должен научиться
    добывать себе пищу до наступления больших холодов.
    Нум стиснул зубы. Завтра! Уже завтра он не увидит больше этих добрых
    янтарных глаз, смотревших на него с такой безграничной преданностью и
    любовью. Никто больше не ткнется к нему в колени холодным мокрым носом, не
    оближет его пальцев шершавым розовым языком, не прижмется к его ногам,
    колотя хвостом по земле и чуть повизгивая от радости…
    Закрыв глаза и крепко прижав к себе лобастую голову друга, Нум
    пытался собрать все свое мужество, чтобы не расплакаться, чтобы не
    возненавидеть лютой ненавистью соплеменников, которые не понимали, которые
    не могли еще понять…
    Абахо видел, что Нум борется с собой, стараясь овладеть своими
    чувствами, и не говорил ему ни слова. Мудрый старец знал, что борьба будет
    трудной, но знал также, что у его ученика достанет силы духа, чтобы выйти
    победителем из этой мучительной борьбы.
    Наконец Нум поднял голову и выпрямился. Всего за несколько минут
    черты его лица утратили свое открытое детское выражение: теперь это было
    суровое и замкнутое лицо взрослого человека.
    — Мы уйдем на рассвете, — сказал он глухо, — я отведу Яка на опушку
    Большого леса…
    — Мы пойдем вместе с тобой, — мягко отозвался Абахо, — я и твой отец
    Куш. Втроем нам будет легче сказать нашей прекрасной мечте.

    Глава 15

    СНОВА ВЕСНА

    Потянулись долгие зимние месяцы.
    С того дня как Нум согласился на разлуку со своим четвероногим
    другом, среди Мадаев вновь воцарились мир, спокойствие и согласие.
    В первое время сородичи, испытывая горячую признательность к Нуму за
    принесенную им для блага племени жертву, всячески старались высказать
    мальчику свою дружбу. Встречая Нума, Мадаи широко улыбались ему, ласково
    подталкивали локтями и кулаками, дарили разные мелкие подарки. Но мальчик,
    поглощенный своим горем, равнодушно принимал эти изъявления симпатии, ни
    на минуту не забывая, что только из-за косности соплеменников ему пришлось
    расстаться с Яком.
    И только после кратковременного облегчения Мадаи снова почувствовали
    смущение и неловкость, поняв, что причинили мальчику жестокое и
    непоправимое горе.
    Нум проводил теперь долгие часы, сидя на гранитном валуне возле входа
    в отцовскую пещеру. Не отрывая глаз от темневшей вдали опушки Большого
    леса, он лихорадочно прислушивался ко всем звукам, которые доносил до него
    оттуда порывистый, холодный ветер. Страшная мысль терзала его день и ночь:
    жив ли Як? Что, если дикие сородичи не захотели принять его обратно в свою
    стаю и прогнали волчонка, а быть может, растерзали, как некогда старого
    вожака, отца Яка? Глядя перед собой остановившимися от ужаса глазами, Нум
    видел Яка в луже крови, умирающего на холодном снегу, отвергнутого всеми:
    и волками и людьми. Это видение преследовало мальчика; он не в силах был
    отделаться от горького предчувствия.
    Но однажды, вьюжным морозным вечером, когда ветер вздымал с земли
    мириады снежинок и со страшной скоростью гнал их перед собой вдоль берегов
    Красной реки, Нум вдруг отчетливо услышал сквозь вой пурги голос своего
    четвероногого друга. Глубокий и мощный, он поднимался к серому зимнему
    небу и, казалось, говорил:

    С этого вечера Нум словно ожил, стряхнув с себя владевшее им
    оцепенение. И все Мадаи ощутили, как с души у них свалилась огромная
    тяжесть. Воины и охотники, мужчины и женщины, старики и дети наперебой
    выражали мальчику свою любовь и внимание. А Цилла улыбалась ему так
    ласково и нежно, словно хотела испросить прощения за неведомую вину.
    И тогда по вечерам, сидя у жаркого костра в отцовской пещере, Нум
    начал говорить соплеменникам о Яке. Он рассказал Мадаям, как спас волчонка
    от изголодавшейся, разъяренной стаи, как долго приручал его, стараясь
    лаской и терпением победить природную дикость и недоверие маленького
    хищника. Он рассказал про случай с пещерным медведем, когда Як впервые
    доказал свою преданность и отвагу; рассказал о Больших Ступнях, об их
    трусости, вероломстве и низости, о том, как ему пришлось в одиночку
    пуститься за ними в погоню, чтобы спасти Яка от верной гибели…
    Сгрудившись вокруг пылавшего посреди пещеры костра, Мадаи, затаив
    дыхание, слушали Нума. Глаза их сверкали от возбуждения, яркое пламя
    отражалось в темных зрачках. Наивные и непосредственные, как дети,
    несмотря на внешнюю суровость, они обожали такие увлекательные,
    захватывающие дух рассказы и переживали все события так горячо и
    заинтересованно, словно сами были их участниками. Лица их то вспыхивали,
    то бледнели, они то вздрагивали, то замирали, то весело смеялись и хлопали
    в ладоши, то сжимали кулаки и потрясали ими в воздухе, и снова жадно
    слушали, боясь проронить слово и едва осмеливаясь дышать. В самых
    патетических местах рассказа лучшие танцоры вскакивали с места и
    изображали в пантомиме нападение пещерного медведя, испуг и унижение
    Гоура, крушение плота, на котором Нум пустился в погоню за Большими
    Ступнями, освобождение Яка.
    Так мало-помалу молодой волк, изгнанный Мадаями, сделался в их глазах
    легендарным существом, сказочным героем, образцом отваги, дружбы и
    преданности.
    Если погода позволяла, дети племени выбегали из тесных и душных жилищ

    на берег реки, чтобы хоть немного размяться. У них были теперь новые игры:
    , , . Но никто из ребят не хотел быть Гоуром, и каждый мечтал сыграть Яка.
    Прижав ладони к вискам, они поднимали над темноволосыми головенками
    указательные пальцы, изображавшие острые уши маленького волка, или же
    носились вприпрыжку среди сугробов подражая волчьему бегу.
    Нум веселился от души, глядя на эти новые, рожденные его рассказами
    игры.
    — Видишь, сын мой, — говорил довольный Абахо. — Твоя жертва не была
    бесцельной. Она пошла на пользу нашей затее. Если бы мы с тобой
    упорствовали, не желая расставаться с Яком, дело кончилось бы тем, что
    Мадаи в один прекрасный день убили бы нашего питомца, потому что все племя
    жило в постоянном страхе. А теперь они узнали о волчонке столько хорошего,
    что многие в глубине души уже жалеют об его изгнании.
    — Як вернулся к своей прежней дикой жизни, — грустно отвечал Нум. —
    Назад он не придет.
    — Кто знает? — задумчиво улыбался Абахо. — Кто может это знать?
    Нум молча качал головой, но в самой глубине души не мог запретить
    себе надеяться. Несколько раз с опушки Большого леса к нему долетал голос
    Яка, уже не визгливый и пронзительный, как в раннем детстве, а глубокий и
    мощный. Это был голос взрослого зверя в расцвете сил, торжествующая песня
    свободного и счастливого существа, разносившаяся далеко вокруг над
    заснеженными просторами. На исходе зимы к голосу молодого волка
    присоединился другой, более высокий и звонкий. Як больше не охотился один,
    он нашел себе подругу.
    Нум понял, что теперь ему никогда не увидеть больше своего верного
    друга.
    Но у мальчика не было времени предаваться отчаянию и горю. Другие
    волнения и заботы отвлекали его от горьких дум.
    С приближением весны Мадаев охватило неясное беспокойство. Они по сто
    раз на дню поднимали вверх головы и зорко всматривались в небо на юге,
    мечтая увидеть наконец в весенней лазури первые стаи перелетных птиц,
    возвращающихся в родные места из жарких стран, где они провели зиму. По
    ночам люди просыпались и чутко прислушивались — не трещит ли на реке лед.
    Они выискивали на освободившихся от снега южных склонах холмов первые
    весенние ростки и, радостно смеясь, показывали их друг другу.
    Мужчины приводили в порядок охотничье оружие и испытывали его. Из
    тесной пещеры Сика, оружейника, с утра до вечера доносились то звонкие, то
    глухие удары. Осколки кремня летели во все стороны. Наконечники для стрел,
    дротиков и копий выстраивались рядами вдоль стен, зубчатые и острые.
    Помощники Сика терпеливо оттачивали и шлифовали мелким песком затупившиеся
    лезвия каменных топоров и костяных копий.
    Женщины готовили в дорогу меховые одежды и одеяла, собирали остатки
    зимних запасов пиши, закапывали в укромных уголках пещер ненужные в походе
    орудия и предметы домашнего обихода и то и дело ссорились из-за тесноты и
    перенаселенности жилищ.
    Дети и подростки еле сдерживали свое нетерпение. Мысленно они уже
    видели себя на необъятных просторах далекого Юга. Забывая ожидавшие их на
    многодневном пути трудности, не помня изнурительного осеннего перехода,
    они думали только о переправах через многоводные реки и о новых
    горизонтах, открывающихся с высоты каждого горного перевала.
    Жажда дальних странствий овладела всеми Мадаями — от мала до велика.
    Нум был совсем не прочь участвовать в этой всеобщей веселой суете и
    сборах. Он тоже чувствовал зуд в ногах и смутное беспокойство в сердце. Но
    Мудрый Старец не давал ему ни минуты роздыха. Он вдруг решил — неизвестно
    с какой целью — устроить Нуму генеральный экзамен и проверить, запомнил ли
    тот все Знание, преподанное ему за два года обучения. Уединившись с Абахо
    в Священной Пещере, Нум целыми днями повторял рецепты лекарств и снадобий,
    начатки примитивной анатомии, обрядовые песни, молитвы и заклинания. Он
    заучивал расположение ночных небесных светил, по которым следовало
    определять направление в дремучих лесах, горных ущельях и необъятных
    степных просторах. Все это он уже давно знал наизусть и бесконечные
    повторные вопросы Абахо раздражали и возмущали его до крайности. Но Мудрый
    старец, словно не замечая его нетерпения, снова и снова испытывал
    прочность его познаний и остроту ума.
    Почему Абахо выбрал для проверки столь неподходящее время? Неужели он
    не видит, что Нум сгорает от желания закончить беседу и ждет не дождется,
    когда Мудрый Старец отпустит его собираться в дорогу вместе со всеми
    Мадаями?
    Однажды к вечеру, Нум, не выдержав, спросил:
    — К чему эти бесконечные повторы, Учитель? К чему они сейчас, когда
    на днях выступаем в поход и нам обоим давно пора заняться дорожными
    приготовлениями и сборами?
    Помолчав немного, Абахо ответил:
    — Настало время открыть тебе правду, сын мой! Я не иду с вами на Юг в
    этом году!
    Нум растерялся от неожиданности. В полном недоумении смотрел он на
    Учителя. Абахо вздохнул:
    — Да, мой мальчик, я не пойду нынче с вами. Моя больная нога не
    выдержит трудностей дальнего пути. А быть своим сородичам в тягость во
    время кочевья я не хочу. Ты заменишь меня в походе и на летней стоянке.
    Сердце в груди мальчика упало. Абахо не будет с ними в походе! Нет,
    это немыслимо, это просто невозможно себе представить! Широко раскрыв
    глаза, Нум смотрел на Абахо и вдруг заметил, как сильно сдал за эту зиму
    Мудрый Старец. Сломанная во время землетрясения нога его так и не срослась
    как следует, он передвигался с трудом и сильно хромал. Одышка мучила его.
    И Абахо решил остаться на берегах Красной реки в обществе трех или четырех
    стариков, которым, так же как и ему, долгое путешествие на Юг было уже не
    под силу.
    Пристально глядя на Нума, Абахо торжественно повторил, что поручает
    племя Мадаев ему, своему ученику и преемнику. Нум будет лечить больных и
    раненых, возносить молитвы духам Земли, Воды, Воздуха и Огня, созерцать
    утром и вечером небо, намечая по звездам путь, которого Мадаям следует
    держаться, или отыскивать дорогу, если путникам случится потерять ее и
    заблудиться. И — самое трудное, самое сложное! — он должен стать другом,
    советчиком и помощником для всех тех, кто нуждается в совете, поддержке и
    помощи.
    Самонадеянный, воображавший, что он уже знает все, Нум вдруг с ужасом
    обнаружил, что еще не имеет представления о множестве вещей. Это открытие
    окончательно сразило его. Он почувствовал, что слишком молод и неопытен,
    что ему не по силам такая огромная, такая тяжкая ответственность.
    Бросившись на колени перед Абахо, он стал умолять Учителя не отпускать его
    одного на летнее кочевье. Пусть Мудрый Старец и на этот раз сопровождает

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    казался им столь же невероятным и удивительным, сколь вызывающим опасения.
    Каким могучим колдовством, какими тайными магическими заклинаниями удалось
    Мудрому Старцу укротить кровожадного хищника? Никто — от самого начала
    времен — не видел и не слышал ничего подобного!
    Оставив Абахо, Як бросился обратно к Нуму. Он уже совсем успокоился и
    теперь испытывал неудержимую потребность как-то выразить обуревавшую его
    радость встречи с любимыми хозяевами. Подскочив к Нуму, он с разбегу
    толкнул его головой в грудь. Это была их излюбленная игра. Нум, смеясь,
    опрокинулся на спину, Як насел на него, и оба стали кататься по траве,
    толкая друг друга и покрякивая от удовольствия.
    Безмолвно наблюдавшие за этой сценой Мадаи испустили дружный крик
    ужаса. Им показалось, что волк сейчас растерзает мальчика.
    Но ничего похожего, разумеется, не произошло. Нум скоро взял верх над
    своим противником и, в свою очередь, прижал волчонка к земле. Як, фыркая,
    покусывал ему волосы, уши и пальцы, не зная, как выразить распиравший его
    восторг. А Нум дергал приятеля за хвост и за лапы и весело смеялся.
    Мадаи не могли прийти в себя от изумления.
    Наконец игра закончилась. Нум поднялся с земли, отряхнулся и принял
    достойный вид, а Як уселся у его ног, щуря глаза на яркое пламя.
    Абахо обернулся к соплеменникам и неторопливо заговорил:
    — Вы все видели, о Мадаи! Этот волк никому не сделает зла. Он стал
    нашим союзником и другом с тех пор, как Нум спас ему, совсем маленькому,
    жизнь. А затем уже волчонок спас Нума от страшного пещерного медведя. Я
    рассказал вам об этом. И теперь мы связаны с ним такой крепкой дружбой,
    что никакая сила на свете не сумеет разрушить ее!
    Дружба с волком! Мадаи молчали, подавленные и полные сомнений. Как ни
    говорите, а волк — это волк! Будут ли могущественные чары, сделавшие
    Главного Колдуна и его ученика друзьями этого странного представителя
    волчьей породы, охранять от его страшных зубов и когтей других членов
    племени? Женщины сбившись в кучку позади шеренги вооруженных мужчин,
    возбужденно перешептывались, глядя расширенными от страха глазами на
    невиданное чудо. Нум заметил среди них Циллу, еще бледную от пережитого
    испуга, и поманил ее рукой:
    — Подойди сюда, Цилла, подойди! Да не бойся же!
    Но девушка лишь отрицательно помотала головой и не двинулась с места.
    Абахо сделал знак, что хочет что-то сказать. Взволнованный шепот
    женщин стих. Мудрый Старец простер вперед руку:
    — Слушайте меня Мадаи, слушайте внимательно! Этот волк еще молод, но
    когда он достигнет зрелости, он будет хорошим охотником. Он поможет вам
    выслеживать добычу в лесу и в степи, загонять ее в западни и ловушки. А
    летом, во время кочевья, он будет охранять нашу стоянку от хищников. Когда
    же Як найдет себе самку, он, возможно, приведет ее в становище. Тогда мы
    вырастим их детенышей с самого рождения и у нас будет уже не один, а много
    верных и сильных помощников, которые станут нашими союзниками и будут
    служить нам преданно и усердно.
    Глухой ропот толпы был ответом на речь Мудрого Старца. При всем
    безграничном уважении, которое Мадаи питали к Главному Колдуну, слова
    Абахо не вселили в них уверенности. Напротив, они испугали их своей
    неслыханной смелостью. Внезапно из толпы послышался глубокий, мужественный
    голос Куша:
    — Речи Абахо полны великой мудрости. Почему бы нам не заключить союз
    с этим молодым волком? Я хочу попробовать.
    Спокойным, твердым шагом вождь пересек открытое пространство,
    безоружный, с протянутой вперед рукой. Увидев его, Як вздрогнул и приложил
    уши к голове. Но Нум крепко обнял волчонка за шею и зашептал ему в самое
    ухо:
    — Не бойся, Як! Это мой отец. Это Куш. Ты должен полюбить его.
    Куш остановился перед ними и медленно нагнулся, протягивая руку к
    Яку. Волчонок обнюхал пальцы вождя, глубоко втягивая носом воздух, словно
    старался запомнить этот новый для него человеческий запах. Затем, видимо
    успокоенный, он широко раскрыл пасть и зевнул, обнажив белые клыки и
    розовый язык.
    Нум облегченно засмеялся.
    — Як! Дай моему отцу лапу. Дай лапу!
    Як оглянулся на молодого хозяина, секунду помедлил в нерешительности,
    потом важно поднял толстую лапу с внушительными когтями и осторожно
    положил ее на широкую смуглую ладонь вождя Мадаев. Союз был заключен.
    Куш выпрямился и, опустив руку на плечо сына, торжественно
    провозгласил:
    — Это прекрасная мысль, Нум! Я очень доволен тобой.
    Сердце мальчика радостно забилось. Он был счастлив, как никогда в
    жизни.

    Разочарование наступило на следующий же день. Приручить дикого
    лесного зверя, жить все время в непосредственной близости со страшным
    хищником, надеяться, что он со временем начнет охотиться вместе с людьми,
    помогая им выслеживать и загонять добычу, что от него когда-нибудь родятся
    детеныши, которые появятся на свет в пещерах, где живут люди, — все эти
    представления были настолько новы и необычны, что Мадаи никак не могли
    освоиться с ними, поверить в их возможность и реальность.
    Все новые, особенно самые гениальные идеи требуют долгого времени,
    для того чтобы люди осмыслили и осознали их.
    Невзирая на пример, который подавали своим соплеменникам Абахо, Куш и
    Нум, Мадаи упорно не желали привыкать к присутствию Яка. Они не причиняли
    волчонку зла, но всячески избегали его. Женщины обходили Яка далеко
    стороной и сдавленными от страха голосами звали к себе детей, как только
    волчонок появлялся неподалеку от них. А Яку так хотелось поиграть с юными
    Мадаями! Он с любопытством и завистью следил за мальчишками, которые
    носились как угорелые по долине, плавали и ныряли в водах Красной реки.
    Порой, не выдержав соблазна, Як бросался в самую гущу играющих, и бывал
    страшно удивлен, видя, как ребятишки, отчаянно визжа, кидаются от него
    врассыпную. Огорченный и недоумевающий, он отходил в сторону и, усевшись
    на задние лапы, поднимал острую морду к небу и обиженно выл. Женщины
    уверяли, что от этого воя волосы на их голове встают дыбом.
    Старики ворчали втихомолку, что волчонок пожирает слишком много мяса.
    Придется заготовить для него на зиму не один десяток туш, иначе зверь,

    проголодавшись, начнет есть малых детей…
    Нуму все это было известно. Но больше всего огорчало мальчика
    отношение Циллы.
    Девушка ненавидела Яка и не старалась скрыть свои чувства. Ненависть
    ее вызывалась двумя причинами. Цилла панически боялась волчонка и при виде
    его не могла сдержать невольной дрожи ужаса. Кроме того, она считала, что
    Нум уделяет слишком много времени своему четвероногому другу. Раньше Нум
    сопровождал Циллу повсюду и не расставался с ней целыми днями; теперь же
    он ходил везде с Яком, не отстававшим ни на шаг от хозяина. Нум проводил
    долгие часы в Священной Пещере, куда женщины не имели права входить; Як не
    разлучался с мальчиком и там. Сердце Циллы терзалось страхом, ревностью и
    завистью.
    Даже Мамма, такая добрая и кроткая, и та недолюбливала Яка. Опасаясь
    за своего маленького Эко, она не решалась оставить ребенка в колыбели или
    положить рядом с собой на землю, и весь день таскала его на спине. К
    вечеру она так уставала, что становилась угрюмой и раздражительной.
    Проходя с Яком по долине или по берегу Красной реки, Нум с горечью
    замечал, как вокруг них возникает пустое пространство. Мужчины
    отворачивались, нахмуренные и недовольные, женщины замолкали и, подхватив
    на руки малышей, торопливо удалялись.
    Правда, некоторых охотников, главным образом молодых, чрезвычайно
    пленяла и увлекала мысль о совместной охоте; они понимали, что тонкое
    чутье волчонка и его быстрые ноги могли бы оказать им неоценимую помощь.
    Но сторонники Яка были слишком немногочисленны, чтобы разрядить
    создавшуюся обстановку, которая накалялась с каждым днем все больше и
    больше.
    Скоро начался отлет птиц на юг, затем полили холодные осенние дожди.
    Они лили не переставая, упорные до безнадежности. Мадаи вынуждены были не
    выходить по целым дням из перенаселенных до отказа жилищ.
    Нум проводил все свободное время в Священной Пещере. Абахо возобновил
    занятия со своим учеником. Теперь он обучал Нума искусству живописи,
    показывая, как растирать на камне краски, как пользоваться самодельными
    орудиями для рисования. Як лежал у ног молодого хозяина и временами тяжело
    вздыхал. Эта уединенная и малоподвижная жизнь совсем не устраивала его.
    Волчонок худел с каждым днем. Бока его ввалились, живот впал, пышная
    густая шерсть потускнела и вылезала клочьями. Нум не решался кормить Яка
    на виду у всех и приносил ему еду в Священную Пещеру. Но Як, почти не
    покидавший теперь свое подземное жилище с его вечным мраком и сырым,
    спертым воздухом, быстро терял аппетит. Он нехотя обнюхивал мясо,
    перевертывал его, брезгливо скривив губы, и, отвернувшись, клал морду на
    лапы и тяжко вздыхал, вздымая тучи рыжей пыли вокруг исхудалой головы.
    Нум с тоской думал, что, если им придется провести так всю долгую
    зиму, волчонок не доживет до весны.
    Однажды, после длительных и безуспешных попыток заставить Яка поесть,
    он в полном отчаянии заговорил о своих опасениях с Мудрым Старцем.
    Абахо вздохнул:
    — Я давно заметил все это, сын мой, — сказал он грустно, — но не
    начинал с тобой разговора; мне хотелось, чтобы ты сам понял, что так
    продолжаться больше не может. Яку стало плохо жить с нами. Надо возвратить
    ему свободу!
    — Но он же на свободе, Учитель!
    — Он был на свободе, пока мы жили здесь одни, мой мальчик. Разве ты
    не видишь преград, которые поднялись вокруг него с тех пор, как вернулись
    Мадаи? Преграда недоверия, преграда страха, преграда ненависти и даже — я
    знаю это — преграда ревности. Нет, Як не свободен больше, он стал
    пленником Священной Пещеры. Он не может выйти отсюда наружу, не может
    играть и бегать, как ему хотелось бы, а скоро не сможет больше жить!
    Нум опустил голову; пальцы его судорожно сжались в кулаки. Абахо
    заметил его жест и, помолчав немного, продолжал:
    — Не надо сердиться из-за этого на наших соплеменников, Нум! Вспомни,
    что они не видели, как мы с тобой, нашего Яка, когда он был совсем
    маленьким и беспомощным. Для них он — сильный, опасный хищник, извечный
    враг человека, звериные чувства которого могут когда-нибудь пробудиться.
    И, быть может, они не совсем неправы. Представь себе, что Як сорвется и
    произойдет несчастный случай. Какая страшная ответственность падет тогда
    на нас с тобой! И вот что я тебе скажу, сын мой: думается мне, что время
    для союза между человеком и волком еще не наступило…
    Мудрый Старец поднялся с места и подошел к стене с изображением
    большого быка. Теперь рисунок был закончен. Благородное животное смотрело
    на своего творца кротко и задумчиво.
    — Вспомни, чему я учил тебя, Нум! Когда-то, давным-давно, в этих
    пещерах жили люди, еще не умевшие рисовать. Обмакивая пальцы в красную
    глину, они чертили на стенах своих жилищ лишь самые простые знаки:
    черточки, точки, круги, треугольники. Ты видел их. Потом на смену этим
    неумелым людям пришли другие; острыми осколками кремня они выцарапывали на
    мягком камне разные изображения. А следующие поколения уже овладели
    мастерством рисунка: сначала они рисовали черным углем, потом красной и
    желтой охрой, потом несколькими красками одновременно. Но не сразу, не за
    несколько дней или месяцев достигли они мастерства: для этого понадобилось
    много, очень много времени, гораздо больше, чем ты можешь себе
    представить. Так будет и с нашей мыслью о союзе людей и волков, с этой
    смелой и прекрасной мыслью, которая пришла нам в голову — тебе и мне.
    Когда-нибудь, много лет спустя, люди, без сомнения, привыкнут к ней,
    поймут ее пользу и необходимость. Они перестанут бояться прирученных
    волков, будут спокойно жить в одной пещере и спать с ними рядом, вместе
    охотиться и добывать пищу, вместе сражаться с другими хищниками. Разум и
    воля человека объединятся с чутьем и выносливостью зверя. И — кто знает! —
    звери, быть может, будут помогать человеку и во многих других делах. Но
    этот человек будущего не будет, конечно, похож на теперешних людей. Он
    будет больше знать и больше уметь. Да и волки к тому времени уже не будут
    такими, как сегодня, и возможно, будут называться иначе. Чтобы понять это,
    сын мой, надо помнить и знать, что ничто в природе не стоит на месте. Мир
    вокруг нас непрестанно меняется, и мы меняемся вместе с ним, из поколения
    в поколение, хотя подчас и не замечаем этих изменений в повседневной
    жизни. Одним людям дано понимание великих Законов природы, другим — нет,
    пока еще нет… Мадаи, наши соплеменники, — простые сердцем охотники и
    воины, они не видят ничего дальше кончика своих копий…
    — Но мой отец мог бы, во всяком случае…
    — Твой отец мудр и прекрасно все понимает. Мы долго беседовали с ним.
    Он считает, что еще наступит время, когда люди установят союз с волками.
    Но он понимает также, что время для этого еще не наступило. Мадаи боятся
    Яка. Они не верят ему. Поверь моему опыту, сын мой, не следует срывать
    плоды, пока они не налились соком зрелости!

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    три сына!
    Нум удивился еще больше. Три сына? Он ничего не понимал. Раз бедный
    Тхор ушел из этого мира, у Куша и Маммы теперь остались два сына: он и
    Ури! Но Ури остался навсегда в становище Малахов, и, значит, теперь у отца
    с матерью один сын — Нум, будущий Главный Колдун племени Мадаев.
    Заметив недоумение Нума, Цилла искоса посмотрела на него насмешливым
    взглядом. Потом вытащила из-за спины Маммы плачущего ребенка, поцеловала
    его пухлую щечку и протянула Нуму:
    — Познакомься со своим новым братцем, Нум! Его зовут Эко!
    В полной растерянности Нум взял у девушки младенца, неумело держа его
    перед собой на вытянутых руках, стал рассматривать крошечное личико.
    Ребенок тоже уставился на Нума мутными неосмысленными глазками. Незнакомое
    лицо, по-видимому, напугало малыша: он вдруг сморщился, широко раскрыл
    беззубый розовый ротик, сжал малюсенькие кулачки и снова оглушительно
    заревел.
    Нум не знал, что делать с ребенком, как успокоить его. Он ухватил
    малыша под мышки и стал энергично трясти и раскачивать. Не привыкший к
    такому бесцеремонному обращению Эко завопил еще громче. Кто-то приглушенно
    фыркнул за спиной Нума, кто-то рассмеялся прямо ему в лицо.
    Мамма торопливо взяла из рук Нума заходившегося криком ребенка и
    крепко прижала к груди. Лицо ее словно озарилось светом и стало совсем
    юным.
    — Не плачь, мой маленький! Не плачь, мой хороший! Не плачь, мой
    любимый сыночек!
    Сыночек сразу же замолчал и принялся с увлечением сосать свой
    кулачок. Мамма нежно улыбнулась. Слезы, которые только что текли из ее
    глаз, уже высохли на смуглых щеках.
    Нум увидел, что окружавшие их Мадаи тоже улыбаются. Смерть Тхора не
    была для них, как для него, ошеломляющей новостью. Время смягчило остроту
    утраты. Что поделаешь, так уж устроена жизнь: одни покидают этот мир,
    другие вступают в него. Племя не погибло во время катастрофы, и это —
    главное.
    Мамма удалилась в пещеру, сказав, что ей пора кормить Эко: потом она
    уложит его спать и вернется, чтобы поговорить обо всем на свободе со
    старшим сыном. Куш пошел провожать жену. Его суровое лицо светилось
    затаенной нежностью. Эко лепетал что-то на своем птичьем языке, крепко
    ухватившись крошечной пухлой ручкой за большой палец отца.
    Двое мужчин принесли огромные охапки хвороста и подбросили их в
    костер. Яркое пламя взвилось к небу, озаряя окрестность. Женщины снова
    запели, ритмично ударяя в ладоши; мужчины закружились вокруг костра в
    стремительной пляске. Праздник возвращения продолжался.
    Нум остался один на один с Циллой, с этой новой Циллой, которую он
    едва узнавал и которая внушала ему необъяснимую робость. Девушка с веселым
    любопытством смотрела на него из-под длинных ресниц, наматывая на палец
    кончик одной из своих бесчисленных косичек.
    — Я так рада, что ты остался жив! — сказала она звучным грудным
    голосом. — Мы были уверены, что вы оба погибли под развалинами нашего
    прежнего жилища — ты и мой дед Абахо. Я долго плакала…
    Слова Циллы пробудили в сердце Нума горячую радость. Он откашлялся,
    чтобы скрыть охватившее его волнение. Надо было что-то ответить девушке, и
    ответить немедленно, а он не знал с чего начать. Ему хотелось рассказать
    ей так много!
    Нуму казалось, что не год, а добрый десяток лет прошел с того дня,
    когда земля заколебалась у него под ногами, а стены Священной Пещеры
    пошатнулись словно деревья под напором ветра. Знала ли Цилла о том, что
    весной его едва не растерзал пещерный медведь? Знала ли, что Нум приручил
    волчонка, что волчонка зовут Як, что люди пришедшие с берегов далекого
    океана, похитили Яка, и тогда он, Нум, бросился за ними в погоню, спас
    волчонка и…
    Да, да, Цилле все это уже известно. Абахо, ее дед, успел рассказать
    ей обо всех событиях в жизни двух невольных отшельников. Склонив голову на
    плечо и глядя в сторону, девушка сказала:
    — Я тоже должна сообщить тебе важную новость, Нум! Ты помнишь
    младшего сына Тани, вождя наших друзей Малахов? Он хочет, чтобы я вышла за
    него замуж будущей весной!
    Нум онемел от неожиданности. Сердце его упало. Он знал, что девушки
    его племени рано выходят замуж, но Цилла еще недавно, совсем недавно была
    ребенком, маленькой девочкой!..
    — Это он подарил мне такие красивые браслеты, — продолжала кокетливо
    Цилла. — Они ведь красивые, скажи? Они тебе нравятся?
    Нум посмотрел на девушку мрачным взглядом. Неужели это правда? Циллу,
    маленькую Циллу, подругу его детских лет, собирается взять в жены этот
    верзила и хвастун, отплясывавший с ней прошлой осенью на празднике встречи
    у Малахов? Нум вспомнил долговязого подростка с еле пробивающимися
    усиками, которые он поглаживал с важным видом, всячески стараясь показать,
    что он уже взрослый мужчина. Нечего сказать, нашла сокровище!
    — Я иду за моим волком, — хмуро процедил Нум, стараясь не глядеть на
    Циллу. — Он побоялся прийти сюда вслед за мной. Он меня ждет!
    Цилла весело рассмеялась. Она отлично видела, что Нум ревнует, что он
    вне себя от огорчения, и чувства мальчика отнюдь не были ей неприятны.
    — Дай мне руку, — сказала она, грациозным жестом откидывая назад свои
    косы, — я пойду с тобой.

    Глава 14

    РАЗЛУКА

    Сколько раз за долгую зиму, проведенную в суровом одиночестве, Нум
    представлял себе в мечтах тот счастливый день, когда этому одиночеству
    придет конец!
    И вот долгожданный день наступил, но он оказался совсем не таким
    счастливым и безоблачным, каким рисовался воображению Нума.
    Мадаи с вежливым вниманием слушали рассказ о нелегкой жизни двух
    отшельников, но сами они пережили за этот год не меньше приключений и
    трудностей и торопились поведать обо всем Мудрому Старцу и его ученику. У
    Мадаев имелось теперь множество общих воспоминаний, которые были чуждыми и

    непонятными для Нума и Абахо. Прожив несколько месяцев в становище
    Малахов, Мадаи знали по именам всех членов дружественного племени.
    Разговаривая, они то и дело ссылались на мнения гостеприимных хозяев,
    вспоминали их поступки, слова, различные эпизоды совместной жизни. Мадаи
    переняли у новых друзей ряд приемов и обычаев, находя их более удобными и
    совершенными, чем те, что были приняты у них до сих пор. Они смеялись
    шуткам и намекам, которые Нум не мог разгадать.
    К тому же у племени скопилось множество срочных и неотложнейших
    работ. Их надо было завершить до наступления суровой зимы. Самые сильные
    мужчины приводили в порядок пострадавшие от землетрясения жилища, очищая
    пещеры от обломков и мусора, укрепляя расшатавшиеся своды и стены. Другие
    чинили и крепили частоколы, защищавшие вход. Женщины торопились сшить для
    всех зимние меховые одежды, высушить и провялить мясо и рыбу. Старики и
    дети целыми днями пропадали в лесу, собирая грибы и каштаны, плоды и
    ягоды, мед диких пчел и съедобные коренья. К вечеру все валились с ног от
    усталости. Но вместо того чтобы удалиться на покой в свое жилище вместе с
    семьей, приходилось укладываться спать вповалку на полу одной из немногих
    уцелевших пещер. Пещера вождя племени была самой обширной и потому самой
    перенаселенной. Целая орава ребятишек спала в плетеных колыбельках,
    подвешенных к потолку, и задавала по ночам оглушительные концерты,
    мешавшие спать взрослым.
    Нуму совсем не нравилась эта шумная и беспокойная жизнь. Истошные
    вопли младенцев будили его не один раз за ночь. В пещере было жарко и
    душно, воздух спертый и тяжелый. К утру, потеряв терпение и надежду
    уснуть, Нум вставал раньше всех, но, когда он пытался выбраться из пещеры
    наружу, шагая через тела спящих людей, кто-нибудь, проснувшись, сердито
    спрашивал мальчика, отчего ему не спится и почему он не дает покоя людям?
    Но хуже всего обстояло дело с Яком. Мадаи никак не могли — да и не
    хотели! — привыкнуть к волчонку, смириться с его присутствием в
    человеческих жилищах.
    Первая встреча Яка с Циллой глубоко разочаровала Нума. Ему навсегда
    запомнилась минута, когда девушка и волчонок вдруг очутились лицом к лицу
    в глубине каштановой рощи, где Нум оставил своего четвероногого друга в
    день возвращения Мадаев.
    Цилла слышала, как ее дед Абахо рассказывал соплеменникам о
    и решила, что ростом Як не больше зайца. Но с того
    далекого зимнего дня, когда Нум спас волчонка от неминуемой гибели, прошло
    много месяцев, и Як успел превратиться в почти взрослого волка.
    Увидев в полумраке рощи присевшего на задние лапы большого зверя с
    горящими зеленым огнем глазами, в полуоткрытой пасти которого белели
    внушительных размеров клыки, Цилла побледнела как смерть и испуганно
    попятилась назад.
    — Уйдем скорее, Нум! Мне страшно! Страшно!
    Нум стал успокаивать девушку. Як очень ласковый, говорил он, очень
    послушный. Он никогда не кусается. Цилле совершенно нечего бояться его.
    И Цилла желая доставить Нуму удовольствие, поборола свой страх и
    сделала несколько шагов вперед, крепко держась за руку друга.
    Но тут Як сам все испортил. Увидев чужого человека, голос и запах
    которого были ему незнакомы, волчонок, как ужаленный, вскочил на ноги, и
    густая шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он был еще полон
    воспоминаний о коварстве Гоура и его соплеменников. Жестокость людей
    сделала молодого волка недоверчивым.
    Як стоял перед Циллой, весь ощетинившись и злобно рычал, опасаясь
    какого-нибудь враждебного выпада с ее стороны. А Цилле показалось, что
    волчонок собирается укусить ее. Не дожидаясь дальнейшего развития событий,
    она вырвала свою руку из руки Нума и кинулась со всех ног обратно к
    пещерам, выкрикивая как безумная:
    — Волк! Волк!
    Услышав ее вопли, мужчины прервали танец и схватились за оружие, а
    женщины, прижимая к себе детей, бросились под защиту частокола, громко
    визжа от страха.
    Так в обстановке всеобщей паники и суматохи состоялось первое
    знакомство Мадаев с прирученным волком, знакомство, о котором Нум так
    долго и горячо мечтал.
    Нум крепко держал Яка за загривок, чтобы тот не вздумал убежать. Он
    всячески успокаивал волчонка, как только что пытался успокоить Циллу. Но
    это было также тщетно! Перепуганный шумом и криками, Як дрожал всем телом
    и ложился на землю всякий раз, когда Нум немного ослаблял хватку. Нуму
    хотелось бы взять Яка на руки, чтобы показать Мадаям, насколько он
    безобиден и не опасен. Но — увы! — Як был теперь так велик и тяжел, что
    Нуму пришлось тянуть и волочить его за собой к костру по земле, успокаивая
    лишь голосом и жестами.
    Як не узнавал больше знакомую местность возле пещеры. Гигантские
    языки пламени праздничного костра пугали его. Рослые, широкоплечие Мадаи,
    с ярко раскрашенными красной глиной и желтой охрой лицами и боевым оружием
    в руках, внушали волчонку ужас. Десятки незнакомых запахов вторглись в его
    чуткие ноздри; пронзительные крики убегающих женщин и детей звенели в
    ушах.
    Нум остановился в нескольких шагах от вооруженных до зубов мужчин. Он
    понимал, что страх — плохой советчик, и опасался бессмысленной кровавой
    схватки, которая могла вот-вот вспыхнуть. Взгляд мальчика искал в толпе
    сородичей отца, но Куша нигде не было видно. К счастью, на месте
    происшествия появился Абахо.
    Мудрый Старец раздвинул шеренгу потрясавших оружием людей и твердым
    шагом направился к Нуму и его питомцу. Увидев Абахо, Як радостно
    взвизгнул. Если бы Нум не держал его так крепко, Як давно бы кинулся на
    грудь своему доброму старому хозяину. Подойдя вплотную к мальчику, Абахо
    сказал негромко:
    — Отпусти его, Нум!
    Спокойный и властный голос Главного Колдуна племени сразу разрядил
    напряженную до предела обстановку. Нум выпустил загривок волчонка, и
    судорожно сжатое, готовое к прыжку тело Яка распрямилось. Почувствовав
    себя свободным, волчонок, не помня себя от радости, рванулся к Абахо. Он
    совсем позабыл о Мадаях, стоявших в боевой готовности позади Главного
    Колдуна. Поднявшись на задние лапы, Як положил передние на грудь Мудрого
    Старца и принялся лизать ему лицо, тихо повизгивая от счастья.
    Абахо гладил Яка по спине, почесывал за ушами, похлопывал по
    загривку:
    — Ну, здравствуй, мой хороший! Здравствуй, мой волчок!
    Онемев от изумления, Мадаи смотрели во все глаза на это невиданное
    зрелище. Они глубоко уважали и почитали своего Мудрого Старца и никогда не
    осмеливались критиковать или осуждать его решения и поступки. Но этот
    необычайный, неслыханный союз с одним из самых свирепых врагов человека

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Пещеры красной реки

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сенак Клод: Пещеры красной реки

    и которых любил, да еще Гоура с его подчиненными, вызывавшими в сердце
    молодого волка страх и лютую ненависть.
    Як плохо помнил свое раннее детство: волчицу-мать, кормившую и
    облизывавшую его в берлоге под корнями поваленного бурей дерева, других
    волчат, с которыми он играл на полянке близ логовища, отца, погибшего на
    льду Красной реки в битве с разъяренной волчьей стаей. А о будущем
    волчонок никогда не помышлял.
    Як даже не представлял себе, что его жизнь может измениться. Он был
    уверен, что всегда будет жить с добрым старцем, у которого был такой
    ласковый успокаивающий голос, и с молодым хозяином, которому Як был предан
    всей душой, потому что тот дважды спас ему жизнь.
    Як считал, что они втроем представляют собой отдельный, обособленный
    от всего остального мирок, где царят согласие, полная безопасность и
    уверенность в завтрашнем дне. Он не мог понять нетерпения Нума,
    понуждавшего его снова пуститься в путь.
    — Быстрей, быстрей, мой волчок! Поднимайся, дружище, бежим! Мадаи
    вернулись, понимаешь? Это, конечно, они развели такой большой костер,
    чтобы отпраздновать свое возвращение в родные места. Сейчас все, наверное,
    пляшут вокруг костра, поют и веселятся… Мы должны быть вместе с ними на
    этом празднике! В путь, Як, в путь!
    Як тяжело вздохнул. Он предпочел бы еще немного отдохнуть. Но Нум,
    схватив приятеля за передние лапы, заставил приплясывать вместе с ним
    веселый танец, не обращая внимания на жалобные повизгивания волчонка.
    — Я увижу мою маму, моего отца, моих братьев! Я увижу маленькую
    Циллу!
    В эту счастливую минуту Нум совсем забыл о том, что может не
    встретить кого-то из близких. Они, конечно же, все тут, они счастливы, что
    нашли его и Абахо живыми и невредимыми! Нуму казалось, что он слышит
    удивленные возгласы сородичей:
    И Нум, счастливый и гордый, станет показывать всем, как надо гладить
    Яка, тихонько проводя по короткой и жесткой шерстке от лба к загривку,
    почесывая за ушами и приговаривая ласковые слова…
    Он ничуть не сомневался в том, что эти ласки доставят Яку такое же
    удовольствие, как в тех случаях, когда он гладит его сам.
    До родных пещер оставалось еще более двух часов ходьбы. Но, забыв о
    своей усталости и слабости волчонка, Нум несся как вихрь сквозь каштановые
    и дубовые рощи, не обращая внимания на ветки, царапавшие и хлеставшие его
    по лицу.
    Як бежал за ним с трудом, строптиво прижав уши к затылку и скривив
    губы в недовольной гримасе. Из горла его время от времени вырывалось
    глухое недовольное ворчание. К чему такая безумная гонка, в которой, по
    его, Яка, мнению, нет никакой надобности?
    Наконец они достигли устья долины, и Нум остановился, чтобы перевести
    дыхание перед подъемом на крутой береговой откос.
    Пока они мчались словно одержимые по лесам и холмам, ночь успела
    опуститься на землю, и Нум уже не различал больше впереди высокого столба
    серого дыма, возвещавшего о возвращении Мадаев. Но то, что открывалось его
    взору теперь, было несравненно прекраснее.
    На широкой площадке перед входом в жилище вождя пылал гигантский
    костер. Бушующее пламя взвивалось алыми языками к ночному небу, озаряя
    багровым светом окрестные скалы. В его фантастическом освещении они
    казались отлитыми из золота или меди.
    А вокруг этого великолепного костра, четко выделяясь черными
    силуэтами на его огненном фоне, кружились в стремительной пляске Мадаи,
    празднуя свое прибытие в родные края.
    Все мужчины были в парадных одеяниях. Высокие прически украшали их
    головы, пышные меховые одежды развевались за плечами, на мускулистых руках
    и лодыжках красовались браслеты из резной кости, разноцветных камушков и
    раковин. Мужчины плясали боевой танец, высоко вскидывая колени и потрясая
    оружием, а женщины, усевшись в круг возле костра, ударяли ладонями в такт
    пляске или били в барабаны из кожи оленя, натянутой на высушенные и
    выдолбленные тыквы.
    Громкая, радостная песня летела к темному небу, усыпанному крупными и
    яркими осенними звездами.
    Нум не мог еще различить с такого расстояния лиц танцоров. Ему
    показалось, однако, что он видит среди них высокую, широкоплечую фигуру
    отца. Сердце мальчика радостно забилось. Он обернулся и возбужденно
    крикнул:
    — Як, идем скорей! За мной!
    Только тут Нум заметил, что волчонок отстал от него на несколько
    десятков шагов. Присев на задние лапы, навострив уши и подняв вверх острую
    морду, Як настороженно втягивал ноздрями ночной воздух. Вид у него был
    угрюмый и встревоженный.
    Шерсть на спине волчонка
    встала дыбом. Человеческие существа — за исключением Абахо и Нума —
    вызывали теперь в нем лишь недоверие и жгучую ненависть. Боль от
    нанесенных Гоуром ударов была еще свежа в памяти Яка. Правда, запах Мадаев
    ничем не напоминал едкого запаха прогорклого тюленьего жира, которым так и
    разило от Больших Ступней, но дикое сердце молодого волка все равно было
    полно сомнений. Как узнать, будут ли эти новые люди добры к нему? Вдруг
    они тоже начнут обижать его?
    Поняв настроение волчонка, Нум подбежал к нему и порывисто обнял за
    шею:
    — Не бойся, мой маленький Як! Мадаи не причинят тебе зла! Нет, нет,
    они будут очень рады нам. И они непременно полюбят тебя, потому что я тебя
    люблю. Пойдем со мной, не бойся!
    Як дал уговорить себя. Что ему оставалось делать? Бросить Нума и
    вернуться снова к дикой жизни? Ну нет, он даже думать об этом не хотел!
    Ведь он любил своего сумасбродного молодого хозяина.
    Долгие месяцы провел Як вместе с людьми, деля с ними кров и пищу и
    засыпая вечером в блаженной уверенности, что никто не нападет на него
    врасплох во мраке ночи, а утром снова будет пища, которую не надо
    добывать. Пещеры Красной реки заменили ему родную берлогу, стали его
    жилищем, его собственной территорией.

    Но именно по этой причине волчонок имел все основания считать Мадаев
    дерзкими захватчиками и чужаками.
    Скрепя сердце Як последовал за своим молодым хозяином. Он понуро
    плелся позади Нума на полусогнутых лапах, готовый при малейшей опасности
    отпрянуть в сторону и спастись бегством. Боевые палицы и копья, которыми
    размахивали в такт пляске танцоры, напоминали маленькому волку страшную
    дубину Гоура, и он не мог сдержать глухого рычания, вырывавшегося
    временами из его глотки.
    А Нум уже забыл о своем четвероногом друге. Он вдруг увидел Мамму,
    подходившую к костру с большой ивовой корзинкой, наполненной доверху
    дикими яблоками и грушами.
    Мамма выглядела немного постаревшей. Ее смуглое лицо, дышавшее, как
    всегда, кротостью и добротой, хранило следы перенесенных испытаний и
    какого-то большого горя, о котором Нум еще не знал. Укутанный в меха
    ребенок крепко спал за ее плечами, ничуть не обеспокоенный царившим вокруг
    шумом. Нум подумал, что мать малыша, вероятно, сильно устала с дороги или
    чувствовала себя нездоровой, и Мамма со своей обычной отзывчивостью взяла
    у нее ребенка.
    Нум прорвался сквозь толпу танцоров, перемахнул через языки пламени,
    раздвинул ряды сидевших на корточках женщин, продолжавших ритмично ударять
    в ладони, и повис на шее Маммы:
    — Мамма! Мамма! Это я!
    Корзина выскользнула из рук Маммы; яблоки и груши покатились по
    земле. Нум услышал ее радостный, до боли знакомый голос:
    — Нум! Мальчик мой!
    Ах, какое это было счастье, какое блаженство! Уткнувшись лицом в
    материнское плечо, Нум чувствовал, как слезы, помимо воли, наполняют его
    глаза. Он так долго ждал этой минуты, так долго мечтал о ней, так горячо
    надеялся, что его дорогая Мамма не погибла и он сможет когда-нибудь
    обхватить ее шею руками и прижаться, как маленький, к ее груди! Прильнув к
    матери и не смея поднять лица, залитого счастливыми слезами, Нум вдруг
    обнаружил, что Мамма почему-то стала меньше ростом. Ему пришлось даже
    немного нагнуться, чтобы обнять ее. Ребенок, разбуженный его бурным
    объятием, орал во все горло. И внезапно Нум понял, что не Мамма за время
    их разлуки стала ниже, а он, Нум, вырос.
    Он поднял голову и радостно засмеялся, глядя на мать сияющими
    глазами:
    — Мамма! Мамма! Это ты? Как я счастлив, что вижу тебя!
    Теперь ему совсем не хотелось плакать, и он с недоумением смотрел на
    слезы, катившиеся по щекам матери. Положив ему на плечи обе руки, она
    лепетала, всхлипывая:
    — Нум, мальчик мой! Как ты вырос! Тхор и Ури были бы так рады увидеть
    тебя…
    И Нум вдруг понял, почему плачет Мамма. Смех его оборвался, он
    тревожно оглянулся вокруг. Все Мадаи — мужчины, женщины и дети — окружали
    их плотным кольцом. Сквозь ритуальную раскраску, украшавшую их красивые,
    мужественные лица, Нум узнавал большинство соплеменников: вот Соук,
    искусный резчик камней, вот Енок — лучший охотник племени, вот Ада, его
    жена, и Лоук, их старший сын, а вот старая Мафа, ее дочь Джила и внук
    Бару… Но скольких сородичей не хватает!
    Большая тяжелая рука легла на плечо мальчика, и Нум стремительно
    обернулся:
    — Отец! О, отец… это ты!
    Куш, вождь Мадаев, стоял перед ним. Он тоже показался Нуму чуточку
    ниже ростом, но крупные, волевые черты его красивого лица дышали тем же
    достоинством и благородством, что и раньше.
    Нум и Куш не бросились друг другу в объятия, не стали целоваться.
    Такие нежности между мужчинами не приняты. Но взгляды их были
    красноречивее всяких слов.
    В глазах отца Нум прочел гордость за сына, которого он нашел таким
    рослым и широкоплечим, почти без признаков хромоты. Абахо, наверное, уже
    успел рассказать вождю, как Нум вел себя в течение долгой и суровой зимы.
    Теперь Куш больше не скажет о нем: Но почему глаза отца
    так грустны и он даже не улыбается Нуму?
    Побледнев от волнения, мальчик еле слышным голосом спросил:
    — А где мои братья? Где Тхор и Ури? Где Цилла?
    Куш скорбно склонил голову:
    — Тхор был тяжело ранен в грудь во время землетрясения, Нум! Мы
    унесли его с собой на носилках. Он сильно страдал во время перехода, и с
    нами не было Абахо, который умеет врачевать раны. Когда мы добрались
    наконец до становища Малахов, Тхор уже потерял сознание и бредил. Главный
    Колдун Малахов пытался спасти его, но было уже поздно…
    Нум задрожал всем телом. Возможно ли это? Тхор, его старший брат,
    умер! Такой большой, такой сильный и жизнерадостный! Тхор, который был
    всегда весел и смеялся из-за всякого пустяка!..
    — А Ури, — глухим голосом продолжал Куш, — с тех пор как брата его не
    стало, сделался сам не свой; бродит целыми днями как потерянный, словно
    лишился половины души… Он не пожелал вернуться с нами сюда и остался у
    Малахов, чтобы не покидать могилы Тхора… Но я надеюсь, что со временем
    он утешится и женится на старшей дочери вождя Малахов. А маленькая
    Цилла…
    — Я здесь! — прозвенел в толпе высокий и свежий голос. — Мой дед
    Абахо сказал, что Нум пришел!
    Нум порывисто обернулся. Он ожидал увидеть свою маленькую
    приятельницу, как всегда тоненькую и хрупкую, в коротком меховом одеянии с
    пестрой бахромой, с длинными черными волосами, перехваченными ремешком из
    красноватой кожи. Но Цилла тоже была не такой, как раньше, она тоже
    изменилась…
    Вместо того чтобы бежать вприпрыжку, словно дикая козочка, она
    подошла теперь к ним неторопливой и плавной походкой, опустив густые
    ресницы, затенявшие удлиненные темные глаза. Волосы Циллы больше не падали
    свободно на худенькие плечи; они были искусно заплетены в десятки
    тоненьких черных косичек, стянутых на затылке нарядной повязкой из белого
    меха. Смуглые руки и щиколотки стройных ног, украшали красивые браслеты из
    разноцветных камушков и пестрых раковин.
    Нум смотрел на Циллу, онемев от изумления. Неужели это та самая
    девочка, для которой он совсем недавно вырезал кукол из веток каштана?
    Он не осмелился броситься к ней на шею, как сделал бы год назад, и
    удовольствовался тем, что неловким жестом протянул девушке руку. Цилла
    церемонно пожала кончики его пальцев, даже не удостоив взглядом бывшего
    товарища своих детских игр. Потом, повернувшись к Мамме, ласково обняла
    плечи своей приемной матери:
    — Не плачь, Мамма! Не надо. Теперь, когда Нум нашелся, у тебя снова

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23