• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    собственные заработки, когда я начал получать свою долю прибылей, он
    только показывал мне, а затем они исчезали, как те деньги, которые дарят
    ребенку только для того, чтобы он опустил их в церковную кружку. После
    подведения еженедельного баланса Пинкертон являлся сияя, хлопал меня по
    плечу и заявлял, что чистая прибыль достигла гигантской цифры, после че-
    го выяснялось, что у него нет четверти доллара на стакан виски.
    — Но что же ты сделал с полученной прибылью? — спрашивал я.
    — Пустил в оборот. Все снова вложено в дело, — объявлял он с неопису-
    емым восторгом.
    Он признавал только «вклады в дело» и терпеть не мог «биржевой игры»,
    как он выражался.
    — Никаких акций, Лауден, — не уставал повторять он, — только солидные
    предприятия.
    Но при этом самый азартный биржевик пришел бы в ужас от одного только
    намека на некоторые капиталовложения Пинкертона, В качестве примера при-
    веду одно из них, которое мне удалось проследить от начала и до конца:
    он купил седьмую часть фрахта некой злополучной шхуны, направлявшейся в
    Мексику с контрабандной партией оружия. Затем шхуна должна была вер-
    нуться в Сан-Франциско со столь же контрабандными сигарами. О печальном
    исходе этого предприятия — кораблекрушении, конфискации шхуны и судебном
    процессе со страховой компанией — я распространяться не стану, слишком
    уж это грустная тема. «Идея оказалась малоудачной», — больше Пинкертон
    ничего не сказал, но я видел, что его финансы потерпели серьезный ущерб.
    Надо добавить, что об этой сделке я узнал совершенно случайно, так как
    Пинкертон довольно скоро перестал посвящать меня в свои тайны. О причине
    такой перемены я расскажу ниже.
    Контора, куда стекались (или, вернее, должны были стекаться) все эти
    доллары, находилась в самом центре города и представляла собой обширное
    помещение с высокими потолками и множеством зеркальных окон. Стеклянная
    горка полированного красного дерева являла взгляду батарею примерно в
    двести бутылок с яркими этикетками. Они содержали «Пинкертоновские три-
    надцать звездочек», хотя, глядя на них издали, только эксперт отличил бы
    их от бутылок с соответствующим французским напитком. Я часто поддразни-
    вал моего приятеля этим сходством и советовал ему выпустить второе изда-
    ние его брошюры, с исправленным заглавием: «Зачем пить французский
    коньяк, если мы предлагаем вам те же самые этикетки?» Дверцы горки то и
    дело открывались, и если в конторе появлялся человек, незнакомый с дос-
    тоинствами пинкертоновского коньяка, ему перед уходом непременно препод-
    носилась бутылка. Когда я пробовал протестовать против такой расточи-
    тельности, Пинкертон восклицал:
    — Мой милый Лауден, ты по-прежнему не понимаешь деловых приемов! Се-
    бестоимость напитка практически равна нулю. Как бы я ни старался, дешев-
    ле рекламы мне не найти.
    К горке был прислонен пестрый зонтик, хранившийся как реликвия. Дело
    в том, что, когда Пинкертон собирался пустить «Тринадцать звездочек» в
    продажу, наступил дождливый сезон. Он ждал, не имея за душой почти ни
    гроша, первого ливня: едва пошел дождь, все улицы, как по сигналу, на-
    полнились агентами, продававшими пннкертоновские рекламные зонтики, и
    все обитатели Сан-Франциско, от торопящегося к парому биржевого маклера
    и до старушки, ожидающей на углу конки, стали прятаться от дождя под
    зонтиками со следующей странной надписью: «Вы промокли? Попробуйте «Три-
    надцать звездочек».
    — Успех был просто невероятный, — рассказывал Пинкертон, наслаждаясь
    приятным воспоминанием. — Ни одного другого зонтика! Я стоял у этого са-
    мого окна, Лауден, не в силах наглядеться и чувствовал себя Вандер-
    бильтом.
    Именно этому ловкому использованию климата Пинкертон был обязан не
    только спросом на «Тринадцать звездочек», но и возникновением своего
    рекламного агентства.
    Примерно посредине комнаты (я возвращаюсь к описанию конторы) стоял
    большой письменный стол, вокруг которого громоздились кипы афишек,
    объявлений и брошюрок «Зачем пить французский коньяк?» и «Руководство по
    рекламе». По одну его сторону сидели две машинистки, не знавшие ни мину-
    ты отдыха между девятью и четырьмя, а по другую — высилась модель
    сельскохозяйственной машины. Все стены, если не считать места, занятого
    телефонами и двумя фотографиями, изображавшими корабль «Джеймс Моди»,
    выброшенный на рифы, и буксирный пароходик, переполненный любителями
    рыбной ловли, были увешаны картинами в пышных рамах. Многие из этих кар-
    тин были памятью о Латинском квартале, и к чести Пинкертона должен ска-
    зать, что совсем плохих среди них не было, а некоторые даже обладали за-
    мечательными художественными достоинствами. Они распродавались довольно
    медленно, но по хорошим ценам, а освободившееся место заполнялось произ-
    ведениями местных талантов. Пинкертон незамедлительно поручил мне выска-
    зать свое суждение об этих последних. Некоторые из них были отврати-
    тельны, однако все могли найти сбыт. Я так и сказал и тут же почувство-
    вал себя гнусным перебежчиком, выступающим с оружием в руках на стороне
    бывших своих врагов. С этих пор я был обречен смотреть на картины не
    глазами художника, а глазами торговца: между мной и тем, что я любил
    всем сердцем, легла непроходимая пропасть.
    — Ну, Лауден, — сказал Пинкертон на другой день после лекции, — те-
    перь мы будем работать плечом к плечу. Вот о чем я всегда мечтал. Мне
    нужны были две головы и четыре руки — теперь я их обрел. Ты сам увидишь,
    что это ничем не отличается от искусства — тоже все сводится к умению
    видеть и к воображению, только нужно куда больше действовать. Погоди
    немного, и ты сам это почувствуешь.
    Но я никак не мог этого почувствовать. Вероятно, во мне чего-то не
    хватало: во всяком случае, наша деятельность представлялась мне утоми-
    тельной суетой, а место, где мы ею занимались, — истинным Дворцом Зево-
    ты. Я спал в каморке позади конторы, а Пинкертон — прямо в ней на патен-
    тованном диване-кровати, который время от времени самопроизвольно скла-
    дывался под ним. Кроме того, сну моего приятеля постоянно угрожал кап-
    ризный будильник. Это дьявольское изобретение будило нас ни свет ни за-
    ря, затем мы отправлялись завтракать, а в девять уже принимались за то,
    что Пинкертон называл работой, а я — мучением. Надо было вскрыть и про-
    честь бесчисленное множество писем, а также ответить на них. Я занимался
    этим за своим столом, который был водворен в контору накануне моего при-
    езда, а Пинкертон, диктуя машинистке, метался взад и вперед по комнате,

    словно лев в клетке. Надо было просмотреть бесчисленное количество ти-
    пографских корректур, помечая синим карандашом «курсив»,
    «нонпарель», «раздвинуть интервалы», а иногда и чтонибудь более санг-
    виническое, как, например, в тот раз, Когда Пинкертон энергично нацара-
    пал на полях рекламы «тонизирующего сиропа»: «Рассыпать набор. Вы что,
    никогда не печатали рекламы? Буду через полчаса».
    Кроме того, мы каждый день заносили сведения в наши счетные книги.
    Таковы были наши основные и наименее неприятные занятия. Однако большая
    часть нашего времени уходила на разговоры с посетителями — весьма воз-
    можно, чудеснейшими парнями и первоклассными дельцами, но, к несчастью,
    ничуть для меня не интересными. Некоторые из них, судя по всему, страда-
    ли слабоумием, и с ними приходилось беседовать по часу, прежде чем они
    наконец решались на какой-нибудь пустяк и покидали контору — только для
    того, чтобы через десять минут вернуться и взять свое решение назад.
    Другие врывались к нам с таким видом, словно у них нет ни секунды лишне-
    го времени, но, насколько я мог заметить, это делалось исключительно на-
    показ. Действующая модель сельскохозяйственной машины, например, каза-
    лась своего рода липкой бумагой для бездельников этого типа. Я не раз
    видел, как они самозабвенно крутили ее минут пять, притворяясь (хотя это
    никого не обманывало), что она интересует их с практической точки зре-
    ния. «Неплохая штука, а, Пинкертон? Много вы их сбываете? Гм! А нельзя
    ли использовать ее для рекламирования моего товара, как вам кажется?»
    (Этим товаром могло быть, например, туалетное мыло.) Третьи (пожалуй,
    самый неприятный тип клиента) уводили нас в соседние кабачки играть в
    кости на коктейли, а когда за коктейли было заплачено, — на деньги. Лю-
    бовь этой братии к игральным костям превосходила всякое вероятие: в од-
    ном клубе, где я как-то обедал в качестве «моего партнера, мистера Дод-
    да», стаканчик с костями появился на столе вместе с десертом и заменил
    послеобеденную беседу.
    Из всех наших посетителей мне больше всего нравился Император Нортон.
    Упомянув его, я прихожу к выводу, что еще не воздал должное обитателям
    СанФранциско. В каком другом городе безобидный сумасшедший, воображающий
    себя императором обеих Америк, был бы окружен таким ласковым вниманием?
    Где еще уличные прохожие стали бы считаться с его иллюзиями? Где еще
    банкиры и торговцы пускали бы его в свои конторы, брали бы его чеки,
    соглашались бы выплачивать ему «небольшие налоги»? Где еще ему позволили
    бы присутствовать на торжественных актах в школах и колледжах и обра-
    щаться к присутствующим с речью? Где еще на всем божьем свете мог бы он,
    заказав и — съев в ресторане самые изысканные блюда, спокойно уйти и ни-
    чего не заплатить? Говорили даже, что он был очень привередлив и, остав-
    шись недоволен, грозил вовсе прекратить посещения такого ресторана. Я
    легко могу этому поверить, потому что у него было лицо завзятого гурма-
    на. Пинкертона этот монарх сделал своим министром — я видел соответству-
    ющий указ и только подивился добродушию владельца типографии, который
    согласился даром напечатать все эти бланки. Если не ошибаюсь, мой друг
    возглавлял министерство не то иностранных дел, не то народного образова-
    ния. Впрочем, значения это не имело, так как функции всех министров были
    одинаковы. Вскоре после моего приезда мне довелось увидеть, как Джим ис-
    полняет свои государственные обязанности. Его императорское величество
    изволили посетить нашу контору. Это был толстяк с довольно дряблой кожей
    и благообразным лицом, производивший чрезвычайно трогательное и нелепое
    впечатление из-за того, что на боку у него болталась длинная сабля, а в
    шляпе торчало павлинье перо.
    — Я зашел напомнить вам, мистер Пинкертон, что вы несколько задержали
    взнос налогов, — сказал он со старомодной и величественной любезностью.
    — Сколько с меня причитается, ваше величество? — спросил Джим и, ког-
    да сумма была названа (она никогда не превышала двух-трех долларов),
    выплатил ее до последнего цента, прибавив в качестве премии бутылку
    «Тринадцать звездочек».
    — Я всегда рад оказать покровительство национальному производству, —
    заметил Нортон Первый. — СанФранциско предан своему императору, и, дол-
    жен сказать, я предпочитаю его всем остальным городам в моих владениях.
    — Знаешь, — сказал я Пинкертону, когда император удалился, — он мне
    нравится больше всех остальных наших посетителей.
    — Это вообще большая честь, — заметил Джим. — По-моему, он обратил на
    меня внимание из-за шумихи по поводу зонтиков.
    Но и другие, более великие люди дарили нас своим вниманием. Бывали
    дни, когда Джим принимал необычайно деловитый и решительный вид, говорил
    только отрывистыми фразами, как человек чрезвычайно занятый, и то и дело
    ронял фразы вроде: «Лонгхерст говорил мне об этом сегодня утром». Или:
    «Это мне известно от самого Лонгхерста». Неудивительно, думал я, что по-
    добные финансовые титаны принимают Пинкертона как равного: его изобрета-
    тельность и находчивость были несравненны. В те первые дни, когда он еще
    обо всем со мной советовался, шагая взад и вперед по комнате, строя пла-
    ны, вычисляя, прикидывая воображаемые проценты, утраивая воображаемые
    капиталы, и его «умственная машина» (прибегая к старинному, но превос-
    ходному выражению) работала полным ходом, я никак не мог решить, что
    сильнее: уважение ли, которое он мне внушает, или желание смеяться, ко-
    торое он во мне возбуждает. Но этим хорошим дням не суждено было прод-
    литься долго.
    — Да, неплохо придумано, — сказал я как-то. — Но, Пинкертон, неужели
    ты считаешь, что это честно?
    — А ты считаешь, что это нечестно? — огорчился он. — И я дожил до то-
    го, чтобы услышать от тебя подобные слова!
    Заметив, как он расстроился, я, не краснея, воспользовался фразой
    Майнера.
    — По-твоему, честность — это что-то вроде игры в жмурки, — сказал я.
    — На самом же деле это вещь очень тонкая, тоньше любого искусства.
    — Ах, вот ты о чем! — сказал он с огромным облегчением. — Это казуис-
    тика.
    — Я убежден в одном: то, что ты предлагаешь нечестно, — возразил я.
    — Ну, не будем об этом больше говорить. Все уже решено, — ответил он.
    Таким образом, мне удалось настоять на своем почти с первого слова.
    Но, к несчастью, такие споры стали возникать все чаще и чаще, и мы нача-
    ли их бояться. Больше всего на свете Пинкертон гордился своей чест-
    ностью, больше всего на свете он ценил мое доброе мнение, и, когда ока-
    зывалось, что его коммерческие предприятия ставят под угрозу и то и дру-
    гое, он испытывал невероятные мучения. Мое собственное положение было не
    менее тяжелым. Ведь я стольким был обязан Пинкертону, ведь я сам жил и
    благоденствовал на доходы с этих сомнительных операций, но кроме того,
    кому приятна роль брюзги? Если бы я проявил большую требовательность и
    решительность, наши разногласия могли бы зайти чересчур далеко, но,
    честно говоря, я беспринципно предпочитал пользоваться благами, не слиш-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    ли среди пассажиров «Лондона Додда». Решив, что имена почти сходятся, я
    предъявил свои права на телеграмму. Она была от Пинкертона: «Какого чис-
    ла ты приезжаешь, страшно важно». Я послал ему депешу с указанием дня и
    часа и в Огдене получил ответ: «Отлично. Испытываю неимоверное облегче-
    ние. Встречу тебя в Сакраменто». В Париже я придумал тайное прозвище
    Пинкертону — в минуты горечи я называл его «Неукротимым», и именно это
    слово прошептали теперь мои губы. Какую авантюру затеял он теперь? Какую
    чашу испытаний готовило мое доброжелательное чудовище своему Франкенш-
    тейну? В какой лабиринт событий попаду я, оказавшись на тихоокеанском
    побережье? Мое доверие к Пинкертону было абсолютным, мое недоверие к не-
    му — непоколебимым. Я знал, что намерения его всегда были наилучшими, но
    не сомневался, что поступит он, с моей точки зрения, обязательно не так,
    как надо.
    Полагаю, что эти смутные опасения окрасили в мрачные тона и без того
    угрюмые пейзажи за окнами вагона, где хмурились Небраска, Вайоминг, Юта,
    Невада, словно желая прогнать меня обратно на мою вторую родину, в Ла-
    тинский квартал. Но, когда Скалистые горы остались позади и поезд, так
    долго пыхтевший на крутых подъемах, понесся вниз по склону, когда я уви-
    дел плодороднейшую область, простирающуюся от лесов и голубых гор до
    океана, увидел необозримые поля волнующейся кукурузы, рощи, чуть колыши-
    мые летним ветерком, деревенских мальчишек, осаждающих поезд, предлагая
    инжир и персики, мое настроение сразу поднялось. Забота спала с моих
    плеч, и когда в толпе на перроне в Сакраменто я увидел моего Пинкертона,
    то, забыв все, кинулся к нему — к самому верному из друзей.
    — Лауден! — закричал он. — Как я по тебе стосковался! И ты приехал
    как раз вовремя. Тебя здесь знают и ждут. Я уже устроил тебе рекламу, и
    завтра вечером ты читаешь лекцию «Жизнь парижского студента: его занятия
    и развлечения». Тысяча двести билетов разошлись все до единого… Но как
    же ты исхудал! Нука, хлебни вот этого. — И он извлек из кармана бутылку
    с удивительнейшей этикеткой: «Пинкертоновский коньяк Золотого Штата,
    тринадцать звездочек, лицензированный».
    — Господи! — воскликнул я, закашлявшись после глотка этой огненной
    жидкости. — А что означает «лицензированный»?
    — Да неужели ты этого не знаешь, Лауден? — удивился Пинкертон. — От-
    личное выражение, которое можно увидеть на любом старинном кабачке.
    — Но, если не ошибаюсь, там оно означает совсем другое и относится к
    заведению, а не к продаваемым в нем напиткам.
    — Возможно, — ответил Джим, нимало не смущаясь. — Однако это слово
    очень эффектно и дало ход напитку — он теперь расходится ящиками. Кста-
    ти, надеюсь, ты не рассердишься: в связи с лекцией я расклеил по всему
    Сан-Франциско твои портреты с подписью: «Лауден Додд, американо-парижс-
    кий скульптор». Вот образец афишки для раздачи на улицах, а стенные афи-
    ши точно такие же, только набраны крупным шрифтом, синим и красным.
    Я взглянул на афишку, и у меня потемнело в глазах. Слова были беспо-
    лезны. Как я мог растолковать Пинкертону, насколько ужасно это сочетание
    «американопарижский», когда он не замедлил указать мне на него и объяс-
    нить:
    — Очень удачное выражение — сразу раскрывает обе стороны вопроса. Я
    хотел, чтобы лекция отвечала именно такому требованию.
    Даже когда мы добрались до Сан-Франциско, и я, не выдержав зрелища
    расскленных повсюду изображений моей физиономии, разразился потоком не-
    годующих слов, Пинкертон не понял, чем я недоволен.
    — Если бы я только знал, что ты не любишь красных букв! — был
    единственный вывод, который он сделал из моей речи. — Ты совершенно
    прав: четкая черная печать гораздо предпочтительнее и сильнее бросается
    в глаза. Вот с портретом ты меня огорчил — признаюсь, я думал, он полу-
    чился очень удачно. Честное слово, мне страшно неприятно, что все так
    вышло, мой дорогой. Теперь я понимаю, ты, конечно, имел право ожидать
    совсем другого. Но ведь я старался сделать как лучше, Лауден, и все ре-
    портеры в восторге.
    Тут я перешел к самому главному:
    — Послушай, Пинкертон, из всех твоих сумасшедших выдумок эта лекция —
    самая сумасшедшая. Как я успею подготовить ее за тридцать часов?
    — Все сделано, Лауден, — ответил он с торжеством, — лекция готова.
    Она лежит уже отпечатанная в ящике моего письменного стола. Я пригласил
    для этого самого талантливого литератора Сан-Франциско — Гарри Миллера,
    лучшего репортера города.
    И он, не слушая моих робких возражений, продолжал болтать, описывая
    мне свои сложные деловые предприятия, перечислял своих новых знакомых,
    то и дело сожалея, что не может тут же на месте представить мне како-
    го-нибудь «чудеснейшего парня, первоклассного дельца», а у меня при од-
    ной мысли об этом знакомстве по спине пробегала дрожь.
    Ну, со воем этим я должен был смириться: смириться с Пинкертоном,
    смириться с портретом, смириться с заранее напечатанной лекцией. Мне,
    правда, удалось вырвать у него обещание никогда в дальнейшем не давать
    от моего имени обязательств, не поставив меня об этом в известность. Но
    я тут же раскаялся в своем требовании, заметив, как удивило и обескура-
    жило оно Неукротимого, и побрел без жалоб за его триумфальной колесни-
    цей. Я назвал его «Неукротимым». Вернее было бы сказать «Неотразимый».
    Но все это и в сравнение не шло с тем, что я испытал, просмотрев лек-
    цию Гарри Миллера. Он оказался большим остряком, питал пристрастие к
    несколько вольным шуткам, которые вызывали у меня тошноту, и вместе с
    тем, описывая гризеток и голодающих гениев, впадал в слащавый или даже
    мелодраматический тон. Я понял, что материалом ему служила моя переписка
    с Пинкертоном, ибо иногда натыкался на описание своих собственных прик-
    лючений, только искаженных до неузнаваемости, а также своих мыслей и
    чувств, но в таком преувеличенном изложении, что мне оставалось только
    краснеть. Надо отдать Гарри Миллеру справедливость, он действительно об-
    ладал своеобразным талантом, чтобы не сказать гением — все попытки уме-
    рить его тон оказались бесплодными, он был неизгладим. Более того, у
    этого чудовища был определенный ярко выраженный стиль — или отсутствие
    стиля, — так что любая моя вставка отчаянно дисгармонировала со всем ос-
    тальным и обедняла (если только это было возможно) общий эффект.
    За час до лекции я пообедал в ресторанчике «Пудель» со своим агентом
    — так было угодно Пинкертону величать себя. Оттуда он, как быка на бой-
    ню, повел меня в зал, где я оказался лицом к лицу со всем СанФранциско,
    и притом в полном одиночестве, если не считать стола, стакан с водой и

    отпечатанной на машинке рукописи, творцом которой был Гарри Миллер и
    немножко я. Я начал читать ее вслух — у меня не было ни времени, ни же-
    лания выучивать всю эту чепуху наизусть. Читал я торопливо, монотонно,
    всем своим видом показывая, как мне стыдно. Порой, когда я встречался
    взглядом с чьими-нибудь умными глазами или вдруг натыкался на особо соч-
    ный образчик миллеровского остроумия, я запинался и некоторое время
    что-то бормотал еле слышным голосом. Слушатели зевали, ерзали, шепта-
    лись, ворчали и наконец принялись выкрикивать: «Громче! Ничего не слыш-
    но!» Я начал пропускать страницы и, плохо зная материал, почти каждый
    раз оказывался в середине фразы, не имевшей ничего общего с предыдущей.
    Но эти неувязки ни у кого не вызывали смеха, что показалось мне весьма
    зловещим знаком. По правде сказать, я начинал бояться худшего и почти не
    сомневался, что мне вскоре будет нанесено оскорбление действием, когда
    вдруг ощутил, насколько все это смешно. Я чуть было не расхохотался, и,
    когда мне опять крикнули, чтобы я читал громче, я в первый раз улыбнулся
    своим слушателям.
    — Отлично, — сказал я. — Я попробую читать громче, хотя, по-моему,
    никому не хочется меня слушать, что, впрочем, и неудивительно.
    После чего и аудитория и лектор принялись хохотать и хохотали до
    слез. Моя импровизированная острота была вознаграждена громовыми и про-
    должительными аплодисментами. Затем, пропустив три страницы, я весело
    заметил:
    — Вот видите, я пропускаю все, что возможно.
    После чего уважение ко мне зрителей чрезвычайно возросло, и, когда я
    наконец сошел с эстрады, мне вслед смеялись, стучали ногами, кричали и
    махали шляпами.
    Пинкертон сидел за кулисами и что-то лихорадочно записывал в свой
    блокнот. Едва увидев меня, он вскочил на ноги, и я с удивлением заметил,
    что по его щекам текут слезы.
    — Мой дорогой! — вскричал он. — Я себе этого никогда не прощу, и ты
    меня не простишь! Ну, да ладно. Я же хотел, как лучше. А с каким мужест-
    вом и благородством ты довел ее до конца! Я ведь боялся, что нам придет-
    ся вернуть деньги.
    — Так было бы честнее всего, — ответил я.
    Тут к нам подошли репортеры во главе с Гарри Миллером, и я не без
    изумления обнаружил, что, в общем, все они люди очень приятные, и даже
    Гарри Миллер как будто человек вполне порядочный. Я потребовал устриц и
    шампанского (лекция принесла нам солидную сумму) и, поскольку мое нерв-
    ное напряжение требовало разрядки, принялся шутить, да так, что все они
    непрерывно хохотали. С необычайным подъемом я описывал свое бдение над
    литературными трудами Гарри Миллера и гамму чувств, которые я испытал на
    эстраде. Мои сотрапезники наперебой клялись, что я душа общества и царь
    всех лекторов, и — столь удивительна сила печати — если бы вы прочли от-
    четы о моей лекции, появившиеся на следующий день в газетах, то вообра-
    зили бы, что она прошла удивительно удачно.
    Вечером, возвращаясь домой, я был в превосходном настроении, но приу-
    нывший Пинкертон огорчался за двоих.
    — Ах, Лауден, — сказал он, — я никогда себе этого не прощу! Сообра-
    зив, что мысль об этой лекции тебе неприятна, я должен был бы прочесть
    ее сам.

    ГЛАВА VII
    ДЕЛА ИДУТ ПОЛНЫМ ХОДОМ

    Телесная пища глупца и мудреца, слона и воробышка не так уж различна
    — одни и те же химические элементы, лишь облеченные в различную форму,
    поддерживают жизнь всех обитателей земли. Немного понаблюдав Пинкертона
    в его новой обстановке, я убедился, что это правило применимо и к тем
    мыслительным процессам, с помощью которых мы извлекаем из жизни радость.
    Начитавшийся Майн Рида мальчуган, сжимая в руках игрушечное ружье, кра-
    дется по воображаемым лесам — и точно так же Пинкертон, шествуя по Кир-
    ни-стрит в свою контору, чувствовал, что жизнь его полна жгучего интере-
    са, а случайная встреча с миллионером преисполняла его счастьем на дол-
    гие часы. Его романтикой была реальность, он гордился своим занятием, он
    наслаждался деловой жизнью. Представьте себе, что кто-нибудь наткнулся у
    Коромандельского берега на затонувший галион и, пока его шхуна лежит в
    дрейфе, отмеряет под грохот прибоя золотые слитки ведрами при свете го-
    рящих обломков; но, хотя этот человек, несомненно, окажется владельцем
    неизмеримо большего богатства, ему не испытать и половины того романти-
    ческого волнения, с которым Пинкертон подводил в пустой конторе свой
    еженедельный баланс. Каждый нажитый доллар был словно сокровище, извле-
    ченное из таинственной морской пучины, каждая сделка — словно прыжок ис-
    кателя жемчуга в волны, а когда Пинкертон предпринимал биржевые опера-
    ции, он с восторгом чувствовал, что сотрясает самые столпы современной
    жизни, что в самых дальних странах люди, словно по боевому кличу, прини-
    маются за дело, а золото в сейфах миллионеров содрогается.
    Я так никогда толком и не узнал полного размаха его деятельности, од-
    нако было пять совершенно не связанных между собой предприятий, о кото-
    рых он постоянно говорил и которыми страшно гордился. «Коньяк Золотого
    Штата, тринадцать звездочек, лицензированный» (весьма ядовитый напиток)
    занимал в его мыслях весьма большое место и расхваливался в весьма крас-
    норечивой, хотя и не слишком правдивой брошюре «Зачем пить французский
    коньяк? Обращение к умным людям». Он держал рекламную контору — давал
    советы, составлял проспекты и служил посредником между владельцами ти-
    пографий и людьми неопытными или малоизобретательными. Тупой галантерей-
    щик приходил к нему набраться идей, разбитной театральный агент являлся
    за сведениями о местных условиях, и все до одного его клиенты уходили,
    унося с собой экземпляр его брошюры «Как, когда и где, или руководство
    по рекламе». Каждую субботу он зафрахтовывал буксирный пароходик и выво-
    зил желающих на взморье, снабжая их удочками и приманкой для шестичасо-
    вого ужения за пять долларов с головы. Мне рассказывали, что кое-кто из
    его пассажиров (без сомнения, умелые рыболовы) еще наживались на этой
    сделке. Иногда он покупал потерпевшие крушение или назначенные на слом
    суда, которые затем (уж не знаю как) вновь оказывались на плаву, сменяя
    только названия, и продолжали бороздить океан под флагами Боливии или
    Никарагуа. И, наконец, имелась некая сельскохозяйственная машина, блис-
    тавшая малиновой и синей краской и, как считалось, «восполнявшая давно
    ощущавшийся пробел», — Пинкертону принадлежала десятая часть патента.
    Таковы были его основные и официальные предприятия, «а помимо них»
    (его собственное выражение), он занимался самой разнообразной и весьма
    таинственной деятельностью. Ни один доллар, находившийся в его владении,
    не лежал спокойно — он жонглировал ими, словно клоун апельсинами. Мои

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Я встал и направился к дверям.
    — Сиди, где сидел! — крикнул мой дед, приходя в ярость. — Если Эдаму
    хочется поговорить, пусть говорит. А все деньги здесь мои, и я заставлю,
    чтобы меня слушались!
    После такого предисловия у дяди Эдама явно пропала охота говорить:
    ему дважды предлагалось «выложить, что у него на душе», но он угрюмо от-
    малчивался, причем должен сказать, что в эту минуту мне было его искрен-
    не жаль.
    — Вот что, сынок моей Дженни, — сказал наконец дедушка. — Я собираюсь
    поставить тебя на ноги. Твою мать я всегда любил больше, потому что с
    Эдамом каши не сваришь. Да и ты сам мне нравишься, голова у тебя работа-
    ет правильно, рассуждаешь ты, как прирожденный строитель, а кроме того,
    жил во Франции, а там, говорят, знают толк в штукатурке. А это — первое
    дело, особливо для потолков; небось, по всей Шотландии не найдешь строи-
    теля, который больше меня пускал бы ее в ход. А хотел я сказать вот что:
    если с капиталом, который я тебе дам, ты займешься этим ремеслом, то су-
    меешь стать богаче меня. Ведь тебе полагается доля после моей смерти, а
    раз она понадобилась тебе теперь, ты по справедливости получишь чуток
    поменьше.
    Дядя Эдам откашлялся.
    — Вы очень щедры, папа, — сказал он, — и Лауден, конечно, это понима-
    ет. Вы поступаете, как сами выразились, по справедливости; но, с вашего
    разрешения, не лучше ли было бы оформить все это письменно?
    Тлевшая между ними вражда чуть не вырвалась наружу при этих не вовре-
    мя сказанных словах. Каменщик быстро повернулся к сыну, оттопырив нижнюю
    губу, словно обезьяна. Несколько мгновений он глядел на него в злобном
    молчании, а потом сказал:
    — Позови Грегга!
    Эти слова произвели видимый эффект.
    — Он, наверное, уже ушел в контору, — пробормотал дядя Эдам.
    — Позови Грегга! — повторил дед.
    — Да говорю же вам, что он ушел в контору, — настаивал Эдам.
    — А я тебе говорю, что он сидит в саду, как всегда, и покуривает, —
    отрезал старик.
    — Очень хорошо! — воскликнул дядя и быстро вскочил, словно что-то со-
    образив. — В таком случае я сам за ним схожу.
    — Нет, не сходишь! — крикнул дедушка. — Сиди, где сидел!
    — Так как же, черт побери, я смогу его позвать? — огрызнулся дядя с
    вполне простительным раздражением.
    Дедушка (которому на это возразить было нечего) посмотрел на своего
    сына со злорадной мальчишеской усмешкой и позвонил в колокольчик.
    — Возьмите ключ от садовой калитки, — сказал дядя Эдам слуге, — прой-
    дите в сад и, если мистер Грегг, нотариус, там (он обычно сидит под ста-
    рым боярышником), передайте ему, что мистер Лауден-старший просит его
    зайти к нему.
    Мистер Грегг, нотариус! Тут я наконец понял скрытый смысл слов моего
    деда и причину тревоги бедного дяди Эдама. Речь, оказывается, шла о за-
    вещании старого каменщика.
    — Послушайте, дедушка, — сказал я, — ничего этого мне не надо. Я
    просто хотел попросить взаймы фунтов двести. Я могу позаботиться о себе
    сам; у меня есть надежды и верные друзья в Штатах…
    Старик отмахнулся от меня.
    — Разговаривать буду я! — сказал он резко.
    И мы в молчании с, тали ожидать прихода нотариуса. Наконец он появил-
    ся — суровый человек в очках, но с довольно симпатичным лицом.
    — А, Грегг! — воскликнул каменщик. — Ответьте-ка мне на один вопрос:
    какое отношение имеет Эдам к моему завещанию?
    — Боюсь, я не совсем вас понял, — ответил нотариус с некоторой расте-
    рянностью.
    — Какое он имеет к нему отношение? — повторил старик, ударяя кулаком
    по ручке своего кресла. — Чьи это деньги — мои или Эдама? Имеет он право
    вмешиваться?
    — А, понимаю, — ответил мистер Грегг. — Разумеется, нет. Вступая в
    брак, и ваша дочь и ваш сын получили определенную сумму и приняли ее по
    всем правилам закона. Вы, конечно, помните об этом, мистер Лауден?
    — Так что, коли мне захочется, — произнес мой дед, отчеканивая каждое
    слово, — я могу оставить все свое имущество хоть Великому Моргалу? (Оче-
    видно, он имел в виду Великого Могола.)
    — Разумеется, — ответил Грегг с легкой улыбкой.
    — Слышишь, Эдам? — спросил старик.
    — Разрешите заметить, что мне ни к чему было это слышать, — ответил
    тот.
    — Ну и ладно, — объявил дед. — Вы с сынком Дженни отправляйтесь погу-
    лять, а нам с Греггом надо обсудить одно дельце.
    Когда я снова оказался в зале наедине с дядей Эдамом, я повернулся к
    нему, весьма расстроенный, и сказал:
    — Дядя Эдам, я думаю, мне незачем говорить вам, как все это для меня
    тяжело.
    — Да, мне очень грустно, что тебе пришлось увидеть своего деда в
    столь новом для тебя свете, — ответил этот необыкновенный человек. —
    Впрочем, пусть это тебя не расстраивает. Он обладает многими высокими
    достоинствами и оригинальным характером. Я твердо уверен, что он щедро
    тебя обеспечит.
    Подражать его невозмутимости у меня не хватило сил. Я не мог долее
    оставаться в этом доме, ни даже обещать, что я в него вернусь. В ре-
    зультате мы договорились, что через час я зайду в контору нотариуса, ко-
    торого (когда он выйдет из библиотеки) дядя Эдам предупредит об этом.
    Полагаю, трудно придумать более запутанное положение: могло показаться,
    что это мне нанесен тяжелый удар, а облаченный в непроницаемую броню
    Эдам — великодушный победитель, который не пожелал воспользоваться своим
    преимуществом.
    Можно было не сомневаться, что я получу какие-то деньги, но сколько и
    на каких условиях, я должен был узнать только через час, а пока мне ос-
    тавалось лишь размышлять об этом, бродя по широким пустынным улицам но-
    вого города, советуясь со статуями Георга IV и Уильяма Питта, любуясь
    поучительными картинами в витрине магазина нот и возобновляя свое зна-
    комство с эдинбургским восточным ветром. К концу этого часа я направился

    в контору мистера Грегга, где мне после надлежащего вступления был вру-
    чен чек на две тысячи фунтов и небольшой сверток с трудами по архитекту-
    ре.
    — Мистер Лауден просил меня также сообщить вам, — добавил нотариус,
    заглянув в свои записи, — что хотя эти труды очень полезны для строите-
    ля-практика, вам следует остерегаться, чтобы не утратить оригинальности.
    Он советует вам также не «ходить на поводу» — это его собственное выра-
    жение — у теории деформации и помнить, что портландского цемента, если к
    нему добавить песок в правильной пропорции, хватит надолго.
    Я улыбнулся и ответил, что, вероятно, его действительно хватит надол-
    го.
    — Мне как-то пришлось жить в доме, выстроенном моим уважаемым клиен-
    том, — заметил нотариус, — и у меня создалось впечатление, что дальше
    некуда.
    — В таком случае, сэр, — ответил я, — вы будете рады услышать, что я
    не собираюсь стать строителем.
    Тут он засмеялся, лед был сломан, и я получил возможность посовето-
    ваться с ним о своих дальнейших действиях. Он утверждал, что мне следует
    вернуться в дом дяди пообедать, а потом отправиться на прогулку с дедом.
    — На вечер, если хотите, я могу вас освободить, — добавил он, — приг-
    ласив поужинать со мной по-холостяцки. Но ни от обеда, ни от прогулки
    уклоняться вам не следует. Ваш дед стар и, кажется, очень к вам привя-
    зан. Его, разумеется, огорчит мысль, что вы его избегаете. Что же каса-
    ется мистера Эдама, то тут, я думаю, ваша деликатность излишня… Ну, а
    теперь, мистер Додд, как вы намерены распорядиться своими деньгами?
    Как — в этом-то и был вопрос. Получив две тысячи фунтов, то есть
    пятьдесят тысяч франков, я мог бы вернуться в Париж к моему любимому ис-
    кусству и жить в бережливом Латинском квартале, как миллионер. Кажется,
    у меня хватило совести порадоваться, что я отослал уже упоминавшееся
    лондонское письмо, однако я ясно помню, как все худшее во мне заставляло
    меня горько каяться, что я слишком поспешил с его отсылкой. Тем не ме-
    нее, несмотря на противоречивость моих чувств, одно было твердо и несом-
    ненно: раз письмо отослано, я обязан ехать в Америку. И вот мои деньги
    были разделены на две неравные части — под первую мистер Грегг выдал мне
    аккредитив на имя Дижона, чтобы тот мог заплатить мои парижские долги, а
    на вторую, поскольку у меня была кое-какая наличность на ближайшие рас-
    ходы, он вручил мне чек на банк в Сан-Франциско.
    Остальное время моего пребывания в Эдинбурге, если не считать очень
    приятного ужина с нотариусом и ужасающего семейного обеда, я потратил на
    прогулку с каменщиком, который на этот раз не повел меня любоваться тво-
    рениями своих старых рук, а, повинуясь естественному и трогательному по-
    рыву, решил показать мне вечное жилище, избранное им для своего послед-
    него упокоения. Оно находилось на кладбище, которое благодаря какой-то
    странной случайности оказалось внутри тюремного вала и было к тому же
    расположено на самом краю утеса, усеянного старыми могильными плитами и
    надгробиями и покрытого зеленой травой и плющом. Восточный ветер (пока-
    завшийся мне слишком резким и холодным для старика) заставлял непрерывно
    трепетать ветви деревьев, и неяркое солнце шотландского лета рисовало на
    земле их пляшущие тени.
    — Я хотел, чтобы ты побывал здесь, — сказал дед. — Вон видишь камень.
    «Юфимия Росс» — это была моя хозяйка, твоя бабушка… Тьфу! Перепутал:
    она была моей первой женой, и детей у нас не было, а твоя бабка вот:
    «Мэри Меррей, родилась в 1819 году, скончалась в 1850 году». Хорошая бы-
    ла женщина, без всяких глупостей, что там ни говори. «Александр Лауден,
    родился в 1792 году, скончался… «, а дальше пусто: это обо мне. Меня
    ведь звать Александр. Когда я был мальчишкой, меня называли Эки. Эх,
    Эки, каким же ты стал дряхлым стариком!
    Очень скоро мне пришлось снова нанести визит на кладбище, и гораздо
    более грустный. Случилось это в Маскегоне, над которым уже возвышался
    одетый — в леса купол нового капитолия. Я приехал под вечер. Моросил
    дождь, и, проходя по широким улицам, самые названия которых были мне
    незнакомы, где мимо меня, звеня, проносились ряды конок, над головой
    сплетались сотни телеграфных и телефонных проводов, а по сторонам взды-
    мались громады ярко окрашенных и все же угрюмых зданий, я с тоской вспо-
    минал улицу Расина, и даже мысль об извозчичье трактире вызвала слезы на
    моих глазах. За время моего отсутствия этот скучный город так разросся —
    можно даже сказать, раздулся, — что мне то и дело приходилось спрашивать
    дорогу у прохожих, и даже кладбище оказалось с иголочки новым. Однако
    смерть не дремала, и могил там было уже много. Я бродил под дождем среди
    пышных и безвкусных склепов миллионеров и скромных черных крестов над
    могилами рабочих-иммигрантов, пока случайность — а может быть, инстинкт
    — не привела меня к последнему месту упокоения моего отца. Памятник над
    ним был воздвигнут, как я уже знал, «его восторженными почитателями».
    Одного взгляда мне оказалось достаточно, чтобы создать суждение об их
    художественном вкусе, и, без труда представив, каким должен быть их ли-
    тературный вкус, я остерегся подойти ближе к монументу и прочитать над-
    пись. Однако имя «Джеймс К. Додд» было вырезано крупными буквами и сразу
    бросилось мне в глаза. Какая странная вещь — имя, подумал я, как оно
    прилипает к человеку, представляет его б неверном свете, а затем пережи-
    вает его. И тут с горькой улыбкой я вспомнил, что не знаю — и теперь ни-
    когда не узнаю, — какое слово скрывается за этим «К». Кинг, Килтер, Кей,
    Кайзер — перебирал я наугад имена и, наконец, переиначив «Герберта» в
    «Керберта», чуть не рассмеялся вслух. Никогда еще я так не ребячился —
    наверное, потому, что (хотя все мои чувства, казалось, омертвели) никог-
    да еще я не был так глубоко потрясен. Но после того как мои нервы сыгра-
    ли со мной такую шутку, я, испытывая глубочайшее раскаяние, поспешил
    удалиться с кладбища.
    Столь же похоронными были и все мои остальные впечатления от Маскего-
    на, в котором я пробыл еще несколько дней, навещая друзей и знакомых от-
    ца. Я задержался в Маскегоне из благоговения перед его памятью и мог бы
    избавить себя от этого испытания, ибо он был уже совершенно забыт. Прав-
    да, ради него меня принимали радушно, а ради меня некоторое время под-
    держивался неловкий разговор о его редких добродетелях. Бывшие товарищи
    отца, беседуя со мной, тепло вспоминали о его деловых талантах, о его
    щедрых взносах на общественные нужды, а стоило мне отойти, как они мгно-
    венно о нем забывали. Мой отец любил меня, а я его покинул, и он жил и
    умер среди людей равнодушных к нему; вернувшись, я нашел только его за-
    бытую могилу. Мое бесплодное раскаяние претворилось в новое решение: еще
    один человек любит меня — Пинкертон. Я не должен дважды совершать одну и
    ту же ошибку.
    В Маскегоне я задержался примерно на неделю, не известив об этом мое-
    го приятеля. И вот, когда я пересел в Каунсил-Блафф на другой поезд, в
    вагон ворвался посыльный с телеграммой в руке, громогласно вопрошая, нет

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    вутое заказное письмо и с ним спасение от всех угрожавших мне бед. Оно
    было послано из Сан-Франциско, где Пинкертон уже вел бесчисленные и раз-
    нообразные дела: мой друг вторично предлагал выплачивать мне стипендию,
    которую в связи с его упрочивавшимся финансовым положением он собирался
    увеличить до двухсот франков в месяц, а на случай, если я окажусь в
    стесненных обстоятельствах, в письмо был вложен чек на сорок долларов.
    Можно найти сотни убедительнейших причин для того, чтобы человек в
    нашу эпоху, когда каждому следует полагаться только на себя, отклонил
    предложение, ставящее его в зависимость от другого, но любое число самых
    веских соображений бессильно перед суровой необходимостью, и не успели
    банки открыться, как я уже получал деньги по чеку.
    Я продал себя в рабство в начале декабря и шесть месяцев влачил все
    растущую тяжесть цепей благодарности и тревоги. Заняв некоторую сумму, я
    сумел превзойти себя и затмить Гений Маскегона, создав для Салона не-
    большого, но крайне патриотичного «Знаменосца». Он был принят, простоял
    там положенное число дней, никем не замеченный, а затем вернулся ко мне,
    по-прежнему такой же патриотичный. Я всей душой (как выразился бы Пин-
    кертон) предался часам и подсвечникам, но подлецу литейщику не нравились
    мои эскизы. Даже когда Дижон, человек чрезвычайно добродушный и чрезвы-
    чайно презиравший такую ремесленную работа, соглашался продать их вместе
    со своими, литейщики сразу отбирали мои и отказывались от них. И они
    возвращались ко мне, верные, как «Знаменосец», который во главе целого
    полка истуканов поменьше мозолил нам глаза в углу крохотной мастерской
    моего друга. Мы с Дижоном часами смотрели на эту коллекцию разнообразных
    фигур. Здесь были представлены все стили — строгий, игривый, классичес-
    кий и стиль Людовика Пятнадцатого, — а также все мыслимые персонажи — от
    Жанны д’Арк в воинственной кольчуге до Леды с лебедем; более того — да
    простит мне бог! — комический жанр тоже имел своих представителей. Мы
    смотрели на них, мы критиковали их, поворачивали и так и сяк — даже при
    самом тщательном осмотре приходилось признать, что это статуэтки как
    статуэтки, и, однако, никто не соглашался брать их и даром!
    Тщеславие умирает нелегко. В некоторых случаях оно переживает самого
    человека, но примерно на шестом месяце, когда я был должен Пинкертону
    около двухсот долларов, и еще сто различным людям в Париже, я проснулся
    как-то утром в страшно угнетенном настроении и обнаружил, что остался
    один — мое тщеславие за ночь испустило дух. Я не осмеливался глубже пог-
    рузиться в трясину; я перестал возлагать надежды на мои бедные творения;
    я наконец признал свое поражение и, усевшись в ночной рубашке на подо-
    конник, откуда мне были видны верхушки деревьев на бульваре, и с удо-
    вольствием прислушиваясь к музыке просыпающегося города, написал письмо
    — мое прощание с Парижем, искусством, со всей моей прежней жизнью, со
    всей моей прежней сущностью.
    «Сдаюсь, — писал я. — Как только получу следующий чек, поеду прямо на
    Дальний Запад, и там можешь делать со мной что хочешь».
    Следует сказать, что Пинкертон с самого начала, сам того не сознавая,
    всячески старался заставить меня приехать к нему: он описывал свое оди-
    ночество среди новых знакомых («ни один из которых не обладает твоей
    культурой»), изливался в таких горячих дружеских чувствах, что это меня
    смущало — ведь я не мог отплатить ему тем же, — жаловался, как трудно
    ему без помощника, и тут же принимался хвалить мою решимость и уговари-
    вать меня остаться в Париже.
    «Только помни, Лауден, — снова и снова писал он, — что, если он тебе
    все-таки надоест, здесь тебя ждет большая работа — честная, трудная,
    приносящая хороший доход работа: ты будешь способствовать развитию ре-
    сурсов этого штата, пребывающего пока в первозданном состоянии. И, ко-
    нечно, мне незачем писать, как я буду рад, если мы станем заниматься
    этим вместе, плечом к плечу». Вспоминая то время, я дивлюсь, как у меня
    вообще хватало духа противостоять этим призывам и упорно тратить деньги
    моего друга, хотя мне и было известно, что моя манера расходовать их ему
    не по душе. Во всяком случае, осознав свое положение, я осознал его пол-
    ностью и решил не только следовать в будущем советам Пинкертона, но и
    возместить убытки, понесенные им из-за меня в прошлом. Я припомнил, что
    у меня еще остались кое-какие возможности, и решил посетить семейство
    Лауденов в древнем городе Эдинбурге.
    И вот я, пользуясь не очень изящным выражением, навострил лыжи — пос-
    тупок довольно неблаговидный, но зато совершенный без особых затрудне-
    ний. Поскольку у меня не было никаких вещей, которые стоило бы брать с
    собой, я покинул свое имущество без малейшего сожаления. Дижон унаследо-
    вал «Жанну д’Арк», «Знаменосца» и мушкетеров. Вместе с ним я купил чемо-
    дан и кое какие необходимые в дороге вещи, и тут же, у дверей магазина,
    мы расстались, так как свои последние часы в Париже я хотел провести в
    одиночестве. И вот в одиночестве я заказал свой прощальный обед (гораздо
    более роскошный, чем позволяли мои финансы); в одиночестве купил билет
    на вокзале Сен-Лазар; в полнейшем одиночестве, хотя вагон был перепол-
    нен, смотрел я на залитую лунным светом Сену, усеянную маленькими ост-
    ровками, на шпили руанского собора, на корабли в гавани Дьеппа. Когда
    первые лучи зари пробудили меня на палубе пакетбота от беспокойного сна,
    я с удовольствием встретил рассвет, с удовольствием смотрел, как из ро-
    зовой дымки встают зеленые берега Англии; с восторгом вдыхал соленый
    морской воздух — и тут вдруг вспомнил: я более не художник, я перестал
    быть самим собой, я расстался со всем, что мне было дорого, и возвраща-
    юсь к тому, что всегда презирал, возвращаюсь рабом долгов и благодарнос-
    ти, безнадежным неудачником.
    Неудивительно, что от этой картины моих несчастий и позора мысль моя
    с облегчением обратилась к Пинкертону, питавшему ко мне, как я знал,
    прежнюю горячую дружбу и уважение, которые я ничем не заслужил и поэтому
    мог надеяться сохранить навсегда. Неравенство в наших отношениях вдруг
    остро меня поразило: я был бы безнадежно туп, если бы мог думать об ис-
    тории нашей дружбы без стыда: ведь я давал так мало, а брал и принимал
    так много! Мне предстояло целый день пробыть в Лондоне, и я решил (хотя
    бы на словах) установить некоторое равновесие. Усевшись в углу кафе и
    требуя все новые листы бумаги, я изливал в письме свою благодарность и
    раскаяние, давал обещания на будущее. До сих пор, писал я, вся моя жизнь
    была проникнута эгоизмом. Я был эгоистичен по отношению к моему отцу и к
    моему другу, принимал их помощь и ничем за нее не платил, лишая их даже
    такого пустяка (хотя большего они и не требовали!), как мое общество.
    Какую силу утешения таит в себе написанное слово! Едва это послание

    было закончено и отправлено, как сознание собственной добродетели согре-
    ло меня, точно хорошее вино.

    ГЛАВА VI,
    В КОТОРОЙ Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА ДАЛЬНИЙ ЗАПАД

    На следующее утро я уже подъезжал к дому моего дяди, как раз вовремя,
    чтобы позавтракать со всей семьей. Почти никаких перемен не произошло
    здесь за три года, протекших с тех пор, как я впервые сел за этот стол
    юным американским студентом, который совсем растерялся, глядя на неведо-
    мые яства — копченую треску, копченую лососину, копченую баранину, — и
    тщетно ломал голову, стараясь догадаться, что скрывается под пышной юб-
    кой куклы на подносе. Единственное изменение можно было заметить только
    в том, что ко мне стали относиться с большим уважением. С подобающей
    грустью была упомянута кончина моего отца, а потом вся семья поспешила
    заговорить на более веселую тему (о господи!) — о моих успехах. Им было
    так приятно услышать обо мне столько хорошего; я стал настоящей знамени-
    тостью; а где сейчас находится эта прекрасная статуя Гения… Ну, Гения
    какого-то места? «Вы ее, правда, не захватили с собой? Неужели?» — пот-
    ряхивая кудрями, спросила самая кокетливая из моих кузин, словно предпо-
    лагая, что я привез свое творение с собой и просто прячу его в кармане,
    как подарок ко дню рождения. Это семейство, не искушенное в тропических
    ураганах газетной чепухи Дальнего Запада, свято поверило «Санди Ге-
    ральду» и болтовне бедняги Пинкертона. Трудно придумать другое обстоя-
    тельство, которое могло бы подействовать на меня столь же угнетающе, и
    до конца завтрака я вел себя, как наказанный школьник.
    Когда и завтрак и семейные молитвы подошли к концу, я попросил разре-
    шения побеседовать с дядей Эдамом «о состоянии моих дел»; При этой зло-
    вещей фразе лицо моего почтенного родственника заметно вытянулось, а
    когда дедушка наконец расслышал, о чем я прошу (старик был глуховат), и
    выразил желание присутствовать при нашем разговоре, огорчение дяди Эдама
    совершенно явно сменилось раздражением. Однако все это внешне почти не
    проявилось, и, когда он с обычной угрюмой сердечностью выразил свое сог-
    ласие, мы втроем перешли в библиотеку — весьма мрачное обрамление для
    предстоящего неприятного разговора. Дедушка набил табаком свою глиняную
    трубку и устроился курить рядом с холодным камином — окна позади него
    были полуоткрыты, а шторы полуопущены, хотя утро было холодное и сумрач-
    ное; не могу описать, насколько не соответствовал он всей этой обстанов-
    ке. Дядя Эдам занял свое место за письменным столом посредине. Ряды до-
    рогих книг зловеще смотрели на меня, и я слышал, как в саду чирикают во-
    робьи, а кокетливая кузина уже барабанит на рояле и оглашает дом зауныв-
    ной песней в гостиной над моей головой.
    И вот, по-мальчишески уставившись в пол и стараясь говорить как можно
    короче, я сообщил моим родственникам о своем финансовом положении — о
    том, сколько я задолжал Пинкертону, о том, что я не могу зарабатывать
    себе на жизнь как скульптор, о том, чем я намерен заниматься в Штатах, и
    о том, как я решил прежде, нежели еще задолжать человеку постороннему,
    сообщить обо всем этом своим родным.
    — Могу только пожалеть, что ты не обратился ко мне с самого начала, —
    сказал дядя Эдам. — Смею сказать, это выглядело бы более прилично.
    — Согласен с вами, дядя Эдам, — ответил я, — но ведь я не знал, как
    вы посмотрите на мою просьбу.
    — Надеюсь, я не способен повернуться спиной к своему племяннику! —
    воскликнул он с горячностью, но в его тоне, к которому я тревожно прис-
    лушивался, прозвучало скорее раздражение, чем родственное чувство. — Не-
    ужели я мог бы забыть, что ты сын моей сестры? Я считаю, что помочь тебе
    — мой прямой долг, и я его исполню.
    Мне оставалось только пробормотать:
    — Благодарю вас.
    — Да, — продолжал он. — И можно усмотреть руку провидения в том, что
    ты приехал именно сейчас. В фирме, где я когда-то служил, открылась ва-
    кансия; теперь ее владельцы величают себя «Итальянские оптовики»; можешь
    считать, что тебе повезло, — добавил он, чуть улыбнувшись, — в мое время
    это были простые бакалейщики. Я сведу тебя туда завтра же.
    — Погодите минутку, дядя Эдам, — перебил я. — Ведь я прошу вас совсем
    о другом. Я прошу вас вернуть Пинкертону, человеку небогатому, его
    деньги. Я прошу вас помочь мне распутаться с долгами, а не устраивать за
    меня мою жизнь.
    — Если бы я хотел быть резким, я мог бы напомнить тебе, что нищим вы-
    бирать не положено, — возразил мой дядя, — кроме того, ты уже видел, что
    получилось, когда ты сам устраивал свою жизнь. Теперь тебе следует поло-
    житься на советы тех, кто старше и — что бы ты об этом ни думал — умнее
    тебя. Все эти планы твоего приятеля, о котором, кстати говоря, я ничего
    не знаю, и болтовню о возможностях, открывающихся перед тобой на Дальнем
    Западе, я просто оставляю без внимания. Я не могу допустить, чтобы ты
    отправился через всю Америку в погоне за мыльным пузырем. Приняв место,
    которое я, по счастью, могу тебе предложить и за которое многие молодые
    люди ухватились бы с величайшей радостью, ты будешь получать для начала
    целых восемнадцать шиллингов в неделю.
    — Восемнадцать шиллингов в неделю! — вскричал я. — Да ведь мой бедный
    друг давал мне больше, ничего не получая взамен!
    — Если не ошибаюсь, именно этому другу ты хотел бы теперь возвратить
    свой долг, — заметил дядя с видом человека, выдвигающего неопровержимый
    довод.
    — Эда-ам! — сказал мой дедушка.
    — Мне крайне неприятно, что вам пришлось присутствовать при этом раз-
    говоре, — произнес дядя Эдам, с угодливым видом поворачиваясь к каменщи-
    ку, — но ведь вы сами так захотели.
    — Эда-ам! — повторил старик.
    — Я слушаю вас, сударь, — сказал дядя.
    Дедушка несколько секунд просидел молча, попыхивая трубкой, а затем
    сказал:
    — Смотреть на тебя противно, Эдам!
    Было заметно, что дядя обиделся.
    — Мне очень грустно, если вы так думаете, — заметил он, — и тем более
    грустно, что вы сочли возможным сказать это в присутствии третьего лица.
    — Оно, конечно, так, Эдам, — сухо отрезал старик, — да только мне на
    это почему-то наплевать. Вот что, малый, — продолжал он, обращаясь ко
    мне, — я твой дед, так, что ли? А Эдама ты не слушай. Я пригляжу, чтобы
    тебя не обидели. Я ведь богат.
    — Папа, — сказал дядя Эдам, — мне хотелось бы поговорить с вами нае-
    дине.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    дой. Пока мы разговаривали, он продолжал поглядывать то на холст, то на
    толстую нагую натурщицу, которая сидела в дальнем конце мастерской, тер-
    пеливо держа над головой согнутую руку. Даже при самых благоприятных
    обстоятельствах мне было бы нелегко высказать свою просьбу, а теперь,
    стесняясь отрывать Майнера от работы, стесняясь присутствия голой дебе-
    лой женщины, сидевшей в нелепой и неудобной позе, я почувствовал, что не
    могу вымолвить ни слова о деньгах. Снова и снова пытался я заговорить о
    своей просьбе, но снова и снова начинал расхваливать картину. Потом на-
    турщица некоторое время отдыхала, взяв на себя ведение разговора, и ти-
    хим, расслабленным голосом рассказывала нам о процветающих делах своего
    мужа, о прискорбном легкомыслии своей сестры и гневе их отца — скопидо-
    ма-крестьянина из окрестностей Шалона, и, только когда она опять приняла
    требуемую позу, а я опять откашлялся, собираясь приступить к делу, и
    опять сказал лишь какую-то банальность о картине, сам Майнер наконец ко-
    ротко и энергично положил конец моим колебаниям.
    — Вы ведь пришли ко мне не для того, чтобы болтать пустяки, — сказал
    он.
    — Да, — ответил я угрюмо, — я пришел занять денег.
    Некоторое время он продолжал молча работать, а потом спросил:
    — Мы как будто никогда не были особенно близки?
    — Благодарю вас, — ответил я, — все понятно.
    Кипя от ярости, я сделал шаг к двери.
    — Разумеется, вы можете уйти, если хотите, — заметил Майнер, — но я
    посоветовал бы вам остаться и высказать все.
    — О чем нам говорить? — вскричал я. — Зачем вы задерживаете меня, —
    чтобы подвергать ненужному унижению?
    — Послушайте, Додд, вам следовало бы научиться владеть собой, — отве-
    тил он. — Вы сами пришли ко мне, я вас не звал. Если вы думаете, что
    этот разговор мне приятен, вы ошибаетесь, а если вы полагаете, что я
    одолжу вам деньги, не узнав точно, как вы надеетесь их отдать, значит,
    вы считаете меня дураком. Кроме того, — добавил он, — подумайте, и вы
    поймете, что самое худшее осталось позади: вы уже высказали свою просьбу
    и имеете все основания ожидать, что я отвечу на нее отказом. Я не хочу
    обманывать вас ложной надеждой, но, может быть, вам все-таки будет по-
    лезно дать мне возможность взвесить положение вещей.
    Вот так (я чуть было не написал «ободренный») я довольно сбивчиво
    рассказал ему о своих делах: о том, что я столуюсь в извозчичьем тракти-
    ре, но, судя по всему, там собираются отказать мне в кредите; что Дижон
    уступил мне угол своей мастерской, где я пытаюсь лепить эскизы фигур,
    украшающих часы и подсвечники, — Время с косой, Леду с лебедем, мушкете-
    ров и прочее, — но ни одна из них вплоть до этой минуты никого еще не
    заинтересовала.
    — А как вы платите за комнату? — спросил Майнер.
    — Ну, с этим у меня, кажется, все в порядке, — ответил я. — Хозяйка —
    очень милая и добрая старушка, она ни разу даже не заговаривала со мной
    о просроченной плате.
    — Если она милая и добрая старушка, это еще не основание для того,
    чтобы ей приходилось терпеть убытки, — заметил Майнер.
    — Что вы хотите этим сказать? — вскричал я.
    — А вот что, — ответил он. — У французов принято предоставлять в де-
    лах большой кредит. Вероятно, такая система окупается, иначе они от нее
    отказались бы, однако она создана не для иностранцев. По-моему, не слиш-
    ком честно со стороны нас, англосаксов, пользоваться здешним обычаем, а
    потом удирать за Ла-Манш или (когда дело касается вас, американцев) за
    Атлантический океан.
    — Но я не собираюсь удирать! — запротестовал я.
    — Конечно, — сказал он. — Хотя, пожалуй, именно это вам и следовало
    бы сделать. На мой взгляд, вы довольно безжалостны к, владельцам извоз-
    чичьих трактиров. По вашим же собственным словам выходит, что никакого
    просвета в вашей судьбе не предвидится, и, следовательно, чем дольше вы
    здесь пробудете, тем дороже это обойдется вашей милой и доброй квартир-
    ной хозяйке. Теперь выслушайте мое предложение: если вы согласитесь уе-
    хать, я куплю вам билет до Нью-Йорка и оплачу оттуда проезд до этого…
    Маскегона (если я не путаю названия), где жил ваш отец, где, вероятно, у
    него остались друзья и где, без сомнения, вам удастся найти какое-нибудь
    занятие. Я не жду от вас благодарности — ведь вы, конечно, считаете меня
    свиньей; однако я попрошу вас вернуть мне эти деньги, как только вам
    представится такая возможность. Больше я для вас ничего сделать не могу.
    Другое дело, если бы я считал вас гением, Додд. Но я так не думаю и вам
    не советую.
    — Мне кажется, без последнего замечания можно было бы и обойтись, —
    не сдержался я.
    — Возможно, — сказал он все тем же ровным, голосом. — Но мне каза-
    лось, что оно имеет прямое отношение к делу, а кроме того, вы, попросив
    у меня денег без всякого обеспечения, позволили себе вольность, допусти-
    мую только между близкими друзьями, и дали мне основание ответить вам
    тем же. Однако речь идет не о том: вы согласны?
    — Нет, благодарю вас, — ответил я. — У меня остался еще один выход.
    — Очень хорошо, — ответил Майнер. — Однако взвесьте, честен ли он.
    — Честен?.. Честен?.. — вскричал я. — По какому праву вы сомневаетесь
    в моей честности?
    — Не буду, если вам это не нравится, — ответил он.
    — По-вашему, честность — это что-то вроде игры в жмурки. Я придержи-
    ваюсь другого мнения. Просто мы определяем это понятие по-разному.
    После этого неприятного разговора, во время которого Майнер ни на ми-
    нуту не прервал работы над картиной, я отправился в мастерскую к моему
    бывшему учителю. Это была моя последняя карта, и теперь я решил пойти с
    нее: я решил снять фрак джентльмена и заниматься отныне искусством в
    блузе рабочего.
    — А, да ведь это наш маленький Додд! — воскликнул мэтр, но тут взгляд
    его упал на мой потертый костюм, и лицо его как будто омрачилось.
    — Мэтр, — сказал я, — не возьмете ли вы меня опять в свою студию, на
    этот раз в качестве рабочего?
    — Но я думал, что ваш отец очень богат, — удивился он.
    Я объяснил ему, что мой отец разорился и умер. Он покачал головой.
    — У дверей моей студии толпятся рабочие получше, — сказал он. — Нам-
    ного лучше.

    — Прежде вам кое-что нравилось в моих работах, — умоляюще сказал я.
    — Кое-что мне в них нравилось, это правда, — ответил он. — Они были
    неплохи для сына богача, но для бедного сироты они плохи. Кроме того, я
    полагал, что вы можете выучиться на художника, но не думаю, что вам
    удастся выучиться на рабочего.
    В те времена на одном из бульваров неподалеку от гробницы Наполеона
    стояла осененная жалким деревцем скамья, с которой открывался вид на
    грязную мостовую и на глухую стену. На эту-то скамью я и опустился, что-
    бы обдумать свое ужасное положение. Небо было затянуто сумрачными туча-
    ми; за три дня я ел только один раз; мои башмаки промокли насквозь, пан-
    талоны были заляпаны грязью. Окружающая обстановка, события последних
    дней и мое мрачное и унылое настроение прекрасно гармонировали между со-
    бой. Я думал о двух людях, которые хвалили мою работу, пока я был богат
    и ни в чем не нуждался, а теперь, когда я бился в тисках нужды, заявили:
    «Не гений» и «плохи для сироты», и один из них предложил мне, словно ни-
    щему иммигранту, оплатить билет до НьюЙорка, а другой не пожелал взять
    меня тесальщиком камня — похвальная прямолинейность с голодным челове-
    ком! В прошлом они не кривили душой, были искренни они и сегодня: изме-
    нившиеся обстоятельства породили новую оценку, только и всего.
    Но хотя я и не сомневался в их искренности, однако отнюдь не собирал-
    ся признавать их мнение безошибочным. Сколько раз художники, которых
    долгое время никто не признавал, в конце концов получали возможность
    посмеяться над своими суровыми критиками! В каком возрасте обрел себя и
    прославился Коро? На кого в молодости сыпалось больше насмешек (и вполне
    справедливых), чем на Бальзака, которому я поклонялся? А если этих при-
    меров мне было недостаточно, стоило только повернуть «голову, посмотреть
    туда, где на фоне чернильных туч сверкал золотой купол Дома Инвалидов, и
    вспомнить историю того, кто под ним покоится, — от дней, когда над моло-
    дым лейтенантом артиллерии подтрунивали насмешливые девицы, окрестившие
    его Котом в сапогах, и до дней бесчисленных корон, и бесчисленных побед,
    и тысяч пушек, и многотысячной кавалерии, топтавшей дороги потрясенной
    Европы в восьмидесяти милях впереди Великой армии. Вернуться на родину,
    сдаться, признать себя неудачником, честолюбивым неудачником — бен-
    гальским огнем, от которого осталась только обгоревшая палочка! Я, Лау-
    ден Додд, который с презрением отверг все другие профессии, которого в
    сентджозефовском «Геральде» восхваляли как патриота и художника, вернусь
    в Маскегон, словно подпорченный товар, и буду со шляпой в руке обходить
    знакомых моего отца, вымаливая у них местечко уборщика их контор? Нет,
    клянусь Наполеоном, нет! Я так и умру скульптором, а эти двое людей, от-
    казавшие мне сегодня в помощи, еще будут завидовать моей славе или про-
    ливать горькие слезы запоздалого раскаяния над моим нищенским гробом.
    Однако, хотя мужество меня не покинуло, я все-таки не знал, как и где
    раздобыть еду. Неподалеку, за грязной извозчичьей стоянкой, на берегу
    широкой, залитой грязью мостовой, маня и пугая, виднелся мой трактир.
    Может быть, меня впустят туда и мне удастся еще раз наполнить там свой
    желудок, но, может быть, именно этот день окажется роковым и я буду изг-
    нан оттуда после вульгарного скандала. Попытаться все-таки, конечно,
    стоило, но за это утро моей гордости было нанесено слишком много тяжелых
    ударов, и я чувствовал, что предпочту голодную смерть возможности полу-
    чить еще один. Я смело смотрел в будущее, но для настоящего у меня не
    хватало отваги; я смело шел на битву жизни, но для этого предварительно-
    го набега на извозчичий трактир мне не хватало храбрости. Я продолжал
    сидеть на скамье неподалеку от места упокоения Наполеона и то погружался
    в дремоту, то словно начинал бредить, то терял способность соображать,
    то испытывал животное удовлетворение от возможности сидеть не двигаясь,
    то принимался с необычайной ясностью думать, планировать, вспоминать,
    рассказывать себе сказки о падающем с неба богатстве, жадно заказывать и
    пожирать воображаемые обеды и в конце концов, очевидно, уснул.
    Уже темнело, когда меня разбудил холодный дождь, и я, дрожа, вскочил
    на ноги, снова охваченный муками голода. Мгновение я стоял, ничего не
    понимая, а в голове у меня вихрем проносились все мои недавние мысли и
    сны; снова меня начал неотразимо манить извозчичий трактир и снова мысль
    о возможном оскорблении удержала меня. «Qui dort dine» [16], — подумал я
    и, шатаясь от слабости, побрел домой по мокрым улицам, где уже горели
    фонари и светились огни витрин. И всю дорогу я продолжал составлять меню
    воображаемых обедов.
    — А, мсье Додд! — сказал швейцар. — Вам было заказное письмо. Поч-
    тальон опять принесет его завтра.
    Заказное письмо мне, когда я так давно совсем не получал писем? О его
    содержании у меня не было ни малейшего представления, но я не стал тра-
    тить время на догадки и тем более на обдумывание каких-нибудь бесчестных
    планов — я просто начал лгать так естественно, словно всю жизнь только
    этим и занимался.
    — А! — сказал я. — Наконец-то мне прислали эти деньги! Жаль, что я не
    успел получить их сегодня. Не одолжите ли вы мне до завтра сотню фран-
    ков?
    До этой минуты я еще ни разу не брал у швейцара взаймы, кроме того,
    заказное письмо послужило гарантией — и он отдал мне все, что у него бы-
    ло: три наполеондора и несколько франков серебром.
    Я небрежно сунул деньги в карман, еще минуту поболтал со швейцаром,
    медленно вышел из подъезда, а затем со всей быстротой, на какую были
    способны мои подкашивающиеся ноги, бросился за угол в кафе «Клюни».
    Французские официанты ловки и проворны, но на этот раз их проворство ка-
    залось мне недостаточным, и едва передо мной были поставлены бутылка ви-
    на и масло, как я, забыв о приличии, сразу наполнил свой стакан и набил
    рот. О восхитительный хлеб кафе «Клюни», о восхитительный первый стакан
    старого бургундского, теплой волной разлившийся по всему моему телу до
    промокших ног, о неописуемая первая оливка, снятая с жаркого, — даже в
    мой смертный час, когда потускнеет светильник сознания, я буду помнить
    ваш дивный вкус! Дальнейшее течение обеда и весь остальной вечер скрыты
    в густом тумане — может быть, он был порожден парами бургундского, а мо-
    жет быть, явился результатом пресыщения после долгой голодовки.
    Однако я отчетливо помню стыд и отчаяние, охватившие меня на следую-
    щее утро, когда я обдумал свой поступок: я обманул честного бедняка
    швейцара и более того — попросту сжег свои корабли, поставив под угрозу
    мое последнее убежище, мой чердак. Швейцар будет ждать, что я верну
    долг, платить мне нечем, начнется скандал, и я хорошо понимал, что ви-
    новнику этого скандала придется покинуть дом. «По какому праву вы сомне-
    ваетесь в моей честности?» — в бешенстве кричал я Майнеру еще накануне.
    Ах, этот день накануне! День накануне Ватерлоо, день накануне всемирного
    потопа — накануне я продал кров над моей головой, мое будущее и мое са-
    моуважение за обед в кафе «Клюни»!
    Пока я предавался мучительным размышлениям, почтальон принес пресло-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    удастся.
    — А для чего? — спросил я его как-то.
    — Ну, не знаю, — ответил он. — А почему человек хочет стать скульпто-
    ром, если уж на то пошло? Я и сам бы не прочь лепить. Только я не пони-
    маю, почему ты не хочешь заниматься ничем другим. Это вроде как указыва-
    ет на обедненную натуру.
    Не знаю, научился ли он когда-нибудь понимать меня — а мне с тех пор
    пришлось столько пережить, что я сам себя разучился понимать, — но, во
    всяком случае, он скоро заметил, что я говорю совершенно серьезно, и
    дней через десять неожиданно прекратил споры и заявил, что он зря тратит
    свой капитал и должен немедленно вернуться на родину. Несомненно, ему
    следовало бы вернуться уже давно, и медлил он в Париже только ради нашей
    дружбы и из-за моих несчастий, но так уж устроен человек: тот самый
    факт, который должен был бы обезоружить меня, только усилил мою досаду и
    раздражение. Мне казалось, что, уезжая, он подло покидает меня. Вслух я
    этого не высказывал, но, без сомнения, выдал свои чувства. Унылый вид
    Пинкертона доказывал, что его и самого мучает эта же мысль. Как бы то ни
    было, за время, пока он готовился к отъезду, наша дружба, казалось,
    сильно остыла, о чем я вспоминаю теперь с немалым стыдом. В день отъезда
    он пригласил меня пообедать в ресторане, который, как ему было хорошо
    известно, я часто посещал, пока из соображений экономии не был вынужден
    от этого отказаться.
    Он, по-видимому, чувствовал себя неловко, а я и жалел о его отъезде и
    злился, так что за едой мы почти не говорили.
    — Вот что, Лауден, — сказал он с видимым усилием, когда был подан ко-
    фе и мы закурили трубки, — тебе никогда не понять, как я тебе благодарен
    и как я к тебе привязан. Ты не знаешь, какой дар судьбы — дружба с чело-
    веком, стоящим на самой вершине цивилизации; ты не можешь себе предста-
    вить, как эта дружба облагородила и очистила меня, как она возвысила мой
    дух, и я хочу сказать тебе, что готов умереть у твоих дверей, как верная
    собака.
    Не знаю, что бы я ему ответил, но он перебил меня.
    — Позволь, я договорю! — воскликнул он. — Я преклоняюсь перед твоей
    преданностью искусству. Сам я не могу подняться до подобного чувства, но
    в моей душе есть поэтическая струнка, Лауден, которая отзывается на не-
    го. Я хочу, чтобы ты следовал своему призванию, и собираюсь помочь тебе
    в этом.
    — Пинкертон, что это еще за чепуха? — прервал я его.
    — Пожалуйста, не сердись, Лауден, — сказал он, — это простое деловое
    предложение — такие сделки заключаются каждый день, они даже типичны.
    Каким образом Гендерсон, Самнер, Лонг оказались в Париже? Все одна и та
    же история: с одной стороны — молодой человек, так и брызжущий гени-
    альностью, с другой — коммерсант, не знающий, куда девать деньги.
    — Брось говорить глупости — у тебя же нет ни гроша за душой, — пере-
    бил я.
    — Погоди, пока я примусь как следует за дело! — воскликнул он. — Я
    наверняка разбогатею, и поверь, я хочу извлечь из своих денег кое-какое
    удовольствие. Вот твоя первая стипендия. Прими ее из рук друга; я ведь,
    как и ты, принадлежу к тем людям, для кого дружба священна. Это всего
    сто франков, и ты их будешь получать каждый месяц, а как только я расши-
    рю свое дело, мы эту сумму увеличим до приличной цифры. И тут нет ника-
    кого одолжения — если ты поручишь мне сбывать свои скульптуры в Америке,
    то это будет одной из выгоднейших сделок в моей жизни.
    Потребовалось много времени, взаимного расшаркивания и обид, прежде
    чем мне удалось отклонить его предложение, согласившись взамен распить
    бутылку коллекционного вина. Наконец он прекратил спор, неожиданно ска-
    зав: «Ну ладно, с этим — все», — и больше уже к этой теме не возвращал-
    ся, хотя мы провели вместе целый день и я проводил его до дверей зала
    ожидания вокзала Сен-Лазар. У меня было страшно одиноко на душе; ка-
    кой-то голос говорил мне, что я отверг и мудрый совет и руку дружбы, и,
    когда я возвращался домой по огромному, сияющему огнями городу, в первый
    раз я глядел на него, как на врага.

    ГЛАВА V,
    В КОТОРОЙ Я БЕДСТВУЮ В ПАРИЖЕ

    Нет такого места на земле, где было бы приятно голодать, но, если не
    ошибаюсь, давно признано, что тяжелее всего голодать в Париже. В нем ки-
    пит такая веселая жизнь, он так похож на огромный ресторан с садом, его
    дома так красивы, театры так многочисленны, а экипажи мчатся так быстро,
    что человек, измученный душевно и больной телесно, чувствует себя забро-
    шенным и никому не нужным. Ему кажется, что он единственная реальность в
    мире кошмаров. Весело болтающие посетители кафе, толпы у театральных
    подъездов, извозчичьи кареты, набитые по воскресным дням искателями де-
    шевых удовольствий, витрины ювелирных магазинов — все эти привычные зре-
    лища как-то особенно усугубляют и подчеркивают его собственное нес-
    частье, нужду, одиночество. И в то же самое время, если он человек моего
    склада, ему служит утешением детски наивное тщеславие. Вот наконец нас-
    тоящая жизнь, говорит он себе, наконец-то я стою с ней лицом к лицу:
    спасательный пояс, поддерживавший меня на поверхности океана, исчез,
    ничто не помогает мне в борьбе с волнами, от меня одного зависит, спа-
    сусь ли я или погибну, и теперь я на самом деле испытываю то, чем вос-
    торгался, читая о судьбе Лусто или Люсьена, Родольфа или Шокара.
    Не стану подробно описывать, как я бедствовал. Нуждавшиеся студенты
    обычно прибегали к тому, что мягко именовалось «займами» (хотя отдавать
    эти долги они с самого начала не собирались), и многим удалось продер-
    жаться таким образом несколько лет. Но мое разорение произошло в самый
    неблагоприятный момент. Большинство моих друзей уехало, другие сами еле
    сводили концы с концами. Ромни, например, вынужден был ходить по парижс-
    ким тротуарам в деревенских сабо, а в его единственном костюме зияли та-
    кие прорехи (несмотря на все булавки, которыми были искусно сколоты лох-
    мотья), что дирекция Люксембургского музея попросила его больше там не
    появляться. Дижон тоже сидел на мели и делал эскизы часов и газовых бра
    по заказу какого-то торговца, так что был в состоянии предложить мне
    только угол своей мастерской, где я мог бы работать. Моей собственной
    мастерской, как нетрудно догадаться, я к этому времени уже лишился, и в

    результате Гений Маскегона навеки расстался со своим творцом. Для того
    чтобы хранить большую статую художнику необходима мастерская, галерея
    или хотя бы право пользоваться садиком. Он не может возить ее с собой на
    задке пролетки, как чемодан, и равным образом, поселившись на крохотном
    чердаке, не может делить его с жильцом столь внушительных размеров.
    Сперва я решил оставить Гения в моей прежней мастерской, ибо мне каза-
    лось, что он, пребывая там, где был создан, может послужить источником
    вдохновения для моего преемника. Но хозяин дома, с которым я, к нес-
    частью, поссорился, воспользовался случаем сделать мне неприятность и
    потребовал, чтобы я немедленно вывез свою собственность. Для человека,
    находившегося в таких стесненных обстоятельствах, как я, нанять подводу
    значило бы пойти на непозволительно большой расход, но даже это не оста-
    новило бы меня, если бы, наняв подводу, я знал, куда мне везти свое тво-
    рение. Мной овладел истерический смех, когда я увидел (глазами воображе-
    ния), как я, ломовой извозчик и Гений Маскегона стоим посреди Парижа, не
    имея ни малейшего понятия, что делать дальше, и в конце концов, пожалуй,
    направляемся к ближайшей свалке и водружаем любимое дитя моей творческой
    мысли на кучу городских отбросов. От подобной крайности меня спас вовре-
    мя явившийся покупатель, которому я уступил Гения Маскегона за тридцать
    франков. Где он теперь стоит, под каким именем его хвалят или бранят,
    история умалчивает. Но мне хочется думать, что он украшает сад како-
    го-нибудь загородного кафе, и продавщицы, вырвавшиеся на воскресенье из
    душного Парижа, вешают шляпки на мать, а их кавалеры (желая сказать лю-
    безность) утверждают, что крылатое дитя — это бог любви.
    Я обедал в кредит в дешевом трактире на окраине, где столовались из-
    возчики. Договариваясь с хозяином, я намекнул, — что ужина мне не потре-
    буется, так как вечером я буду садиться за изысканно сервированный стол
    кого-нибудь из богатых знакомых. Но это было крайне опрометчиво с моей
    стороны. Моя выдумка, вполне правдоподобная, пока на мне был приличный
    костюм, стала казаться более чем сомнительной, когда рукава и лацканы
    моего сюртука обтрепались, а оторванные подметки башмаков начали звонко
    шлепать по полу трактира. Кроме того, есть один раз в день было очень
    полезно для моего кошелька, но вредно для моего желудка. Раньше я час-
    тенько заходил в этот трактир из романтических побуждений — чтобы позна-
    комиться с жизнью студентов, менее богатых, чем я. И каждый раз я входил
    туда с отвращением, а выходил, испытывая тошноту. Мне было странно, что
    теперь я сажусь тут за столик с нетерпением, встаю из-за него довольный
    и принимаюсь считать часы, которые отделяют меня от возможности снова
    приняться за эти сомнительные яства. Но голод — великий волшебник, а как
    только я истратил все свои деньги и не мог уже заморить червячка чашкой
    шоколада или куском хлеба, этот извозчичий трактир остался единственным
    местом, где я кое-как подкреплял свои силы, если не считать редких, дол-
    го ожидаемых и долго хранимых в памяти неожиданных удач. Например, тор-
    говец расплачивался с Дижоном или кто-нибудь из старых друзей приезжал в
    Париж. Тогда меня приглашали на настоящий обед, и я производил заем в
    стиле Латинского квартала, после чего мне в течение двух недель хватало
    денег на табак и утреннюю чашку кофе.
    Казалось бы, такое полуголодное существование должно было убить во
    мне гурмана. Однако в действительности все обстоит как раз наоборот: чем
    грубее пища, которую ест человек, тем больше он мечтает о деликатесах.
    Свои последние деньги — тридцать франков — я ничтоже сумняшеся истратил
    на один хороший обед, а оставаясь один, занимался преимущественно тем,
    что составлял меню воображаемых пиров.
    Однажды во мне снова проснулась надежда — богатый житель одного из
    Южных штатов заказал мне свой бюст. Заказчик был щедр, шутлив, весел.
    Позируя, он развлекал меня всевозможными рассказами, а после окончания
    сеанса приглашал пообедать с ним и продолжить осмотр достопримеча-
    тельностей Парижа. Я ел вволю, начал толстеть. Бюст, по общему мнению,
    получался очень похожим, и, признаюсь, я уже решил, что моим злоключени-
    ям пришел конец. Но, когда работа была закончена и я отослал бюст в Аме-
    рику, мой заказчик даже не сообщил мне о его получении. Этот удар совсем
    сразил меня, и, вероятно, я даже не попытался бы бороться за свои права,
    если бы не встал вопрос о чести моей родины. Ибо Дижон, воспользовавшись
    удобным случаем, по-европейски, поспешил просветить меня (в первый раз)
    относительно американских нравов: по его словам, Соединенные Штаты были
    бандитским притоном, где нет и следа закона и порядка и где долги удает-
    ся взыскивать только под дулом ружья. «Это известно всему миру, — заявил
    он, — только вы один, топ petit [14] Лауден, только вы один об этом не
    знаете. Совсем недавно в Цинциннати члены верховного суда устроили поно-
    жовщину прямо в святилище правосудия. Прочтите-ка книгу одного из моих
    друзей «Le Touriste dans le Far-West» [15]; все эти факты изложены там
    на хорошем французском языке».
    Такие разговоры длились целую неделю, и наконец, сильно рассердив-
    шись, я взялся доказать ему обратное и передал это дело в руки поверен-
    ного моего покойного отца. По истечении надлежащего срока я имел удо-
    вольствие узнать, что мой должник умер от желтой лихорадки в Ки-Уэсте,
    оставив свои дела в запутанном состоянии. Имени его я не называю, хотя
    он и обошелся со мной весьма небрежно, но, может быть, совершенно честно
    собирался заплатить мне.
    Вскоре после этого отношение ко мне в извозчичьем трактире стало еле
    заметно меняться, знаменуя новую фазу моих бедствий. В первый день я
    старался внушить себе, что мне это просто почудилось; на следующий я
    твердо убедился, что мое впечатление меня не обмануло; на третий, под-
    давшись панике, я не пошел в трактир и пропостился сорок восемь часов.
    Это был крайне безрассудный поступок, ибо должник, не являющийся в обыч-
    ный час, только привлекает к себе больше внимания и рискует, что его за-
    подозрят в намерении скрыться. Поэтому на четвертый день я все-таки отп-
    равился туда, трепеща в душе. Хозяин бросил на меня косой взгляд, офици-
    антки (его дочери) обслуживали меня кое-как и только презрительно фырк-
    нули в ответ на мое преувеличенно веселое приветствие, и — что было
    красноречивее всего, — когда я потребовал сыр (который подавался всем
    обедающим), мне грубо ответили, что он весь вышел. Сомневаться не прихо-
    дилось: приближалась катастрофа. Только тоненькая дощечка отделяла меня
    от полной нужды, и эта дощечка уже дрожала. Я провел бессонную ночь, а
    утром отправился в мастерскую Майнера. Я уже давно подумывал об этом ша-
    ге, но никак не мог на него решиться. Наше знакомство с Майнером было
    шапочным, и, хотя мне было известно, что этот англичанин богат, его по-
    ведение и его репутация заставляли предполагать, что он не терпит попро-
    шаек.
    Когда я вошел, он работал над картиной, которую я мог похвалить, не
    кривя душой, однако, поглядев на его простой суконный костюм, я смутился
    — хотя и скромный, но аккуратный и тщательно выутюженный, он являл слиш-
    ком разительный контраст с моей собственной изношенной и грязной одеж-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    колько раз повторенной фразе: «C’est barbare!» [13]. Помимо обмена фор-
    мальными любезностями, мы разговаривали — разговаривали об искусстве, и
    разговаривали о нем так, как могут говорить только художники. Здесь, в
    Южных Морях, мы чаще всего разговариваем о кораблях; в Латинском кварта-
    ле мы обсуждали вопросы искусства — и с таким же постоянным интересом и,
    пожалуй, с таким же отсутствием результатов.
    Довольно скоро мэтр ушел. Капрал Джон (который в какой-то мере уже
    сам был молодым мэтром) последовал за ним, после чего все простые смерт-
    ные, разумеется, почувствовали большое облегчение. Остались только рав-
    ные среди равных, бутылки заходили по кругу, беседа становилась все бо-
    лее и более оживленной. Мне кажется, я и сейчас слышу, как братья Стен-
    нис произносят свои многословные тирады, как Дижон, мой толстый прия-
    тель-француз, сыплет остротами, столь же изящными, как он сам, а другой
    мой приятель, американец, перебивает говорящих фразами вроде: «Я нахожу,
    что в отношении тонкости Коро…» или: «для меня Коро — самый…» — пос-
    ле чего, исчерпав свой запас французских слов (он был не силен в этом
    языке), снова погружается в молчание. Однако он хотя бы понимал, о чем
    идет речь, что же касается Пинкертона, то шум, вино, солнечный свет,
    тень листвы и экзотическое удовольствие принимать участие в иностранной
    пирушке были для него единственным развлечением.
    Мы сели за стол около половины двенадцатого, а примерно около двух,
    когда зашел спор о каких-то тонкостях и в качестве примера была названа
    какая-то картина, мы решили отправиться в Лувр. Я уплатил по счету, и
    несколько минут спустя мы всей толпой уже шли по улице Ренн. Погода сто-
    яла жаркая, и Париж сверкал тем поверхностным блеском, который очень
    приятен, когда у вас хорошее настроение, и действует угнетающе, когда на
    душе грустно. Вино пело у меня в ушах и озаряло все вокруг. Картины, ко-
    торые мы видели, когда, громко переговариваясь, проходили по галереям,
    полным бессмертных творений, кажутся мне и теперь прекраснейшими, какие
    мне только доводилось видеть, а мнения, которыми мы обменивались, каза-
    лись нам тогда необыкновенно тонкими, глубокомысленными и остроумными.
    Но, когда мы вышли из музея, наша компания распалась из-за различия
    наших национальных обычаев. Дижон предложил отправиться в кафе и запить
    события дня пивом; старшего Стенниса эта мысль возмутила, и он потребо-
    вал, чтобы мы поехали за город, если возможно — в лес, и совершили длин-
    ную прогулку. К его мнению немедленно присоединились все англичане и
    американцы, и даже мне, человеку, над которым часто смеялись за его
    пристрастие к сидячей жизни, мысль о деревенском воздухе и тишине пока-
    залась неотразимо соблазнительной. По наведении справок выяснилось, что
    мы можем успеть на скорый поезд до Фонтенбло, если сейчас же отправимся
    на вокзал. Не считая одежды, у нас с собой не было никаких «личных ве-
    щей» — термин изысканный, но довольно смутный, — и кое-кто из нашей ком-
    пании предложил все-таки заехать за ними домой. Но братья Стеннис приня-
    лись издеваться над нашей изнеженностью. Оказалось, что они неделю назад
    приехали из Лондона, захватив с собой только пальто и зубные щетки. От-
    сутствие багажа — вот тайна жизни. Несколько дорогостоящая, разумеется,
    поскольку каждый раз, когда вам нужно причесаться, приходится платить
    парикмахеру, и каждый раз, когда нужно сменить белье, приходится поку-
    пать новую рубашку, а старую выбрасывать; однако можно пойти на любые
    жертвы (доказывали братья), только бы не стать рабом чемоданов. «Челове-
    ку необходимо порвать все материальные путы; только тогда он может счи-
    тать себя взрослым, — заявили они, — а пока вы чем-нибудь связаны — до-
    мом, зонтиком, саквояжем, — вы все еще не вышли из пеленок». Это теория
    покорила большинство из нас. Правда, оба француза, презрительно посмеи-
    ваясь, отправились пить свое пиво, а Ромни, слишком бедный, чтобы позво-
    лить себе такую поездку за собственный счет, и слишком гордый, чтобы
    прибегнуть к займу, незаметно стушевался. Остальная компания влезла в
    извозчичью карету и принялась погонять лошадь (как это обычно бывает),
    предложив чаевые кучеру, так что мы успели на поезд за минуту до его от-
    хода и полчаса спустя уже вдыхали благодатный лесной воздух, направляясь
    по холмистой дороге из Фонтенбло в Барбизон. Те из нас, кто шагал впере-
    ди, покрыли это расстояние за пятьдесят одну с половиной минуту, устано-
    вив рекорд, ставший легендарным в анналах англосаксонской колонии Ла-
    тинского квартала, но вас, вероятно, не удивит, что я сильно от них отс-
    тал. Майнер, склонный к философии британец, составил мне компанию, и,
    пока мы медленно шли вперед, великолепный закат, лиловатые тени сумерек,
    упоительный аромат леса и царившая в нем торжественная тишина настроили
    меня на молчаливый лад. Мое душевное состояние передалось моему спутни-
    ку, и, когда он вдруг заговорил, помню, это заставило меня вздрогнуть —
    в такую глубокую задумчивость успел я погрузиться.
    — Ваш отец, судя по всему, — очень хороший отец, — сказал он. — Поче-
    му он не приезжает навестить вас?
    У меня наготове было десятка два объяснений да еще столько же в запа-
    се, но Майнер с присущей ему проницательностью, которая всех восхищала,
    но и заставляла побаиваться его, неожиданно посмотрел на меня сквозь мо-
    нокль и спросил:
    — А вы его уговаривали приехать?
    Я покраснел. Нет, я не уговаривал его приехать, я даже ни разу не
    попросил его навестить меня. Я гордился им, гордился его красивым. Му-
    жественным лицом, его мягкостью и добротой, его умением радоваться чужо-
    му счастью, а также (если хотите, это была уже не гордость, а чванство)
    его богатством и щедростью. И все же для него не было места в моей па-
    рижской жизни, которая не пришлась бы ему по вкусу. Я боялся насмешек
    над его наивными высказываниями об искусстве; я внушал себе — и отчасти
    верил этому, — что он не хочет приезжать; мне казалось (как кажется и
    сейчас), что счастлив он мог быть только в Маскегоне. Короче говоря, у
    меня была тысяча веских и легковесных объяснений, ни одно из которых ни
    на йоту не меняло того факта, что он ждал только моего приглашения, что-
    бы приехать, — и я это знал.
    — Спасибо, Майнер, — сказал я. — Вы даже лучше, чем я о вас думал.
    Сегодня же напишу ему.
    — Ну, вы сами вовсе уж не так плохи, — возразил Майнер с более чем
    обычной шутливостью, но (за что я был ему очень благодарен) без обычной
    иронии.
    Это были чудесные дни, о которых я мог бы вспоминать без конца. Чу-
    десными были и дни, которые последовали за ними, — когда мы с Пинкерто-
    ном бродили по Парижу и предместьям и в поисках моего будущего обиталища

    приценивались к домам или, осыпанные пылью, возвращались из антикварных
    лавок, нагруженные китайскими божками и медными жаровнями. Оказалось,
    что Пинкертон хорошо знал местоположение этих лавок, а также цены вся-
    ческих редкостей и неплохо судил о них. Как выяснилось, он занимался
    скупкой картин и редкостей для перепродажи их в Штатах, и его педантич-
    ность и старательность привели к тому, что, не превратившись в настояще-
    го ценителя, он сумел стать неплохим экспертом. Сами предметы оставляли
    его глубоко равнодушным, но он находил особую радость в том, что научил-
    ся покупать и продавать их.
    В таких занятиях время шло незаметно, и наконец наступил срок, когда
    я мог ожидать ответа от отца. Однако с первыми двумя почтами я не полу-
    чил ничего, а с третьей пришло длинное, бессвязное письмо, полное угры-
    зений, ободрений, утешений и отчаяния. Из этого грустного послания, ко-
    торое, движимый сыновней почтительностью, я сжег, как только прочитал,
    выяснилось, что мыльный пузырь миллионов моего отца лопнул, что у него
    не осталось ни гроша, что он болен и что мне не только придется забыть о
    десяти тысячах долларов, которые я мог бы промотать в свое удовольствие,
    но даже денег, высылавшихся мне на жизнь, я больше получать не буду. Это
    был тяжелый удар, но у меня хватило ума и совести поступить как должно.
    Я продал все свои редкости — вернее, я попросил сделать это Пинкертона,
    а он сумел продать их не менее выгодно, чем в свое время купить, так что
    я на этом почти ничего не потерял. Полученная сумма вместе с оставшимися
    у меня деньгами составила пять тысяч франков. Пятьсот из них я оставил
    себе на необходимые расходы, а остальное еще до истечения недели послал
    отцу в Маскегон, где они были получены — как раз вовремя, чтобы оплатить
    его похороны.
    Известие о смерти отца не удивило и почти не огорчило меня. Я не мог
    представить его бедняком. Слишком долго вел он жизнь богатого человека,
    ни в чем не отказывающего ни себе, ни другим, чтобы вынести подобную пе-
    ремену. И, хотя мне было жаль себя, я радовался, что мой отец покинул
    битву жизни. Я говорю, что мне было жаль себя, и для этого у меня было
    вполне достаточно оснований: я лишился средств к существованию; все мое
    состояние (включая и деньги, возвращенные из Маскегона) не превышало ты-
    сячи франков, и в довершение бед подряд на статуи был передан другому
    лицу. У нового подрядчика был не то сын, не то племянник, и мне с дело-
    вой прямотой предложили поискать для своего товара другой рынок. Я начал
    с того, что съехал с квартиры, и ночевал у себя в мастерской. Так что
    теперь и когда я читал перед сном, и когда я просыпался, тяжеловесная и
    отныне бесполезная махина — Гений Маскегона — все время торчала у меня
    перед глазами. Бедная каменная красавица! Она предназначалась для того,
    чтобы торжественно восседать под огромным золоченым куполом нового капи-
    толия, — какая судьба ждет ее теперь? Для каких низменных целей будет
    она разбита, словно отправленный на слом старый корабль? И что ждет ее
    рожденного под несчастной звездой создателя, с тысячей франков в кармане
    стоящего в преддверии той тяжелой жизни, которая ждет всякого никому не
    известного скульптора?
    Эту тему мы с Пинкертоном обсуждали без конца.
    По его мнению, я должен был немедленно отказаться от своей профессии.
    «Бросай все это, — повторял он снова и снова. — Поедем со мной в Штаты и
    заведем какоенибудь дело. У меня есть капитал, а у тебя — культура.
    «Додд и Пинкертон» — такое название фирмы для рекламы просто находка, а
    ты и не представляешь себе, Лауден, какое большое значение может иметь
    название».
    Со своей стороны, я должен был признать, что скульптору для успеха
    необходима одна из трех вещей: деньги, влиятельный покровитель или адс-
    кая энергия.
    Первых двух я лишился, а третьей у меня никогда не было, и все-таки
    мне не хватало трусости (а быть может, и мужества) без всякого сопротив-
    ления отказаться от выбранной мной профессии. Кроме того, как я сказал
    Пинкертону, хотя мои шансы преуспеть в качестве скульптора были невели-
    ки, как делец я вообще не мог ни на что рассчитывать, поскольку не имел
    к этому ни вкуса, ни способностей. Но в этом отношении Пинкертон ничем
    не отличался от моего отца: он принялся уверять меня, что я говорю так
    по неопытности, что всякий умный и образованный человек непременно пре-
    успеет на этом поприще, что я наверняка унаследовал деловые качества мо-
    его отца и что я получил все необходимые для этой карьеры знания в спе-
    циальном колледже.
    — Пинкертон, — отвечал я, — неужели ты не можешь пенять, что все вре-
    мя, пока я пробыл там, я ничем не интересовался и ничему не научился?
    Для меня все это было смертной мукой.
    — Этого не может быть, — возражал он. — Не мог же ты находиться в са-
    мой гуще подобной жизни и не почувствовать ее очарования. У тебя для
    этого слишком поэтичная душа! Нет, Лауден, ты меня просто бесишь.
    По-твоему, какая-нибудь вечерняя заря должна потрясать человека, но он
    не почувствует интереса к месту, где идет борьба за богатство, где сос-
    тояния наживаются и теряются за один день; по-твоему, он останется рав-
    нодушным к карьере, которая требует, чтобы он изучил жизнь, как свои
    пять пальцев, умел выискать самую маленькую щелку, чтобы запустить в нее
    лапу и извлечь доллар, и стоял бы посреди всего этого вихря — одной но-
    гой на банкротстве, а другой — на взятом взаймы долларе, — и загребал бы
    деньги лопатой наперекор судьбе и счастью?
    Этой биржевой романтике я противопоставлял романтику (она же доброде-
    тель) искусства, напоминая ему о людях, упорно сохранявших верность му-
    зам, несмотря на все тяготы, с которыми эта верность связана, начиная от
    Милле и кончая нашими многочисленными приятелями и знакомыми, которые
    избрали именно этот приятный горный путь по жизни и теперь мужественно
    пробирались по скалам и колючим зарослям, без гроша в кармане, но полные
    надежд.
    — Тебе этого не понять, Пинкертон, — говорил я. — Ты думаешь о ре-
    зультатах, ты хочешь получать выгоду от затраченных тобой усилий, вот
    почему ты не станешь художником, доживи ты хоть до тысячи лет. Результа-
    ты — это ерунда. Глаза художника обращены внутрь, его цель — внутреннее
    настроение. Погляди на Ромни. Вот у кого душа художника. Он беден, как
    церковная мышь, но предложи ему стать главнокомандующим или даже прези-
    дентом Соединенных Штатов, и он откажется, — ты же знаешь, что он отка-
    жется.
    — Может быть, и откажется, — кричал в ответ Пинкертон, ероша волосы
    обеими руками, — но я не понимаю, почему; я не понимаю, чего ему надо!
    Наверное, я не могу подняться до подобных взглядов. Конечно, это потому,
    что в юности я не получил образования. Однако, Лауден, с моей низменной
    точки зрения это кажется мне глупым. Дело в том, — порой добавлял он с
    улыбкой, — что на пустой желудок мне внутреннее настроение ни к чему, и
    я убежден, что первый долг всякого человека — умереть богатым, если

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    НОВОЕ ЗАБОРИСТОЕ ИНТЕРВЬЮ
    ПИНКЕРТОНА
    ПАРИЖСКИЕ ХУДОЖНИКИ
    ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЙ МАСКЕГОНСКИИ КАПИТОЛИИ
    Сын миллионера Додда
    Патриот и ваятель
    Он намерен лепить еще лучше
    В тексте под заголовком мне бросились в глаза убийственные фразы вро-
    де: «несколько мясистая фигура», «ясная интеллектуальная улыбка», «ге-
    ния, не сознающий собственной гениальности». «Скажите, мистер Додд, —
    продолжал репортер, — что вы думаете о сугубо американском скульптурном
    стиле?» Да, этот вопрос был мне задан, и — увы! — я действительно на не-
    го ответил, и дальше следовал мой ответ, или, вернее, какое-то крошево
    из моего ответа, напечатанное равнодушным шрифтом для всеобщего обозре-
    ния. Я горячо поблагодарил бога, что студенты-французы не знают английс-
    кого языка, но тут же вспомнил об англичанах: например, о Майнере, о
    братьях Стеннис… Я готов был избить Пинкертона.
    Чтобы отвлечься (если только это было возможно) от свалившейся на ме-
    ня беды, я обратился к письму моего отца, которое пришло с той же поч-
    той. В конверт была вложена газетная вырезка, и мой взгляд снова упал на
    слова: «сын миллионера Додда», «несколько мясистая фигура», а дальше
    следовала вся остальная позорящая меня чепуха. «Что подумал об этом мой
    отец?» — спросил я себя и начал читать письмо:
    «Мой дорогой мальчик, посылаю тебе доставившую мне большую радость
    статью из весьма почтенной газеты, издающейся в Сент-Джозефе. Наконец-то
    ты начинаешь выбиваться в первые ряды, и я не могу не испытывать востор-
    га и не благодарить бога при мысли, что не многим юношам твоего возраста
    доводилось занять почти два газетных столбца. О, если бы твоя мать стоя-
    ла сейчас рядом со мной, читая статью через мое плечо! Но будем наде-
    яться, что она разделяет мою радость на небесах. Разумеется, я послал
    экземпляр газеты твоим дедушке и дяде в Эдинбург, так что эту вырезку
    можешь сохранить себе на память. Этот Джим Пинкертон, очевидно, очень
    полезный знакомый, и, во всяком случае, он обладает огромным талантом, а
    быть в хороших отношениях с прессой всегда выгодно».
    Надеюсь, на том свете мне будет зачтено, что, едва дочитав эти трога-
    тельные в своей наивности слова, я перестал сердиться на Пинкертона и
    почувствовал к нему глубочайшую благодарность. За всю мою жизнь, не счи-
    тая, пожалуй, только факта моего рождения, я ничем не доставлял отцу
    большей радости, чем та, которую он испытывал, когда читал статью в
    «Санди Геральд». Как же глупо с моей стороны было огорчаться! Ведь мне
    впервые удалось ценой нескольких неприятных минут хоть чем-то возместить
    мой неоплатный долг отцу. Поэтому, встретившись вслед за этим с Пинкер-
    тоном, я был очень мягок. Мой отец весьма доволен и считает, что коррес-
    понденция написана очень талантливо, сказал я ему; что же касается меня,
    то я предпочитаю не привлекать внимания публики к моей особе, так как
    убежден, что ее должен интересовать не художник, а только его произведе-
    ния; поэтому, хотя статья написана с большим тактом, я прошу его как об
    одолжении впредь этого никогда больше не делать.
    — Ну вот, — сказал он уныло, — я вас обидел! Нет, вам не обмануть ме-
    ня, Лауден. У меня нет деликатности, и это непоправимо.
    Он сел и опустил голову на руки.
    — Видите ли, в детстве я ведь не мог научиться ничему хорошему, — до-
    бавил он.
    — Ну что вы, мой милый, — сказал я, — ничего подобного! Только в сле-
    дующий раз, когда вы захотите оказать мне услугу, пишите о моем твор-
    честве, а мою персону оставьте в стороне и не записывайте моих бессмыс-
    ленных высказываний. А главное, — добавил я, задрожав, — не сообщайте,
    как я все это говорил! Вот, например: «С гордой, радостной улыбкой». Ко-
    му интересно, улыбался я или нет?
    — Вот тут вы ошибаетесь, Лауден, — перебил он меня. — Именно это и
    нравится читателям, в этом-то и заключается достоинство статьи, ее лите-
    ратурная ценность. Таким образом я воссоздаю перед ними всю сцену, даю
    возможность самому скромному из наших сограждан получить от нашего раз-
    говора такое же удовольствие, какое получил я сам. Подумайте, что значи-
    ло бы для меня, когда я был бродячим фотографом, прочесть полтора столб-
    ца подлинного культурного разговора, — узнать, как художник в своей заг-
    раничной мастерской рассуждает об искусстве, узнать, как он при этом
    выглядит, и как выглядит его мастерская, и что у него было на завтрак; а
    потом, поедая консервированные бобы на берегу ручья, сказать себе: «Если
    все пойдет хорошо, рано или поздно того же самого сумею добиться и я».
    Да я бы словно в рай заглянул, Лауден!
    — Ну, если это может доставить столько радости, — признал я, — пост-
    радавшим не следует жаловаться. Только пусть теперь читателей радует
    кто-нибудь Другой.
    В результате этого происшествия между мной и Пинкертоном завязалась
    настоящая дружба. Если я чтонибудь понимаю в человеческой натуре (и «ес-
    ли» здесь не простая фигура речи, а означает искреннее сомнение), то мо-
    гу смело утверждать, что никакие взаимные услуги, никакие совместно пе-
    режитые опасности не укрепили бы ее так, как эта ссора, которой удалось
    избежать, ибо тем самым мы нашли общий язык, несмотря на открывшуюся нам
    разницу в наших вкусах и понятиях.

    ГЛАВА IV,
    В КОТОРОЙ Я ПОЗНАЮ ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

    Было ли это результатом полученного мною образования и постоянных
    банкротств в коммерческой академии или сказывались качества, унаследо-
    ванные от старика Лаудена, эдинбургского каменщика, но я, вне всяких
    сомнений, был очень бережлив. Беспристрастно разбирая свой характер, я
    прихожу к заключению, что это единственная добродетель, которой я могу
    похвалиться. В течение первых двух лет пребывания в Париже я не только
    никогда не тратил больше того, что высылал мне отец, а, наоборот, успел
    накопить в банке порядочную сумму. Вы скажете, что вряд ли это было осо-
    бенно трудно, поскольку я разыгрывал из себя бедняка-студента, однако
    гораздо легче было бы тратить все до последнего гроша. Просто чудо, что
    я не пошел по этой дорожке; а на третьем году моей жизни в Париже, то

    есть вскоре после того, как я познакомился с Пинкертоном, выяснилось,
    что это не только чудо, но и счастье. В очередной срок деньги от отца не
    пришли. Я послал ему обиженное письмо с напоминанием и впервые не полу-
    чил от него никакого ответа. Каблограмма возымела большее действие, так
    как, во всяком случае, заставила отца вспомнить о моем существовании.
    «Напишу немедленно», — телеграфировал он мне, однако обещанное письмо
    пришло очень не скоро. Я недоумевал, сердился, тревожился, но благодаря
    своей прежней бережливости не испытывал никаких финансовых затруднений.
    Все затруднения, тревоги, муки отчаяния выпали на долю моего бедного от-
    ца, который там, в Маскегоне, боролся с судьбой за существование и бо-
    гатство и, возвращаясь домой после тяжелого дня бесплодного риска и неу-
    дач, перечитывал, может быть, со слезами, последнее злое письмо своего
    единственного сына, ответить на которое у него не хватало мужества.
    Только три месяца спустя, когда от моих сбережений почти ничего не
    осталось, я получил наконец обещанное письмо вместе с обычным чеком.
    «Мой дорогой сынок, — начиналось оно. — Боюсь, что из-за биржевой го-
    рячки я не только не отвечал на твои письма, но и не выслал тебе денег.
    Прости своего старика отца — ему пришлось очень нелегко, а теперь, когда
    все кончилось, доктор требует, чтобы я переменил обстановку и поехал
    охотиться в Адирондакские горы. Только не думай, что я нездоров — прос-
    тое переутомление и упадок душевных сил. Многие из самых видных дельцов
    не устояли: Джон Т. Брейди удрал в Канаду с чужими капиталами. Билли
    Сендуит, Чарли Даунс, Джо Кейзер и еще многие из наших видных граждан
    сели на мель. Но Додд Голова Что Надо снова выстоял бурю, и, мне кажет-
    ся, я так все устроил, что к осени мы станем богаче, чем были.
    Теперь выслушай, сынок, мое предложение: ты писал, что далеко продви-
    нулся в работе над своей первой статуей, — так возьмись же за дело
    серьезно и кончи ее. Если твой учитель — все не могу запомнить, как пи-
    шется его фамилия, — вышлет мне сертификат, что она отвечает рыночным
    нормам, ты получишь в свое полное распоряжение десять тысяч долларов,
    чтобы истратить их здесь или в Париже, как захочешь. Поскольку ты ут-
    верждаешь, что там больше возможностей для твоей работы, я даже думаю,
    что тебе следует купить или выстроить в Париже собственный домик, а там,
    глядишь, твой старик отец начнет заходить к тебе обедать. Я с удо-
    вольствием приехал бы сейчас, потому что начинаю стареть и очень стоско-
    вался по своему милому мальчику, но у меня на руках еще несколько спеку-
    ляций, которые требуют моего личного присутствия и наблюдения.
    Скажи своему другу мистеру Пинкертону, что я каждую неделю читаю его
    корреспонденции и, хотя напрасно ищу в них имя моего Лаудена, все же
    кое-что узнаю о той жизни, которую он ведет в этом незнакомом мне Старом
    Свете, описанном талантливым пером».
    Разумеется, ни один молодой человек не сумел бы переварить подобное
    письмо в одиночестве. Оно означало такую перемену судьбы, что необходим
    был наперсник, — и таким наперсником я, разумеется, выбрал Джима Пинкер-
    тона. Возможно, это отчасти объяснялось тем, что он упоминался в письме;
    однако не думаю, чтобы последнее обстоятельство сыграло какую-нибудь
    особую роль, — наше знакомство уже успело перейти в дружбу. Мой сооте-
    чественник мне очень нравился; я посмеивался над ним, я читал ему нота-
    ции, и я любил его. Он, со своей стороны, глубоко восхищался мной и гля-
    дел на меня снизу вверх — ведь я в избытке получил то «образование», о
    котором он так мечтал. Он ходил за мной по пятам, всегда готов был сме-
    яться моим шуткам, и наши общие знакомые прозвали его «оруженосцем».
    Мы с Пинкертоном читали и перечитывали это письмо, причем радовался
    он не меньше меня, а выражал эту радость куда более бурно. Статуя была
    уже почти закончена, так что потребовалось всего несколько дней, чтобы
    подготовить ее к показу. Мой учитель дал свое согласие, и в безоблачное
    майское утро у меня в мастерской собрались зрители предстоящего испыта-
    ния. Мой учитель вдел в петлицу пеструю орденскую ленточку. Он пришел в
    сопровождении двух студентов-французов, моих приятелей; они оба теперь —
    известные парижские скульпторы. «Капрал Джон» (как мы его называли), во-
    преки своей сдержанности и своей привычке целиком отдаваться работе, ко-
    торые с тех пор принесли ему такое уважение во всем мире, на этот раз
    покинул свой мольберт, чтобы поддержать земляка в столь важную минуту.
    Милейший Ромни пришел по моей особой просьбе, ибо кто из знавших его не
    чувствовал, что радость неполна, если он ее не разделяет, а несчастье
    переносится легче благодаря его утешениям? Кроме того, при церемонии
    присутствовали Джон Майнер, англичанин, братья Стеннис — Стеннис-аше
    [11] и Стекнис-frere [12], как они фигурировали в счетах барбизонеких
    трактирщиков, — два легкомысленных шотландца, и, разумеется, Джим; от
    волнения он был бел как полотно, а на лбу у него поблескивали капельки
    пота.
    Полагаю, что и у меня, когда я снимал покрывало с Гения Маскегона,
    вид был не лучше. Учитель с серьезным видом обошел статую, потом улыб-
    нулся.
    — Неплохо. Да, для начала неплохо.
    Мы все вздохнули с облегчением, а Капрал Джон (в качестве самого спо-
    собного студента из числа присутствующих) объяснил ему, что статуя пред-
    назначается для украшения общественного здания, своего рода префектуры.
    — Как? Что? — вскричал он. — Это еще что такое? А… в Америке, — до-
    бавил он, когда ему были даны соответствующие разъяснения. — Ну, это де-
    ло другое. Отлично, отлично.
    О сертификате с ним пришлось заговорить, как о шутке — как о капризе
    богача, который в вопросах культуры недалеко ушел от дикарей Фенимора
    Купера, после чего потребовалось объединение всех наших способностей,
    чтобы составить сертификат в выражениях, приемлемых для обеих сторон. В
    конце концов этот документ был сочинен. Капрал Джон написал его своим
    неразборчивым почерком, учитель освятил своим именем и росчерком, я су-
    нул его в конверт вместе с уже приготовленным письмом, после чего мы все
    отправились завтракать — все, кроме Пинкертона, помчавшегося на извозчи-
    ке отвезти мое послание на почту.
    Завтрак был заказан у Лавеню, куда не стыдно пригласить даже своего
    мэтра. Стол накрыли в саду, блюда я выбирал лично, а над картой вин мы
    устроили военный совет, что привело к превосходным результатам, и вскоре
    все уже разговаривали с большим воодушевлением и быстротой, Правда, ког-
    да произносились тосты, всем приходилось на несколько минут умолкать.
    Разумеется, мы выпили за здоровье мэтра, и он ответил короткой остроум-
    ной речью, полной изящных намеков на мое будущее и на будущее Соединен-
    ных Штатов; затем пили за мое здоровье; затем — за здоровье моего отца,
    о чем он был немедленно извещен каблограммой. Подобное мотовство и
    экстравагантность чуть не доконали мэтра. Выбрав в поверенные Капрала
    Джона (очевидно, исходя из предположения, что он стал уже слишком хоро-
    шим художником, чтобы в нем могли сохраниться какие-либо американские
    черты, кроме имени), он излил свое негодующее изумление в одной нес-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    хии, то что же останется?»
    Занятия фотографией не удовлетворяли его честолюбивых стремлений —
    они ни к чему не вели, объяснил он, в них отсутствовал дух современности
    — и вот, переменив профессию, он стал спекулировать железнодорожными би-
    летами. Как подобные спекуляции осуществлялись, я не понял, хотя суть
    их, по-видимому, заключалась в том, чтобы лишить железную дорогу части
    ее доходов.
    — Я отдался этому занятию всей душой, — рассказывал он. — Я недоедал
    и недосыпал, и даже самые опытные мои собратья признавали, что я постиг
    все тонкости дела за один месяц и революционизировал его еще до истече-
    ния года. И оно страшно увлекательно. Ведь это же очень интересно: наме-
    тить клиента, в одну секунду понять его характер и вкусы, выскочить из
    конторы и ошеломить его предложением билета до того самого места, куда
    он собирался ехать. Не думаю, что кто-нибудь во всей стране делал меньше
    ошибок, чем я. Но для меня это ремесло было лишь переходной стадией. Я
    копил деньги, я думал о будущем. Я знал, что мне нужно: богатство, обра-
    зование, культурный семейный очаг, умная, образованная жена. Да, мистер
    Додд, — тут он» повысил голос, — каждый человек должен искать жену выше
    себя по положению, а главное — в духовном отношении. Иначе это не брак,
    а чувственность. По крайней мере таково мое мнение. Вот для чего я делал
    сбережения, и немалые! Однако не всякий — нет, далеко не всякий! — ре-
    шился бы на то, на что решился я: закрыть процветающее агентство в
    Сент-Джо, где я загребал деньги лопатой, и одному, без друзей, не зная
    ни слова по-французски, приехать сюда, чтобы истратить свой капитал на
    обучение искусству.
    — Это была давняя склонность, — спросил я, — или минутный каприз?
    — Ни то и ни другое, мистер Додд, — признался он. — Конечно, в те
    времена, когда я был бродячим фотографом, я научился понимать и ценить
    красоту природы. Но дело не в этом. Я просто спросил себя, что в данную
    эпоху нужнее всего моей стране. Побольше культуры и побольше искусства,
    ответил я себе. И вот, выбрав самое лучшее место, где можно приобрести
    необходимые знания, я накопил денег и приехал сюда.
    Глядя на Пинкертона, я испытывал восхищение и стыд. У него в мизинце
    было больше энергии, чем во всем моем теле; он был нашпигован всяческими
    завидными добродетелями; он буквально излучал бережливость и мужество; а
    если его художественное призвание и казалось (по крайней мере человеку с
    моей требовательностью в этом отношении) несколько смутным, то, во вся-
    ком случае, трудно было предугадать, чего может добиться человек, испол-
    ненный такого энтузиазма, обладающий такой душевной и физической силой.
    Поэтому, когда он пригласил меня к себе посмотреть его произведения
    (один из обычных этапов развития дружбы в Латинском квартале), я пошел с
    ним, исполненный больших ожиданий и интереса.
    Ради экономии он снимал дешевую мансарду в многоэтажном доме вблизи
    обсерватории; мебелью ему служили его собственный сундук и чемоданы, а
    обоями — его собственные отвратительные этюды. Я не выношу говорить лю-
    дям неприятности, но есть область, в которой я не умею льстить, не крас-
    нея: это — искусство и все, что с ним связано; тут моя прямота бывает
    поистине римской. Дважды я медленно проследовал вдоль стен, ища хоть ка-
    кого-нибудь проблеска таланта, а Пинкертон шел за мной, исподтишка ста-
    раясь по моему лицу догадаться о приговоре, с волнением снимал очередной
    этюд, чтобы я мог лучше рассмотреть, и (после того, как я молча старался
    найти в картине хоть какиенибудь достоинства — и не находил) жестом,
    полным отчаяния, отбрасывал его в сторону. К тому времени, когда я кон-
    чил обходить комнату во второй раз, нами обоими овладело крайнее уныние.
    — Ах, — простонал он, нарушая долгое молчание, — вы можете ничего не
    говорить! И так все ясно.
    — Вы хотите, чтобы я был откровенен с вами? По моему мнению, вы зря
    тратите время, — сказал я.
    — Вы не видите никаких проблесков? — спросил он со внезапно пробудив-
    шейся надеждой. — Даже в этом натюрморте с дыней? Одному моему товарищу
    он понравился.
    Мне оставалось только еще раз со всей внимательностью рассмотреть ды-
    ню, что я и проделал, но потом опять покачал головой.
    — Мне очень жаль, Пинкертон, — сказал я, — но я не могу посоветовать
    вам и дальше заниматься живописью.
    Он, казалось, в эту минуту снова обрел мужество, оттолкнувшись от ра-
    зочарования, словно резиновый.
    — Так, — решительно произнес он, — честно говоря, ваши слова меня не
    удивили. Но я буду продолжать обучение и отдам ему все силы. Не думайте,
    что я теряю время зря. Ведь это все культура, и она поможет мне расши-
    рить сферу моей деятельности, когда я вернусь на родину. Может быть, мне
    удастся устроиться в какой-нибудь иллюстрированный журнал, а на крайний
    случай я всегда могу стать торговцем картинами, — добавил он простодуш-
    но, хотя от такого чудовищного предположения мог, казалось, рухнуть весь
    Латинский квартал. — Ведь все это жизненный опыт, — продолжал Пинкертон,
    — а, по-моему, люди склонны недооценивать опыт и как доходную статью и
    как выгодное помещение капитала. Ну, да все равно. С этим кончено. Одна-
    ко, для того, чтобы сказать то, что вы сказали, требуется большое му-
    жество, и я никогда этого не забуду. Вот моя рука, мистер Додд. Я неров-
    ня вам и по культуре и по таланту…
    — Ну, об этом вы судить не можете, — перебил я. — Свои работы вы мне
    показали, но ведь моих еще не видели.
    — И то правда! — вскричал он. — Так пойдемте посмотрим их сейчас. Но
    я знаю, что мне до вас далеко. Я это просто чувствую.
    Сказать по правде, мне было почти стыдно вести его в мою мастерскую.
    Хороши ли, плохи ли были мои работы, все равно они неизмеримо превосхо-
    дили его творения. Однако хорошее настроение уже успело к нему вер-
    нуться, и я только диву давался, слушая, как он весело болтает о всячес-
    ких новых замыслах. В конце концов я понял, в чем суть: передо мной был
    не художник, который понял, что бездарен, а просто делец, узнавший (мо-
    жет быть, слишком внезапно), что из двадцати заключенных им сделок одна
    оказалась неудачной.
    А кроме того (хотя тогда я об этом и не подозревал), он уже искал
    утешения у другой музы и льстил себя мыслью, что отблагодарит меня за
    искренность, укрепит нашу дружбу и (с помощью того же средства) докажет
    мне свою талантливость. Уже по пути, стоило мне заговорить о себе, он
    вытаскивал блокнот и что-то быстро в него записывал, а когда мы вошли в

    мастерскую, он повторил эту операцию и, прижав карандаш к губам, обвел
    неуютный зал внимательным взглядом.
    — Вы собираетесь сделать набросок моей мастерской? — не удержался я
    от вопроса, снимая покров с Гения штата Маскегон.
    — Это секрет, — сказал он. — Ну ничего. И мышь может помочь льву.
    Он обошел вокруг моей статуи, и я объяснил ему мой замысел. Маскегон
    я изобразил в виде юной — совсем еще юной — матери несколько индейского
    типа; на коленях она держала крылатого младенца, символизировавшего
    взлет, который обещало нашему штату будущее, а восседала она на груде
    обломков греческих, римских и готических статуй, служивших напоминанием
    о тех странах, где жили наши предки.
    — Вы удовлетворены своим произведением, мистер Додд? — спросил Пин-
    кертон, когда я закончил объяснения.
    — Ну, — ответил я, — мои товарищи считают, что для начала это не так
    уж плохо. Признаться, я и сам того же мнения. Отсюда статуя видна в наи-
    более выгодном ракурсе. Да, мне кажется, у нее есть кое-какие досто-
    инства, — добавил я, — но я намереваюсь лепить еще лучше.
    — Именно так! — вскричал Пинкертон. — Хорошо сказано! — И он принялся
    что-то царапать в своем блокноте.
    — Что на вас нашло? — осведомился я. — Это же самое обычное и зауряд-
    ное выражение.
    — Чудесно! — удовлетворенно хмыкнул Пинкертон. — Гений, не сознающий
    собственной гениальности. Ну до чего же хорошо все ложится! — И он снова
    начал яростно писать.
    — Если вы решили рассыпаться в любезностях, — заметил я, — то балаган
    закрывается. — И я сделал движение, собираясь набросить покров на ста-
    тую.
    — Нет, нет, — сказал он, — погодите! Расскажите мне еще что-нибудь.
    Что именно в ней хорошо?
    — Я предпочел бы, чтобы вы сами это решили, — ответил я.
    — Беда в том, — возразил он, — что я никогда не занимался скульпту-
    рой, хотя, конечно, часто любовался статуями, как всякий человек, наде-
    ленный душой. Сделайте мне одолжение, объясните, что вам в ней нравится,
    к чему вы стремились и каковы ее достоинства. Это будет полезно для мое-
    го образования.
    — Ну хорошо. В скульптуре в первую очередь важен общий эффект. Ведь,
    по сути, она разновидность архитектуры, — начал я и прочел целую лекцию
    об этом виде искусства, используя в качестве иллюстрации свой шедевр, —
    лекцию, которую я, с вашего разрешения (или без такового), опущу целиком
    и полностью.
    Пинкертон слушал с глубочайшим интересом, задавал вопросы, изобличав-
    шие в нем человека не слишком образованного, но наделенного большой
    практической сметкой, и продолжал царапать в своем блокноте, вырывая
    листок за листком. То, что мои слова записываются, словно лекция како-
    го-нибудь профессора, вдохновляло меня, а поскольку я еще никогда не
    имел дела с прессой, то и не подозревал, что записываются они почти все
    наоборот. По той же самой причине (хотя американцу это может показаться
    невероятным) мне и в голову не приходило, что они будут сдобрены припра-
    вой легких сплетен, а меня самого и мои художественные произведения
    превратят в фарш, чтобы доставить удовольствие читателям какой-то воск-
    ресной газеты. Когда фонтан моего лекторского красноречия иссяк. Гений
    Маскегона был уже окутан ночным мраком. Однако я расстался с моим новым
    другом только после того, как мы условились встретиться на следующий
    день.
    Надо сказать, что мой соотечественник мне очень понравился, и при
    дальнейшем знакомстве он продолжал в равной мере интересовать, забавлять
    и очаровывать меня. Говорить о его недостатках я не хочу, и не только
    потому, что благодарность запечатывает мои уста, но и потому, что недос-
    татки эти порождались воспитанием, которое он получил, и, как нетрудно
    заметить, он взлелеял и развивал их, считая добродетелями. Однако не мо-
    гу отрицать, что он был для меня весьма беспокойным другом, и беспо-
    койства эти начались очень скоро.
    Тайну блокнота я открыл недели две спустя после первой нашей встречи.
    Милейший Пинкертон, как обнаружилось, посылал корреспонденции в одну из
    газет Дальнего Запада и очередную статью посвятил описанию моей особы. Я
    указал ему, что он не имел на это права, не попросив предварительно мое-
    го разрешения.
    — Ох, как хорошо! — воскликнул он. — Я так и думал, что вы не поняли,
    в чем дело, да только не верилось: слишком уж это была бы большая удача.
    — Но, мой милый, вы же были обязаны предупредить меня! — возразил я.
    — Конечно, так полагается, — согласился он, — однако, поскольку мы
    друзья, а я затеял все, только чтобы услужить вам, мне казалось, что
    можно обойтись и без этого. Я хотел, по возможности, устроить вам сюрп-
    риз; я хотел, чтобы вы, как лорд Байрон, в один прекрасный день просну-
    лись и узнали, что вами полны все газеты. Признайте, что такая мысль бы-
    ла вполне естественной. А ведь никто не любит заранее хвастать еще не
    оказанной услугой.
    — Господи! Да почему вы вообразили, что я считаю это услугой? — воск-
    ликнул я.
    Он немедленно погрузился в уныние.
    — Вы считаете, что я позволил себе непростительную вольность, — ска-
    зал он. — Все ясно. Уж лучше бы я отрубил себе руку! Я остановил бы
    статью, да только поздно. Она, наверное, уже в наборе. А я-то еще писал
    ее с такой гордостью и удовольствием!
    Теперь я думал только о том, как бы утешить его.
    — О, это все пустяки, — сказал я. — Я знаю, что вы хотели сделать мне
    приятное, и, уж наверное, статья написана с большим вкусом и тактом.
    — Ну, в этом вы можете не сомневаться! — вскричал он. — И какая газе-
    та! Первокласснейшая — «Санди Геральд» города Сент-Джозеф. А эту серию
    корреспонденции придумал я сам: явился к редактору, изложил ему мою
    мысль, он был покорен ее свежестью, и я вышел из его кабинета с догово-
    ром в кармане. Свою первую парижскую корреспонденцию я написал в тот же
    вечер, не покидая Сент-Джо. Редактор только глянул на заголовок и ска-
    зал: «Вас-то нам и нужно!»
    Это описание литературного жанра, в котором мне предстояло фигуриро-
    вать, отнюдь меня не успокоило, но я промолчал и терпеливо ждал, пока
    однажды мне не была доставлена газета, помеченная: «С приветом от Д. П.
    «. Я не без страха развернул ее и между отчетом о боксерском состязании
    и юмористической статьей о выведении мозолей — ну что можно найти смеш-
    ного в выведении мозолей! — обнаружил полтора столбца, посвященных мне и
    моей несчастной скульптуре. Я, как и редактор, взявший в руки первую
    корреспонденцию, только скользнул взглядом по заголовку и был более чем
    удовлетворен.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    вместить в себя длинный коридор, по которому я шел ночью. Однако самым
    неправдоподобным было даже не это. Мне вспомнился прочитанный когдато
    афоризм, гласивший, что все может оказаться не соответствующим себе,
    кроме человеческой натуры. Дом может вырасти или расшириться — во всяком
    случае, на взгляд хорошо пообедавшего человека. Океан может высохнуть,
    скалы — рассыпаться в прах, звезды — попадать с небес, словно яблоки
    осенью, и философ ничуть не удивится. Но встреча с молодой девушкой была
    случаем иного порядка. В этом отношении от девушек толку мало; или, ска-
    жем, мало толку применять к ним подобные правила; иначе говоря (можно и
    так взглянуть на дело), они существа высшего толка. Я готов был принять
    любую из этих точек зрения, так как все они приводили, в сущности, к од-
    ному выводу, к которому я уже начал склоняться, когда мне в голову при-
    шел еще один аргумент, окончательно его подтвердивший. Я помнил наш раз-
    говор дословно — ну, так вот: я заговорил с ней по-английски, а не
    по-французски, и она ответила мне на том же языке. Отсюда следовало, что
    все ночное происшествие было сном, и катакомбы, и лестницы, и милосерд-
    ная незнакомка.
    Едва я успел прийти к этому заключению, как по осеннему саду пронесся
    сильный порыв ветра, посыпался дождь сухих листьев и над моей головой с
    громким чириканьем взвилась стайка воробьев. Этот приятный шум длился
    всего несколько мгновений, но он успел вывести меня из рассеянной задум-
    чивости, в которую я был погружен. Я быстро поднял голову и увидел перед
    собой молодую девушку в коричневом жакете, которая держала в руках этюд-
    ник. Рядом с ней шел юноша несколькими годами старше меня; под мышкой он
    нес палитру. Их ноша, а также направление, в котором они шли, подсказали
    мне, что они идут в музей, где девушка, несомненно, занимается копирова-
    нием какой-нибудь картины. Представьте же себе мое изумление, когда я
    узнал в ней мою вчерашнюю незнакомку! Если у меня и были сомнения, они
    мгновенно рассеялись, когда — наши взгляды встретились и она, поняв, что
    я узнал ее, и вспомнив, в каком наряде была она во время нашей встречи,
    с легким смущением отвернулась и стала смотреть себе под ноги.
    Я не помню, была ли она хорошенькой, или нет, но при нашей первой
    встрече она проявила столько здравого смысла и такта, а я играл такую
    жалкую роль, что теперь мне страшно захотелось показать себя в более вы-
    годном свете. Ее спутник был, вероятнее всего, ее братом, а братья
    склонны действовать без долгих размышлений, поскольку им еще в детские
    годы приходится играть роль защитника и покровителя, и я решил, что вви-
    ду этого мне следует немедленно принести свои извинения, тем самым пре-
    дупредив возможность будущих осложнений.
    Рассудив так, я приблизился ко входу в музей и едва успел занять под-
    ходящую позицию, как оттуда вышел тот самый молодой человек, о котором я
    думал. Так я столкнулся с третьим фактором, определившим мою судьбу, ибо
    мой жизненный путь сложился под влиянием следующих трех элементов: моего
    отца, капитолия штата Маскегон и моего друга Джима Пинкертона. Что же
    касается молодой девушки, которая в ту минуту занимала все мои мысли, то
    ее я с тех пор больше не видел и ничего о ней не слышал — вот великолеп-
    ный пример игры в жмурки, которую мы зовем жизнью.

    ГЛАВА III,
    В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ МИСТЕР ПИНКЕРТОН

    Незнакомец, как я уже говорил, был на несколько лет старше меня. Он
    был хорошо сложен, обладал очень подвижным лицом и весьма дружелюбными
    манерами, а глаза у него были серые, живые и быстрые.
    — Простите, можно сказать вам два слова? — начал я.
    — Мой дорогой сэр, — перебил он, — хотя я не знаю, о чем вы хотите
    говорить, но готов выслушать хоть тысячу слов.
    — Вы только что сопровождали молодую особу, по отношению к которой я
    совершенно непреднамеренно был невежлив. Обратиться прямо к ней значило
    бы снова поставить ее в неловкое положение, и поэтому я пользуюсь воз-
    можностью принести свои нижайшие извинения человеку одного со мной пола,
    ее другу и, может быть, — добавил я, поклонившись, — защитнику по крови.
    — Вы мой соотечественник, в этом нет сомнения! — вскричал он. — Дока-
    зательство тому — ваша деликатность по отношению к незнакомой вам женщи-
    не. И она вполне заслуживает самого высокого уважения. Я был представлен
    ей на званом чае у моих друзей и, встретившись с ней сегодня утром, ра-
    зумеется, предложил помочь ей нести ее палитру. Мой дорогой сэр, могу ли
    я узнать ваше имя?
    Я был очень разочарован, узнав, что он совсем посторонний моей незна-
    комке, и предпочел бы уйти, но не мог этого сделать, так как начал раз-
    говор первым. Впрочем, этот молодой человек чем-то мне понравился.
    — Меня зовут, — ответил я, — Лауден Додд. Я приехал сюда из Маскегона
    учиться ваянию.
    — Ваянию? — повторил он так, словно это показалось ему очень стран-
    ным. — А меня зовут Джим Пинкертон. Очень рад с вами познакомиться.
    — Пинкертон? — в свою очередь, удивился я. — Не вы ли Пинкертон «Гро-
    за табуреток»?
    Он подтвердил мою догадку с веселым мальчишеским смехом, и действи-
    тельно любой житель Латинского квартала мог бы гордиться столь почетным
    прозвищем.
    Чтобы объяснить, откуда оно взялось, мне придется несколько отвлечься
    и сообщить кое-какие сведения, касающиеся истории нравов XIX столетия;
    такое отступление может быть интересным и само по себе. В те времена в
    некоторых студиях новичков «крестили» самыми варварскими и гнусными спо-
    собами. Но два происшествия, последовавшие одно за другим, помогли раз-
    витию цивилизации, и (как это часто бывает) именно благодаря тому, что в
    ход тоже были пущены самые варварские средства. Первое случилось вскоре
    после появления в студии новичка-армянина. На голове его была феска, а в
    кармане (о чем никто не знал) — кинжал. «Крестить» его начали в самом
    обычном стиле и даже — изза головного убора жертвы — куда более буйно,
    чем других. Сначала он переносил все с подзадоривающим терпением, но,
    когда кто-то из студентов позволил себе действительно непростительную
    грубость, выхватил свой кинжал и без всякого предупреждения всадил его в
    бок шутнику. Рад сообщить, что последнему пришлось пролежать несколько
    месяцев в кровати, прежде чем он смог снова приступить к занятиям. Свое
    прозвище Пинкертон приобрел в результате второго происшествия. Однажды в

    набитой народом студии трепещущий новичок подвергался особенно жестоким
    и подленьким шуточкам. Вдруг высокий бледный юноша вскочил со своего та-
    бурета и завопил: «А ну, англичане и американцы, разгоним эту лавочку!»
    Англосаксы жестоки, но не любят подлости, и призыв встретил горячую под-
    держку. Англичане и американцы схватили свои табуреты, и через минуту
    окровавленные французы уже в беспорядке отступали к дверям, бросив оне-
    мевшую от изумления жертву. В этой битве и американцы и англичане покры-
    ли себя равной славой, но я горжусь тем, что зачинщиком был американец и
    притом горячий патриот, которого как-то впоследствии на представлении
    «L’oncle Sam» [8] пришлось оттеснить в глубь ложи и не подпускать к
    барьеру, потому что он то и дело выкрикивал: «О моя родина, моя родина!»
    А еще один американец (мой новый знакомый Пинкертон) больше всех отли-
    чился во время сражения. Одним ударом он раскрошил свой табурет, и самый
    грозный из его противников, отлетев в сторону, пробил спиной то, что на
    нашем жаргоне именовалось «добросовестно обнаженной натурой». Говорят,
    что обратившийся в паническое бегство воин так и выскочил на улицу, об-
    рамленный разорванным холстом.
    Нетрудно понять, сколько разговоров вызвало это событие в студенчес-
    ком квартале и как я был рад встрече с моим прославленным соотечествен-
    ником. В то же утро мне было суждено самому познакомиться с донкихотской
    стороной его натуры. Мы проходили мимо мастерской одного молодого фран-
    цузского художника, чьи картины я давно уже обещал посмотреть, и теперь,
    в полном согласии с обычаями Латинского квартала, я пригласил Пинкертона
    пойти к нему вместе со мной. В те времена среди моих товарищей попада-
    лись крайне неприятные личности. Настоящие художники Парижа почти всегда
    вызывали мое горячее восхищение и уважение, но добрая половина студентов
    оставляла желать много лучшего — настолько, что я часто недоумевал, от-
    куда берутся хорошие художники и куда деваются буяны-студенты. Подобная
    же тайна окутывает промежуточные ступени медицинского образования и, на-
    верное, не раз ставила в тупик даже самых ненаблюдательных людей. Во
    всяком случае, субъект, к которому я привел Пинкертона, был одним из са-
    мых мерзких пьяниц квартала. Он предложил нам полюбоваться огромным по-
    лотном, на котором был изображен святой Стефан: мученик лежал в луже
    крови на дне пересохшего водоема, а толпа иудеев в синих, зеленых и жел-
    тых одеждах побивала его — судя по изображению — сдобными булочками. По-
    ка мы смотрели на это творение, хозяин развлекал нас рассказом о недав-
    нем эпизоде из собственной биографии, в котором он, как ему представля-
    лось, играл героическую роль. Я принадлежу к тем американцам-космополи-
    там, которые принимают мир (и на родине и за границей) таким, каков он
    есть, и предпочитают оставаться зрителями, однако даже я слушал эту ис-
    торию с плохо скрываемым отвращением, как вдруг почувствовал, что меня
    отчаянно тянут за рукав.
    — Он говорит, что спустил ее с лестницы? — спросил Пинкертон, побе-
    лев, как святой Стефан.
    — Да, — ответил я. — Свою любовницу, которая ему надоела. А потом
    стал швырять в нее камнями. Возможно, именно это и подсказало ему сюжет
    его картины. Он только что привел убедительнейший довод — она была так
    стара, что годилась ему в матери.
    Пинкертон издал странный звук, похожий на всхлипывание.
    — Скажите ему, — пробормотал он, задыхаясь, — а то я не говорю
    по-французски, хотя кое-что понимаю… Так скажите ему, что я сейчас
    вздую его.
    — Ради бога, воздержитесь! — вскричал я. — Они тут этого не понимают!
    — И я попытался увести его.
    — Ну, хотя бы скажите ему, что мы о нем думаем. Дайте я ему выскажу,
    что о нем думает честный американец.
    — Предоставьте это мне, — сказал я, выталкивая Пинкертона за дверь.
    — Qu’est ce qu’il a? [9] — спросил студент.
    — Monsieur se sent mal au coeur d’avoir trop regarder votre croute
    [10], — ответил я и ретировался вслед за Пинкертоном.
    — Что вы ему сказали? — осведомился тот.
    — Единственное, что могло его задеть, — сообщил я.
    После этой сцены, после той вольности, которую я позволил себе, вы-
    толкнув моего спутника за дверь, после моего собственного не слишком
    достойного ухода мне оставалось только предложить ему пообедать со мной.
    Я забыл название ресторанчика, в который мы пошли, во всяком случае, он
    находился где-то за Люксембургским дворцом, а позади него был сад, и мы
    через несколько минут уже сидели там за столиком друг против друга и,
    как водится в юности, обменивались сообщениями о своей жизни и вкусах.
    Родители Пинкертона приехали в Штаты из Англии, где, как я понял, он
    и родился, хотя у него была привычка об этом забывать. То ли он сам убе-
    жал из дому, то ли его выгнал отец, не знаю, но, во всяком случае, когда
    ему было двенадцать лет, он уже начал вести самостоятельную жизнь. Бро-
    дячий фотограф подобрал его, словно яблоко-паданец, на обочине дороги в
    Нью-Джерси. Маленький оборвыш понравился ему, он взял его себе в подруч-
    ные, научил всему, что знал сам, то есть изготовлять фотографии и сомне-
    ваться в священном писании, а затем умер в придорожной канаве где-то в
    Огайо.
    — Он был замечательным человеком, — говорил Пинкертон. — Видели бы вы
    его, мистер Додд! Он был благообразен, как библейский патриарх!
    После смерти своего покровителя мальчик унаследовал его фотографичес-
    кие принадлежности и продолжал дело.
    — Такая жизнь пришлась мне по душе, — рассказывал он. — Я побывал во
    всех живописных уголках замечательного континента, наследниками которого
    мы с вами родились. Видели бы вы мою коллекцию фотографий! Эх, жаль, что
    у меня нет ее с собой! Я делал эти снимки для себя на память, и на них
    запечатлены и самые величественные и самые чарующие явления природы.
    Бродя по Западным штатам и территориям и занимаясь фотографией, он
    читал все книги, которые попадались ему под руку, — хорошие, плохие и
    средние, увлекательные и скучные, начиная от романов Сильвена Кобба и
    кончая «Началами» Эвклида, причем, к моему величайшему изумлению, выяс-
    нилось, что и того и другого автора он умудрился прочесть от корки до
    корки. Наделенный большой наблюдательностью и отличной памятью, подрос-
    ток собирал сведения о людях, промышленности, природе и накапливал у се-
    бя в голове массу отвлеченных знаний и благородных представлений, кото-
    рые в простоте душевной считал естественными и обязательными для всякого
    истинного американца. Быть честным, быть патриотом, обеими руками с оди-
    наковым жаром загребать культуру и деньги — вот каковы были его принци-
    пы. Позже (разумеется, не при первой нашей встрече) я иногда спрашивал
    его, зачем это ему нужно. «Чтобы создать национальный тип! — заявлял он
    с горячностью. — Это наша общая обязанность, мы все должны стремиться к
    осуществлению американского типа! Лауден, это единственная надежда чело-
    вечества. Если мы потерпим неудачу, как все эти старые феодальные монар-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59