• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    определенной целью. Нам неловко возвращать их ему. Придется
    сделать так, как он просит. Ну, решено, а? В следующий вторник,
    скажем, вы приведете его к ночному поезду, отходящему на юг.
    Осталось всего три дня. За три дня он особых бед не натворит.
    — У меня на душе полегчало, но эта штука?— падре помахал
    чеком.— Я не знаю ни Гобинда Сахаи, ни его банка, который,
    может статься, всего-навсего дыра в стенке.
    — Не пришлось вам быть младшим офицером, обремененным
    долгами! Если хотите, я получу по чеку деньги и пришлю вам
    расписку по всей форме.
    — Но вы так заняты! Это значит просить…
    — Мне это не доставит никаких хлопот, уверяю вас. Видите
    ли, меня как этнолога очень интересует все это дело. Мне
    хотелось бы использовать данный материал в одной работе,
    которую я теперь выполняю для правительства. Превращение
    полкового значка — вашего красного быка — в своего рода
    фетиш, которому поклоняется этот мальчик, представляет большой
    интерес.
    — Не знаю, как мне вас благодарить.
    — Вот что вы можете сделать. Мы, этнологи, как галки
    завидуем открытиям своих коллег. Они никому не интересны, кроме
    нас самих, конечно, но вы знаете, что такое библиофилы… Так
    вот, никому не говорите ни слова — ни прямо, ни косвенно,
    относительно азиатских черт характера этого мальчика — ни о
    его приключениях, ни о пророчестве и так далее. Впоследствии я,
    так или иначе, получу нужные сведения от самого парнишки и…
    вы понимаете?
    — Понимаю. Вы состряпаете из этого замечательную статью.
    Никому слова не скажу, покуда не увижу ее напечатанной.
    — Благодарю вас. Сердце этнолога тронуто. Ну, мне пора
    домой, завтракать. Господи! Старый Махбуб все еще здесь?— Он
    возвысил голос, и лошадник выступил из-под тени дерева.— Ну,
    что еще?
    — Насчет молодого коня…— начал Махбуб.— Я говорю, что
    когда жеребенок — прирожденный игрок в поло и сам без выучки
    гонится за шаром, когда такой жеребенок знает игру, словно по
    откровению, тогда, говорю я, худо портить этого жеребенка,
    запрягая его в тяжелую повозку, сахиб.
    — И я так говорю, Махбуб. Жеребенка будут готовить только
    для поло. (Эти люди думают только о лошадях, падре.) Я завтра
    увижусь с вами, Махбуб, если у вас есть что-нибудь подходящее
    для продажи.
    Торговец откланялся, взмахнув правой рукой по обычаю
    заправских ездоков.
    — Потерпи немного, Друг Всего Мира,— шепнул он
    отчаявшемуся Киму.— Судьба твоя устроена. Вскоре ты поедешь в
    Накхлао, и вот тебе кое-что — заплатить писцу. Думаю, что еще
    не раз увижу тебя,— и он ускакал по дороге.
    — Слушай,— сказал с веранды полковник на местном
    наречии.— Через три дня ты поедешь со мной в Лакхнау. Увидишь
    и услышишь там много нового. Поэтому три дня посиди смирно и не
    удирай. В Лакхнау ты поступишь в школу. — А я увижусь там с
    моим святым человеком?— захныкал Ким.
    — Во всяком случае Лакхнау ближе к Бенаресу, чем Амбала.
    Возможно, что я возьму тебя под свое покровительство. Махбуб
    Али об этом знает, и он рассердится, если ты теперь вернешься
    на Дорогу. Запомни— мне многое рассказали, о чем я не забуду.
    — Я подожду,— сказал Ким,— но ребята будут колотить
    меня… Тут рожок заиграл на обед.

    ГЛАВА VII

    К чему чреватых солнц
    висят ряды?
    На небе бой, как на
    земле, идет:
    Средь глупых лун
    звезда не чтит
    звезды.
    Скользни меж них,—
    бесшумен твой приход.
    Их страхи, ссоры,
    битвы примечай,—
    Грехом Адама связан
    невзначай.—
    Черти свой гороскоп и
    узнавай
    Звезду, что рок твой
    чинит или рвет!
    Сэр Джон Кристи

    После обеда краснолицый учитель сообщил Киму, что его
    «исключили из полковых ведомостей», чего Ким не понял, а потом
    велел ему идти играть. Тогда он побежал на базар и отыскал
    молодого писца, которому остался должен за марку.
    — Теперь я тебе заплачу по-царски,— сказал Ким,— и мне
    нужно написать еще письмо.
    — Махбуб Али в Амбале,— развязно сказал писец.—
    Профессия превратила его в настоящую контору по сбору неточной
    информации.
    — Нет, не Махбубу, а одному жрецу. Бери перо и пиши
    побыстрее. «Тешу-ламе, святому человеку из Бхотияла, ищущему
    некую Реку, проживающему теперь в храме Тиртханкары в
    Бенаресе». Окуни перо в чернила! «Через три дня я должен буду
    уехать в Накхлао, в Накхласскую школу. Школа называется
    Ксаверий. Я не знаю, где эта школа, но она в Накхлао».
    — А я знаю Накхлао,— перебил его писец,— и школу знаю.

    — Так напиши ему, где она находится, и я прибавлю тебе
    пол аны.
    Тростниковое перо усердно царапало по бумаге. — Он не
    ошибется.— Писец поднял голову.— Кто это смотрит на нас с той
    стороны улицы?
    Ким тотчас взглянул и увидел полковника Крейтона, одетого
    в теннисный костюм из фланели.
    — О, это какой-то сахиб, знакомый толстого жреца в
    казармах. Он зовет меня.
    — Ты что делаешь?— спросил полковник, когда Ким подбежал
    к нему.
    — Я… я не собираюсь удирать. Я послал письмо моему
    святому в Бенарес.
    — Мне это не пришло в голову. А ты писал, что я беру тебя
    с собой в Лакхнау?
    — Нет, не писал. Прочтите письмо, если не верите.
    — А почему же ты не упомянул моего имени, когда писал
    этому святому?— полковник как-то странно усмехнулся. Ким
    собрал всю свою храбрость.
    — Мне говорили однажды, что не следует писать о людях,
    замешанных в каких-либо делах, потому что, когда называешь
    имена, многие хорошие планы разрушаются.
    — Тебя хорошо учили,— сказал полковник, и Ким
    покраснел.— Я забыл свой портсигар на веранде у падре. Принеси
    его мне домой сегодня вечером.
    — А где ваш дом?— спросил Ким. Его быстрый ум подсказал
    ему, что его подвергают какому-то испытанию, и он насторожился.
    — Спроси кого хочешь на большом базаре.— Полковник ушел.
    — Он забыл свой портсигар,— сказал Ким, вернувшись.—
    Мне придется отнести его сахибу нынче вечером. Письмо мое
    кончено. Только напиши три раза: «Приди ко мне’. Приди ко мне!
    Приди ко мне!» Теперь я заплачу за марку и отнесу письмо на
    почту.—Он встал, собираясь уходить, но, подумав, спросил:—Кто
    этот сахиб с сердитым лицом, который потерял портсигар?
    — О, это просто Крейтон-сахиб, очень странный сахиб,—
    полковниксахиб без полка.
    — А что он делает?
    — Бог знает. Он постоянно покупает лошадей, на которых не
    умеет ездить верхом, и расспрашивает о всяких божьих созданиях,
    как, например, о растениях и камнях, а также об обычаях народа.
    Купцы зовут его отцом дураков, потому что его так легко надуть
    при продаже лошади. Махбуб Али говорит, что он самый
    сумасшедший из всех сахибов.
    — О!- произнес Ким и удалился. Его воспитание дало ему
    кое-какое знание человеческого характера, и он рассудил, что
    дуракам не сообщают сведений, которые влекут за собой вызов на
    фронт восьми тысяч человек да еще пушек. Главнокомандующий
    всеми индийскими войсками не будет говорить с дураками так, как
    он говорил, когда Ким подслушивал тот разговор. Будь полковник
    дураком, никогда бы так не менялся тон Махбуба Али всякий раз,
    когда он упоминал имя полковника. Следовательно,— тут Ким даже
    подпрыгнул — здесь кроется какая-то тайна и Махбуб Али,
    возможно, так же шпионит для полковника, как Ким шпионил для
    Махбуба. И, подобно барышнику, полковник явно уважает людей,
    которые не слишком выставляют напоказ свой ум.
    Он был рад, что не выдал себя,— не сказал, что знает, где
    находится дом полковника, и когда, вернувшись в казармы, узнал,
    что никакого портсигара там не было оставлено, просиял от
    удовольствия. Вот это человек в его вкусе: лукавый, себе на
    уме, ведущий тайную игру. Ну, если он дурак, то таким дураком
    Ким тоже способен быть.
    Он ничем не выдал своих мыслей, когда отец Виктор три
    долгих утра подряд рассказывал ему о какой-то совершенно новой
    группе богов и божков,— главным образом о богине по имени
    Мери, которая, как догадывался Ким, была то же самое, что Биби
    Мириам из теологии Махбуба Али. Он не выказывал никаких чувств,
    когда после лекции отец Виктор таскал его из лавки в лавку
    покупать различные предметы обмундирования, не жаловался, когда
    завистливые ребятабарабанщики колотили его за то, что он должен
    был уехать в лучшую школу, но с интересом ждал дальнейшего
    развития событий. Добродушный отец Виктор отвел его на вокзал,
    посадил в пустое купе второго класса, соседнее с купе первого
    класса, оставленным для полковника Крейтона, и с искренним
    чувством распрощался с ним.
    — В школе св. Ксаверия из тебя сделают человека, О’Хара,
    белого человека и, будем надеяться, хорошего человека. Там все
    известно о твоем происхождении, а полковник позаботится, чтобы
    ты не потерялся и не заблудился по дороге. Я дал тебе некоторое
    понятие о религиозных догмах — по крайней мере, попытался
    дать,— и запомни, что когда тебя спросят о твоем
    вероисповедании, ты должен сказать, что ты католик. Скажи
    лучше, что принадлежишь к римскокатолической церкви, хотя это
    выражение мне не нравится.
    Ким закурил скверную сигарету,— он позаботился о том,
    чтобы купить себе целый запас сигарет на базаре,— улегся и
    стал думать. Это одинокое путешествие очень отличалось от
    недавней веселой поездки в третьем классе вместе с ламой.
    «Сахибам путешествие дает мало радости,— раздумывал он.—
    Хай май! Я прыгаю с места на место, как мяч, который
    подбрасывают. Это моя кисмат. Ни один человек не может избежать
    своей кисмат. Но мне придется молиться Биби Мириам, и я —
    сахиб,— он уныло взглянул на свои сапоги.— Нет. Я — Ким. Вот
    великий мир, а я только Ким. Кто такой Ким?»— Он принялся
    анализировать себя, чего раньше никогда не делал, покуда голова
    у него не закружилась. Он был ничтожен во всем этом шумном
    водовороте Индии и ехал на юг, не зная, как повернется его
    судьба.
    Вскоре полковник послал за ним и обратился к нему с
    длинной речью. Насколько Киму удалось понять, смысл ее сводился
    к тому, что он должен прилежно учиться, а впоследствии
    поступить на государственную службу в Индии в качестве
    землемера. Если он будет вести себя очень хорошо и выдержит
    экзамены, он в семнадцать лет будет зарабатывать тридцать рупий

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    от самого города. Кабулец у вас резвый. Продадите, а?
    — Скоро мне сюда приведут молодого конька. Небо создало
    его для тонкой и трудной игры в поло. Ему нет равного. Он…
    — Играет в поло и прислуживает за столом. Да. Знаем мы
    все это. Черт возьми, что у вас такое в седле?
    — Мальчик,— серьезно ответил Махбуб.— Его поколотил
    другой мальчик. Отец его был когда-то белым солдатом,
    участвовал в большой войне. Мальчик рос в городе Лахоре. Он
    играл с моими лошадьми, когда был еще совсем маленьким. А
    теперь его, кажется, хотят сделать солдатом. На днях его поймал
    полк, в котором служил его отец; этот полк пошел на войну на
    прошлой неделе. Но не думаю, чтобы ему хотелось быть солдатом.
    Я взял его покататься. Скажи, где твои казармы, и я ссажу тебя
    около них.
    — Отпусти меня. Я и один найду казармы.
    — А если ты удерешь, кто скажет, что не я в этом виноват?
    — Он прибежит назад к обеду. Куда он может убежать?—
    сказал англичанин.
    — Он родился в этой стране. У него есть друзья. Он
    бродит, где хочет. Он чабук савар (хороший ездок). Стоит ему
    только переодеться, и он в мгновение ока превратится в
    мальчишку-индуса низкой касты.
    — Как бы не так!— англичанин критически оглядел
    мальчика, а Махбуб повернул к казармам.
    Ким заскрипел зубами. Махбуб, очевидно, смеялся над ним,
    как вероломный афганец, ибо он продолжал:
    — Его отправят в школу, наденут ему на ноги тяжелые
    сапоги и запеленают его в эти одежды. Тогда он забудет все, что
    знает. Ну, в какой из казарм ты живешь?
    Ким показал пальцем,— говорить он не мог,— на флигель
    отца Виктора, белевший поблизости.
    — Может статься, из него выйдет хороший солдат,—
    задумчиво промолвил Махбуб.— Во всяком случае, хороший
    ординарец. Как-то раз я послал его из Лахора передать одно
    сообщение. Насчет родословной белого жеребца.
    Это было смертельное оскорбление, нанесенное после еще
    более смертельной обиды, и сахиб, которому Ким так ловко
    передал письмо, повлекшее за собой войну, все это слышал! Ким
    представил себе Махбуба горящим в огне за предательство, но для
    себя он предвидел только длинную вереницу казарм, школ и опять
    казарм. Он с мольбой взглянул на точеное лицо офицера. Но по
    лицу этому никак нельзя было догадаться, узнал англичанин
    мальчика или нет. Однако даже в такой ситуации Киму и в голову
    не пришло отдаться на милость белого человека или выдать
    афганца. А Махбуб пристально смотрел на англичанина, который
    столь же пристально рассматривал дрожащего, онемевшего Кима.
    — Мой конь хорошо выезжен,— сказал барышник.— Иной,
    пожалуй, лягнул бы, сахиб.
    — А,— произнес, наконец, англичанин, почесывая ручкой
    хлыста загривок пони.— А кто хочет сделать мальчика солдатом?
    — Он говорит, что полк, который нашел его, и в
    особенности падресахиб этого полка.
    — Вон этот падре!— проговорил Ким, увидев отца Виктора,
    с непокрытой головой спускавшегося к ним с веранды.
    — Да сгинут силы тьмы! О’Хара, сколько же у тебя
    приятелей в Азии?— воскликнул он, обращаясь к Киму, который
    соскользнул на землю и, растерянный, стоял перед ним.
    — Доброе утро, падре,— весело промолвил полковник.— Я
    слышал о вас много хорошего. Давно уже собирался заехать к вам.
    Я — Крейтон.
    — Из Ведомства Этнологической Разведки? — спросил отец
    Виктор. Полковник кивнул.— Признаюсь, очень рад в таком случае
    познакомиться с вами и считаю своим долгом поблагодарить вас за
    то, что вы вернули мальчика обратно.
    — Не стоит благодарности, падре. К тому же мальчик вовсе
    не собирался удирать. Вы не знакомы с почтенным Махбубом Али?—
    Барышник с бесстрастным видом сидел на коне, припекаемый
    солнцем.— Познакомитесь, когда с месяц проживете на станции.
    Он поставляет нам всех наших кляч. А мальчик этот заслуживает
    внимания. Можете вы рассказать мне о нем что-нибудь?
    — Рассказать о нем? Еще бы!— фыркнул отец Виктор.— Вы
    единственный человек, способный помочь мне в моих затруднениях.
    Рассказать вам! Силы тьмы, да я чуть не лопнул от желания
    рассказать о нем человеку, который кое-что понимает в туземцах!
    Из-за угла вышел конюх. Полковник Крейтон, возвысив голос,
    стал говорить на урду:
    — Ну, ладно. Махбуб Али, хватит плести мне всякие
    небылицы об этом пони. Даю за него триста пятьдесят рупий и ни
    одной пайсы больше.
    — Сахиб немного разгорячен и сердит после езды верхом,—
    промолвил барышник, подмигивая как завзятый шутник.— Потому он
    лучше оценит достоинства моего коня. Я подожду, пока он не
    кончит беседовать с падре. Я буду ждать под тем деревом.
    — Да ну вас!— расхохотался полковник.— Вот что
    получается, когда бросишь хоть один взгляд на одну из
    махбубовых лошадей. Он настоящая старая пиявка, падре. Жди,
    если у тебя так много свободного времени, Махбуб. Теперь я к
    вашим услугам, падре. Где же мальчик? А, он ушел беседовать с
    Махбубом. Чудной парнишка. Будьте добры, прикажите поставить
    мою кобылу под навес.— Он опустился в кресло, откуда хорошо
    были видны Ким и Махбуб Али, совещавшиеся под деревом. Падре
    пошел в дом за сигарами.
    Крейтон слышал, как Ким говорил с горечью: — Верьте
    брахману больше, чем змее, а змее больше, чем шлюхе, а шлюхе
    больше, чем афганцу: вот что, Махбуб Али.
    — Это все равно,— большая красная борода торжественно
    развевалась.— Детям не следует видеть ковра на станке, пока

    узор не обозначится вполне. Поверь мне, Дружок Всего Мира, я
    оказываю тебе большую услугу. Солдата из тебя не сделают.
    «Ишь, хитрый старый грешник,— подумал Крейтон.— Но он
    недалек от истины. Мальчика нужно использовать, если он в самом
    деле таков, каким его описывают».
    — Простите, я сию минуту вернусь,— крикнул из дома
    падре.— Вот только найду оправдательные документы по этому
    делу.
    — Если благодаря мне этот храбрый и мудрый
    полковник-сахиб окажет тебе покровительство и ты добьешься
    почестей, как отблагодаришь ты Махбуба Али, когда станешь
    мужчиной?
    — Нет, нет; я умолял тебя помочь мне снова вернуться на
    Дорогу, где я был бы в безопасности. А ты меня продал
    англичанам. Сколько дадут они тебе за мою кровь?
    «Забавный чертенок!»— полковник откусил кончик сигары и
    вежливо обернулся к отцу Виктору.
    — Какими это письмами размахивает толстый жрец перед
    полковником? Стань сзади за жеребцом, как будто рассматриваешь
    уздечку,— сказал Махбуб Али.
    — Это письмо от моего ламы, которое он послал с
    Джагадхирской дороги; он пишет, что будет платить триста рупий
    в год за мое обучение.
    — Охо! Вот он какой, красношапочник-то! А в какой школе?
    — Бог знает. Должно быть, в Накхлао.
    — Да. Там есть большая школа для сыновей сахибов и
    полусахибов. Я ее видел, когда продавал там лошадей. Так значит
    лама тоже любил Друга Всего Мира?
    — Да. И он не лгал и не возвращал меня обратно в плен.
    — Неудивительно, что падре не знает, как распутать нити.
    Как быстро он болтает с полковником-сахибом,— рассмеялся
    Махбуб Али.— Клянусь Аллахом!— Острые глаза мгновенно обежали
    веранду.— Твой лама прислал что-то вроде чека. Я пользовался
    такими хунди при ведении мелких дел. Полковник-сахиб
    рассматривает его.
    — Какое мне дело до всего этого?— устало проговорил
    Ким.— Ты уедешь, а меня водворят в эти пустые комнаты, где нет
    подходящего места для того, чтобы поговорить, и где ребята
    колотят меня.
    — Не думаю. Имей терпение, дитя. Не все патханы
    вероломны, если только речь идет не о конском мясе.
    Прошло пять… десять… пятнадцать минут. Отец Виктор
    оживленно говорил или задавал вопросы, на которые отвечал
    полковник.
    — Ну, теперь я рассказал вам все, что знаю о мальчике, от
    начала и до конца, и мне стало легче. Слыхали что-нибудь
    подобное?
    — Во всяком случае, старик прислал деньги. Чеки Гобинда
    Сахаи принимают к оплате вплоть до самого Китая,— сказал
    полковник.— Чем лучше узнаешь туземцев, тем труднее
    догадаться, что они сделают и чего не сделают.
    — Утешительно слышать это от главы Этнологической
    Разведки. Что за мешанина: красные быки, реки исцеления (бедный
    язычник, помоги ему бог!), чеки и масонские свидетельства. А
    вы, случайно, не масон?
    — Конечно, масон, клянусь Юпитером, я только сейчас
    вспомнил об этом… И это лишнее основание,— рассеянно
    промолвил полковник.
    — Очень рад, что вы видите во всем этом нечто
    основательное. Как я уже говорил, подобная смесь разнообразных
    обстоятельств выше моего понимания. А как он пророчествовал в
    присутствии нашего полковника, сидя на моей кровати! Рубашонка
    его была разорвана, и виднелась белая кожа. А предсказание то
    исполнилось. Но у св. Ксаверия ему всю эту дурь выбьют из
    головы, а?
    — Побрызгайте на него святой водой,— рассмеялся
    полковник.
    — Признаюсь, не худо бы и побрызгать иногда. Но, надеюсь,
    его воспитают добрым католиком. Одно меня смущает: как быть,
    если этот старый нищий…
    — Лама, лама, дорогой мой. Некоторые из них считаются
    джентльменами у себя на родине.
    — Пусть так. Но как быть, если лама на будущий год не
    внесет денег? Под влиянием момента он способен выдумывать
    деловые проекты, но когда-нибудь он умрет. К тому же брать
    деньги с язычника, чтобы дать ребенку христианское
    воспитание…
    — Но он ясно выразил свое желание. Как только он узнал,
    что мальчик белый, он начал вести себя соответственно. Охотно
    отдал бы я свое месячное жалованье, чтобы услышать, как он
    объясняет все это в Тиртханкарском храме, в Бенаресе. Слушайте,
    падре, я не хочу утверждать, что хорошо знаю туземцев, но если
    он заявил, что будет платить, значит будет… живой или
    мертвый. Я хочу сказать, что наследники его примут долг на
    себя. Советую вам послать мальчика в Лакхнау. Если же ваш
    англиканский капеллан решит, что вы опередили его…
    — Тем хуже для Бенета! Его отправили на фронт вместо
    меня. Даути написал медицинское свидетельство, что я не годен.
    Этого Даути я отлучу от церкви, если только он вернется живым!
    А Бенет пусть удовольствуется…
    — …Славой, предоставив вам религию. Именно так!
    Собственно говоря, я не думаю, что Бенет будет недоволен.
    Свалите вину на меня. Я- э… определенно рекомендую послать
    мальчика в школу св. Ксаверия. Ехать он сможет по пропуску, как
    солдатский сын, сирота, так что проезд его по железной дороге
    ничего не будет стоить. Одеть его вы можете на деньги,
    собранные по подписке. Ложа будет избавлена от расходов на его
    воспитание и очень этому обрадуется. Все это очень легко
    устроить. Мне придется съездить в Лакхнау на будущей неделе. В
    дороге я присмотрю за мальчиком… отдам его на попечение своих
    слуг и так далее.
    — Вы добрый человек.
    — Ничуть. Не надо заблуждаться. Лама прислал нам деньги с

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    подан мальчикам и нескольким небоеспособным солдатам в углу
    одного из казарменных помещений. Не пошли нынче Ким письма
    Махбубу Али, он чувствовал бы себя почти подавленным. К
    равнодушию туземной толпы он привык, но одиночество среди белых
    угнетало его. Он даже почувствовал благодарность, когда после
    полудня какой-то рослый солдат отвел его к отцу Виктору,
    который жил в другом флигеле, по ту сторону пыльного
    плацпарада. Священник читал английское письмо, написанное
    красными чернилами. Он взглянул на Кима с еще большим
    любопытством, чем раньше.
    — Ну, как тебе здесь нравится, сын мой? Не особенно, а?
    Дикому Зверьку тут должно быть тяжко… очень тяжко. А теперь
    слушай. Я получил изумительное послание от твоего друга.
    — Где он? Хорошо ли ему? О-а! Если он может писать мне
    письма, все в порядке.
    — Значит, ты его любишь?
    — Конечно, люблю. Он любил меня.
    — Должно быть, это так, судя по письму. Ведь он не умеет
    писать по-английски, нет?
    — О-а, нет. По-моему, не умеет, но, конечно, он нашел
    писца, который отлично умеет писать по-английски, и тот
    написал. Надеюсь, вы понимаете. Понятно. Тебе что-нибудь
    известно о его денежных делах?
    Ким мимикой выразил отрицание.
    — Откуда мне знать?
    — Об этом-то я и спрашивал. Теперь слушай, если только ты
    способен в этом разобраться. Начало мы пропустим… Послано с
    Джагадхирской дороги… «Сидя на краю дороги в глубоком
    созерцании, уповаю, что Ваша честь изволит одобрить настоящее
    мое мероприятие, и прошу Вашу честь осуществить его ради
    всемогущего бога. Образование есть величайшее из благ, если оно
    наилучшего сорта. Иначе оно ни на что не нужно».— Признаюсь,
    на этот раз старик попал в точку!—«Если Ваша честь соизволит
    дать моему мальчику наилучшее образование Ксаверия» (видимо,
    речь идет о школе св. Ксаверия in Partibus) «согласно нашим
    переговорам, происходившим в вашей палатке 15-го сего месяца»
    (образец канцелярского стиля!), «то всемогущий бог благословит
    потомство Вашей чести до третьего и четвертого колена, и»—
    теперь слушай!—«не извольте сомневаться, что покорный слуга
    Вашей чести будет вносить надлежащее вознаграждение путем
    ежегодной хунди по триста рупий в год за дорогостоящее
    образование в школе св. Ксаверия, в Лакхнау, и предоставьте
    небольшой срок для пересылки вышеупомянутой хунди в любую часть
    Индии, куда Ваша честь прикажет ее адресовать. Слуга Вашей
    чести в настоящее время не имеет места преклонить голову, но
    едет в Бенарес поездом, по причине угнетения со стороны
    старухи, которая слишком много болтает, и нежелания обитать в
    Сахаранпуре в качестве домочадца». Что все это значит?
    — Я думаю, она просила его стать ее пуро— домашним
    жрецом в Сахаранпуре. А он не захотел из-за свой Реки. Она и
    вправду много болтала.
    — Значит, тебе ясно, да? А я прямо ошарашен. «Итак,
    отправляюсь в Бенарес, где найду адрес и перешлю рупии для
    мальчика, который мне дорог как зеница ока, и ради всемогущего
    бога осуществите сие образование— и Ваш проситель почтет своим
    долгом отныне усердно молиться за Вас. Писал Собрао Сатаи, не
    принятый в Аллахабадский университет, для его преподобия
    Тешу-ламы, жреца в Сач-Зене, ищущего Реку. Адрес: храм
    Тиртханкары в Бенаресе. P. S. Прошу заметить, что мальчик мне
    дорог как зеница ока и рупии будут посылаться путем хунди по
    три сотни в год. Ради всемогущего бога». Ну что это такое —
    дикое сумасшествие или деловое предложение? Я тебя спрашиваю,
    потому что сам я совершенно сбит с толку.
    — Если он говорит, что будет давать мне по триста рупий в
    год, значит будет давать их.
    — А ты как на это смотришь?
    — Конечно! Раз он так говорит!
    Священник свистнул, потом обратился к Киму как к равному:
    — Я не верю этому; впрочем, посмотрим. Сегодня ты должен
    был отправиться в Санаварский военный сиротский приют, чтобы
    жить там на средства полка, пока не станешь взрослым и не
    поступишь в армию. Тебя собирались принять в лоно англиканской
    церкви. Все это устроил Бенет. С другой стороны, если ты
    поступишь в школу св. Ксаверия, ты получишь лучшее образование
    и… и сможешь принять истинную религию. Видишь, какая возникла
    дилемма?
    Ким ничего не видел, но перед глазами у него стоял лама:
    старик едет на юг, в поезде, и некому просить за него
    милостыню.
    — В данном случае я, подобно большинству людей, склонен
    повременить. Если твой друг пришлет из Бенареса деньги,— да
    сгинут силы тьмы, откуда возьмет уличный нищий триста рупий?!—
    ты поедешь в Лакхнау и я сам оплачу твой проезд, ибо если я
    собираюсь обратить тебя в католичество, а я собираюсь, я не
    имею права тратить средства, собранные по подписке. Если он
    денег не пришлет, ты отправишься в военный приют за счет полка.
    Я предоставлю ему трехдневный срок, хотя и не верю ему ни
    капельки. Однако, если он впоследствии перестанет вносить
    деньги… впрочем, об этом теперь говорить не стоит. В этом
    мире мы можем сделать только один шаг, благодарение богу.
    Бенета послали на фронт, а меня оставили в тылу. Пусть не
    думает, что ему во всем так повезет.
    — О, да,— неопределенно проговорил Ким. Священник
    наклонился вперед.
    — Я отдал бы свое месячное жалование, чтобы узнать, что
    делается в твоей круглой головке.
    — Ничего в ней не делается,— сказал Ким, почесывая

    голову… Он думал: а вдруг Махбуб Али пошлет ему целую рупию?
    Тогда он сможет заплатить писцу и будет посылать ламе письма в
    Бенарес. Быть может, Махбуб Али навестит его, когда в следующий
    раз приедет на юг с лошадьми? Должен же он знать, что письмо,
    переданное Кимом офицеру в Амбале, вызвало ту великую войну, о
    которой так возбужденно говорили солдаты и мальчики за
    обеденным столом в казарме. Но если Махбуб Али ничего не знает,
    сообщать ему об этом очень небезопасно. Махбуб Али был жесток к
    мальчикам, которые слишком много знали или воображали, что
    знают.
    — Ну, пока я не получу дальнейших вестей,— прервал его
    размышления голос отца Виктора,— можешь играть и бегать с
    другими мальчиками. Они тебя кое-чему научат, но не думаю,
    чтобы это тебе понравилось.
    Томительный день дотащился, наконец, до вечера. Когда Ким
    отправился спать, его научили, как надо складывать одежду и
    натягивать на колодку сапоги, а другие мальчики подняли его на
    смех. На заре его разбудил звук рожка. После завтрака школьный
    учитель поймал его, швырнул ему под нос страницу с какими-то
    дурацкими буквами, назвал их бессмысленными именами и отколотил
    его ни за что, ни про что. Ким стал обдумывать, как бы отравить
    его опиумом, добытым у одного из казарменных метельщиков, но,
    поразмыслив, понял, что такая проделка опасна, ибо все ели на
    людях, за одним столом, что было особенно противно Киму,
    который, принимая пищу, предпочитал поворачиваться ко всем
    спиной. Тогда он сделал попытку убежать в деревню, где жрец
    напоил ламу сонным зельем и где жил старый военный. Но зоркие
    часовые, стоявшие у всех выходов, вернули назад одетую в
    красное фигурку. Штаны и куртка одинаково стесняли и тело, и
    душу, поэтому Ким отказался от своих намерений и по-восточному
    положился на время и случай. Трое мучительных суток провел он в
    больших гулких белых помещениях казармы. Во вторую половину дня
    он ходил гулять под конвоем мальчишки-барабанщика, и все, что
    он слышал от своего спутника, сводилось к тем немногим
    никчемным словам, которые, видимо, представляли две трети всего
    запаса ругательств белого человека. Ким давным-давно уже знал и
    презирал их. За молчание и недостаток интереса к его словам
    барабанщик мстил ему побоями, что было вполне естественно. Он
    не интересовался базарами, расположенными в пределах лагеря. Он
    всех туземцев называл «чернокожими», а слуги и метельщики в
    лицо ругали его самым ужасным образом, и он, обманутый их
    почтительным видом, не понимал этого. Кима это несколько
    вознаграждало за побои.
    Наутро четвертого дня рука правосудия покарала
    барабанщика. Они вместе направились к Амбалскому скаковому
    полю. Но барабанщик вернулся один, в слезах, и рассказал, что
    юный О’Хара, которому он ничего особенного не сделал, окликнул
    краснобородого чернокожего, ехавшего верхом; что чернокожий тут
    же очень больно стегнул его арапником, а юного О’Хару посадил к
    себе в седло и ускакал галопом. Вести об этом дошли до отца
    Виктора, и отвислая нижняя губа его опустилась еще ниже. Его уж
    и так немало изумило пришедшее из бенаресского храма
    Тиртханкары письмо со вложенным в него чеком на триста рупий от
    туземного банка и необычайной молитвой, обращенной ко
    «всемогущему богу». Лама, наверное, расстроился бы еще больше
    священника, знай он, как базарный писец перевел выражение
    «приобрести заслугу».
    — Да сгинут силы тьмы!— отец Виктор рассматривал чек.—
    А теперь он удрал с каким-то другим из своих неуловимых
    приятелей. Не знаю уж, что для меня спокойнее,— получить его
    обратно или потерять окончательно. Он выше моего понимания. Но
    откуда, черт подери, может уличный нищий доставать деньги на
    воспитание белых ребят?
    В трех милях оттуда, на Амбалском скаковом поле, Махбуб
    Али ехал верхом на сером кабульском жеребце, держа Кима перед
    собой, и говорил:
    — Но, Дружок Всего Мира, надо подумать о моей чести и
    репутации. Все офицеры сахибы во всех полках и вся Амбала знают
    Махбуба Али. Люди видели, как я подхватил тебя и стегнул
    мальчишку. И теперь мы видны издалека на этой равнине. Как могу
    я увезти тебя, как мне объяснить твое исчезновение, если я
    спущу тебя на землю и дам тебе удрать в хлеба? Ведь за это меня
    посадят в тюрьму. Имей терпение. Родился сахибом, век будешь
    сахибом. А когда станешь мужчиной, кто знает, быть может, ты
    будешь благодарен Махбубу Али.
    — Отвези меня подальше от их часовых куда-нибудь, где я
    смогу снять с себя это красное платье. Дай мне денег, и я поеду
    в Бенарес к своему ламе. Я не хочу быть сахибом, вспомни, что я
    передал то послание.
    Жеребец сделал отчаянный скачок. Махбуб Али опрометчиво
    вонзил ему в бока острые края стремени. (Он был не из тех
    щеголеватых современных барышников, которые носят английские
    сапоги со шпорами.) Ким понял, что Махбуб выдал себя, и сделал
    соответствующие выводы.
    — Пустяковое дело. Тебе оно было поручено потому, что ты
    мог исполнить его по пути в Бенарес. И я и сахиб уже забыли об
    этом. Я посылаю столько писем и сообщений людям, которые
    наводят справки о лошадях, что все они перепутались у меня в
    голове. Кажется, дело касалось какой-то гнедой кобылы, чью
    родословную хотел получить Питерс-сахиб?
    Ким сейчас же заметил ловушку. Подтверди он, что дело
    касалось «гнедой кобылы», Махбуб понял бы, по его готовности
    принять поправку, что мальчик о чем-то подозревает. Поэтому Ким
    возразил:
    — Гнедая кобыла? Нет. Я не путаю своих поручений. Это
    было насчет белого жеребца.
    — Да, правильно. Белый арабский жеребец. Но ты писал мне
    о гнедой кобыле.
    — Кто будет говорить правду писцу?— ответил Ким,
    чувствуя, как руки Махбуба прижались к его сердцу.
    — Эй, Махбуб! Эй, старый плут, стойте!— послышался
    голос. Какойто англичанин верхом на маленьком пони, обученном
    для игры в поло, подъехал рысью.— Я гнался за вами чуть ли не

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    которую держал в руках.— Черт возьми, ведь все было решено
    только двое суток назад.
    — Что, в Индии много таких, как ты?— спросил отец
    Виктор.— Или ты нечто вроде lusus naturae?
    — А теперь, когда я вам сказал,— промолвил мальчик,— вы
    меня отпустите к моему старику. Боюсь, что он умрет, если не
    останется с женщиной из Кулу.
    — Насколько я мог заметить, он не хуже тебя может
    позаботиться о себе. Нет. Ты принес нам счастье, и мы сделаем
    из тебя человека. Я подвезу тебя к обозной телеге, а вечером ты
    придешь ко мне.
    Весь остаток дня Ким служил объектом особого внимания со
    стороны нескольких сотен белых людей. История его появления в
    лагере, сведения о его происхождении, а также его предсказания
    передавались из уст в уста. Дородная белая женщина, восседавшая
    на груде подушек и тюфяков, таинственно спросила его, как он
    полагает, вернется с войны ее муж или нет. Ким с важным видом
    погрузился в размышления, потом изрек, что муж вернется, и
    женщина дала ему поесть. Большая процессия с оркестром, который
    по временам принимался играть, говорливая толпа, готовая
    смеяться по самому пустячному поводу,— все это во многом
    напоминало празднества в Лахоре. Пока что никакой тяжелой
    работы не предвиделось, и Ким решил почтить своим присутствием
    это зрелище. Вечером навстречу им вышли военные оркестры,
    которые с музыкой проводили Меверикцев в лагерь, расположенный
    близ амбалского вокзала. Ночь была полна интересных событий.
    Солдаты других полков пришли в гости к Меверикцам. Меверикцы, в
    свою очередь, тоже ушли в гости. Пикеты их полка помчались
    вернуть назад ушедших, встретили пикеты других полков, занятые
    тем же, и через некоторое время рожки бешено затрубили, сзывая
    новые пикеты и офицеров для прекращения беспорядка. Меверикцы
    славились живостью своего характера. Но на следующее утро они
    ввалились на платформу в отличном виде и полном порядке, а Ким,
    оставленный в тылу вместе с больными, женщинами и мальчиками, в
    волнении орал прощальные напутствия вслед отходившим поездам.
    Поначалу жизнь сахиба показалась Киму занимательной, но он
    по-прежнему вел себя с большой осторожностью.
    Потом его отправили под охраной мальчика-барабанщика в
    опустевшие выбеленные известкой казармы, где пол был усеян
    веревками, бумажками и всяким мусором, а потолок отражал звуки
    его одиноких шагов. Он свернулся по-туземному на полосатой
    койке и заснул. Какой-то сердитый человек приковылял на
    веранду, разбудил его и отрекомендовался школьным учителем.
    Киму того было довольно, и он ушел в себя. Он только-только
    умел разбирать по складам различные объявления, вывешенные
    английской полицией в Лахоре, и то потому лишь, что они
    стесняли его свободу. Среди многочисленных посетителей его
    былой воспитательницы был один чудаковатый немец, писавший
    декорации для странствующей группы актеров-парсов. Он
    рассказывал Киму, что в сорок восьмом году «стоял на
    баррикадах» и поэтому — так, по крайней мере, понял Ким —
    будет учить мальчика писать в обмен на питание. Ученье
    сопровождалось побоями, и Ким, научившись писать отдельные
    буквы, сохранил о них неважное мнение.
    — Я ничего не знаю. Уходите прочь!—сказал Ким, чуя
    недоброе. Но тут человек схватил его за ухо, потащил в дальний
    флигель, где около десяти барабанщиков сидели за партами, и
    велел ему сидеть смирно, если он больше ничего не умеет делать.
    Это Киму отлично удалось. Человек не менее получаса рассказывал
    что-то, чертя белые линии на черной доске, а Ким продолжал свой
    прерванный сон. Ему совершенно все это не нравилось, ибо тут
    была та самая школа и дисциплина, избегать которых он старался
    в течение двух третей своей короткой жизни. Но вдруг его
    осенила блистательная идея, и он удивился, как не подумал об
    этом раньше.
    Человек отпустил учеников, и Ким первым выскочил через
    веранду на солнце.
    — Эй вы! Стойте! Остановитесь!— раздался вслед ему
    тонкий голос.— Я должен смотреть за тобой. Мне приказано не
    выпускать тебя из вида. Куда ты пошел?
    Это был барабанщик, который все утро торчал рядом с ним,—
    толстый веснушчатый мальчишка лет четырнадцати, и Ким
    возненавидел его от подошв сапог до ленточек на шапке.
    — На базар. Купить сластей. Для тебя,— сказал Ким,
    подумав.
    — Нет, базар вне дозволенных границ. Если мы туда пойдем,
    взбучку получим. Ступай назад!
    — А как далеко нам можно отойти?— Ким не понимал, что
    такое «дозволенные границы», но решил быть вежливым… пока.
    — Как далеко? Ты хочешь сказать, до какого места? Мы
    можем отойти не дальше, чем до того дерева на дороге. —Так я
    пойду туда.
    — Ладно. А я не пойду. Слишком жарко. Я и отсюда могу за
    тобой следить. Убежать тебе не удастся. Они тебя всегда узнают
    по платью. Ты одет в полковую форму. Любой пикет в Амбале
    притащит тебя назад раньше, чем ты успеешь выбежать отсюда.
    Это не произвело на Кима особого впечатления, но он
    понимал, что одежда будет стеснять его, если он попытается
    убежать. Он поплелся к дереву, стоявшему на повороте малолюдной
    дороги, и принялся глазеть на прохожих-туземцев. В большинстве
    своем это были слуги при казармах, члены самых низких каст. Ким
    окликнул метельщика, который незамедлительно ответил ему
    бессмысленной бранью, полагая, что европейский мальчик не
    поймет его. Тихий, быстрый ответ вывел его из заблуждения. Ким
    вложил в эти слова всю свою скованную душу, обрадовавшись
    долгожданному случаю выругать кого-нибудь на самом знакомом ему
    языке.

    — А теперь ступай к ближайшему базарному писцу и вели ему
    прийти сюда. Мне нужно написать письмо.
    — Но… но какой же ты сын белого человека, если тебе
    нужен базарный писец? Разве в казармах нет школьного учителя?
    — Есть. Такими, как он, весь ад набит. Делай, что тебе
    говорят, ты… ты… од! Твоя мать венчалась под корзинкой!
    Поклонник ЛалБега (Ким знал, как зовут бога метельщиков), беги
    по моему делу, не то я с тобой поговорю. Метельщик поторопился
    уйти.
    — У казармы под деревом стоит белый мальчик, только он не
    совсем белый мальчик,— заикаясь сообщил он первому базарному
    писцу, который попался ему на глаза.— Ты ему нужен.
    — А он заплатит?— спросил щеголеватый писец, подбирая
    свой письменный столик, перья и сургуч, одно за другим по
    порядку.
    — Не знаю. Он не похож на других мальчишек. Поди
    посмотри. Стоит того.
    Ким приплясывал от нетерпения, когда худощавый молодой
    каятх появился на горизонте. Как только он подошел так близко,
    что мог расслышать Кима, тот начал многословно ругать его.
    — Сначала заплати,— сказал писец,— от скверных слов
    цена повысилась. Но кто ты такой? Одет так, а говоришь
    по-другому.
    — Аха! Все это будет объяснено в письме, которое ты
    напишешь. Ты о такой истории и не слыхивал. Мне спешить некуда.
    Мне и другой писец напишет. Город Амбала кишит ими не меньше,
    чем Лахор.
    — Четыре аны,— произнес писец, усаживаясь на землю и
    расстилая коврик в тени опустевшего казарменного флигеля.
    Ким машинально сел на корточки рядом с ним, как умеют
    сидеть только туземцы, и это несмотря на отвратительные, тесно
    облегающие штаны! Писец искоса взглянул на него.
    — Такую цену спрашивай с сахибов,— сказал Ким,— а мне
    скажи настоящую.
    — Полторы аны. Почем я знаю, что ты не убежишь, когда я
    напишу письмо?
    — Я не имею права уйти дальше этого дерева, да и о марке
    нужно подумать.
    — С марок я комиссионных не беру. Но спрашиваю еще раз:
    из каких ты будешь, белый мальчик?
    — Все это будет сказано в письме, а пишу я его Махбубу
    Али, торговцу лошадьми, в Кашмирский караван-сарай в Лахоре. Он
    мой друг.
    — Одно чудо за другим— пробормотал писец, окуная в
    чернильницу заостренную камышовую палочку.— Писать на хинди?
    — Конечно. Значит, Махбубу Али. Начинай! «Я ехал со
    стариком в поезде до Амбалы. В Амбале я передал сообщение о
    родословной гнедой кобылы».— После того, что Ким видел из
    сада, он отнюдь не хотел писать о белых жеребцах.
    — Чуть-чуть помедленнее. А какое отношение имеет гнедая
    кобыла… Неужто это тот самый Махбуб Али — крупный торговец?
    — Кому же еще быть? Я у него служил. Набери еще чернил.
    Дальше. «Как было приказано, так я и сделал. Потом мы пешком
    пошли в Бенарес, но на третий день я наткнулся на один полк».
    Написал?
    — Да, палтан,— пробормотал писец, обратившись в слух.
    «Я пошел в их лагерь, и меня поймали, и благодаря
    известному тебе талисману, который у меня на шее, узнали, что я
    сын какого-то человека из этого полка, как и было сказано в
    пророчестве о Красном Быке, про которого, как тебе известно, у
    нас на базаре говорили все».— Ким переждал минутку, чтобы
    стрела эта хорошенько вонзилась в сердце писца, откашлялся и
    продолжал: «Какой-то жрец одел меня и дал мне новое имя. Один
    из жрецов был дурак. Одежда очень тяжелая, но я — сахиб, и на
    сердце у меня тяжело. Они послали меня в школу и бьют меня.
    Здешний воздух и вода мне не нравятся. Так приезжай же, Махбуб
    Али, помоги мне или пошли денег, а то мне нечем заплатить
    писцу, который пишет это письмо».
    — «Который пишет это письмо!» Я сам виноват, что меня
    надули. Ты хитер, как Хусайн-Бакс, который подделывал гербовые
    марки в Накхлао. Вот так история. Неужто все это правда?
    — Махбубу Али врать невыгодно. Лучше помочь его друзьям,
    одолжив им марку. Когда деньги придут, я заплачу тебе.
    Писец недоверчиво проворчал что-то, вынул из письменного
    столика марку, запечатал письмо, передал его Киму и удалился. В
    Амбале одно имя Махбуба Али могло творить чудеса.
    — Вот как можно угодить богам,— заорал ему вслед Ким.
    — Заплати мне вдвое, когда придут деньги,— крикнул
    писец, оглянувшись.
    — О чем это ты болтал с чернокожим?— спросил барабанщик,
    когда Ким вернулся на веранду.— Я за тобой следил.
    — Так просто, разговаривал с ним.
    — Ты знаешь язык чернокожих, а?
    — Не-ет! Не-ет! Я только чуть-чуть умею говорить
    по-ихнему. А что мы теперь будем делать?
    — Через минуту затрубят к обеду. Господи! Лучше бы
    отправиться на фронт вместе с полком. Противно сидеть тут в
    школе без дела. Тебе это тоже не по нутру?
    — О, да!
    — Я бы удрал, знай я только, куда идти, но солдаты
    говорят, что в этой проклятой Индии всюду будешь вроде
    арестанта. Невозможно дезертировать без того, чтобы тебя сейчас
    же не поймали. Надоело мне это до черта!
    — А ты был… в Англии?
    — Да я только в прошлый набор приехал сюда с матерью. Еще
    бы не быть в Англии! Ну, и мало же ты знаешь, глупыш этакий.
    Ты, должно быть, в трущобе вырос, а?
    — О-о, д-а-а! Расскажи мне что-нибудь про Англию. Мой
    отец приехал оттуда.
    Хотя Ким и не сознавался в этом, он, конечно, не верил ни
    одному слову из того, что рассказывал барабанщик о
    Ливерпульской окраине, которая и была для него всей Англией.
    Так прошло время до обеда, чрезвычайно невкусного, который был

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    опытом на исповеди, он по каждой фразе догадывался о страдании
    ламы.
    — Я вижу теперь, что в знаке Красного Быка было указание
    не только тебе, но и мне. Всякое желание окрашено красным
    цветом, но всякое желание —зло. Я совершу покаяние и один
    найду мою Реку.
    — Во всяком случае вернись к женщине из Кулу,— сказал
    Ким,— не то заблудишься на дорогах. Она будет тебя кормить,
    пока я не прибегу к тебе.
    Лама помахал рукой, давая понять, что он вынес
    окончательное решение.
    — Ну,— обратился он к Киму, и голос его изменился,— а
    что они сделают с тобой? Быть может, приобретая заслугу, я, по
    крайней мере, смогу искупить зло, совершенное в прошлом.
    — Они хотят сделать меня сахибом… думаю, что это им не
    удастся. Послезавтра я вернусь. Не горюй!
    — Каким сахибом? Таким, как этот или тот человек?— Он
    показал на отца Виктора.— Таким, каких я видел сегодня
    вечером, таким, как люди, носящие мечи и тяжело ступающие?
    — Может быть.
    — Это нехорошо. Эти люди повинуются желанию и приходят к
    пустоте. Ты не должен стать таким, как они.
    — Жрец из Амбалы говорил, что звезда моя означает
    войну,— перебил его Ким.— Я спрошу этих дураков… Впрочем,
    право, не стоит. Нынче же ночью я убегу, ведь все, что я
    хотел,— это видеть новое.
    Ким задал отцу Виктору два или три вопроса по-английски и
    перевел ламе ответы. Затем сказал:
    — Он говорит: вы отнимаете его у меня, а сами не можете
    сказать, кем вы его сделаете. Он говорит: скажите мне это
    раньше, чем я уйду, ибо воспитать ребенка дело немалое.
    — Тебя отправят в школу. А там видно будет. Кимбол, я
    полагаю, тебе хочется стать солдатом?
    — Гора-лог (белые люди)! Не-ет! Не-ет!—Ким яростно
    затряс головой. Ничто не привлекало его в муштре и
    дисциплине.— Я не хочу быть солдатом.
    — Ты будешь тем, кем тебе прикажут быть,— сказал
    Бенет,— и ты должен чувствовать благодарность за то, что мы
    собираемся тебе помочь.
    Ким сострадательно улыбнулся. Если эти люди воображают,
    что он будет делать то, что ему не нравится, тем лучше.
    Снова наступило продолжительное молчание. Бенет начал
    ерзать от нетерпения и предложил позвать часового, чтобы
    удалить «факира».
    — А что, у сахибов учат даром или за деньги? Спроси их,—
    сказал лама, и Ким перевел его слова.
    — Они говорят, что учителю платят деньги, но эти деньги
    даст полк… К чему спрашивать? Ведь это только на одну ночь.
    — А… чем больше заплачено, тем ученье лучше?— Лама
    отверг планы Кима, рассчитанные на скорый побег.— Платить за
    ученье не грешно. Помогая невежде достичь мудрости, приобретешь
    заслугу.— Четки бешено стучали: казалось, он щелкал на счетах.
    Потом лама обернулся к своим обидчикам.— Спроси: за какие
    деньги преподают они мудрое и надлежащее учение? И в каком
    городе преподается это учение?
    — Ну,— начал отец Виктор по-английски, когда Ким перевел
    ему вопрос,— это зависит от обстоятельств. Полк будет платить
    за тебя в течение всего того времени, что ты пробудешь в
    Военном сиротском приюте, тебя могут также принять в
    Пенджабский масонский сиротский приют (впрочем, ни ты, ни он
    этого все равно не поймете). Но, конечно, лучшее воспитание,
    какое мальчик может получить в Индии, он получит в школе св.
    Ксаверия in Partibus, в Лакхнау.— Перевод этой речи занял
    довольно много времени, а Бенет стремился поскорее покончить с
    делом и торопил Кима.
    — Он хочет знать, сколько это стоит?— безучастно
    произнес Ким.
    — Двести или триста рупий в год.— Отец Виктор давно уже
    перестал удивляться. Бенет, ничего не понимая, изнывал от
    нетерпения.
    — Он говорит: напишите на бумаге это название и
    количество денег и отдайте ему, и он говорит, что внизу вы
    должны подписать свое имя, потому что когда-нибудь он напишет
    вам письмо. Он говорит, что вы хороший человек. Он говорит, что
    другой человек глуп. Он уходит. Лама внезапно встал.
    — Я продолжаю мое Искание,— воскликнул он и вышел из
    палатки.
    — Он наткнется на часовых,— вскричал отец Виктор,
    вскочив с места, когда лама торжественно удалился,— но мне
    нельзя оставить мальчика.— Ким сделал быстрое движение, чтобы
    побежать вслед за ламой, но сдержался. Оклика часового не
    послышалось. Лама исчез.
    Ким спокойно уселся на складную кровать капеллана. Лама
    обещал, что останется с женщиной-раджпуткой из Кулу, все же
    остальное, в сущности, не имело значения. Ему было приятно, что
    оба падре так волновались. Они долго разговаривали вполголоса,
    и отец Виктор убеждал мистера Бенета принять какой-то план
    действий, к которому тот относился недоверчиво. Все это было
    ново и увлекательно, но Киму хотелось спать. Англичане позвали
    в палатку офицеров,— один из них, несомненно, был тем
    полковником, о котором пророчествовал отец Кима,— и те
    засыпали мальчика вопросами, главным образом насчет женщины,
    которая его воспитывала, и Ким на все вопросы отвечал правдиво.
    Они, видимо, не считали эту женщину хорошей воспитательницей.
    В конце концов это было самое необычное из его
    приключений. Рано или поздно он, если захочет, убежит в
    великую, серую, бесформенную Индию, подальше от палатою

    пасторов и полковников. А пока, если сахибам хочется, чтобы на
    них производили впечатление, он по мере сил постарается это
    сделать. Ведь он тоже белый человек.
    После длительных переговоров, понять которые он не мог,
    его передали сержанту со строгим наказом не дать ему убежать.
    Полк пойдет в Амбалу, а Кима, частично на средства ложи,
    частично на деньги, собранные по подписке, отошлют в какое-то
    место, именуемое Санавар.
    — Чудеса, превышающие любую фантазию, полковник,— сказал
    отец Виктор, проговорив десять минут без передышки.—
    Буддийский друг его улепетнул, узнав предварительно мой адрес и
    фамилию. Не могу понять, действительно ли он собирается платить
    за обучение мальчика или готовит какую-то колдовскую операцию в
    своих собственных интересах.— Он обратился к Киму: А все-таки
    ты научишься быть благодарным своему другу — Красному Быку. В
    Санаваре из тебя сделают человека, хотя бы ценой того, что
    обратят тебя в лютеранство.
    — Непременно обратят… всенепременно,— промолвил Бенет.
    — Но вы не пойдете в Санавар,— сказал Ким.
    — Но мы в Санавар пойдем, паренек. Так приказал
    главнокомандующий, а он поважнее сына О’Хары.
    — Вы не пойдете в Санавар. Вы пойдете на войну.
    Вся палатка разразилась хохотом.
    — Когда ты чуточку получше узнаешь свой родной полк, ты
    не станешь путать военных маневров с войной, Ким. Надеемся, что
    когданибудь мы и пойдем на войну.
    — О, я все это знаю,— Ким опять пустил стрелу наудачу.
    Если они и не шли на войну, они все же не знали того, что знал
    он из разговора на веранде в Амбале.
    — Я знаю, сейчас вы не на войне, но я говорю вам, что,
    как только вы придете в Амбалу, вас пошлют на войну… на новую
    войну. ]rn война восьми тысяч человек, и пушки там будут.
    — Вот это ясно сказано. Значит, кроме прочих талантов, ты
    обладаешь даром пророчества? Уведите его, сержант. Возьмите для
    него платье у барабанщиков и смотрите, чтобы он не проскользнул
    у вас между пальцами. Кто говорил, что века чудес миновали? Ну,
    я, пожалуй, пойду спать. Слабый мой ум не выдержит этого.
    Час спустя Ким сидел в дальнем конце лагеря, безмолвный,
    как не прирученный зверь, вымытый с головы до ног и наряженный
    в отвратительный шерстяной костюм, который царапал ему руки и
    ноги.
    — Удивительный птенчик,— проговорил сержант.— Является
    под опекой желтомордого козлоногого брахманского жреца, болтает
    бог весть что о красном быке, а на шее у него документы из ложи
    его отца. Козел-брахман испаряется без объяснений, а мальчишка
    сидит, скрестив ноги, на капеллановой койке и предсказывает
    кровопролитную войну всем людям вообще. Больно дика эта Индия
    для богобоязненного человека. Привяжу-ка я его за ногу к шесту
    палатки, а то как бы он не удрал через крышу. Что ты там болтал
    насчет войны?
    — Восемь тысяч человек и еще пушки,— сказал Ким.— Очень
    скоро. Вот увидите.
    — Утешил, бесенок. Ложись-ка между барабанщиками и
    бай-бай. Эти два парня рядом с тобой будут охранять твой сон.

    ГЛАВА VI

    Друзей я помню
    старых,
    По голубым морям
    Мы плавали и опермент
    Сбывали дикарям.
    Миль тысяч десять к
    югу
    И тридцать лет назад.
    Им чужд был знатный
    Вальдес,
    Но я им был свой
    брат.
    Песня Диего Вальдеса

    Рано утром белые палатки исчезли, а Меверикцы проселком
    направились в Амбалу. Им не пришлось идти мимо вчерашнего места
    отдыха. Ким. который плелся рядом с обозной телегой,
    сопровождаемый замечаниями бойких солдатских жен, чувствовал
    себя не так уверенно, как накануне. Он заметил, что за ним
    зорко следили отец Виктор, с одной стороны, и мистер Бенет — с
    другой.
    Незадолго до полудня колонна остановилась. Подъехал
    ординарец верхом на верблюде и передал полковнику письмо.
    Полковник прочел его и сказал что-то одному из майоров. Ким,
    находившийся в арьергарде, за полмили услышал докатившиеся до
    него сквозь густую завесу пыли хриплые и радостные крики.
    Кто-то хлопнул его по спине, крича:
    — Скажи нам, как ты мог узнать об этом, сатанинский
    детеныш? Отец, дорогой, постарайтесь заставить его признаться.
    Подъехал пони, и Кима подняли на седло к священнику.
    — Ну, сын мой, твое вчерашнее предсказание сбылось. Нам
    приказано завтра же выступить из Амбалы на фронт.
    — Что это такое?— спросил Ким, ибо слова «фронт» и
    «выступать» были ему непонятны.
    — Мы идем на войну, как ты выразился.
    — Конечно, вы идете на войну. Я так и говорил вчера
    вечером.
    — Да, говорил, но, силы тьмы, как ты об этом узнал?
    Ким сверкнул глазами. Он сжал зубы, кивнул головой, давая
    понять, что знает нечто, о чем говорить нельзя. Капеллан ехал,
    окутанный пылью, а рядовые, сержанты и младшие офицеры кивали
    друг другу, указывая на мальчика.
    Полковник, ехавший впереди колонны, с любопытством
    уставился на него.
    — Должно быть, он слышал базарные толки,— промолвил
    он,— но даже в этом случае…— он справился по бумаге,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    где его оставил Ким.
    — Мое Искание подошло к концу,— крикнул ему Ким на
    местном наречии.— Я нашел Быка, но неизвестно, что будет
    дальше. Тебя они не обидят. Пойдем в палатку толстого жреца
    вместе с этим худым человеком и посмотрим, что из этого
    получится. Все это ново для меня, а они не умеют говорить на
    хинди. Они просто-напросто ослы нечищеные.
    — А раз так, нехорошо смеяться над их невежеством,—
    ответил лама.— Я рад, что ты доволен, чела.
    Исполненный достоинства и ни о чем не подозревающий, он
    зашагал к маленькой палатке, приветствовал духовенство как
    духовное лицо и сел у открытой жаровни с углем. При свете
    фонаря, отраженном желтой подкладкой палатки, лицо ламы
    казалось отлитым из червонного золота.
    Бенет смотрел на него со слепым равнодушием человека, чья
    религия валит в одну кучу девять десятых человечества, наделяя
    их общей кличкой «язычники».
    — Чем же кончилось твое Искание? Какой дар принес тебе
    Красный Бык?— обратился лама к Киму.
    — Он говорит: «Что вы собираетесь делать?»- Бенет в
    смущении уставился на отца Виктора, а Ким, в своих интересах,
    взял на себя роль переводчика.
    — Я не понимаю, какое отношение имеет этот факир к
    мальчику, который либо обманут им, либо его сообщник,— начал
    Бенет.— Мы не можем допустить, чтобы английский мальчик…
    Если он сын масона, то чем скорей он попадет в масонский
    сиротский приют, тем лучше.
    — А! Вы считаете так потому, что вы секретарь полковой
    ложи,— сказал отец Виктор,— но нам, пожалуй, следует сообщить
    старику о том, как мы собираемся поступить. Он не похож на
    мошенника.
    — Мой опыт говорит, что восточную душу понять невозможно.
    Ну, Кимбол, я хочу, чтобы ты передал этому человеку все, что я
    скажу… слово в слово.
    Ким, уловив смысл дальнейшей краткой речи Бенета, начал
    так:
    — Святой человек, тощий дурак, похожий на верблюда,
    говорит, что я сын сахиба.
    — Как так?
    — О, это верно. Я знал с самого своего рождения, а он
    смог узнать, только прочитав амулет, снятый с моей шеи, и все
    бумаги. Но он считает, что если кто сахиб, тот всегда будет
    сахибом, и оба они собираются либо оставить меня в этом полку,
    либо послать в мадрасу (школу). Это и раньше бывало. Мне всегда
    удавалось этого избежать. Жирный дурак хочет сделать по-своему,
    а похожий на верблюда — по-своему. Но все это пустяки. Я,
    пожалуй, проведу здесь одну ночь и, может быть, следующую. Это
    и раньше бывало. А потом убегу и вернусь к тебе.
    — Но скажи им, что ты мой чела. Скажи им, как ты пришел
    ко мне, когда я был слаб и беспомощен. Скажи им о нашем
    Искании, и они, наверное, тотчас же тебя отпустят.
    — Я уже говорил им. Они смеются и толкуют о полиции.
    — Что он говорит?— спросил мистер Бенет.
    — О! Он говорит только, что если вы меня не отпустите,
    это повредит ему в его делах… в его срочных личных делах.—
    Это выражение было позаимствовано у какого-то ев рази я,
    служившего в Ведомстве Каналов, с которым Ким однажды
    разговаривал, но тут оно только вызвало улыбку, сильно
    разозлившую мальчика.— А если бы вы знали, какие у него дела,
    вы не стали бы так чертовски мешать ему.
    — Что же это за дела?— не без интереса спросил отец
    Виктор, глядя на лицо ламы.
    — В этой стране есть Река, которую он очень хочет найти,
    очень хочет. Она потекла от Стрелы, которую…— Ким
    нетерпеливо топнул ногой, стараясь переводить в уме с местного
    наречия на английский язык, который ему трудно давался.— О, ее
    создал наш владыка Будда, знаете ли, и если вы в ней вымоетесь,
    с вас смоются все ваши грехи и вы станете белыми, как хлопок.
    (Ким в свое время слыхал миссионерские проповеди.) Я его
    ученик, и мы непременно должны найти эту Реку. Это так важно
    для нас.
    — Расскажи еще раз,— сказал Бенет. Ким рассказал еще раз
    с добавлениями.
    — Но это грубое богохульство!— воскликнул представитель
    англиканской церкви.
    — Ну! Ну!— сочувственно произнес отец Виктор.— Я бы
    многое дал, чтобы уметь говорить на местном наречии. Река,
    смывающая грехи! А как давно вы оба ее ищете?
    — О, много дней. А теперь мы хотим уйти, чтобы опять
    искать ее. Здесь ее, видите ли, нет.
    — Понимаю,— серьезно произнес отец Виктор.— Но он не
    должен бродить в обществе этого старика. Не будь ты, Ким, сыном
    солдата, тогда было бы другое дело. Скажи ему, что полк
    позаботится о тебе и сделает из тебя такого же хорошего
    человека, как твой… да, хорошего человека, насколько это
    возможно. Скажи ему, что если он верит в чудеса, он должен
    будет поверить этому…
    — Нет никакой нужды играть на его легковерии,— перебил
    его Бенет.
    — Я этого и не делаю. Он и сам, наверное, считает, что
    появление мальчика здесь, в его родном полку,— и во время
    поисков Красного Быка,— похоже на чудо. Подумайте, Бенет,
    сколько шансов было против того, чтобы это случилось. Из всех
    мальчиков Индии именно этот встречается с нами, именно с нашим
    полком, а не с каким-либо другим из всех, что вышли в поход.
    Это было предначертано свыше. Да, скажите ему, что это кисмат.
    Кисмат, малум? (Понимаете?)

    Он обращался к ламе с тем же успехом, как если бы речь шла
    о Месопотамии.
    — Они говорят,— сказал Ким, и глаза старика засияли,—
    они говорят, что предсказания моего гороскопа теперь
    исполнились и что раз я вернулся к этим людям и их Красному
    Быку,— хотя ты знаешь, что я пришел сюда только из
    любопытства,— то я обязательно должен поступить в мадрасу,
    чтобы меня превратили в сахиба. Ну, я притворюсь, что согласен,
    ведь в худшем случае мне придется съесть несколько обедов вдали
    от тебя. Потом я удеру и догоню тебя по дороге в Сахаранпур.
    Поэтому ты, святой человек, оставайся с женщиной из Кулу… ни
    в коем случае не отходи далеко от ее повозки, покуда я не
    вернусь. Нет сомнения, что знак мой — знак войны и вооруженных
    людей. Ты видел, что они дали мне вина и посадили меня на ложе
    почета! Должно быть, отец мой был важным человеком! Поэтому
    если они дадут мне почетное положение — хорошо. Если нет—
    тоже хорошо. Так или иначе, но, когда мне все это надоест, я
    убегу к тебе. А ты оставайся с раджпуткой, иначе я потеряю твои
    следы… О да,— произнес мальчик по-английски,— я передал ему
    все, что вы мне велели сказать.
    — Не понимаю, чего нам еще дожидаться,— промолвил Бенет,
    шаря в кармане брюк,— подробности мы можем узнать после… Я
    дам ему ру…
    — Дайте ему время опомниться. Быть может, он привязан к
    мальчику,— перебил отец Виктор капеллана.
    Лама вынул четки и надвинул широчайшие поля своей шапки на
    глаза. — Чего ему еще нужно?
    — Он говорит,— Ким поднял руку,— он говорит: помолчите!
    Он сам хочет потолковать со мной. Видите ли, вы ведь не
    понимаете ни одного словечка из того, что он говорит, и я
    думаю, что если вы не перестанете болтать, он, чего доброго,
    пошлет вам ужасные проклятия. Когда он вот так держит четки,
    это значит, он хочет, чтобы его оставили в покое.
    Оба англичанина остолбенели, но в глазах Бенета можно было
    прочитать, что Киму придется плохо, когда он попадет в лапы
    религии.
    — Сахиб и сын сахиба…— страдание звучало в хриплом
    голосе ламы.— Но ни один белый человек не знает страны и
    обычаев страны так, как их знаешь ты. Как возможно, что все это
    правда?
    — Не все ли равно, святой человек! Вспомни, ведь это
    только на одну-две ночи. Вспомни, как быстро я умею меняться.
    Все будет так, как было в тот день, когда я впервые говорил с
    тобой под большой пушкой Зам-Замой…
    — В образе мальчика, одетого как белые люди, когда я
    впервые пришел в Дом Чудес. А во второй раз ты обернулся
    индусом. В кого воплотишься ты в третий раз?— Он невесело
    засмеялся.— Ax, чела, ты причинил зло старику, ибо сердце мое
    потянулось, к тебе.
    — А мое к тебе. Но как мог я знать, что Красный Бык
    приведет меня к этому!
    Лама снова прикрыл лицо шапкой и нервно застучал четками.,
    Ким присел на корточки рядом с ним и ухватился рукой за одну из
    складок его одежды.
    — Итак, установлено, что мальчик сахиб?— продолжал лама
    глухо.— Такой же сахиб, как тот, кто хранит священные
    изображения в Доме Чудес?— Лама видел мало белых людей.
    Казалось он повторял урок.— Если так, ему не следует поступать
    иначе, чем поступают сахибы. Он должен вернуться к своим
    сородичам.
    — На один день и ночь и еще на день,— убеждал его Ким.
    — Нет, это тебе не удастся!—отец Виктор заметил, что Ким
    подвигается к выходу, и здоровенной ногой преградил ему путь.
    — Я не понимаю обычаев белых людей. Жрец священных
    изображений в лахорском Доме Чудес был учтивее этого тощего
    жреца. Мальчика у меня отнимут, ученика моего сделают сахибом.
    Горе мне, как найду я свою Реку?! А у них есть ученики? Спроси.
    — Он говорит, он очень огорчен тем, что теперь уже
    никогда не найдет своей Реки. Он говорит: почему у вас нет
    учеников и почему вы не перестаете надоедать ему? Он хочет
    отмыться от своих грехов.
    Ни Бенет, ни отец Виктор не нашли подходящего ответа.
    Расстроенный огорчением ламы, Ким сказал по-английски:
    — Я думаю, что если вы меня теперь отпустите, мы тихонько
    уйдем и ничего не украдем. Мы будем искать эту Реку, как искали
    ее перед тем, как меня поймали. Лучше бы мне не появляться
    здесь и не видеть этого Красного Быка. Не хочу я этого.
    — Ты сделал самое лучшее, что мог сделать для себя,
    молодой человек,— промолвил Бенет.
    — Господи боже мой, прямо не знаю, чем его утешить,—
    заговорил отец Виктор, внимательно глядя на ламу,— Он не
    должен уводить с собой мальчика, и все же он — хороший
    человек. Я уверен, что он хороший человек. Бенет, если вы
    дадите ему эту рупию, он проклянет вас всего, с головы до ног!
    Они молчали… три… пять полных минут. Потом лама поднял
    голову и стал смотреть куда-то поверх их, в пространство и
    пустоту.
    — И это я, идущий по Пути,— сказал он с горечью.— Грех
    мой и возмездие мне. Я заставил себя поверить,— ибо вижу
    теперь, то был просто самообман,— что ты был послан мне в моем
    Искании. Поэтому сердце мое потянулось к тебе за твое
    милосердие и твою учтивость и мудрость твоих малых лет. Но те,
    что следуют по Пути, не должны допускать в себе огонь
    какого-либо желания или привязанности, ибо все это иллюзии. Как
    сказано…— Он процитировал древний китайский текст, добавил к
    нему второй и подкрепил их третьим.—Я свернул с Пути в
    сторону, мой чела. Ты в этом не виновен. Я наслаждался
    лицезрением жизни, лицезрением новых людей на дорогах и тем,
    как радовался ты, видя все это. Мне было приятно с тобой, мне,
    который должен был думать о своем Искании, только об Искании.
    Теперь я огорчен, что тебя отбирают у меня и что Река моя
    далеко. Это потому, что я нарушил закон.
    — Да сгинут силы тьмы!— произнес отец Виктор. Умудренный

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    — Я заметил место невдалеке от деревьев,— сказал он,—
    где ты можешь посидеть, покуда я не позову. Нет,— перебил он
    ламу, который пытался возражать,— вспомни, что это мое
    Искание. Искание Красного Быка. Звездный знак был не для тебя.
    Я кое-что знаю об обычаях белых солдат, и мне всегда хочется
    видеть новое.
    — Чего ты только не знаешь об этом мире! —лама послушно
    уселся в небольшой ямке, в сотне ярдов от манговой рощицы,
    которая казалась черной на фоне усыпанного звездами неба.
    — Оставайся тут, пока я не позову.— Ким упорхнул во
    тьму. Он знал, что вокруг лагеря, по всей вероятности, будут
    расставлены часовые, и улыбнулся, услышав топот тяжелых сапог.
    Мальчик, способный лунной ночью прятаться на лахорских крышах,
    умеющий использовать всякое пятнышко тьмы, всякий неосвещенный
    уголок, чтобы обмануть своего преследователя, вряд ли попадет в
    руки даже целому отряду хорошо обученных солдат. Он нарочно
    проскользнул между двумя часовыми, а потом, то мчась по весь
    дух, то останавливаясь, то сгибаясь и припадая к земле,
    пробрался-таки к освещенной палатке офицерского собрания, где,
    притаившись за стволом мангового дерева, стал ждать, чтобы
    чье-нибудь случайно сказанное слово навело его на верную мысль.
    Теперь на уме у него было одно — получить дальнейшие
    сведения о Красном Быке. Ему казалось — а невежество Кима было
    так же своеобразно и неожиданно, как и его обширный опыт,— что
    эти люди, это девятьсот настоящих дьяволов из отцовского
    пророчества, возможно, они будут молиться своему Быку после
    наступления темноты, как. молятся индусы священной корове.
    Такое моление, конечно, вполне законно и логично, а,
    следовательно, падре с золотым крестом—самый подходящий
    человек для консультации по этому вопросу. С другой стороны,
    вспоминая о постнолицых пасторах, которых он избегал в Лахоре,
    Ким опасался, как бы и этот священник не стал приставать к нему
    с расспросами и заставлять его учиться. Но разве в Амбале не
    было доказано, что знак его в высших небесах предвещает войну и
    вооруженных людей? Разве не был он Другом Звезд точно так же,
    как и Другом Всего Мира? Разве не был он до самых зубов набит
    страшными тайнами? Наконец, точнее прежде всего, ибо именно в
    этом направлении быстро текли мысли — это приключение было
    чудесной забавой, восхитительным продолжением былых его скачек
    по крышам домов, а также исполнением возвышенного пророчества.
    Он полз на животе ко входу в офицерскую палатку, положив руку
    на амулет, висевший у него на шее.
    Предположения его оправдались. Сахибы молились своему
    богу: на середине стола стояло единственное украшение, которое
    брали в поход,— золотой бык, отлитый из вещей, находившихся
    некогда в Пекинском Летнем дворце и похищенных оттуда,— бык из
    червонного золота с опущенной головой, топчущий зеленое поле,
    по-ирландски зеленого оттенка. Сахибы поднимали стаканы,
    обращаясь в его сторону, и громко, беспорядочно кричали.
    Надо сказать, что достопочтенный Артур Бенет имел
    обыкновение покидать офицерское собрание после этого тоста. Он
    порядочно устал после похода, и потому движения его были более
    резкими, чем обычно. Ким, слегка подняв голову, все еще не
    сводил глаз со своего тотема, стоящего на столе, как вдруг
    капеллан наступил ему на правую лопатку. Ким, выскользнув
    из-под кожаного сапога, покатился в сторону, отчего капеллан
    грохнулся на землю, но, будучи человеком решительным, схватил
    мальчика за горло,. так что чуть не задушил его. Тогда Ким в
    отчаянии ударил его в живот. Мистер Бенет охнул и скорчился,
    но, не выпуская своей жертвы, молча потащил Кима в свою
    палатку. Меверикцы славились как заядлые шутники, и англичанин
    решил, что лучше помолчать, пока дело полностью не разъяснится.
    — Как, да это мальчик!— проговорил он, поставив
    пленника; под фонарь, висевший на шесте палатки, и, сурово
    встряхнув Кима, крикнул:
    — Ты что тут делал? Ты вор. Чор? Малум?—он очень плохо
    знал хиндустани, а взъерошенный и негодующий Ким решил не
    отрицать возведенного на него обвинения. Отдышавшись, он
    принялся сочинять вполне правдоподобную историю о своих
    родственных отношениях с одним из поварят офицерского собрания
    и в то же время не спускал острых глаз с левого бока капеллана.
    Случай представился. Ким нырнул к выходу, но длинная рука
    рванулась вперед и вцепилась ему в шею, захватив шнурок от
    амулета и сжав ладонью самый амулет.
    — Отдайте мне его! О, отдайте! Он не потерялся? Отдайте
    мне бумаги,— эти слова были сказаны по-английски, с жестким,
    режущим ухо акцентом, свойственным людям, получившим туземное
    воспитание, и капеллан подскочил от удивления.
    — Ладанка,— сказал он, разжимая руку.— Нет, какой-то
    языческий талисман. Почему… почему ты говоришь по-английски?
    Когда мальчики воруют — их бьют. Ты знаешь это?
    — Я не… я не воровал.— Ким в отчаянии приплясывал, как
    фокстерьер под поднятой палкой.— О, отдайте его мне! Это мой
    талисман! Не крадите его у меня!
    Капеллан, не обращая на него внимания, подошел к выходу из
    палатки и громко крикнул. На крик появился довольно толстый,
    гладко выбритый человек.
    — Мне нужно с вами посоветоваться, отец Виктор,— сказал
    Бенет.— Я нашел этого мальчика снаружи, за палаткой
    офицерского собрания. Я, конечно, отпустил бы его,
    предварительно наказав, и я уверен, что он вор. Но он, кажется,
    говорит по-английски и как будто дорожит талисманом, который
    висит у него на шее. Я подумал, не поможете ли вы мне.— Бенет
    считал, что между ним и католическим священником — капелланом
    ирландской части полка — лежит непроходимая пропасть, но
    достойно внимания, что всякий раз, как англиканской церкви
    предстояло решать задачу, имеющую отношение к человеку, она

    охотно звала на помощь римско-католическую. Степень отвращения,
    которое Бенет по долгу службы питал к римскокатолической церкви
    и ее деятельности, могла сравниться только со степенью его
    личного уважения к отцу Виктору.
    — Вор, говорящий по-английски? Посмотрим-ка его талисман.
    Нет, Бенет, это не ладанка,— он вытянул руку вперед.
    — Но имеем ли мы право открыть это? Хорошая взбучка…
    — Я не крал,— протестовал Ким.— Вы сами всего меня
    исколотили. Отдайте же мне мой талисман и я уйду.
    — Не торопись; сначала посмотрим,— сказал отец Виктор,
    не спеша развертывая пергамент с надписью ne varietur,
    свидетельство об увольнении бедного Кимбола О’Хары и метрику
    Кима. На этой последней О’Хара множество раз нацарапал слова
    «Позаботьтесь о мальчике. Пожалуйста, позаботьтесь о мальчике!»
    и подписал полностью свое имя и свой полковой номер в смутной
    уверенности, что этим он сделает чудеса для своего сына.
    — Да сгинут силы тьмы!— произнес отец Виктор, отдавая
    все бумаги мистеру Бенету.— Ты знаешь, что это за бумаги?
    — Да,— сказал Ким,— они мои, и я хочу уйти.
    — Я не совсем понимаю,— проговорил мистер Бенет.— Он,
    наверное, принес их с какой-нибудь целью. Возможно, что это
    просто уловка нищего.
    — Но я никогда не видел нищего, который так спешил бы
    уйти от своих благодетелей. Тут кроется какая-то забавная
    тайна. Вы верите в провидение, Бенет?
    — Надеюсь.
    — Ну, а я верю в чудеса, и в общем это одно и то же. Силы
    тьмы! Кимбол О’Хара! И его сын! Однако этот мальчик туземец, а
    я сам венчал Кимбола с Эни Шот. Как давно ты получил эти
    бумаги, мальчик?
    — Когда я был еще совсем малышом. Отец Виктор быстро
    шагнул вперед и распахнул одежду на груди Кима.
    — Видите, Бенет, он не очень черный. Как тебя зовут?
    — Ким.
    — Или Кимбол?
    — Может быть. Вы отпустите меня?
    — А еще как?
    — Еще меня зовут Ким Ралани-ка. То есть Ким из Ралани.
    — Что такое «Ралани»?
    — Иралани — это был полк… полк моего отца.
    — Ах, понимаю, ирландский.
    — Да. Так мне говорил отец. Мой отец, он прожил.
    — Где проживал?
    — Прожил. То есть умер, конечно, сдох.
    — Какое грубое выражение! Бенет перебил его:
    — Возможно, что я был несправедлив к мальчику. Он,
    конечно, белый, но, видимо, совсем беспризорный. Должно быть, я
    ушиб его. Думаю, какой-нибудь крепкий напиток…
    — Так дайте ему стакан хереса и уложите его на походную
    кровать.
    — Ну, Ким,— продолжал отец Виктор,— никто не собирается
    тебя обижать. Выпей это и расскажи нам о себе. Но только
    правду, если ничего не имеешь против.
    Ким слегка кашлянул, отставляя пустой стакан, и начал
    обдумывать положение. Осторожность и фантазия— вот что
    казалось ему необходимым в данном случае. Мальчиков,
    слоняющихся по лагерям, обычно выгоняют, предварительно
    отхлестав. Но его не высекли. Очевидно, амулет сыграл свою
    роль; вот и выходило, что амбалский гороскоп и немногие
    запомнившиеся ему слова из отцовских бессвязных речей самым
    чудесным образом совпадали между собой. Иначе это не произвело
    бы столь сильного впечатления на толстого падре и худой не дал
    бы Киму стакан горячего желтого вина.
    — Мой отец умер в городе Лахоре, когда я был еще совсем
    маленький. А женщина — она держала лавку кабари около того
    места, где стоят извозчичьи повозки…— Ким начал свой рассказ
    наудачу, не вполне уверенный, насколько ему выгодно говорить
    правду.
    — Это твоя мать?
    — Нет,— он с отвращением отмахнулся.— Мать умерла,
    когда я родился. Мой отец получил эти бумаги из
    Джаду-Гхара,—так это называется? (Бенет кивнул) — потому что
    он был на хорошем счету. Так это называется? (Бенет опять
    кивнул.) Мой отец сказал мне это. Он говорил, а также брахман,
    который два дня назад чертил на пыли в Амбале, говорил, что я
    найду Красного Быка на зеленом поле и этот Бык поможет мне.
    — Феноменальный лгунишка,— пробормотал Бенет.
    — Да сгинут силы тьмы, что за страна!— прошептал отец
    Виктор.— Дальше, Ким.
    — Я не крал. Кроме того, я ученик святого человека. Он
    сидит снаружи. Мы видели двух человек с флагами, они пришли
    приготовить место. Так всегда бывает во сне или в случае…
    Да… пророчества. Поэтому я понял, что все сбудется. Я увидел
    Красного Быка на зеленом поле, а мой отец говорил: «Девятьсот
    пакка дьяволов и полковник верхом на коне будут заботиться о
    тебе, когда ты найдешь Красного Быка». Когда я увидел Быка, я
    не знал, что делать, поэтому я ушел и вернулся, когда стемнело.
    Я хотел опять увидеть Быка и опять увидел Быка, и сахибы
    молились ему. Я думаю, что Бык поможет мне. Святой человек тоже
    так говорил. Он сидит снаружи. Вы не обидите его, если я ему
    сейчас крикну? Он очень святой. Он может подтвердить все, что я
    сказал, и он знает, что я не вор.
    — «Офицеры молятся быку!» Как это понимать, скажите
    пожалуйста?— ужаснулся Бенет.—«Ученик святого человека!»
    Сумасшедший он, что ли, этот малыш?
    — Это сын О’Хары, без всякого сомнения. Сын О’Хары в
    союзе со всеми силами тьмы. Все это очень похоже на поведение
    его отца, когда он был пьян. Пожалуй, нам следует пригласить
    сюда святого человека. Возможно, что он что-нибудь знает.
    — Он ничего не знает,— сказал Ким.— Я покажу его вам,
    если вы пойдете со мной. Он мой учитель. А потом мы уйдем.
    — Силы тьмы!— все, что смог сказать отец Виктор, а Бенет
    вышел, крепко держа Кима за плечо. Они нашли ламу на том месте,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    любим опять,
    Родными признан
    родным опять.
    Их кровь зовет мою
    кровь.

    Избран телец пожирней
    для меня,
    Но слаще вкус желудей
    для меня…
    И свиньи лучше людей
    для меня
    И к стаду иду я
    вновь.
    Блудный сын

    Ленивая процессия снова тронулась в путь, вытянувшись
    гуськом и волоча ноги; старуха спала, покуда не добрались до
    следующей остановки. Переход был очень коротким, до заката
    оставался еще час, так что Ким решил поразвлечься.
    — Почему бы не сесть и не отдохнуть?— промолвил один из
    стражей.— Только дьяволы и англичане бродят туда и сюда без
    всякого смысла.
    — Никогда не дружи с дьяволом, с обезьяной и с
    мальчишкой. Никто не знает, что им взбредет в голову,— сказал
    его товарищ.
    Ким сердито повернулся к ним спиной,— он не желал слушать
    старой сказки о том, как дьявол стал играть с мальчиками и
    потом раскаялся в этом,— и лениво свернул в поле.
    Лама зашагал вслед за ним. Весь этот день всякий раз, как
    дорога пересекала какую-нибудь речку, они сворачивали в сторону
    взглянуть на нее, но лама ни разу не заметил каких-либо
    признаков своей Реки. Удовольствие говорить о серьезных
    предметах и знать, что женщина хорошего рода почитает его и
    уважает как своего духовника, незаметно отвлекли его мысли от
    Искания. К тому же он был готов потратить долгие безмятежные
    годы на поиски, ибо ему ничуть не было свойственно нетерпение
    белых людей, но зато он имел великую веру.
    — Куда идешь?— крикнул он Киму вслед.
    — Никуда. Переход был маленький, а все здесь,— Ким
    широко развел руками,— ново для меня.
    — Она, конечно, мудрая и рассудительная женщина. Но
    трудно предаваться размышлениям, когда…
    — Все женщины таковы,— Ким высказал это тоном царя
    Соломона.
    — Перед нашим монастырем,— забормотал лама, свертывая
    петлей сильно потертые четки,— была широкая каменная площадка.
    И на ней остались следы моих шагов, так часто я ходил по ней
    взад и вперед вот с этими четками.
    Он застучал шариками и начал бормотать священную формулу
    «Ом мани падме хум», радуясь прохладе, покою и отсутствию пыли.
    Ким, глядя на равнину, лениво переводил глаза с одного
    предмета на другой. Он шел без определенной цели, если не
    считать того, что решил обследовать стоявшие невдалеке хижины,
    показавшиеся ему необычными.
    Они вышли на обширное пастбище, коричневое и пурпурное в
    закатном свете; в центре его стояла густая рощица манговых
    деревьев. Ким удивился, что не построили храма в таком
    подходящем месте. В этом отношении мальчик был наблюдателен,
    как заправский жрец. Вдали по равнине шли рядом четыре
    человека, казавшиеся очень маленькими на таком расстоянии. Ким
    стал внимательно рассматривать их, приложив ладони ко лбу, и
    заметил блеск меди.
    — Солдаты! Белые солдаты!— проговорил он.— Давай
    поглядим.
    — Когда мы с тобой идем вдвоем, нам всегда попадаются
    солдаты. Но белых солдат я еще не видывал.
    — Они никого не обижают, если только не пьяны. Стань за
    дерево.
    Они стали за толстыми стволами в прохладной тени манговой
    рощи. Две фигурки остановились, другие две нерешительно
    двинулись дальше. То были солдаты из какого-то вышедшего в
    поход; полка, по обыкновению высланные вперед наметить место
    для лагеря. Они несли пятифутовые шесты с развевающимися
    флагами и окликали друг друга, рассыпаясь по плоской местности.
    Наконец, тяжело ступая, они вошли в манговую рощицу.
    — Вот тут или поблизости… офицерские палатки под
    деревья, я так думаю, а мы, все прочие, разместимся снаружи.
    Наметили они там место для обоза или нет?
    Они крикнули что-то вдаль своим товарищам, и громкий ответ
    долетел до них тихим и неясным.
    — Ну, значит, втыкай флаг сюда,— сказал один из солдат.
    — К чему эти приготовления?— проговорил лама,
    оцепеневший от изумления.— Великий и страшный мир! Что такое
    нарисовано на этом знамени?
    Один из солдат воткнул шест в нескольких футах от них,
    недовольно проворчал что-то, вытащил его, посоветовался с
    товарищем, который оглядывал тенистые зеленые стены, и поставил
    шест на прежнее место.
    Ким глядел во все глаза, прерывистое дыхание со свистом
    вырывалось сквозь его стиснутые зубы. Солдаты вышли из рощи на
    солнце.
    — О святой человек,— задыхаясь проговорил мальчик,— мой
    гороскоп!.. который был начерчен в пыли жрецом из Амбалы!
    Вспомни, что он говорил. Сначала придут два фарраша, чтобы все
    подготовить… в темном месте, как это всегда бывает в начале
    видения.

    — Но это не видение,— промолвил лама.— Это иллюзия
    мира, не больше.
    — А после них придет Бык, Красный Бык на зеленом поле.
    Гляди! Вот он!
    Он показал на флаг, хлопающий на вечернем ветерке не
    далее, чем в десяти шагах от них. Это был обыкновенный флажок,
    которым отмечали место для лагеря, но полк, щепетильно
    соблюдавший традиции, снабдил его своей полковой эмблемой —
    красным быком, красующимся на знамени Меверикцев, большим
    красным быком на фоне зеленого цвета, национального цвета
    Ирландии.
    — Теперь вижу и вспоминаю,— промолвил лама.— Конечно,
    это твой Бык. И, конечно, оба эти человека пришли для того,
    чтобы все приготовить.
    — Это солдаты… Белые солдаты. Что тогда говорил жрец?
    «Знак Быка — есть знак войны и вооруженных людей». Святой
    человек, все это касается моего Искания.
    — Верно. Это верно,—лама пристально смотрел на эмблему,
    которая в сумерках пылала, как рубин.— Жрец из Амбалы говорил,
    что твой знак — знак войны.
    — Что же теперь делать?
    — Ждать. Будем ждать.
    — А вот и мгла отступила,— сказал Ким. Ничего не было
    удивительного в том, что заходящее солнце пронзило последними
    своими лучами рощу и, разлившись между стволами деревьев,
    осветило ее на несколько минут пыльным золотым светом, но Киму
    это казалось подтверждением пророчеств амбалского брахмана.
    — Чу! Слышишь!— произнес лама.— Бьют в барабан…
    далеко.
    Сначала бой барабана, растворявшийся в тихом воздухе, был
    слаб, как стук в висках. Потом звуки стали громче.
    — А! Музыка!— объяснил Ким. Ему звуки полкового оркестра
    были знакомы, но ламу они изумляли.
    По дальнему краю равнины поползла густая пыльная колонна.
    Потом ветер донес песню:

    Хотим мы рассказать вам
    Про славные дела:
    Как Малиганская гвардия
    До Порта Слайго шла.

    Тут вступили пронзительные флейты:

    С ружьем на плече
    Мы идем, мы идем в поход.
    Прощай, Феникс-Парк.
    К Дублинской бухте, вперед!
    Барабанов и труб
    Сладостный звук зовет.
    С Малиганской гвардией мы уходим.

    Оркестр Меверикцев играл, сопровождая полк, направлявшийся
    к лагерю, солдаты шли в поход с обозом. Извивающаяся колонна
    выступила на равнину,— обоз тащился сзади — разделилась
    надвое, рассыпалась муравьями и…
    — Да это колдовство!— воскликнул лама. Долина покрылась
    точками палаток, которые, казалось, появлялись из повозок уже
    совсем растянутыми. Другая людская лавина наводнила рощу и
    бесшумно поставила огромную палатку; еще восемь или девять
    человек выросли у нее сбоку, вытащили кастрюли, сковородки и
    свертки, которыми овладела толпа слуг-туземцев; и вот, не
    успели наши путники оглянуться, как манговая роща превратилась
    в благоустроенный городок.
    — Пойдем,— проговорил лама, отступая в испуге, когда
    засверкали огни и белые офицеры, бряцая саблями, стали входить
    в палатку офицерского собрания.
    — Встань в тени! Дальше круга, освещенного костром,
    ничего не видно,— сказал Ким, не спуская глаз с флажка. Ему
    никогда не случалось видеть, как полк хорошо обученных солдат
    привычно разбивает лагерь в тридцать минут.
    — Смотри! Смотри! Смотри!— зашептал лама.— Вот идет
    жрец.
    Это был Бенет, полковой капеллан англиканского
    вероисповедания. Он шел, прихрамывая, в пыльном черном костюме.
    Кто-то из его паствы отпустил несколько грубых замечаний насчет
    того, что капеллану не хватает энергии, и, дабы пристыдить его,
    Бенет весь этот день шел с солдатами, не отступая от них ни на
    шаг. По черному костюму, золотому кресту на часовой цепочке,
    гладко выбритому лицу и черной мягкой широкополой шляпе его во
    всей Индии признали бы за священнослужителя. Он тяжело
    опустился на складной стул у входа в палатку офицерского
    собрания и стянул с себя сапоги. Три-четыре офицера собрались
    вокруг него. Они хохотали и подсмеивались над его подвигом.
    — Речи белых людей совершенно лишены достоинства,—
    заметил лама, судивший об этих речах по их тону.— Но я
    рассмотрел лицо этого жреца и думаю, что он человек ученый.
    Может быть, он поймет наш язык? Хотелось бы поговорить с ним о
    моем Искании.
    — Не заговаривай с белым человеком, пока он не наестся,—
    сказал Ким, повторяя известную поговорку.— Теперь они примутся
    за еду, и, я думаю, просить у них милостыню бесполезно. Давай
    вернемся на место отдыха. Поужинаем, потом придем сюда опять.
    Конечно, это был Красный Бык —мой Красный Бык.
    Когда слуги старухи поставили перед ними пищу, оба они
    выглядели рассеянными, поэтому никто не решился нарушить их
    раздумье, ибо надоедать гостям — значит навлекать на себя
    несчастье.
    — А теперь,— молвил Ким, ковыряя в зубах,— мы опять
    пойдем туда. Но тебе, святой человек, придется немножко
    отстать, потому что ноги твои тяжелее моих, а мне очень хочется
    получше рассмотреть Красного Быка.
    — Но как можешь ты понять их речь? Иди потише. На дороге
    темно,— в тревоге ответил лама. Ким оставил вопрос без ответа.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    важнее всего. Она слышала много небылиц, но великой истины о
    моей Реке никогда не слыхала… Вот каковы духовные лица,
    живущие в Гималайских отрогах. Она знала настоятеля Ланг-Чо, но
    не знала ни о моей Реке, ни сказания о Стреле. — Ну?
    — Поэтому я говорил ей об Искании, и о Пути, и о прочих
    полезных для души предметах. Она же хотела только, чтобы я
    сопровождал ее и вымолил ей второго внука.
    — Аха! «Мы, женщины, только и думаем, что о детях»,—
    сонно проговорил Ким.
    — Однако раз уж наши дороги на время сошлись, я не думаю,
    что мы хоть сколько-нибудь уклонимся от Искания, если будем
    сопровождать ее, хотя бы только до… я забыл название города.
    — Эй!— Ким повернулся и громким шепотом окликнул одного
    из уриев, сидевшего в нескольких ярдах от них.— Где живет ваш
    хозяин?
    — Немного дальше Сахаранпура, среди фруктовых садов,—
    урия назвал деревню.
    — Вот это самое место и есть,— сказал лама.— До этой
    деревни мы можем идти с нею.
    — Мухи слетаются на падаль,— безучастно промолвил урия.
    — Больной корове — ворону, больному человеку —
    брахмана.— Ким тихо произнес поговорку, не обращаясь ни к кому
    в особенности, но глядя вверх на укутанные тенью верхушки
    деревьев.
    Урия буркнул что-то и замолчал.
    — Так, значит, мы пойдем с нею, святой человек? — А
    разве этому что-нибудь препятствует? Ведь я смогу отходить в
    сторону и проверять все реки, которые будут пересекать дорогу.
    Она желает, чтобы я сопровождал ее. Она очень желает этого.
    Ким приглушил взрыв смеха, уткнувшись в одеяло. Он думал,
    что, как только властная пожилая дама преодолеет свойственный
    ей почтительный страх перед всяким ламой, ее любопытно будет
    послушать.
    Он уже почти заснул, как вдруг лама произнес поговорку:—
    Мужья болтливых женщин получат великую награду в будущей
    жизни.— Потом Ким услышал, как он одну за другой взял три
    понюшки табаку и, продолжая смеяться, задремал.
    Рассвет яркий, как алмазы, разбудил и людей, и волов, и
    ворон.
    Ким сел, зевнул, встряхнулся и затрепетал от восторга. Вот
    что значит видеть мир по-настоящему; вот жизнь, которая ему по
    душе: суета и крики, звон застегивающихся поясов и удары бичей
    по волам, скрип колес, разжиганье костров и приготовление пищи,
    новые картины всюду, куда ни бросишь радостный взгляд. Утренний
    туман уплывал, свертываясь серебряными завитками, попугаи
    крикливыми зелеными стаями мчались к далекой реке, заработали
    все колодезные колеса. Индия пробудилась, и Ким был в ней самым
    бодрствующим, самым оживленным из всех. Он чистил себе зубы,
    жуя прутик, заменявший ему зубную щетку, ибо с готовностью
    перенимал все обычаи этой страны, которую знал и любил. Не
    нужно было заботиться о пище, не нужно было тратить ни одной
    каури в ларьках, осаждаемых толпой. Он был учеником святого,
    которого завербовала старуха, наделенная железной волей. Все
    будет им приготовлено, и когда их почтительно пригласят, они
    сядут и примутся за еду. Что касается прочего, то хозяйка их
    будет заботиться о том, чтобы их путешествие было приятным. Он
    придирчиво осмотрел волов, которые подошли, сопя и фыркая под
    ярмом. Если волы пойдут слишком быстро, что маловероятно,
    хорошо будет сидеть верхом на дышле, а лама усядется рядом с
    возчиком. Конвойные, очевидно, пойдут пешком. А старуха тоже,
    наверно, будет много болтать и, судя по тому, что Ким успел
    услышать, речь ее будет не лишена соли. Она и теперь уже начала
    отдавать приказания, наставлять, высказывать недовольство и,
    надо сознаться, справедливо ругать своих слуг за
    медлительность.
    — Дайте ей ее трубку. Во имя богов, дайте ей трубку и
    заткните ее зловещий рот,— выкрикнул один из уриев, увязывая
    свою постель в бесформенные узлы.— Что она, что попугаи. Те и
    другие визжат по утрам.
    — Передние волы! Хай! Гляди на передних волов!— Волы,
    зацепившись рогами за ось воза с зерном, пятились назад и
    вертелись.— Сын совы, куда лезешь?— эти слова были обращены к
    ухмылявшемуся возчику.
    — Ай! Ай! Там внутри сидит правительница Дели, и она едет
    вымаливать сына,— отпарировал возчик с высокого воза.— Дорогу
    делийской правительнице и ее первому министру, серой обезьяне,
    которая карабкается по своему собственному мечу!
    Сзади наехал другой воз, нагруженный кожей для кожевенной
    мастерской на юге, и возчик его добавил несколько комплиментов
    по адресу волов, запряженных в ратх, которые все пятились и
    пятились назад.
    Из-за колеблющихся занавесок вырвался залп ругательств.
    Всего несколько фраз, но по характеру, по язвительности и
    колкой меткости они превосходили все, что даже Киму когда-либо
    доводилось слышать. Он увидел, как голый по пояс возчик
    съежился от изумления, благоговейно поклонился в сторону голоса
    и, соскочив с дышла, принялся помогать стражам вытаскивать их
    вулкан на главный проезд. Тут голос откровенно разъяснил ему,
    какую жену взял он замуж и что она делает в его отсутствие.
    —О, шабаш!— пробормотал Ким, не удержавшись, а возчик
    ускользнул.
    — Каково, а? Стыд и позор, что бедной женщине невозможно
    поехать помолиться своим богам без того, чтобы ее не толкали и
    не оскорбляли все отбросы Индостана, что она должна глотать
    гали (оскорбления), как люди проглатывают гхи. Но язык у меня
    еще двигается. Скажешь кое-когда словечко-другое, вот и
    поможет. Однако мне еще до сих пор не дали табаку! Кто тот

    одноглазый бесчестный сын позора, который еще не набил мне
    трубки?
    Один из горцев поспешно сунул ей трубку, и струи густого
    дыма, просочившиеся из-за занавесок по всем четырем углам,
    послужили доказательством того, что мир восстановлен.
    Если Ким уже вчера шагал с гордым видом, как подобает
    ученику святого, то сегодня он шествовал в десять раз более
    горделиво,— ведь он участвовал в почти царском шествии и
    занимал всеми признанное место под покровительством почтенной
    дамы, умеющей с достоинством общаться с людьми и одаренной
    беспредельной находчивостью. Стражи, повязав головы, как
    принято в этих местах, рассыпались по обе стороны повозки и,
    волоча ноги, поднимали огромное облако пыли.
    Лама с Кимом шли в сторонке. Ким жевал стебель сахарного
    тростника и не уступал дороги ни одному человеку рангом ниже
    жреца. Старуха трещала, как веялка для очистки риса. Она
    заставляла своих стражей сообщать ей все, что делается на
    дороге, и, едва они отъехали от парао, откинула занавески и
    выглянула наружу, закрыв лицо вуалью на одну треть. Люднее не
    смотрели ей прямо в лицо, когда она к ним обращалась, и таким
    образом приличия более или менее соблюдались.
    Темноволосый, желтолицый англичанин, окружной полицейский
    инспектор, в безупречном мундире трусил мимо на утомленном коне
    и, видя по свите, какое положение в обществе занимает
    путешественница, решил поддразнить ее.
    — Эй, матушка,— крикнул он,— разве в зенанах так
    водится? А вдруг проедет англичанин и увидит, что у тебя нет
    носа?
    — Что?— взвизгнула она в ответ.— У твоей родной матери
    не было носа? Зачем же кричать об этом на большой дороге?
    Отпор был меткий. Англичанин поднял руку жестом человека,
    которого коснулась рапира противника при фехтовании. Она
    смеясь, кивала головой.
    — Ну, разве такое лицо может совратить добродетель с пути
    истинного?— она совсем откинула покрывало и уставилась на
    англичанина.
    Лицо ее отнюдь не было красивым, но англичанин, подобрав
    поводья, назвал его Луной Рая и Совратителем Целомудрия и
    другими фантастическими прозвищами, которые заставили ее
    согнуться от смеха.
    — Вот так наткхат (шалопай),—говорила она.—Все
    полицейские чины наткхаты, а полисвалы хуже всех. Хай, сын мой,
    не может быть, чтобы ты всему этому научился с тех пор, как
    приехал из Билайта (Европы). Кто тебя кормил грудью?
    — Одна пахарин родом с гор, из Далхузи, мать моя. Держи
    свою красоту в тени, о Подательница Наслаждений,— и он уехал.
    — Такие вот люди,— произнесла она важным, наставительным
    тоном, набивая себе рот паном,— такие люди способны следить за
    тем. как вершится правосудие. Они знают страну и ее обычаи. А
    остальные, без году неделю в Индии, вскормленные грудью белой
    женщины и учившиеся нашим языкам по книгам,— хуже чумы. Они
    обижают правителей.— Тут, обращаясь ко всем, она рассказала
    длиннуюдлинную историю об одном невежественном молодом
    полицейском чиновнике, который при разборе пустячного дела
    причинил неприятности какому-то мелкому гималайскому радже, ее
    родственнику в девятом колене, и при этом ввернула цитату из
    книги отнюдь не благочестивой.
    Потом настроение ее изменилось, и она велела одному из
    стражей спросить, не пожелает ли лама пойти рядом с повозкой и
    побеседовать о вере. Тогда Ким отстал и, окутанный пылью, опять
    принялся за сахарный тростник. С час или больше широкополая
    шапка ламы маячила впереди, как луна в дымке, и Ким слышат
    только, что старуха плачет. Один из уриев почти извинялся за
    свою вчерашнюю грубость, говоря, что никогда не видел своей
    хозяйки в таком кротком настроении, как сейчас, а это он
    приписывал присутствию чужеземного жреца. Он лично верил в
    брахманов, хотя, как и все туземцы, отлично знал, как они жадны
    и пронырливы. Но если брахманы раздражали вымогательствами мать
    жены его господина и, когда она гнала их прочь, злились так,
    что проклинали весь конвой (это и послужило истинной причиной
    того, что в прошлую ночь пристяжной вол захромал, а дышло
    сломалось), он готов был принять жреца любого толка, будь он
    родом из Индии или из чужих стран. С этим Ким согласился,
    глубокомысленно кивая головой, и предложил урии учесть в
    придачу, что лама денег не берет, а стоимость пищи его и Кима
    вернется сторицей, ибо отныне каравану будет сопутствовать
    счастье. Он рассказал также несколько историй из лахорской
    жизни и спел одну или две песни, заставившие конвойных громко
    хохотать. В качестве горожанина, отлично знакомого с новейшими
    песнями, сочиненными самыми модными композиторами (в
    большинстве случаев—женщинами), Ким имел явное преимущество
    перед уроженцами какой-то деревушки за Сахаранпуром, живущей
    своими фруктовыми садами, но заметить это преимущество он
    предоставил им самим.
    В полдень путники свернули в сторону, чтобы подкрепиться;
    обед был вкусный, обильный, красиво поданный на тарелках из
    чистых листьев, в приличной обстановке, вдалеке от пыльной
    дороги. Объедки они, соблюдая обычай, отдали каким-то нищим и
    долго отдыхали, куря с наслаждением. Старуха укрылась за
    занавесками, но, не стесняясь, вмешивалась в разговор, а слуги
    спорили с ней и противоречили ей, как это делают слуги по всему
    Востоку. Она сравнивала прохладу и сосны в горах Кангры и Кулу
    с пылью и манговыми деревьями юга. Рассказала предание о
    древних местных богах, почитаемых на границе территории ее
    мужа, крепко выругала табак, который сейчас курила, опорочила
    всех брахманов и откровенно обсуждала возможности рождения
    многочисленных внуков.

    ГЛАВА V

    Вот я вернулся к
    своим опять,
    Прощен, накормлен,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    хорошо накормили, когда он проснется. Он очень святой человек.
    Один из уриев опять сказал что-то презрительным тоном. — Он не
    факир. Он не деревенский нищий,— строго продолжал Ким,
    обращаясь к звездам.— Он святейший из святых людей. Он выше
    всех каст. Я его чела.
    — Поди сюда!— послышался ровный тонкий голос, и Ким
    подошел, зная, что невидимые ему глаза впились в него.
    Костлявый коричневый палец, отягченный перстнями, лежал на краю
    повозки, и вот какой произошел разговор.
    — Что это за человек?
    — Величайший святой. Он идет издалека. Он идет из Тибета.
    — Из какого именно места в Тибете?
    — Из-за снегов… из очень отдаленного места. Он знает
    звезды, он составляет гороскопы, предсказывает судьбу. Но он
    делает это не для денег. Он делает это по доброте и великому
    милосердию. Я его ученик. Меня зовут Другом Звезд.
    — Ты не горец.
    — Спроси его. Он расскажет тебе, что я был послан
    звездами указать ему путь к цели его паломничества.
    — Хмф! Слушай, щенок, я старая женщина и не совсем дура!
    Лам я знаю и почитаю, но ты такой же истинный чела, как этот
    мой палец — дышло от этой повозки. Ты индус без касты, дерзкий
    и наглый нищий и, наверное, только из корысти присоседился к
    этому святому человеку.
    — А разве мы не из корысти делаем всякую работу?—Ким
    быстро переменил тон в соответствии с изменившимся тоном
    старухи.— Я слышал,— эту тетиву он натянул наудачу,— я
    слышал…
    — Что ты слышал?— подхватила она, стуча пальцем по
    дереву.
    — Я не совсем твердо помню это… просто базарные
    сплетни, наверное вранье, но что даже раджи… мелкие горные
    раджи…
    — Но у них, тем не менее, хорошая раджпутская кровь.
    — Несомненно, они хорошей крови. Но даже они продают
    самых красивых своих женщин из корысти. Они продают их на юг,
    аудхским заминдарам и тому подобным людям.
    Ничто так упорно не отрицают мелкие горные раджи, как
    именно это обвинение, но именно этому беспрекословно верит
    базарная толпа, толкуя о тайной торговле рабами в Индии.
    Сдержанным негодующим шепотом почтенная дама разъяснила Киму,
    какой он лукавый лжец. Намекни об этом Ким в те дни, когда она
    была девушкой, и в тот же вечер ее слон затоптал бы его до
    смерти. Это было истинной правдой.
    — Ахай! Я всего только нищий парнишка, как изволила
    сказать Око Красоты,— завопил он в притворном ужасе.
    — Око Красоты, скажешь тоже! Кто я такая, что ты смеешь
    приставать ко мне с нищенской лестью? И все же давно позабытое
    обращение заставило ее рассмеяться.— Так можно было сказать
    сорок лет назад, и не без основания. Даже тридцать лет назад.
    Но вот что выходит, когда шляешься по всему Хинду! Вдова
    владетельного князя обречена встречаться с подонками и терпеть
    насмешки нищих.
    — Великая владельная княгиня,— быстро подхватил Ким,
    заметив, что она дрожит от возмущения.— Я именно тот, каким
    считает меня великая владетельная княгиня, но, тем не менее,
    мой учитель святой. Он еще не слыхал приказа великой
    владетельной княгини.
    — Приказа? Мне приказывать святому человеку, учителю
    Закона… прийти и говорить с женщиной? Никогда!
    — Смилуйся над моей глупостью. Я думал, что было отдано
    приказание.
    — Нет, не приказание. То была просьба. Ясно тебе
    теперь?Серебряная монета звякнула о край повозки. Ким взял ее и
    низко поклонился. Старуха понимала, что его нужно умаслить,
    ведь он был глазами и ушами ламы.
    — Я только ученик святого человека. Быть может, он придет
    после того. как поест.
    — О скверный и бесстыдный мошенник!— унизанный
    драгоценными камнями палец неодобрительно погрозил ему, но он
    слышал, что старуха тихо смеялась.
    — А в чем дело?— сказал он, переходя на свои самый
    ласковый и доверительный тон; перед этим тоном — Ким знал это
    -могли устоять лишь немногие.— Или… или твоей семье не
    хватает сына? Говори откровенно, ибо мы, жрецы…— эти слова
    он полностью заимствовал у одного факира Таксалийских ворот.
    — Мы, жрецы! Ты еще не дорос до того, чтобы…— она
    оборвала шутку новым взрывом смеха.— Ведь мы, о жрец, мы
    женщины, не всегда думаем только о сыновьях. Кроме того, дочь
    моя уже родила мальчика.
    — Две стрелы в колчане лучше, чем одна, а три еще лучше,—
    Ким, проговорив пословицу, задумчиво кашлянул и скромно потупил
    глаза долу.
    — Истинно, истинно так. Но, может быть, это еще придет.
    Конечно, эти южные брахманы никуда не годятся. Я посылала им
    подарки, и деньги, и опять подарки, а они пророчествовали.
    — А!— протянул Ким с невыразимым презрением,— они
    пророчествовали! Даже настоящий жрец не сумел бы столь
    выразительно произнести эти слова.
    — Но не раньше, чем я вспомнила о своих родных богах,
    были услышаны мои молитвы. Я выбрала благоприятный час и…
    быть может, твой святой слышал о настоятеле монастыря Ланг-Чо.
    Я обратилась к нему с этим делом и, представь себе, через
    должный срок все вышло так, как я того желала. Тогда брахман,
    живущий в доме отца сына моей дочери, сказал, что это случилось
    по его молитвам, но он немного ошибается и я разъясню ему это,
    когда мы достигнем цели нашего путешествия. Поэтому я потом

    отправлюсь в Будх-Гаю, чтобы совершить шраддху за отца моих
    детей.
    — Туда же идем и мы.
    — Вдвойне приятно,— защебетала старая дама.— Родится
    второй сын!
    — О Друг Всего Мира!—Лама проснулся и беспомощно, как
    ребенок, испуганный тем, что очутился не на своей постели,
    позвал Кима.
    — Иду! Иду, святой человек!— Ким бросился к костру, где
    застал ламу, уже окруженного блюдами с пищей. Горцы явно
    преклонялись перед ним, а южане выглядели уныло.
    — Ступайте прочь! Убирайтесь!— крикнул Ким.— Неужели
    нам придется есть на людях, как собакам?— Они в молчании
    поели, слегка отвернувшись друг от друга, и Ким закончил ужин
    сигареткой туземного изготовления.
    — Не повторял ли я сто раз, что юг — хорошая страна?—
    Тут остановилась одна женщина — добродетельная и
    высокорожденная вдова горного раджи. По ее словам, она
    совершает паломничество в БудхГаю. Она послала нам эти блюда и
    просит тебя поговорить с ней, когда ты как следует отдохнешь.
    — А это тоже твоя работа?— Лама глубоко погрузил пальцы
    в табакерку.
    — Кто кроме меня оберегал тебя с тех самых пор, как
    началось наше чудесное путешествие?— глаза у Кима так и
    бегали; он выпустил скверный дым через ноздри и вытянулся на
    пыльной земле.— Или я не заботился о твоих удобствах, святой
    человек?
    — Вот тебе мое благословение,— лама торжественно
    наклонил голову.— Много я знал людей за свою столь долгую
    жизнь и немало учеников. Но ни к кому из людей, если только ты
    рожден женщиной, так не тянулось мое сердце, как к тебе,—
    заботливому, умному и учтивому, хотя, порой, маленькому
    дьяволенку.
    — А я никогда не видел такого жреца, как ты,— Ким
    внимательно рассматривал доброе желтое лицо — морщинку за
    морщинкой.— Мы меньше трех дней назад вместе отправились в
    путь, но как будто сто лет прошло.
    — Быть может, в одной из прежних жизней мне было
    позволено оказать тебе какую-нибудь услугу. Быть может,— он
    улыбнулся,— я выпустил тебя из ловушки или, поймав тебя на
    удочку, в дни, когда сам еще не обрел просветления, выбросил
    обратно в реку.
    — Возможно,— спокойно согласился Ким. Он много раз
    слышал такие рассуждения от людей, которых англичане сочли бы
    не одаренными сильным воображением.— Теперь, что касается
    женщины в повозке, я думаю, что ей требуется второй сын для ее
    дочери.
    — Это не имеет отношения к Пути,— вздохнул лама,— но
    ведь она родом с Гор. О Горы и горные снега!
    Он встал и направился к повозке. Ким дал бы уши себе
    отрезать, лишь бы пойти вместе с ним, но лама не пригласил его,
    а те несколько слов, которые ему удалось уловить, были
    произнесены на незнакомом ему языке, ибо разговор шел на
    каком-то горном наречии. Женщина, видимо, задавала вопросы, над
    которыми лама думал, прежде чем ответить. Время от времени
    слышались певучие модуляции китайских наречий. Странную картину
    наблюдал Ким из-под полуопущенных век. Лама стоял выпрямившись
    во весь рост, причем в свете костров, горевших на парао, желтая
    одежда его казалась изрезанной черными полосами глубоких
    складок, подобно тому как узловатый древесный ствол на закате
    кажется изрезанным тенями, и обращался с речью к расшитому
    мишурой и лакированному ратху, пылающему в этом неверном свете,
    как многоцветное драгоценное украшение. Узоры на вышитых
    золотом занавесках текли вверх и вниз, расплывались и
    изменялись по мере того, как ткани качались и трепетали на
    ночном ветру, и когда беседа приняла более серьезный характер,
    унизанный драгоценностями указательный палец рассыпал искорки
    света между вышивками. За повозкой стояла стена смутного мрака,
    испещренная огоньками и кишевшая неясными очертаниями, лицами и
    тенями. Голоса раннего вечера слились в один мягкий гул, и
    самым низким звуком его было неторопливое чавканье быков,
    жующих резаную солому, самым высоким — треньканье ситара
    какой-то бенгальской танцовщицы. Большинство мужчин уже
    поужинало и усердно потягивало свои булькающие, хрюкающие
    хукки, которые, когда они разгорятся, издают звуки, похожие на
    кваканье лягушки-быка.
    Лама. наконец, вернулся. За ним шел горец с одеялом из
    бумажной ткани, подбитым ватой, которое он заботливо разостлал
    у костра.
    — Она заслуживает десяти тысяч внуков,— подумал Ким.—
    Тем не менее, не будь меня, ему не удалось бы получить такие
    подарки.
    — Добродетельная женщина… и мудрая,—лама стал
    укладываться, и все члены его, сустав за суставом, становились
    вялыми, как у утомленного верблюда.— Мир полон милосердия к
    тем, кто следует по Пути.— Он накинул большую часть одеяла на
    Кима.
    — А что она сказала?— Ким завернулся в свою часть
    одеяла. — Она задала мне множество вопросов и предложила
    решить множество задач; большей частью это — пустые сказки,
    которые она слышала от монахов, поклоняющихся дьяволам, но
    лживо заявляющих, что они идут по Пути. На иное я ответил, иное
    назвал пустяками. Многие носят Одеяние, но немногие следуют по
    Пути.
    — Истинно. Это истинно,— Ким сказал это участливым
    примирительным тоном человека, который хочет вызвать
    собеседника на откровенность.
    — Но сама она рассуждает в высшей степени здраво. Она
    очень хочет, чтобы мы вместе с ней отправились в Будх-Гаю; как
    я понял, нам с ней по пути, ибо нам в течение многих дней
    придется идти на юг той же дорогой.
    — И что?
    — Потерпи немного. На это я сказал, что мое Искание

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58