• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    немногих людей, если не считать его родителей, а Ким, как
    известно, был сирота. В книгах школы св. Ксаверия записано, что
    отчет об успехах Кима посылался в конце каждого триместра
    полковнику Крейтону и отцу Виктору, от которого регулярно
    поступали деньги на его воспитание. Далее, в тех же книгах
    говорится, что он проявлял большие способности к математике, а
    также к черчению карт и за успехи в этих занятиях получил
    награду («Жизнь лорда Лоренса» в кожаном переплете в двух томах
    — девять рупий восемь ан). В этом же триместре, в возрасте
    четырнадцати лет и десяти месяцев, Ким участвовал в футбольном
    состязании школы св. Ксаверия с Алигархским мусульманским
    колледжем. Примерно в это же время ему вторично прививали оспу
    (отсюда мы можем заключить, что в Лакхнау опять вспыхнула
    эпидемия оспы). Карандашные пометки на полях старого именного
    списка свидетельствуют о том, что его несколько раз карали за
    «беседы с неподходящими лицами», а однажды, кажется, сурово
    наказали за то, что он «отлучился на день в обществе уличного
    нищего». Это случилось, когда он перелез через ворота и на
    берегах Гумти целый день упрашивал ламу взять его с собой на
    Дорогу на следующие каникулы… хоть на месяц… хоть на
    недельку, а лама с бесстрастным лицом доказывал, что время еще
    не настало. «Киму надо стремиться,— говорил старик, когда они
    вместе угощались лепешками,— достигнуть всей мудрости сахибов,
    а там видно будет». Рука дружбы, очевидно, каким-то образом
    отвела бич бедствия, ибо шесть недель спустя Ким, имея от роду
    пятнадцать лет и восемь месяцев, сдал экзамен по элементарной
    топографической съемке «с большим успехом». Начиная с этого
    времени отчеты о нем молчат. Фамилия его не появилась в
    ежегодном списке лиц, поступивших на службу в Межевое ведомство
    Индии, хотя в списке окончивших школу против нее стоит помета
    «выбыл с назначением».
    Несколько раз за эти три года лама возвращался в
    бенаресский храм Тиртханкары, слегка похудевший и, насколько
    это было возможно, еще чуть пожелтевший, но мягкий и
    бесхитростный, как всегда. Иногда он приходил с юга, с южной
    окраины Тутикорина, откуда чудесные огненные лодки плывут на
    Цейлон, туда, где живут жрецы, знающие язык пали; иногда — с
    сырого зеленого запада, из Бомбея, окруженного трубами
    хлопчатобумажных фабрик, а однажды — с севера; направляясь
    туда, он отмахал восемьсот миль, чтобы проговорить целый день с
    хранителем Священных Изображений в Доме Чудес. Он входил в свою
    прохладную келью, сложенную из резного мрамора,— жрецы храма
    хорошо относились к старику,— смывал с себя дорожную пыль,
    совершал молитву и, хорошо знакомый теперь с железнодорожными
    порядками, уезжал в вагоне третьего класса в Лакхнау. Следует
    отметить, что, возвращаясь оттуда, он (как об этом сообщал его
    друг-искатель главному жрецу), на некоторое время переставал
    горевать о потере своей Реки и рисовать диковинные изображения
    Колеса Жизни, но предпочитал говорить о красоте и мудрости
    некоего таинственного челы, которого никто из обитателей храма
    никогда не видел. Да, он всю Индию исходил по следам
    благословенных ног. (У хранителя до сих пор находится весьма
    подробный отчет о его странствиях и размышлениях.) В жизни ему
    осталось лишь одно — найти Реку Стрелы. Однако во сне ему было
    явлено, что это дело нельзя предпринимать с надеждой на успех,
    если искатель не будет иметь при себе челы, которому
    предназначено довести Искание до желанного конца, челы,
    достигшего глубин мудрости, такой же мудрости, какой одарены
    беловолосые хранители Священных Изображений. Так, например (тут
    вынималась табакерка, и любезные жрецы-джайны спешили
    умолкнуть)…
    — Давным-давно, когда Девадатта был царем Бенареса,— все
    слушайте Джатаку!— царские охотники поймали слона и, прежде
    чем ему удалось от них вырваться, надели ему на ногу страшные
    железные кандалы. Ярость и ненависть овладели его сердцем, и он
    старался снять с себя кандалы и, носясь взад и вперед по лесам,
    просил своих братьев-слонов сдернуть их прочь. Один за другим
    слоны пробовали снять кандалы хоботами, но это не удавалось.
    Наконец, они заявили, что звериной силой кольца не снять. А в
    чаще леса лежал новорожденный, еще влажный от влаги рождения,
    слоненок этого стада, родившийся накануне. Мать его умерла.
    Скованный слон, забыв о собственных муках, сказал: «Если я не
    позабочусь об этом сосунке, он погибнет под нашими ногами».
    Итак, он встал над детенышем и ногами своими загородил его от
    беспорядочно движущегося стада. И он попросил молока у одной
    добродетельной слонихи, и слоненок стал расти, а скованный слон
    был ему наставником и защитником. Но слон — все слушайте
    Джатаку!— только в тридцать пять лет достигает полной силы. и
    в течение тридцати пяти сезонов дождей скованный слон заботился
    о младшем слоне, и все это время оковы въедались в его тело.
    Тогда однажды юный слон заметил железо, до половины вошедшее в
    тело, и, обратившись к старшему, спросил: «Что это такое?»—
    Это мое горе,— ответил тот, кто заботился о слоненке. Тогда
    молодой слон вытянул хобот и в мгновение ока сорвал кольцо,
    говоря: «Наступил долгожданный час». Итак, добродетельный слон,
    терпеливо ожидавший и совершавший добрые дела, в назначенный
    срок был избавлен от своих страданий тем самым слоненком, о
    котором он заботился, позабыв о себе,— все слушайте Джатаку!—
    ибо слон был Ананд а, а слоненок, сорвавший кольцо, не кто
    иной, как сам Владыка…
    Потом лама добродушно качал головой и, неустанно
    постукивая четками, обращал внимание своих слушателей на то,
    насколько этот слоненок был неповинен в грехе гордости. Он был
    столь же смиренен, как некий чела, который, увидев учителя
    своего сидящим в пыли за Вратами Учености, перепрыгнул через
    ворота (ибо они были закрыты) и прижал учителя к своему сердцу
    на глазах у всего надменного города. Велика будет награда

    такого учителя и такого челы, когда наступит для них время
    вместе искать освобождения!
    Так говорил лама, легко, как летучая мышь, перемещаясь по
    Индии. Некая старуха, острая на язык и обитающая в одном доме
    посреди фруктовых деревьев за Сахаранпуром, почитала его, как
    другая женщина почитала пророка, но покои его помещались отнюдь
    не на стене. Он сидел в одной из комнат на переднем дворе, над
    которой ворковали голуби, а хозяйка снимала с лица ненужное
    покрывало и болтала о духах и демонах Кулу, о нерожденных
    внуках и о дерзком на язык постреленке, который говорил с нею
    во время отдыха в пути. Однажды лама, свернув с Большого
    Колесного Пути ниже Амбалы, в одиночестве дошел до деревни,
    жрец которой некогда пытался одурманить его. Но доброе небо,
    охраняющее лам, в сумерках направило его по полям, погруженного
    в себя и ни о чем не подозревающего, к дверям рисалдара. Тут
    могло выйти серьезное недоразумение, ибо старый военный
    спросил, почему Друг Всего Мира проходил этой дорогой всего
    шесть дней назад.
    — Этого не может быть,— сказал лама.— Он вернулся к
    своим сородичам.
    — Он сидел в этом углу пять ночей назад и рассказывал
    сотни смешных историй,— стоял на своем хозяин.— Правда, исчез
    он внезапно, на рассвете, после дурацкой болтовни с моей
    внучкой. Он растет быстро, но он все тот же Друг Звезд, который
    сообщил мне истинное слово о войне. Разве вы разошлись?
    — Да… и нет,— ответил лама.— Мы… мы не совсем
    разошлись, но нам не пришло еще время вместе выйти на Дорогу.
    Он постигает мудрость в другом месте. Мы должны ждать.
    — Все равно. Но если это не тот мальчик, так почему же он
    постоянно говорит о тебе? — А что он говорил?— спросил лама в
    волнении.
    — Добрые слова, сотню тысяч добрых слов; говорил, что ты
    его отец и мать и тому подобное. Жаль, что он не поступил на
    королевскую службу. Он не знает страха.
    Это известие удивило ламу, который в ту пору не знал, как
    свято соблюдал Ким договор, заключенный с Махбубом Али и
    поневоле подтвержденный полковником Крейтоном…
    — Не надо запрещать молодому пони немного поиграть,—
    сказал барышник, когда полковник заметил, что нелепо шляться по
    Индии во время каникул.— Если ему не позволят уйти и бродить
    по своей воле, он не посмотрит на запрещение. И тогда кто
    поймает его? Полковниксахиб, только раз в тысячу лет рождается
    конь, столь способный к игре, как этот ваш жеребенок. А нам
    люди нужны.

    ГЛАВА Х

    Подрос ваш сокол,
    сэр.
    Он не птенец,
    А хищник, и познал
    свободу прежде,
    Чем я его поймал.
    Будь он моим
    (Как эта вот
    охотничья перчатка),
    Пустил бы я его
    летать.
    Он крепок
    И закален: совсем он
    оперился…
    Ему верните небо, и
    тогда
    Его осилит кто?
    Стража Гау

    Ларган-сахиб не высказывался столь же решительно, но его
    мнение совпадало с мнением Махбуба, и это принесло пользу Киму.
    Он не стремился теперь уезжать из Лакхнау в туземном платье и,
    если удавалось письменно снестись с Махбубом, направлялся в его
    лагерь и переодевался на глазах у осторожного патхана. Если бы
    топографическая коробочка с красками, которой он в учебное
    время пользовался для раскрашивания карт, могла рассказать о
    его похождениях во время каникул, его наверняка исключили бы из
    школы. Однажды они вместе с Махбубом, сопровождая три платформы
    лошадей для конки, добрались до прекрасного города Бомбея, и
    Махбуб растаял от радости, когда Ким предложил ему переплыть
    Индийский океан на арабском судне, чтобы закупить коней на
    берегах Арабского залива, ибо, как он слышал от барышника
    Абдуррахмана, этих коней можно было продать дороже простых
    кабульских.
    Ким вместе с этим большим купцом окунул пальцы в блюда,
    когда Махбуб и несколько его единоверцев были приглашены на
    большой обед в память о хадже. Они возвращались морем, через
    Карачи, и тут Ким, впервые испытавший морскую болезнь, сидел на
    носовом люке каботажного парохода, твердо уверенный, что его
    отравили. Замечательная коробочка с лекарствами, которую дал
    ему бабу, оказалась бесполезной, хотя Ким пополнил ее
    содержимое в Бомбее.
    У Махбуба были дела в Кветте, и там Ким, по признанию
    Махбуба, окупил стоимость своего содержания, пожалуй даже с
    избытком, прослужив четыре необыкновенных дня поваренком в доме
    толстого интендантского чиновника, из чьей конторки он, улучив
    момент, извлек маленькую счетную книгу на веленевой бумаге
    (записи в ней на первый взгляд относились исключительно к
    продаже рогатого скота и верблюдов) и целую душную ночь
    напролет переписывал ее при лунном свете, лежа за каким-то
    строением во дворе. Потом он положил счетную книгу на место и,
    по приказанию Махбуба, ушел со службы, не попросив расчета,
    после чего с аккуратной копией за пазухой догнал барышника на
    дороге в шести милях от города.
    — Этот военный — мелкая рыбешка,— объяснил Махбуб
    Али,— но со временем мы поймаем более крупную. Он лишь продает

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    семьи, то маслоделом, а один раз — этот вечер вышел очень
    веселым — сыном аудхского землевладельца в самой парадной из
    парадных одежд. Ларган-сахиб наметанным глазом сразу находил
    малейшую неточность в таком наряде и, лежа на старой, потертой
    койке из тикового дерева, по получасу объяснял, как говорят
    люди той или иной касты, как они ходят, кашляют, плюют или
    чихают, и, считая, что «как» имеет мало значения в этом мире,
    он объяснял также, «почему» они делают так, а не иначе.
    Мальчик-индус плохо играл в эту игру. Его ограниченный ум,
    острый как сосулька, когда дело касалось драгоценных камней, не
    мог заставить себя проникнуть в чужую душу, но в Киме
    пробуждался демон, и он пел от радости, когда, сменяя одежды,
    соответственно менял речь и манеры.
    В порыве энтузиазма он как-то вечером вызвался показать
    Ларганусахибу, как ученики одной касты факиров, его старые
    лахорские знакомые, просят милостыню на дороге, и с какой речью
    он обратился бы к англичанину, к пенджабскому крестьянину,
    идущему на ярмарку, и к женщине без покрывала. Ларган-сахиб
    хохотал до упаду и попросил Кима еще полчаса неподвижно
    посидеть в задней комнате в том же виде — скрестив ноги,
    обсыпанным золой и с диким выражением во взгляде. К концу этого
    срока пришел неповоротливый тучный бабу. На его толстых,
    обтянутых чулками ногах колыхался жир, и Ким осыпал его градом
    уличных насмешек. Ларган-сахиб следил за бабу, а не за игрой,
    что раздосадовало Кима.
    — Я полагаю,— с усилием проговорил бабу, закуривая
    сигарету,— я держусь того мнения, что это совершенно
    исключительное и мастерски сыгранное представление. Если бы вы
    не предуведомили меня заранее,
    заключил бы, что… что… что вы водите меня за нос. Как
    скоро сможет он стать мало-мальски квалифицированным
    землемером? Ибо тогда я возьмусь обучать его.
    — Этому он и должен научиться в Лакхнау.
    — Тогда прикажите ему поторопиться. Спокойной ночи,
    Ларган.— Бабу выплыл вон, шагая, как увязающая в грязи корова.
    Когда мальчики перечисляли приходивших в этот день
    посетителей, Ларган-сахиб спросил Кима, как он думает, что это
    за человек.
    — Бог знает!— весело ответил Ким.— Тон его, пожалуй,
    мог бы ввести в заблуждение Махбуба Али, но целителя больных
    жемчужин он не обманул.
    — Это верно. Бог-то знает, но я хочу знать, что думаете
    вы. Ким искоса взглянул на собеседника, чьи глаза почему-то
    вынуждали говорить правду.
    — Я… я думаю, что он захочет взять меня к себе, когда я
    кончу школу; но,— продолжал он доверительным тоном, когда
    Ларган-сахиб одобрительно кивнул,— я не понимаю, как может он
    носить разные одежды и говорить на разных языках.
    — Ты многое поймешь впоследствии. Он пишет рассказы для
    одного полковника. Он пользуется почетом только в Симле, и
    следует отметить, что у него нет имени — только номер и буква;
    у нас это в обычае.
    — А его голова тоже оценена… как Мах… как голова всех
    прочих?
    — Пока нет, но если бы мальчик, который здесь сидит,
    встал и дошел — смотри, дверь открыта!— до одного дома с
    красной верандой, стоящего на Нижнем Базаре позади здания, в
    котором раньше был театр, и прошептал через ставни: «Те дурные
    вести в прошлом месяце сообщил Хари-Чандар-Мукарджи», этот
    мальчик унес бы с собой кушак, полный рупий.
    — Сколько?— быстро спросил Ким.
    — Пятьсот, тысячу — сколько бы он ни попросил.
    — Хорошо. А как долго прожил бы этот мальчик, передав
    такую новость?— он весело улыбнулся прямо в бороду
    Ларгану-сахибу.
    — А! Об этом надо хорошенько подумать. Может быть, если
    он очень умен, он прожил бы этот день, но не ночь. Ни в коем
    случае не ночь!
    — Так какое же жалованье получает бабу, если голова его
    так дорого ценится?
    — Восемьдесят, может быть сто, может быть полтораста
    рупий, но в этой работе жалованье — последнее дело. Время от
    времени господь создает людей — ты один из них,— которые
    жаждут бродить с опасностью для жизни и узнавать новости:
    сегодня — о каких-нибудь отдаленных предметах, завтра — о
    какой-нибудь неисследованной горе, а послезавтра — о здешних
    жителях, наделавших глупостей во вред государству. Таких людей
    очень мало, а из этих немногих не более десяти заслуживают
    высшей похвалы. К этому десятку я причисляю и бабу, что очень
    любопытно. Как велико и привлекательно должно быть дело, если
    оно может закалить даже сердце бенгальца!
    — Верно. Но дни мои тянутся медленно. Я еще мальчик и
    только два месяца назад выучился писать на ангрези. Даже теперь
    я все еще плохо читаю. И пройдут еще годы, и годы, долгие годы,
    прежде чем я смогу стать хотя бы землемером.
    — Потерпи немного, Друг Всего Мира.— Ким изумился такому
    обращению.— Хотелось бы мне быть в том возрасте, который так
    досаждает тебе. Я разными способами испытывал тебя. И это не
    будет забыто, когда я буду делать доклад полковнику-сахибу.—
    Потом, внезапно перейдя на английский, он сказал с тихим
    смехом:— Клянусь Юпитером! Я считаю, О’Хара, что вам многое
    дано, но вы не должны кичиться этим и должны держать язык за
    зубами. Вы должны вернуться в Лакхнау, быть паинькой и
    уткнуться в свои книжки, как говорят англичане, а на следующие
    каникулы вы, быть может, вернетесь ко мне, если захотите.— У
    Кима вытянулось лицо.— О, конечно, только если сами захотите.
    Я знаю, куда вас тянет.

    Четыре дня спустя для Кима и его чемоданчика заказали
    место на заднем сиденье танги, отъезжавшей в Калку. Спутником
    его оказался китообразный бабу. Он обмотал голову шалью с
    бахромой и, поджав под себя жирную левую ногу в ажурном чулке,
    дрожал и ворчал на утреннем холоде.
    «Возможно ли, чтобы этот человек был одним из наших?»—
    думал Ким, глядя на его спину, колыхавшуюся как желе, когда они
    тряслись по дороге, и это суждение навело его на самые приятные
    мечты. Ларган-сахиб подарил ему пять рупий — внушительная
    сумма — и уверил его, что окажет ему покровительство, когда
    Ким примется за дело. Не в пример Махбубу, Ларган-сахиб говорил
    совершенно определенно о награде, которая последует за
    послушанием, и Ким был доволен. Лишь бы только он, подобно
    бабу, удостоился чести иметь номер и букву и… чтобы за голову
    его назначили цену! Когданибудь он добьется всего этого и даже
    большего. Когда-нибудь он, возможно, будет таким же великим,
    как Махбуб Али! Половина Индии послужит крышей для его поисков;
    он будет ходить за влиятельными князьями и министрами, как в
    былые дни ходил для Махбуба по городу Лахору за вакилами и
    агентами юристов. А пока, в ближайшем будущем, его ожидает
    довольно приятная жизнь в школе св. Ксаверия. Там можно будет
    опекать новичков и слушать рассказы о приключениях во время
    каникул. Юный Мартин, сын чайного плантатора из Манипура,
    хвастался, что с ружьем пойдет сражаться против разбойников.
    Возможно, так оно и вышло, но уж, наверное, юного Мартина не
    отбрасывало взорвавшимся фейерверком на середину переднего
    двора в Патияльском дворце и, наверное, он не… Ким начал
    рассказывать себе свои приключения последних трех месяцев. Будь
    это позволено, он своими рассказами довел бы школу св. Ксаверия
    до столбняка — всех, даже старших учеников, которые уже
    бреются. Но, конечно, об этом не может быть и речи. В
    надлежащее время голова его будет оценена, в чем Ларган-сахиб
    уверил его. Если же он теперь позволит себе безрассудно
    болтать, то не только за голову его никогда не назначат цены,
    но полковник Крейтон прогонит его… Его отдадут во власть
    разгневанных Ларгана-сахиба и Махбуба Али… на тот короткий
    промежуток времени, который ему останется жить на свете.
    — И, таким образом, я из-за рыбы потеряю Дели,—
    философски заключил он, вспомнив пословицу. Это заставило его
    забыть действительные свои приключения во время каникул (ведь
    всегда можно будет развлечься и воображаемыми) и, как говорил
    Ларгансахиб, работать.
    Из всех мальчиков, спешно возвращавшихся в школу св.
    Ксаверия со всех концов Индии, начиная от окруженного песками
    Сакхара и до утонувшего в пальмовых рощах Галла, ни один не был
    столь преисполнен добродетели, как Кимбол О’Хара, ехавший в
    Амбалу позади Хари-Чандара-Мукарджи, который в книгах некоей
    секции Ведомства Этнологической Разведки был записан под
    литерой Р.17.
    И если Ким еще нуждался в подстегивании, то бабу об этом
    позаботился. После очень сытного обеда в Калке он буквально не
    закрывал рта. Ким едет в школу? Тогда он, бабу, окончивший
    Калькуттский университет со степенью магистра искусств,
    расскажет о преимуществах образования. Можно кое-чего
    достигнуть, прилежно изучая латинский язык и «Экскурсии»
    Вордсворта (Киму все это было совершенно непонятно);
    французский язык тоже важен для успеха, и лучше всего его можно
    изучить в Чагдарнагаре, что недалеко от Калькутты. Затем можно
    далеко пойти, если, как это делал сам бабу, обратить серьезное
    внимание на театральные пьесы «Лир» и «Юлий Цезарь»— обе очень
    интересуют экзаменаторов. В «Лире» меньше исторических
    реминисценций, чем в «Юлии Цезаре»; книжка стоит четыре аны, но
    подержанную можно купить за две аны на Боу-Базаре. Еще важнее,
    чем Вордсворт и маститые писатели Берк и Хейр, искусство и
    наука измерений. Юноша, сдавший экзамены по этим отраслям
    знаний,— по которым, кстати сказать, учебников нет,— сможет,
    просто прогулявшись по какой-нибудь стране с компасом и
    анероидом и поглядев на нее зоркими глазами, унести с собой
    изображение этой страны, которое можно продать за крупную сумму
    чеканной серебряной монетой. Но принимая во внимание, что в
    некоторых случаях носить с собой мерные цепи бывает
    нецелесообразно, не худо бы знать точную длину своего
    собственного шага, так, чтобы юноша, лишенный того, что
    Хари-Чандар называл «добавочными вспомогательными орудиями»,
    все же умел измерять расстояния. Опыт Хари-Чандара доказал, что
    при подсчитывании многих тысяч шагов лучше всего пользоваться
    четками с восемьюдесятью одним или ста восемью шариками, ибо
    «последнее число делится и снова делится на многие кратные и
    некратные»; среди обилия английских фраз Ким уловил основную
    мысль разговора, и она сильно его заинтересовала. Это было
    обилие знаний, которое человек мог хранить в голове, а перед
    Кимом развернулся такой широкий мир, что было ясно: чем больше
    человек знает, тем лучше. Проговорив целых полтора часа, бабу
    заявил:
    — Надеюсь когда-нибудь иметь удовольствие быть знакомым с
    вами официально. Ас1 т^епт, да простится мне это выражение, я
    дам вам ящичек для бетеля, весьма ценную вещь, стоившую мне две
    рупии всего четыре года назад.
    Это был дешевый медный ящик сердцевидной формы с тремя
    отделениями для неизменного ореха арековой пальмы, извести и
    листьев пана, но теперь он был набит скляночками с таблетками.
    — Эта награда за ваше поведение по отношению к тому
    святому человеку. Видите ли, вы так молоды, что считаете себя
    вечным и не заботитесь о вашем теле. Очень неприятно заболеть в
    разгаре работы. Я сам люблю лекарства, к тому же ими удобно
    лечить простонародье. Это хорошие лекарства из ведомственной
    аптеки — хинин и другие. Я дарю их вам в качестве сувенира.
    Теперь прощайте. У меня тут по дороге срочное личное дело.
    Он ускользнул бесшумно, как кошка, на Амбалскую дорогу,
    окликнул проезжавшую повозку, сел в нее, и она, дребезжа,
    укатилась, а Ким, онемев, вертел в руках медный ящичек для
    бетеля.
    История воспитания мальчика способна заинтересовать лишь

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    английском языке! — Смотрите! Он приобретает форму!— шептал
    Ларган-сахиб. — Кувшин разбился… да-а… разбился… не
    называть этого потуземному, ни в коем случае, но разбился… на
    пятьдесят кусков, а дважды три шесть, а трижды три девять, а
    четырежды три двенадцать.— Ким отчаянно цеплялся за это
    повторение. Он протер глаза, и неясное очертание рассеялось как
    туман.— Вот разбитые черепки; вот пролитая вода, высыхающая на
    солнце, а внизу сквозь щели в полу веранды виднеется белая,
    изборожденная трещинами, стена дома… а трижды двенадцать
    тридцать шесть!
    — Смотрите! Приобретает он форму?— спросил
    Ларган-сахиб.
    — Но ведь он разбит… разбит…— задыхаясь, проговорил
    Ким.
    Ларган-сахиб с полминуты тихо бормотал что-то. Ким
    отдернул голову.
    — Декхо (смотрите)! Он такой же разбитый, как и был.
    — Такой же разбитый, как и был,— повторил Ларган-сахиб,
    внимательно следя глазами за Кимом, который растирал себе
    шею.— Но из многих вы первый, видевший все это именно так.—
    Он отер широкий лоб.
    — Это тоже было колдовство?— подозрительно спросил Ким.
    Он перестал ощущать покалывание в венах и чувствовал себя
    необычайно бодрым.
    — Нет, это не было колдовство. Это было сделано для того
    лишь, чтобы узнать, нет ли… в драгоценном камне трещины.
    Иногда очень хорошие камни разлетаются на куски, если человек,
    понимающий в этом деле, сожмет их в руке. Вот почему надо очень
    тщательно их рассмотреть, прежде чем вставлять в оправу.
    Скажите, вы видели очертание кувшина?
    — Недолго. Он стал расти из пола, как цветок из земли.
    — И что вы тогда сделали? Я хочу сказать, как именно вы
    думали тогда?
    — О-а! Я знал, что он разбит и, должно быть, об этом
    думал… Ведь он действительно был разбит!
    — Хм! А что, кто-нибудь прежде так колдовал с вами?
    — Если бы это хоть раз случилось со мной,— сказал Ким,—
    неужели вы думаете, я допустил бы повторение? Я убежал бы.
    — А теперь вам не страшно, а?
    — Теперь нет.
    Ларган-сахиб наблюдал за ним все внимательнее. — Я спрошу
    Махбуба Али… Не теперь, когда-нибудь потом,— пробормотал
    он.— Я доволен вами… и недоволен. Вы первый из всех сумели
    спасти себя. Хотел бы я знать, каким образом… Но вы правы.
    Вам не следует говорить об этом… даже мне.
    Он ушел в сумрачную мглу лавки и, мягко потирая руки, сел
    за стол. Тихое глухое всхлипывание послышалось из-за кипы
    ковров. Это плакал мальчик-индус, послушно стоявший лицом к
    стене; худенькие его плечи вздрагивали от обиды.
    — А! Он ревнует; так ревнует! Пожалуй, он опять
    попытается отравить мой завтрак и вторично заставит меня
    стряпать.
    —К а б х и… кабхи нахин (Никогда… никогда!),—
    послышался прерывающийся ответ.
    —А другого мальчика он убьет?
    — Кабхи… кабхи нахин!
    — А как вы думаете, что он сделает?— внезапно обратился
    Ларган к Киму.
    — О-а! Не знаю. Отпустите его. пожалуй. Почему он хотел
    отравить вас?
    — Потому что он любит меня. Вообразите, что вы
    кого-нибудь любите, а потом явится кто-то другой, и человеку,
    которого вы любите, он понравится больше, чем вы; как бы вы
    тогда поступили?
    Ким задумался. Ларган медленно повторил фразу на местном
    языке.
    — Я не отравил бы этого человека,— задумчиво проговорил
    Ким,— но я избил бы того мальчика, если бы тот мальчик любил
    человека, которого люблю я. Но сначала я спросил бы у мальчика,
    правда ли это.
    — А! Он думает, что меня все любят.
    — Тогда он, по-моему, дурак.
    — Слышишь?— обратился Ларган-сахиб к дрожавшим плечам.—
    Сын сахиба считает тебя дураком. Выходи, и когда в следующий
    раз твое сердце встревожится, не возись так открыто с белым
    мышьяком. Надо думать, что демон Дасим был сегодня владыкой
    нашей скатерти! Я мог бы заболеть, дитя, и тогда чужой человек
    пришел бы хранить драгоценности. Иди сюда!
    Мальчик с припухшими от обильных слез глазами вылез из-за
    тюка и страстно бросился к ногам Ларгана-сахиба, так горячо
    предаваясь раскаянию, что это произвело впечатление даже на
    Кима.
    — Я буду смотреть в чернильные лужи… Я преданно буду
    сторожить драгоценности! О, отец мой и мать моя, отошли его
    прочь!— Он указал на Кима, лягнув его голой пяткой.
    — Не сейчас… не сейчас. Скоро он уйдет. Но теперь он в
    школе, в новой Мадрасе… а ты будешь его учителем. Поиграй с
    ним в Игру Драгоценностей. Я буду судьей.
    Мальчик сейчас же осушил слезы и кинулся в глубину лавки,
    откуда вернулс с медным подносом.
    — Дай мне!— сказал он Ларгану-сахибу.— Положи их своей
    рукой, не то он скажет, что я видел их раньше.
    — Потише… потише…— ответил Ларган и, вынув из ящика
    стола полгорсти звякающих камешков, бросил их на поднос.
    — Ну,— сказал мальчик, размахивая старой газетой,—
    смотри на них сколько хочешь, незнакомец. Считай, а если нужно,
    так и пощупай. С меня хватит и одного взгляда,— он гордо

    повернулся спиной. — Но в чем состоит игра?
    — Когда ты пересчитаешь их, пощупаешь и убедишься в том,
    что запомнил все, я накрою их этой бумагой, а ты должен будешь
    описать их Ларгану-сахибу. Свое описание я сделаю письменно.
    — О-а!—В груди Кима пробудился инстинкт соревнования. Он
    нагнулся над подносом. На нем было только пятнадцать камней.—
    Это легко,— промолвил он через минуту.
    Мальчик закрыл бумагой мерцающие драгоценные камни и начал
    чтото царапать в туземной счетной книге.
    — Под бумагой пять синих камней… один большой, один
    поменьше и три маленьких,— торопливо говорил Ким.— Четыре
    зеленых камня, один с дырочкой; один желтый камень, прозрачный,
    и один похожий на трубочный чубук. Два красных камня и… и…
    я насчитал пятнадцать, но два позабыл. Нет! Подождите. Один был
    из слоновой кости, маленький и коричневатый; и… и…
    сейчас…
    — Раз… два…— Ларган-сахиб сосчитал до десяти. Ким
    покачал головой.
    — Слушай теперь, что я разглядел!— воскликнул мальчик,
    трясясь от смеха.— Во-первых, там два сапфира с изъяном, один
    в две р атии один в четыре, насколько я могу судить. Сапфир в
    две рати обколот с краю. Одна туркестанская бирюза, простая, с
    черными жилками, и две с надписями — на одной имя бога
    золотом, а другая треснула поперек, потому что она вынута из
    старого перстня и надпись на ней я прочесть не могу. Значит,
    всего у нас пять синих камней. Четыре поврежденных изумруда,
    причем один просверлен в двух местах, а один слегка покрыт
    резьбой…
    — Их вес?— бесстрастно спросил Ларган-сахиб.
    — Три, пять, пять и четыре рати, насколько я могу судить.
    Кусок старого зеленоватого янтаря для трубок и граненый топаз
    — Да, когда безумие кончается, обязательно следует
    рубин с пороком в две рати. Кусок слоновой кости, выточенный в
    виде крысы, сосущей яйцо, китайской работы и, наконец… а-ха!
    хрустальный шарик величиной с боб, прикрепленный к золотому
    листику.
    Он кончил и захлопал в ладоши.
    — Он — твой учитель,— промолвил Ларган-сахиб с улыбкой.
    — Ха! Он знал, как называются камни,— сказал Ким
    краснея.— Попробуем снова! На обыкновенных вещах, которые мы
    оба знаем.
    Они опять завалили поднос всякой всячиной, собранной в
    лавке и даже в кухне, и мальчик всякий раз выигрывал к немалому
    удивлению Кима.
    — Завяжи мне глаза… дай мне только разок пощупать вещи
    пальцами, и даже в этом случае я обыграю тебя, хотя глаза твои
    будут открыты,— вызывал его мальчик на бой. Мальчик оказался
    прав, и Ким в досаде топнул ногой.
    — Будь это люди… или лошади…— промолвил он,— я мог
    бы себя показать. Но эта возня со щипчиками, ножами и ножницами
    слишком ничтожна.
    — Сначала выучись, потом учи,— сказал Ларган-сахиб.— Ну
    что, учитель он твой или нет?
    — Да. Но как этого добиться?
    — Надо много раз проделывать эту работу, пока не
    научишься выполнять ее превосходно… ибо этому стоит
    научиться.
    Мальчик-индус в полном восторге от своего превосходства
    даже похлопал Кима по спине.
    — Не отчаивайся,— сказал он.— Я сам буду учить тебя.
    — Я послежу за тем, чтобы тебя хорошо учили,— сказал
    Ларгансахиб все еще на местном языке,— ибо, если не считать
    моего мальчика,— он глупо сделал, что купил так много белого
    мышьяка, когда мог бы попросить его у меня, и я дал бы,— если
    не считать моего мальчика, я давно уже не встречал человека,
    которого стоило бы обучать. Осталось десять дней до того срока,
    когда ты сможешь вернуться в Лакхнау, где ничему не учат… в
    сущности. Мне кажется, мы будем друзьями.
    Эти десять дней доставили Киму столько радости, что он и
    не заметил, какими они были безумными. По утрам мальчики
    занимались Игрой в Драгоценности,— иногда для нее служили
    действительно драгоценные камни, иногда груды мячей и кинжалов,
    иногда фотографические карточки туземцев. В послеполуденные
    часы Ким с мальчиком-индусом безотлучно сидели в лавке, молча,
    за тюком с коврами или ширмой и наблюдали за многочисленными и
    странными посетителями мистера Ларгана. Мелкие раджи,
    окруженные кашляющей на веранде свитой, приезжали сюда покупать
    всякие редкости вроде фонографов и механических игрушек.
    Приходили дамы, которые искали ожерелья, и мужчины, которые,
    как казалось Киму,— впрочем, возможно, что воображение его
    было испорчено рано приобретенным опытом,— искали дам; туземцы
    из независимых и вассальных княжеских дворов заходили под
    предлогом починки сломанных ожерелий — сияющих рек, разлитых
    по столу,— но в действительности пытались занять денег для
    сердитых махарани и молодых раджей. Приходили бабу, с которыми
    Ларган-сахиб беседовал сурово и авторитетно, но, закончив
    беседу, всякий раз давал им деньги серебром и бумажками. Иногда
    в лавке собирались туземцы в длинных сюртуках и с театральными
    манерами, рассуждавшие на метафизические темы на английском и
    бенгали, к великому удовольствию мистера Ларгана. Он всегда
    интересовался религиями. К концу дня Киму и мальчику-индусу,
    чье имя менялось по прихоти Ларгана, приходилось давать
    подробный отчет обо всем, что они видели и слышали, высказывать
    догадки об истинной цели прихода каждого человека и свое мнение
    о характере посетителя, насколько можно было судить об этом по
    его лицу, речи и поведению. После обеда фантазия Ларган-сахиба
    была направлена на то, что можно назвать переодеванием, и к
    этой игре он проявлял такой интерес, что здесь было чему
    поучиться. Он великолепно умел гримировать и, мазнув кисточкой
    в одном месте или проведя черточку в другом, менял лица
    мальчиков до неузнаваемости.
    Лавка была набита самыми разнообразными костюмами и
    чалмами, и Ким наряжался то юным мусульманином из хорошей

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    жемчужиной, что Ким едва успевал следить за его пальцами. Он
    приподнял зеленый козырек и целых полминуты пристально смотрел
    на Кима. Зрачки его то расширялись, то суживались до размеров
    булавочного острия, как бы повинуясь его воле. У Таксалийских
    ворот был факир, обладавший таким даром, и он зарабатывал на
    этом особенно когда ругал глупых женщин. Ким с интересом
    уставился на незнакомца. Его малоуважаемый приятель-факир
    помимо этого мог еще поводить ушами, пожалуй, не хуже козы. Ким
    был разочарован, что незнакомец этого делать не умел.
    — Не бойся,— внезапно произнес мистер Ларган.
    — Чего мне бояться?
    — Сегодня ты будешь ночевать здесь и останешься у меня,
    пока не настанет время возвращаться в Накхлао. Так приказано.
    — Так приказано,— повторил Ким.— Но где же я буду
    спать?
    — Здесь, в этой комнате.— Ларган-сахиб махнул рукой
    назад, в темноту.
    — Пусть так,— спокойно промолвил Ким.— Сейчас ложиться?
    Тот кивнул и поднял лампу над головой.
    Когда свет озарил комнату, на фоне стены выступила целая
    коллекция тибетских масок для цама, висевших над халатами,
    расшитыми изображениями демонов и служащими для этих жутких
    представлений; тут были рогатые маски, грозные маски и маски,
    выражавшие бессмысленный ужас. Из одного угла японский воин в
    кольчуге и шлеме с перьями грозил Киму алебардой, а десяток
    копий, кханд и катаров отражали неверный свет. Но Ким не
    столько заинтересовался этими вещами — он видел маски для цама
    в Лахорском музее,— сколько мальчиком-индусом с мягкими
    глазами, который покинул его на пороге, а теперь с легкой
    улыбкой на ярко-красных губах сидел, скрестив ноги, под столом,
    где лежали жемчуга.
    «Я думаю, что Ларган-сахиб хочет попугать меня»,— подумал
    Ким.— И я уверен, что это дьявольское отродье под столом хочет
    видеть меня испуганным. Он сказал вслух:
    — Это место похоже на Дом Чудес. Где моя постель?
    Ларган-сахиб показал на туземное стеганое одеяло, лежавшее
    в углу под отвратительными масками, и, забрав лампу, ушел,
    погрузив комнату в полный мрак.
    — Это был Ларган-сахиб?— спросил Ким, завертываясь в
    одеяло. Ответа не последовало. Однако он слышал дыхание
    мальчика-индуса и, ориентируясь на этот звук, пополз по полу и
    ударил кулаком в темноту, крича:
    — Отвечай, дьявол! Разве можно так обманывать сахиба? Ему
    показалось, что во мраке прозвучал тихий смех. Но мягкий телом
    товарищ его не мог смеяться, ибо он плакал. Тогда Ким возвысил
    голос и громко позвал:
    — Ларган-сахиб! О, Ларган-сахиб! Разве слуге твоему
    приказано не говорить со мной?
    — Приказано,— голос раздался позади него, и он встал. —
    Очень хорошо. Но запомни,— пробормотал Ким, разыскав свое
    одеяло,— утром я тебя отколочу. Я не люблю индусов.
    Ночь выдалась неспокойная, ибо в комнате все время
    слышались голоса и музыка. Ким два раза просыпался, слыша, что
    кто-то зовет его по имени. Во второй раз он пошел посмотреть в
    чем дело, но закончилось тем, что он разбил себе нос о ящик,
    который, несомненно, говорил на человеческом языке, хотя тембр
    его голоса был совершенно не свойствен человеку. На ящике,
    видимо, была жестяная труба, и он соединялся проволокой с
    ящиком меньших размеров, стоявшим на полу: так, по крайней
    мере, понял Ким, на ощупь исследуя вещи. А голос, очень жесткий
    и жужжащий, выходил из трубы. Ким потер себе нос и,
    рассерженный, стал, по своему обыкновению, думать на хинди.
    Это годится для базарного нищего, но я сахиб и сын сахиба
    и, что вдвое важнее, ученик школы в Накхлао… Да (тут он
    перешел на английский), я ученик школы св. Ксаверия. К черту
    мистера Ларгана!.. Это какая-то машина вроде швейной. Ну и
    наглость с его стороны!.. Но мы в Лакхнау таких пустяков не
    пугаемся… Нет!— Потом снова стал думать на хинди.— Однако
    чего он добивается? Ведь он простой торговец… А я нахожусь в
    его лавке. Но Крейтон-сахиб — полковник… и я думаю, что
    Крейтон-сахиб приказал сделать так. Ну уж, и изобью же я этого
    индуса утром! Что такое?
    Ящик с трубой высоким равнодушным голосом извергал поток
    самых отчаянных ругательств, которые Ким когда-либо слышал, и
    от этого у мальчика на мгновение встали дыбом короткие волосы
    на шее. Но вот скверная штука перестала ругаться, и Кима
    успокоило мягкое жужжание, похожее на жужжание швейной машины.
    —Чуп! (замолчи) — крикнул он, но снова услышал смех
    позади себя, и это пробудило в нем решительность.— Чуп, или я
    тебе голову проломлю!
    Ящик не послушался. Ким дернул за жестяную трубу, что-то
    щелкнуло и приподнялось; очевидно, он открыл крышку. Ну, если
    дьявол сидит там внутри, теперь ему конец… Он понюхал…
    пахло, как от швейных машин на базаре. Сейчас он задаст этому
    шайтану. Он снял с себя куртку и сунул ее в пасть ящика.
    Что-то длинное и округлое опустилось под давлением, потом
    послышалось жужжанье, и голос умолк, как это и должно
    случиться, если запихнуть куртку на толстой подкладке в
    механизм дорогого фонографа и придавить восковой валик. Ким со
    спокойной душой заснул опять.
    Утром, просыпаясь, он почувствовал, что Ларган смотрит на
    него сверху вниз.
    — О-а!— сказал Ким, твердо решив вести себя сахибом.—
    Ночью какой-то ящик ругал меня. Поэтому я его остановил. Это
    был ваш ящик? Человек протянул ему руку.
    — Вашу руку, О’Хара,— сказал он.— Да, это был мой ящик.
    Я держу такие вещи потому, что они нравятся моим друзьям —

    раджам. Этот сломался, но он был дешевый. Да, мои приятели,
    владетельные князья, очень любят игрушки… и я тоже, по
    временам.
    Ким искоса взглянул на него. Ларган был сахиб, хотя бы
    потому, что одевался как сахиб. Но произношение его, когда он
    говорил на урду, и интонации, когда говорил по-английски,
    доказывали, что он кто угодно, но только не сахиб. Казалось, он
    понимал все, что приходило на ум Киму, раньше, чем мальчик
    успевал открыть рот, он не старался выражаться понятно, как это
    делали отец Виктор или лакхнауские учителя. Но что было всего
    приятней, он обращался с Кимом как с равным — таким же, как
    он, азиатом.
    — К сожалению, вам нынче утром не придется побить моего
    парня. Он говорит, что прирежет вас или отравит. Он ревнует,
    поэтому я поставил его в угол и не буду разговаривать с ним
    сегодня. Он только что пытался убить меня. Придется вам помочь
    мне приготовить завтрак. Сейчас он слишком ревнует, чтобы ему
    можно было доверять.
    Настоящий сахиб, приехавший из Англии, многословно и с
    жаром передал бы этот случай. Ларган-сахиб рассказал о нем так
    же просто, как Махбуб Али, бывало, рассказывал о своих
    похождениях на Севере.
    Задняя веранда лавки опиралась на крутой склон горы и,
    смотря вниз, можно было заглядывать в печные трубы соседей, что
    для Симлы обычно. Лавка пленила Кима еще больше, чем завтрак в
    чисто персидском вкусе, который Ларган-сахиб состряпал
    собственными руками. Лахорский музей был обширнее, но здесь
    было больше чудес: ритуальные кинжалы и молитвенные цилиндры из
    Тибета; ожерелья из бирюзы и необточенного янтаря; браслеты из
    зеленого нефрита; причудливо упакованные курительные палочки в
    кувшинах с инкрустацией из неграненых гранатов; вчерашние
    дьявольские маски и стена, сплошь задрапированная ярко-синими,
    как хвост павлина, тканями; золоченые статуэтки Будды и
    переносные лакированные алтарики; русские самовары с бирюзой на
    крышках; хрупкие, как яичная скорлупа, фарфоровые сервизы в
    диковинных восьмиугольных камышовых футлярах; распятия из
    желтой слоновой кости — как ни странно, они, по словам
    Ларгана-сахиба, были вывезены из Японии; пыльные тюки ковров,
    отвратительно пахнущие, сложенные позади рваных и трухлявых
    ширм с узором в виде геометрических фигур; персидские кувшины
    для омовения рук после еды; курительницы из тусклой меди,
    некитайской и неперсидской работы, с орнаментом, изображающим
    фантастических чертей; потускневшие серебряные пояса, которые
    свертывались, как пояса из невыделанной кожи; головные шпильки
    из нефрита, слоновой кости и халцедона; оружие разного рода и
    вида и тысячи других редкостей были спрятаны в ящики, сложены в
    кучи или просто разбросаны по комнате, так что свободное
    пространство оставалось только вокруг колченогого, заменявшего
    прилавок стола, за которым работал Ларган-сахиб.
    — Все это хлам,— сказал хозяин, наблюдая, как Ким
    обводит глазами комнату.— Я покупаю эти вещи потому, что они
    красивы, а иногда продаю их… если покупатель мне нравится.
    Работа моя на столе… часть ее.
    Эта работа так и горела при утреннем свете — вспышки
    красного, синего, зеленого пламени, пронизанные кое-где лукавой
    голубоватобелой искоркой бриллианта. Ким широко раскрыл глаза.
    — О, с этими камнями все в порядке! Они могут лежать на
    солнце. К тому же они дешевые. Но с больными камнями дело
    обстоит иначе!— Он снова наполнил тарелку Кима.— Никто, кроме
    меня, не может исцелить больную жемчужину и заставить бирюзу
    поголубеть заново. Опалы,—пожалуйста,—опалы всякий дурак
    может вылечить, а больную жемчужину — один я. Предположим, я
    умру! Тогда никого не останется… О, нет! Вы не годитесь для
    драгоценных камней. Хватит с вас, если вы научитесь немного
    разбираться в бирюзе… когданибудь.
    Он прошел на конец веранды, чтобы снова налить воды из
    фильтра в тяжелый пористый глиняный кувшин. — Хотите пить?
    Ким кивнул. Ларган-сахиб, стоя в пятнадцати футах от
    стола, положил на кувшин руку. В следующее же мгновение кувшин
    очутился у локтя Кима, полный почти до краев,— только по
    складке на белой скатерти можно было догадаться о том, с какой
    стороны он скользнул на место.
    — Ва!— произнес Ким в крайнем изумлении.— Это
    колдовство.— Улыбка Ларгана-сахиба говорила, что комплимент
    ему приятен.
    — Бросьте его.
    — Он разобьется.
    — Бросьте, говорю вам.
    Ким швырнул кувшин, куда попало. Он тут же разлетелся на
    куски, а вода потекла между плохо пригнанными досками пола.
    — Я говорил, что он разобьется.
    — Неважно. Смотрите на него. Смотрите на самый большой
    кусок.
    В углублении черпака блестела капля воды, словно звезда на
    полу. Ким пристально смотрел; Ларган-сахиб мягко коснулся рукой
    его затылка и погладил его два раза, шепча:
    — Смотрите! Он опять восстановится, кусок за куском.
    Сначала большой кусок срастется с двумя другими, лежащими
    справа и слева… справа и слева. Смотрите! Ким даже ради
    спасения своей жизни не смог бы обернуться. Легкое
    прикосновение держало его словно в тисках, а кровь, приятно
    покалывая, струилась по телу. Там, где раньше лежали три куска,
    теперь был один, а над ним вздымалось туманное очертание всего
    сосуда. Пока сквозь него еще была видна веранда, но с каждым
    биением пульса его очертания становились определеннее и темнее.
    Но ведь кувшин… как медленно текут мысли! …кувшин разбился
    на его глазах. Новая волна колючего пламени побежала по его
    шее, когда Ларган-сахиб шевельнул рукой. — Смотрите! Он
    приобретает форму,— сказал Ларган-сахиб. До сих пор Ким думал
    на хинди, но тут дрожь пробежала по его телу и с усилием
    окруженного акулами пловца, который старается насколько
    возможно выше высунуться из воды, сознание его вырвалось из
    поглощавшей его тьмы и нашло убежище… в таблице умножения на

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    известного человека.
    — Это верно, хаджи. Но я вижу его достоинства, и сердце
    мое тянется к нему.
    — А его сердце — к тебе, как я слышал. Сердца, как
    лошади. Они приходят и уходят, повинуясь удилам и шпорам-
    Крикни Гуль-ШерХану, чтобы он покрепче забил прикол гнедого
    жеребца. Я не потерплю, чтобы лошади дрались на каждом привале,
    а мышастого и вороного нужно стреножить… Теперь слушай меня!
    Неужели для твоего сердечного спокойствия тебе нужно видеться с
    этим ламой?
    — Это входит в мои условия,— сказал Ким.— Если я не
    буду видеться с ним и если его отнимут у меня, я уйду из
    накхлаоской мадрасы и… если уйду, кто сможет найти меня?
    — Это правда. Никогда жеребенок не был так слабо
    привязан, как ты.— Махбуб кивнул головой.
    — Не бойся,— Ким говорил так, словно он мог исчезнуть в
    ту же минуту.— Мой лама сказал, что придет повидаться со мной
    в мадрасу.
    — Нищий с чашкой в присутствии этих молодых сахи…
    — Не все!— фыркнув перебил его Ким.— У многих из них
    глаза посинели, а ногти почернели от крови низких каст. Сыновья
    мехтарани, единоутробные братья бханги (метельщика).
    Не стоит приводить здесь всю генеалогию до конца. Но Ким
    выразил свое мнение о юных сахибах ясно и без горячности, не
    переставая жевать кусок сахарного тростника.
    — Друг Всего Мира,— сказал Махбуб, подавая мальчику
    трубку для прочистки.— Я встречал множество мужчин, женщин,
    мальчиков и немало сахибов. Никогда в жизни не видывал я такого
    чертенка, как ты.
    — Но почему же чертенок? Ведь я всегда говорю тебе
    правду.
    — Может быть, именно поэтому, ибо мир полон опасности для
    честных людей.— Махбуб Али тяжело поднялся с земли, опоясался
    кушаком и пошел к лошадям.
    — А, может, продать тебе правду?
    В тоне Кима было нечто, заставившее Махбуба остановиться и
    обернуться.
    — Что еще за новая чертовщина?
    — Восемь ан, тогда скажу,— произнес с усмешкой Ким.—
    Это касается твоего спокойствия.
    — О шайтан!— Махбуб отдал деньги.
    — Помнишь ты о том дельце с ворами, в темноте, там, в
    Амбале?
    — Раз они покушались на мою жизнь, значит я не совсем
    позабыл о них. А что?
    — Помнишь Кашмирский караван-сарай?
    — Я тебе сию минуту надеру уши, сахиб.
    — Не стоит того… патхан. Но только второй факир, до
    потери сознания оглушенный сахибами, был тот самый человек,
    который приходил обыскивать твою каморку в Лахоре. Я видел его
    лицо, когда они тащили его на паровоз. Тот самый человек.
    — Почему же ты не сказал этого раньше?
    — О, он попадет в тюрьму и несколько лет будет не опасен.
    Не стоит сразу рассказывать больше, чем это необходимо. Кроме
    того, я тогда не нуждался в деньгах на сласти.
    — Аллах карим!— воскликнул Махбуб Али.— А не продашь ли
    ты когданибудь мою голову за горсть сластей, если вдруг на тебя
    такой стих найдет!
    Ким до самой своей смерти будет помнить это долгое,
    неторопливое путешествие из Амбалы в Симлу через Калку и
    близлежащие Пинджорские сады. Внезапный разлив реки Гхагар унес
    одну из лошадей (конечно, самую ценную) и чуть не потопил Кима
    между пляшущими камнями. На следующем этапе казенный слон
    обратил коней в паническое бегство, и, так как они хорошо
    откормились на подножном корму, потребовалось полтора дня,
    чтобы всех их собрать. Потом путники встретили Сикандар-Хана,
    спускавшегося на юг с несколькими норовистыми клячами, которых
    не удалось продать,— остатками его табуна. И Махбубу, чей
    ноготь на мизинце больше знал толк в лошадях, чем Сикандар-Хан
    вкупе со всей своей челядью, приспичило купить пару самых
    норовистых, а на это ушло восемь часов усердной дипломатии и
    целая гора табаку. Но все это было чистой радостью: извилистая
    дорога, которая поднималась, спускалась и скользила все выше и
    выше между горными отрогами; румянец зари на далеких снегах;
    ряды ветвистых кактусов на каменистых склонах; голоса тысячи
    ручьев; трескотня обезьян; вздымающиеся один над другим
    торжественные деодары с опущенными ветвями; вид на равнины,
    расстилавшиеся далеко внизу; непрестанное гудение рожков, в
    которые трубили возчики, и дикое бегство лошадей, когда из-за
    поворота показывалась тонга; остановки для молитвы (Махбуб
    ревностно исполнял обряд сухого омовения и орал молитвы, когда
    спешить было некуда); вечерняя беседа на стоянках, где верблюды
    и волы вместе торжественно жевали корм, а степенные возчики
    рассказывали дорожные новости. Все это побуждало сердце Кима
    петь в его груди.
    — Но когда пение и пляски кончатся,— сказал Махбуб
    Али,— придет полковник-сахиб, и это будет не столь сладко.
    — Прекрасная страна… прекраснейшая страна этот Хинд…
    а страна Пяти Рек прекраснее всех,— почти пел Ким.— В нее я
    вернусь, если Махбуб Али или полковник поднимут на меня руку
    или ногу. А уж если я сбегу, кто отыщет меня? Смотри, хаджи,
    вон тот город — это и есть Симла? Аллах, что за город!
    — Брат моего отца, а он был стариком, когда в Пешаваре
    только что выкопали колодец Мекерсона-сахиба, помнил время,
    когда тут стояли всего два дома.
    Он направил лошадей ниже главной дороги, в нижний базар
    Симлы,тесный, как крольчатник, поднимающийся из долины вверх к

    городской ратуше под углом в сорок пять градусов. Человек,
    знающий здесь все ходы и выходы, может потягаться со всей
    полицией индийской летней столицы, так хитроумно соединяются
    тут веранда с верандой, переулок с переулком и нора с норой.
    Здесь живут те, что обслуживают веселый город,— джампаи и, по
    ночам таскающие на плечах носилки хорошеньких леди и до
    рассвета играющие в азартные игры, бакалейщики, продавцы масла,
    редкостей, топлива; жрецы, воры и государственные
    служащие-туземцы. Здесь куртизанки обсуждают вопросы, которые
    считаются глубочайшими тайнами Индийского Совета, и здесь
    собираются все помощники помощников агентов половины туземных
    княжеств. Здесь Махбуб Али снял комнату в доме мусульманина,
    торговца скотом; она запиралась гораздо крепче, чем его
    лахорская каморка, и, кроме того, оказалась обителью чудес, ибо
    в сумерках туда вошел юный конюх-мусульманин, а через час
    оттуда вышел мальчик-евразиец (краска лакхнаусской девушки была
    наилучшего сорта) в плохо сидящем готовом платье.
    — Я говорил с Крейтоном-сахибом,— сообщил Махбуб Али,—
    и вторично рука дружбы отвела бич бедствия. Он говорит, что раз
    уж ты проболтался шестьдесят дней на Дороге, то посылать тебя в
    горную школу слишком поздно.
    — Я говорил, что мои каникулы принадлежат мне. Я не желаю
    поступать во вторую школу. Это одно из моих условий.
    — Полковник-сахиб еще не осведомлен об этом договоре. Ты
    будешь жить в доме Ларгана-сахиба, пока не наступит время
    возвратиться в Накхлао.
    — Мне хотелось бы жить у тебя, Махбуб. — Ты не
    понимаешь, какая это честь. Ларган-сахиб сам попросил привести
    тебя. Поднимись на гору и пройди по дороге до самой вершины, а
    там на некоторое время забудь, что когда-то встречался или
    говорил со мной, Махбубом Али, который продает лошадей
    Крейтону-сахибу, которого ты не знаешь. Запомни это приказание.
    Ким кивнул головой.
    — Ладно,— промолвил он,— а кто такой Ларган-сахиб?
    Нет,— он заметил острый, как меч, взгляд Махбуба.— Я, в самом
    деле, никогда не слыхал его имени. Или он случайно,— Ким
    понизил голос,— один из нас?
    — Кого это «нас», сахиб?— спросил Махбуб Али тем тоном,
    каким он обращался к европейцам.— Я патхан, ты сахиб и сын
    сахиба. Ларгансахиб держит лавку среди прочих европейских
    лавок. Вся Симла это знает. Спроси вон там… Друг Всего Мира,
    он тот человек, каждому взмаху ресниц которого надо
    повиноваться. Люди говорят, что он занимается колдовством, но
    тебя это не касается. Ступай на гору и спроси. Теперь
    начинается Большая Игра.

    ГЛАВА IX

    Сдокс — премудрого
    Елта сын,
    Что Воронов был
    вождем.
    Итсут- медведь взялся
    смотреть
    За ним, чтобы стал он
    врачом.

    Все быстрей, быстрей
    учился он,
    Начал все больше
    смелеть;
    Страшный танец Клу-
    Клуали плясал,
    И смеялся Итсут-
    медведь.
    Орегонская баллада

    Ким с радостью принял новый поворот событий. Он опять на
    некоторое время будет сахибом. С этими мыслями, едва очутившись
    на широкой дороге под городской ратушей Симлы, он встретил
    существо, на которое можно было произвести впечатление. Мальчик
    лет десяти, индус, сидел на корточках под фонарным столбом.
    — Где дом мистера Ларгана?— спросил Ким. — Я не понимаю
    поанглийски,— прозвучал ответ, и Ким перешел на местный язык.
    — Сейчас покажу.
    Они вместе шли вперед в таинственном сумраке, пронизанном
    шумами города, лежавшего у подножья горы, и дыханием
    прохладного ветра, веявшего над увенчанным деодарами Джек о,
    который, казалось, подпирал звездный купол. Огни освещенных
    домов были рассыпаны по всем склонам, образуя как бы второй
    небесный свод. Некоторые из них были неподвижны, другие
    светились из носилок, в которых беззаботные говорливые
    англичане отправлялись обедать.
    — Здесь,— сказал проводник Кима и остановился на
    веранде, выходившей на главную дорогу. Двери перед ними не
    было,— только занавеска из унизанного бусами камыша, через
    щели которой проникал свет лампы, горевшей внутри.
    — Он пришел,— сказал мальчик едва слышно и исчез. Ким
    догадался, что мальчику приказали подождать его и проводить,
    но, не подавая вида, раздвинул занавеску. За столом сидел
    чернобородый человек с зеленым козырьком над глазами; короткими
    белыми пальцами он, один за одним, брал пузырьки света с
    лежащего перед ним подноса и, мурлыкая что-то про себя,
    нанизывал их на блестящую шелковую нитку. Ким почувствовал, что
    за кругом света в комнате лежит множество вещей, пахнущих как
    храмы всего Востока. Едва ощутимый аромат мускуса, легкое
    благоухание сандалового дерева и тошнотворный запах жасминного
    масла наполнили его широкие ноздри.
    — Я здесь,— вымолвил, наконец, Ким на местном языке.
    Запахи заставили его забыть, что он должен вести себя как
    сахиб.
    — Семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один,—
    считал себе под нос человек, так быстро нанизывая жемчужину за

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    разбудил спавших. Ярдах в двадцати выше он снова лег около
    рельсов и постарался, чтобы шептавшиеся люди слышали, как он
    стонет и охает. Спустя несколько минут он пополз к дороге и
    исчез в густом мраке.
    Он быстро пробирался вперед, пока не дошел до сточной
    трубы, за которой улегся, выставив голову наружу, так что
    подбородок его приходился на одном уровне с ее покрышкой.
    Отсюда он мог незаметно следить за ночным движением.
    Две или три повозки из предместья, дребезжа, проехали
    мимо; покашливая прошел полицейский да один или два торопливых
    пешехода, которые пели, чтобы отогнать злых духов. Затем
    послышался топот подкованных лошадиных копыт.
    — А! Похоже, что это Махбуб,— подумал Ким, когда лошадь
    бросилась в сторону, завидев голову над покрышкой трубы. — Эй,
    Махбуб Али,— зашептал он,— берегись! Всадник так резко
    затянул поводья, что лошадь чуть не встала на дыбы, и направил
    ее к трубе.
    — Никогда больше,— заговорил Махбуб,— не возьму я
    подкованной лошади в ночную поездку. Она натыкается на все
    кости и гвозди в городе.— Спешившись, он поднял переднюю ногу
    лошади, и голова его очутилась на расстоянии фута от головы
    Кима.— Ниже держи голову, ниже,— пробормотал он.— Ночь полна
    глаз.
    — Два человека ждут, чтобы ты подъехал к конским
    платформам. Они застрелят тебя, едва ты уляжешься, потому что
    голова твоя оценена. Я слышал это, когда спал около лошадей.
    — Ты видел их?.. Стой смирно, отец дьяволов!— гаркнул он
    на лошадь.
    — Нет.
    — Один из них был одет факиром?
    — Один сказал другому: «Какой же ты факир, если не можешь
    чуточку посидеть без сна?».
    — Хорошо. Ступай теперь в табор и ложись. Этой ночью я не
    умру.
    Махбуб повернул лошадь и исчез. Ким побежал назад по
    канаве и, когда приблизился к месту, где лег во второй раз, как
    ласка переполз через дорогу и снова завернулся в одеяло.
    — По крайней мере, Махбуб все знает,— думал он с
    удовлетворением.— А говорил он так, словно ожидал этого. Не
    думаю, чтобы тем двоим пошло на пользу ночное бдение.
    Час спустя, несмотря на твердое намерение не спать всю
    ночь, Ким заснул глубоким сном. Время от времени ночной поезд
    грохотал по рельсам в двадцати футах от него, но он, как и все
    восточные люди, относился равнодушно к шуму и грохот никак не
    повлиял на его сновидения.
    Но Махбуб не спал. Ему было чрезвычайно неприятно, что
    какие-то люди, не соплеменники его и не те, кому не по душе его
    случайные любовные приключения, покушаются на его жизнь. Первым
    и естественным побуждением его было пересечь железнодорожные
    пути ниже, вернуться назад и, зайдя в тыл своим
    «доброжелателям», попросту укокошить их. Но тут он с огорчением
    рассудил, что другое ведомство, не имеющее никакого отношения к
    полковнику Крейтону, пожалуй, потребует объяснений, дать
    которые будет трудно.
    Он знал также, что к югу от Границы непременно поднимается
    никому не нужная кутерьма, когда находят одно-два мертвых тела.
    С тех пор как он отправил Кима в Амбалу с посланием, ему не
    приходилось испытывать подобных затруднений, и он надеялся, что
    подозрение снято с него окончательно. И тут его осенила
    блестящая мысль.
    — Англичане всегда говорят правду,— сказал он себе,—
    поэтому мы, уроженцы этой страны, вечно остаемся в дураках.
    Клянусь Аллахом, не сказать ли мне правду англичанину? На что
    нужна государственная полиция, если у бедного кабульца хотят
    украсть его лошадей прямо с платформы? Тут не лучше, чем в
    Пешаваре! Придется подать жалобу на станции. Нет, лучше
    обратиться к какому-нибудь молодому сахибу из
    железнодорожников. Они усердны, и, когда они ловят воров, это
    им ставится в заслугу. Он привязал лошадь за станцией и вышел
    на платформу.
    — Эй, Махбуб Али!— окликнул его молодой помощник
    окружного инспектора движения, собравшийся на обход линии,
    высокий, белобрысый юноша с лошадиным лицом, в грязновато-белом
    полотняном костюме.— Что вы тут делаете? Продаете кляч, а?
    — Нет, я не о лошадях беспокоюсь. Я пошел поискать
    Лутфуллу. На линии у меня платформа с партией лошадей. Может ли
    кто-нибудь вывести их оттуда без ведома железной дороги?
    — Не думаю, Махбуб. А если это случится, можете
    жаловаться на нас.
    — Я видел, что между колесами одной из платформ чуть не
    всю ночь сидели два человека. Факиры не воруют лошадей, поэтому
    я перестал о них думать. Пойду отыщу Лутфуллу, моего
    компаньона.
    — Да что вы? И это вас даже не обеспокоило? Ну,
    признаюсь, хорошо, что я вас встретил. А какой у них был вид?
    — Это простые факиры. Если они и стащат что-нибудь с
    платформы, так зернышко какое-нибудь, не больше. Таких на линии
    много. Государству не придется платить возмещения. Я пришел
    искать своего компаньона, Лутфуллу…
    — Бросьте вы своего компаньона. Где стоят платформы с
    вашими конями?
    — Немного в стороне от того места, самого дальнего, где
    зажигают лампы для поездов.
    — Сигнальная будка. Так.
    — На ближайших к дороге рельсах, справа,— вон там, вверх
    по линии. А что касается Лутфуллы, высокий такой человек с
    перебитым носом, ходит с персидской борзой собакой…

    Юноша быстро ушел будить одного молодого ревностного
    полицейского, ибо, как он говорил, железная дорога понесла
    много убытков от хищений на товарной станции. Махбуб Али
    усмехнулся в свою крашеную бороду.
    — Они будут расхаживать в сапогах и шуметь, а потом
    дивиться, куда девались факиры. Очень умные ребята — и
    Бартон-сахиб, и Юнгсахиб.
    Он в бездействии постоял несколько минут, ожидая, что они
    в пылу усердия побегут по линии. Через станцию проскользнул
    порожний паровоз, и Махбуб заметил молодого Бартона в будке
    машиниста.
    — Я был несправедлив к этому младенцу. Он не совсем
    дурак,—сказал себе Махбуб Али.—Ловить вора на огненной
    повозке — это что-то новое.
    Когда Махбуб Али на рассвете приехал в свой лагерь, никто
    не счел нужным сообщить ему о ночных событиях. Никто, если не
    считать конюшонка, которого недавно повысили в разряд слуг
    великого человека и которого Махбуб позвал в свою крошечную
    палатку помочь в укладке.
    — Мне все известно,— зашептал Ким, склонившись над
    седельными сумками.—Два сахиба подъехали на поезде. Я бегал
    туда и сюда в темноте по ту сторону платформ, а поезд медленно
    двигался взад и вперед. Они набросились на двух людей, сидевших
    под этой платформой… Хаджи, что мне делать с этой пачкой
    табаку? Завернуть ее в бумагу и положить под мешок с солью?
    Хорошо… и сбили их с ног. Но один человек ударил сахиба
    факирским козлиным рогом. (Ким говорил о соединенных рогах
    черной антилопы — единственном вещественном оружии факиров.)
    Показалась кровь. Тогда другой сахиб сначала оглушил своего
    противника, а потом ударил человека с рогом пистолетом,
    выпавшим из руки первого человека. Все они бесновались как
    безумные.
    Махбуб улыбнулся с блаженным смирением. — Нет, это не
    столько дивани (безумие или дело, подлежащее рассмотрению
    гражданского суда,— слово это имеет два значения), сколько
    низамат (уголовное дело).
    — Пистолет, говоришь? Добрых десять лет тюрьмы.
    — Тогда оба присмирели, но, я думаю, они были
    полумертвыми, когда их втащили на поезд. Головы их качались вот
    так. И на путях много крови. Пойдем поглядим?
    — Кровь я и раньше видывал. Тюрьма — верное место… И,
    конечно, они назовут себя вымышленными именами и, конечно,
    быстро их никому не сыскать. Это были мои недруги. Должно быть,
    твоя судьба и моя висят на одной нитке. Вот так рассказ для
    целителя жемчугов! Теперь управляйся с седельными сумами и
    кухонной посудой. Выгрузим лошадей и прочь, в Симлу.
    Быстро для восточных людей — с длительными переговорами,
    руганью и пустой болтовней, беспорядочно, сто раз
    останавливаясь и возвращаясь за забытыми мелочами, кое-как
    тронулся растрепанный табор и вывел на Калкскую дорогу, в
    прохладу омытого дождем рассвета полудюжину окоченевших и
    беспокойных лошадей. Кима, с которым все желавшие выслужиться
    перед Махбубом Али обращались как с любимцем патхана, работать
    не заставляли. Они шли кратчайшими переходами и останавливаясь
    через каждые три-четыре часа у какогонибудь придорожного
    навеса. По дороге в Калку ездит очень много сахибов, а каждый
    молодой сахиб, как говорил Махбуб Али, обязательно считает себя
    знатоком лошадей и, будь он по уши в долгу’ у ростовщика, не
    утерпит, чтобы не прицениться. Вот почему каждый сахиб,
    проезжая мимо в почтовой карете, останавливался и заводил
    разговор. Некоторые даже вылезали из экипажа и щупали лошадям
    ноги, задавая глупые вопросы, или, по незнанию местного языка,
    грубо оскорбляя невозмутимого торговца.
    — Когда я впервые начал вести дела с сахибами, а это было
    в то время, когда полковник Соэди-сахиб был комендантом форта
    Абазаи и назло залил водой лагерь комиссара,— рассказывал
    Махбуб Киму, пока мальчик набивал ему трубку под деревом,— я
    не знал, какие они дураки, и это приводило меня в ярость. Так,
    например…— тут он повторил Киму выражение, которое один
    англичанин неумышленно употребил невпопад, и Ким скорчился от
    хохота.— Теперь, однако, я вижу,— он медленно выпустил дым
    изо рта,— что они такие же люди, как и все; кое в чем они
    мудры, а в остальном весьма неразумны. Глупо употреблять в
    обращении к незнакомцу не те слова, какие нужно. Ибо хотя в
    сердце, возможно, и нет желания оскорбить, но как может знать
    об этом незнакомец? Скорее всего, он кинжалом начнет
    доискиваться истины.
    — Верно. Верные слова,— торжественно произнес Ким.—
    Так, например, невежды говорят о кошке, когда женщина рожает
    ребенка. Я слышал это.
    — Значит, человеку в твоем положении особенно следует
    помнить об этом и там и там. Среди сахибов никогда не забывай,
    что ты сахиб, среди людей Хинда всегда помни, что ты…— он
    сделал паузу и умолк, загадочно улыбаясь.
    — Кто же я? Мусульманин, индус, джайн или буддист? Это
    твердый орех,— не раскусишь.
    — Ты, без сомнения, неверующий и потому будешь проклят.
    Так говорит мой закон или мне кажется, что он так говорит. Но,
    помимо этого, ты мой Дружок Всего Мира, и я люблю тебя. Так
    говорит мое сердце. Все эти веры — все равно что лошади.
    Мудрый человек знает, что лошадь — хорошая скотина, из каждой
    можно извлечь пользу. Что касается меня, то, хотя я хороший
    суннит и ненавижу людей из Тираха, я держусь того же мнения о
    всех верах. Ясное дело, что катхлаварская кобыла, оторванная от
    песков ее родины и приведенная в западный Бенгал, захромает:
    даже балхский жеребец (а нет лошадей лучше балхских, не будь у
    них только плечи такие широкие) никуда не будет годиться в
    великих северных пустынях рядом с верблюдамиснегоходами,
    которых я видел. Поэтому в сердце своем я говорю, что все веры
    подобны лошадям. Каждая годится для своей родины.
    — Но мой лама говорит совсем другое!
    — О, он старый мечтатель из Бхотияла. Сердце мое слегка
    гневается, Друг Всего Мира, что ты так высоко ценишь столь мало

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    туфель?
    — Ха!— Махбуб Али улыбнулся мягкой улыбкой.— И видя все
    это, какую же сказку сочинил ты себе, Источник Правды?
    — Никакой. Я положил руку на амулет, который всегда висит
    у меня на груди, и, вспомнив о родословной одного белого
    жеребца, которую извлек из куска мусульманской лепешки, ушел в
    Амбалу, понимая, что мне дали важное поручение. В тот час,
    пожелай я только, не уцелеть бы твоей голове. Стоило мне
    сказать тому человеку: «Вот у меня бумага насчет какой-то
    лошади, я не могу прочесть ее!» и тогда?— Ким исподлобья
    взглянул на Махбуба.
    — После этого ты успел бы только два раза выпить воды,
    ну, может быть, три раза. Не думаю, чтобы больше трех,— просто
    ответил Махбуб.
    — Верно. Я немного подумал и об этом, но больше всего я
    думал о том, что люблю тебя, Махбуб. Потом я, как ты знаешь,
    отправился в Амбалу, но (и этого ты не знаешь) я лежал,
    спрятавшись в садовой траве, чтобы посмотреть, как поступит
    полковник, прочитав родословную белого жеребца.
    — Что же он сделал?— спросил Махбуб Али, ибо Ким умолк.
    — А ты передаешь новости по любви или продаешь их?—
    спросил Ким.
    — Я продаю и… покупаю.— Махбуб вынул из-за кушака
    монету в четыре аны и протянул ее.
    — Восемь!— сказал Ким, машинально подчиняясь инстинкту
    восточного корыстолюбия. Махбуб рассмеялся и спрятал монету.
    — Уж очень просто торговать на этом рынке. Друг Всего
    Мира. Скажи мне по любви. Жизнь каждого из нас в руках другого.
    — Хорошо. Я видел, как джанги-лат-сахиб приехал на
    большой обед. Я видел его в кабинете Крейтона-сахиба. Я видел,
    как оба читали родословную белого жеребца. Слышал даже, как
    отдали приказ начать великую войну.
    — Ха!— Махбуб кивнул головой, и в глубине его глаз
    зажегся огонек.— Игра сыграна хорошо. Та война теперь
    кончилась, и мы надеемся, что зло увяло раньше, чем успело
    расцвести,— благодаря мне и… тебе. А что ты делал потом?
    — Я, так сказать, превратил эти новости в крючок, на
    который ловил себе пищу и почет среди жителей той деревни, где
    жрец опоил моего ламу. Но я отобрал у старика кошелек, и
    брахман ничего не нашел. Поэтому наутро он был очень сердит.
    Хо! Хо! Еще раз я использовал эти новости, когда попал в руки
    белого полка, у которого есть Бык.
    — Это было глупо,— Махбуб нахмурился.— Новости не для
    того, чтобы швыряться ими, как навозом, но для того, чтобы
    пользоваться ими бережливо, как бхангом.
    — Теперь я это понял, да и пользы это не принесло мне
    никакой. Но все это было очень давно.— Он махнул тонкой
    коричневой рукой, как бы отметая от себя воспоминания,— а с
    тех пор, особенно по ночам, лежа в мадрасе, под панкхой, я
    многое передумал.
    — Можно ли спросить, к чему пришел в своих думах
    небеснорожденный?— с изысканным сарказмом промолвил Махбуб,
    поглаживая красную бороду.
    — Можно,— ответил Ким ему в тон.— В Накхлао говорят,
    что сахиб не должен признаваться черному человеку в своих
    ошибках.
    Махбуб быстро сунул руку за пазуху, ибо назвать патхана
    «черным человеком» (кала адми)— значит кровно оскорбить его.
    Потом он опомнился и рассмеялся.
    — Говори, сахиб, твой черный человек слушает.
    — Но,— сказал Ким,— я не сахиб и признаю, что сделал
    ошибку, когда в тот день, в Амбале, проклял тебя, Махбуб Али,
    решив, что патхан меня предал. Я был глуп, но ведь тогда меня
    только что поймали и мне хотелось убить этого
    мальчишку-барабанщика низкой касты. А теперь, хаджи, я говорю,
    что ты хорошо сделал, и вижу перед собой открытую дорогу к
    хорошей службе. Я останусь в мадрасе, пока не выучусь.
    — Хорошо сказано. В этой Игре особенно важно выучиться
    определять расстояния, знать числа и уметь обращаться с
    компасами. В Горах один человек ждет тебя, чтобы показать тебе
    все это.
    — Я буду учиться у них с одним условием, чтобы время мое
    оставалось в полном моем распоряжении, когда мадраса закрыта.
    Попроси об этом полковника.
    — Но почему не попросить полковника на языке сахиба?
    — Полковник — слуга правительства. Его посылают туда и
    сюда, и он должен заботиться о своем собственном повышении.
    (Видишь, как много я уже узнал в Накхлао.) Кроме того,
    полковника я знаю всего три месяца, а с неким Махбубом Али
    знаком шесть лет. Так вот! В мадрасу я пойду. В мадрасе я буду
    учиться. В мадрасе стану сахибом, но, когда мадраса закрыта,- я
    должен быть свободным и бродить среди своих людей. Иначе я
    умру.
    — А кто твои люди. Друг Всего Мира?
    — Вся эта великая и прекрасная страна,— сказал Ким,
    обводя рукой маленькую глинобитную комнату, где масляная лампа
    в нише тускло горела в табачном дыму.— Кроме того, мне
    хотелось бы снова увидеться с моим ламой. И помимо всего, мне
    нужны деньги.
    — Они нужны всем,— сердито произнес Махбуб.— Я дам тебе
    восемь ан, ибо из-под конских копыт не вылетают кучи денег и
    тебе их должно хватить на много дней. Что касается прочего, я
    очень доволен, и больше нам говорить не о чем. Учись поскорее,
    и через три года, а может и раньше, ты будешь помощником…
    даже мне.
    — Разве до сих пор я был помехой?— спросил Ким,
    мальчишески хихикнув.

    — Не перечь,— проворчал Махбуб.— Ты — мой новый конюх.
    Ступай ночевать к моим людям. Они где-то у северного конца
    станции вместе с лошадьми.
    — Они пинками будут гнать меня до южного конца станции,
    если я приду без твоего удостоверения.
    Махбуб пошарил у себя за кушаком и, помочив большой палец,
    мазнул им по плитке китайской туши и прижал его к лоскуту
    мягкой туземной бумаги. От Балха до Бомбея люди знают этот
    грубо очерченный отпечаток с диагональной .полоской старого
    шрама.
    — Покажи это моему старшему конюху — и хватит с него. Я
    приеду утром.
    — По какой дороге?— спросил Ким.
    — По дороге из города. Только одна и есть; а потом мы
    вернемся к Крейтону-сахибу. Я спас тебя от головомойки.
    — Аллах! Что такое головомойка, когда голова плохо
    держится на плечах?
    Ким тихо выскользнул наружу, в ночь, обошел дом с задней
    стороны, стараясь держаться поближе к стенам, и двинулся прочь
    от станции. Пройдя около мили, он сделал большой круг и, не
    спеша, зашагал обратно, ибо ему требовалось время, чтобы
    выдумать какуюнибудь историю на случай, если слуги Махбуба
    будут его расспрашивать.
    Они расположились на пустыре, около железнодорожной линии,
    и, будучи туземцами, конечно, не удосужились выгрузить обе
    платформы, на которых кони Махбуба стояли вместе с партией
    лошадей местной породы, закупленных Бомбейской трамвайной
    компанией. Старший конюх, сутулый мусульманин чахоточного вида,
    тотчас же грозно окликнул Кима, но успокоился, увидев отпечаток
    пальца Махбуба.
    — Хаджи, по милости своей, дал мне работу,— с
    раздражением сказал Ким.— Если ты сомневаешься, подожди до
    утра, когда он придет. А пока — место у огня!
    За этим последовала обычная бесцельная болтовня, которой
    все туземцы низкой касты предаются по всякому поводу. Наконец,
    все умолкли, Ким улегся позади кучки спутников Махбуба, чуть ли
    не под колесами платформы, нагруженной лошадьми, и покрылся
    взятым у когото одеялом. Ночевка посреди обломков кирпича и
    щебня в сырую ночь, между скученными лошадьми и немытыми балти
    вряд ли понравилась бы многим белым мальчикам, но Ким был
    счастлив. Перемена места, работы и обстановки была нужна ему
    как воздух, а воспоминания об опрятных белых койках школы св.
    Ксаверия, стоявших рядами под панкхой, вызывали в нем такую же
    острую радость, как повторение таблицы умножения по-английски.
    «Я очень старый,— думал он засыпая.— С каждым месяцем я
    старею на год. Я был очень юн и совсем глуп, когда вез послание
    Махбуба в Амбалу. И даже в то время, когда шел с белым полком,
    я был очень юн и не было у меня мудрости. Но теперь я каждый
    день что-нибудь узнаю, и через три года полковник возьмет меня
    из мадрасы и отпустит меня на Дорогу охотиться вместе с
    Махбубом за конскими родословными, а возможно, я пойду и сам по
    себе. Или, может быть, найду ламу и пойду вместе с ним. Да, это
    лучше всего. Опять быть челой и бродить с моим ламой, когда он
    вернется в Бенарес».— Мысли его текли все медленнее и
    бессвязнее. Он уже погружался в прекрасную страну снов, как
    вдруг ухо его различило среди монотонной болтовни вокруг костра
    чей-то тихий, но отчетливый шепот. Он доносился из-за обитой
    железом конской платформы.
    — Так значит его здесь нет?
    — Кутит в городе. Где ж ему еще быть? Кто ищет крысу в
    лягушечьем пруду? Уйдем отсюда. Его не найдешь.
    — Нельзя допустить, чтобы он второй раз ушел за Перевалы,
    на это есть приказ.
    — Подкупи какую-нибудь женщину отравить его. Это
    обойдется всего в несколько рупий, и свидетелей не будет.
    — Если не считать женщины. Надо найти более верный
    способ; вспомни, сколько обещано за его голову.
    — Да, но у полиции длинная рука, а мы далеко от Границы.
    Будь мы теперь в Пешаваре!
    — Да… в Пешаваре.— В голосе другого человека звучала
    насмешка.— В Пешаваре, где множество его кровных
    родственников, множество всяких нор, трущоб и женщин, за юбки
    которых он будет прятаться. Что Пешавар, что джаханнам — нам
    подойдет и то и другое.
    — Так что же делать?
    — О дурак, ведь я сто раз тебе говорил: ждать, пока он не
    вернется и не ляжет спать, а потом — всего один меткий
    выстрел. Между нами и погоней будут стоять платформы. Нам
    останется только удрать через рельсы и затем пойти своей
    дорогой. Они не поймут, откуда стреляли. Подождем здесь хоть до
    рассвета. Какой ты факир, если не можешь чуточку посидеть без
    сна?
    «Охо!— подумал Ким — не открывая зажмуренных глаз.—
    Опять Махбуб. Поистине, нехорошо продавать сахибам родословную
    белого жеребца! А может, Махбуб продавал и другие новости? Ну,
    Ким, что теперь делать? Я не знаю, где ночует Махбуб, и если он
    приедет сюда до зари, они застрелят его. Тебе это будет
    невыгодно, Ким… и полиции доносить не следует, потому что это
    невыгодно Махбубу, и…— он едва не рассмеялся вслух.— Из
    всех уроков в Накхлао не вспомню ни одного, который помог бы
    мне. Аллах! Ким здесь, а они там. Значит, прежде всего Ким
    должен проснуться и уйти так, чтобы они ничего не заподозрили.
    Человек просыпается от страшного сна… значит…
    Он скинул одеяло с лица и внезапно поднялся, испуская
    страшный, дрожащий, бессмысленный вопль азиата, разбуженного
    кошмаром.
    — Аа-ар-ар-ар! Я-ла-ла-ла-ла! Нарайн! Чурайль! Чурайль!
    Чурайль — чрезвычайно зловещий призрак женщины, умершей
    родами. Призрак этот бродит по безлюдным дорогам, ступни у него
    вывернуты назад, и он терзает людей.
    Все громче звучал дрожащий вой Кима. Наконец мальчик
    вскочил на ноги и, пошатываясь, сонно заковылял прочь, между
    тем как весь табор осыпал его проклятиями за то, что он

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    молчаливом, умеющем владеть собой мальчике. Конечно, его побег
    был верхом дерзости, но доказывал, что у него достаточно
    находчивости и мужества.
    Глаза Махбуба сверкали, когда он остановился на самой
    середине небольшой узкой лощины, куда никто не мог приблизиться
    незамеченным.
    «Друг Звезд, он же и Друг Всего Мира»…
    — Что такое?
    — Так прозвали его в Лахоре. «Друг Всего Мира позволяет
    себе отправиться в свои родные места. Он вернется в назначенный
    день. Пусть перешлют чемодан и сверток с постелью, а если была
    вина, пусть рука дружбы отведет в сторону бич бедствия»… Тут
    есть еще кое-что, но…
    — Ничего, читай.
    — «Некоторые вещи неизвестны тем, которые едят вилками.
    Лучше есть обеими руками некоторое время. Скажи слова
    увещевания тем, кто не понимает этого, так, чтобы возвращение
    оказалось благополучным!» Ну. выражения эти, конечно, работа
    писца, но заметь, как умно сумел мальчик объяснить все дело,
    так что никто ничего не поймет, кроме тех, которые знают, о чем
    идет речь!
    — Так значит рука дружбы стремится отвратить бич
    бедствия?— рассмеялся полковник.
    — Заметь, как мальчик умен. Он вернулся на Дорогу, как я
    говорил. Однако еще не зная, какое у тебя ремесло…
    — В этом я не вполне уверен,— пробормотал полковник.
    — Он обращается ко мне, чтобы помирить нас обоих. Ну,
    разве он не умен? Он говорит, что вернется. Он только
    совершенствует свои знания. Подумай, сахиб! Он три месяца
    провел в школе. А он не привык к таким удилам. Что касается
    меня, я радуюсь: пони учится игре.
    — Да, но в другой раз он не должен бродить в одиночку.
    — Почему? Он бродил в одиночку, прежде чем попал под
    покровительство полковника-сахиба. Когда он войдет в Большую
    Игру, ему придется бродить одному — одному и с опасностью для
    жизни. Тогда, если он плюнет или чихнет, или сядет не так, как
    люди, за которыми он следит, его могут убить. Зачем же ему
    мешать теперь? Вспомни, что говорят персы: шакала, что бродит в
    пустынях Мазандерана, поймают одни лишь собаки Мазандерана.
    — Верно. Это верно, Махбуб Али. И если он не попадет в
    беду, я ничего лучшего не желаю. Но с его стороны это большая
    дерзость.
    — Он даже не пишет мне, куда идет,— сказал Махбуб.— Он
    не дурак. В свое время он найдет меня. Пора целителю жемчугов
    взять его в свои руки. Он зреет слишком скоро для сахиба.
    Месяцем позже это предсказание исполнилось буквально.
    Махбуб уехал в Амбалу за новой партией лошадей, и Ким встретил
    его на Калкской дороге, в сумерках, ехавшего верхом в
    одиночестве, попросил у него милостыню, был обруган и ответил
    по-английски. Поблизости не было никого, кто мог бы услышать
    изумленное восклицание Махбуба.
    — Охо! Да где же ты был?
    — Там и здесь, здесь и там.
    — Стань под дерево на сухое место и рассказывай.
    — Некоторое время я жил у одного старика недалеко от
    Амбалы, потом в одной знакомой семье в Амбале. С одним
    человеком из этой семьи я поехал на юг, в Дели. Вот чудесный
    город! Потом я правил волом одного т ели (маслодела), который
    ехал на север, но тут я услышал, что в Патияле большой
    праздник; туда я и отправился с одним пиротехником. Вот был
    великий праздник! (Ким погладил себя по животу.) Я видел
    раджей, видел слонов в золотых и серебряных попонах: все
    фейерверки зажгли сразу, так что одиннадцать человек убило и
    моего пиротехника тоже, а меня взрывом ударило о палатку, но я
    не ушибся. Потом я вернулся на железную дорогу с одним
    всадником-сикхом, которому служил конюхом за хлеб. И вот я
    здесь.
    — Шабаш!— произнес Махбуб Али.
    — Но что говорит полковник-сахиб? Я не хочу быть избитым.
    — Рука дружбы отвратила бич бедствия, но в другой раз ты
    пойдешь на Дорогу уже вместе со мной. А так поступать еще рано.
    — Для меня достаточно поздно. В мадрасе я выучился немного
    читать и писать по-английски. Скоро я буду настоящим сахибом.
    — Слушайте вы его!—расхохотался Махбуб, глядя на мокрую
    фигурку, плясавшую на сырой земле под дождем.— Салам, сахиб,—
    и он насмешливо поклонился.— Ну как, надоела тебе Дорога или
    хочешь пойти со мной в Амбалу и совершить обратный путь с
    лошадьми? — Я пойду с тобой, Махбуб Али.

    ГЛАВА VIII

    Жизнь меня кормит,
    растит земля,
    Славлю обеих их.
    Но выше Аллах,
    создавший два
    Разных лика моих.
    Обойдусь без рубашек,
    слуг,
    Хлеба, трубки,
    родных,
    Лишь бы мне не
    лишиться двух
    Разных ликов моих.
    Двуликий человек

    — В таком случае, бога ради, смени синюю на красную,—

    сказал Махбуб, намекая на индуистскую окраску кимовой чалмы,
    непристойную с его точки зрения. Ким отпарировал старинной
    поговоркой:
    — Я сменю и веру, и постель, но оплатишь это ты. Торговец
    расхохотался так, что чуть не свалился с лошади. Переодевание
    было совершено в лавке, на окраине города, и Ким, если не
    внутренне, то наружно, превратился в мусульманина.
    Махбуб нанял комнату против вокзала, послал за самым
    лучшим обедом, сластями из миндальной массы (они называются
    балушаи) и мелко нарезанным лакхнауским табаком.
    — Это лучше пищи, которую я ел у сикха,— сказал Ким, и,
    усмехаясь, присел на корточки,— а в моей мадрасе нам, конечно,
    не давали таких кушаний.
    — Я хочу послушать об этой самой мадрасе.— Махбуб набил
    себе живот большими катышками из приправленной пряностями
    баранины, поджаренными в сале с капустой и золотисто-коричневым
    луком.— Но сперва расскажи мне подробно и правдиво о том, как
    ты убежал. Ибо, о Друг Всего Мира,— он распустил кушак,
    грозивший лопнуть,— не думаю, чтобы сахибы и сыны сахибов
    часто убегали оттуда.
    — А как им бежать? Они не знают страны. Все это были
    пустяки,— сказал Ким и начал рассказывать. Когда он дошел до
    переодеванья и. беседы с базарной девушкой, серьезность Махбуба
    Али растаяла, он принялся громко хохотать, хлопая себя рукой по
    бедру.
    — Шабаш! Шабаш! Ну, малыш, здорово! Что скажет на это
    целитель бирюзы? А теперь рассказывай дальше, ничего не
    упуская.
    И Ким стал обстоятельно рассказывать о своих похождениях.
    кашляя, когда крепкий табак попадал ему в легкие.
    — Я говорил,— проворчал себе под нос Махбуб Али,— я
    говорил, что пони вырвался поиграть в поле. Плод уже созрел,
    остается только выучиться определять расстояния, узнать меру
    своих шагов, уметь обращаться с мерными рейками и компасами.
    Теперь слушай. Я отвел хлыст полковника от тебя, а это немалая
    услуга.
    — Верно!— Ким безмятежно выпускал дым изо рта.— Все это
    верно.
    — Но не следует думать, что хорошо гак бегать взад и
    вперед.
    — Это мои каникулы, хаджи. Много недель я был рабом. Так
    почему бы мне и не удрать, если школа закрылась? К тому же
    прими во внимание, что, живя у своих друзей или зарабатывая
    свой хлеб, как это было, когда я служил у сикха, я избавил
    полковника-сахиба от больших расходов.
    Губы Махбуба скривились под хорошо подстриженными
    мусульманскими усами.
    — Что такое несколько рупий,— патхан небрежно махнул
    разжатой ладонью,— для полковника-сахиба? Он тратил их с
    определенной целью, а вовсе не из любви к тебе.
    — Об этом,— медленно произнес Ким,— я знал
    давным-давно.
    — Кто сказал тебе?
    — Сам полковник-сахиб. Не во многих словах, но достаточно
    понятно для тех, у кого голова не глиняная. Да, он сказал мне
    это в поезде, когда мы ехали в Лакхнау.
    — Пусть так. Тогда я больше скажу тебе, Друг Всего Мира,
    хотя, говоря об этом, я рискую головой.
    — Твоя голова была в моей власти,— сказал Ким с глубоким
    удовлетворением,— еще в Амбале, когда меня побил
    мальчишкабарабанщик и ты посадил меня к себе на коня.
    — Говори яснее. Пусть весь мир лжет, кроме тебя и меня.
    Ибо твоя жизнь также в моей власти. Вздумай я здесь только
    пальцем шевельнуть…
    — И это известно мне,— сказал Ким, поправляя горящий
    уголек в наполненной табаком чашечке хукки.— В этом крепкая
    связь между нами. По правде говоря, твоя власть больше моей,
    ибо кто станет искать мальчика, забитого до смерти или
    брошенного в придорожный колодец! С другой стороны, множество
    людей и здесь, и в Симле, и за Горами спросят: «Что случилось с
    Махбубом Али?» если его найдут мертвым среди его коней.
    Полковник-сахиб тоже обязательно будет наводить справки. Но
    опять-таки,— Ким сделал лукавую гримасу,— он не станет
    дознаваться слишком долго, не то люди скажут: «Какое
    полковнику-сахибу дело до этого барышника?» Но я, останься я в
    живых…
    — Но ты обязательно умер бы…
    — Возможно, но, повторяю, останься я в живых, один я знал
    бы, что кто-то пришел ночью, быть может под видом обыкновенного
    вора, в каморку Махбуба Али в караван-сарае и там убил его, до
    или после того, как тщательно обшарил его седельные сумы и
    заглянул в подошвы его туфель. Можно ли сообщить такую новость
    полковнику или он скажет мне (я не забыл, как он послал меня за
    портсигаром, которого нигде не оставлял): «Что мне за дело до
    Махбуба Али?».
    Густое облако дыма поднялось вверх. Наступило
    продолжительное молчание; потом Махбуб Али заговорил с
    восхищением:
    — И с такими мыслями в голове ты ложишься спать и встаешь
    среди всех этих сахибовских сынков в мадрасе и кротко
    обучаешься у своих учителей?
    — На то есть приказ,— мягко ответил Ким.— Кто я такой,
    чтобы оспаривать приказ?
    — Ты настоящий сын Иблиса,— промолвил Махбуб Али.— Но
    что это за история с вором и обыском?
    — Я был ее свидетелем,— сказал Ким,— в ту ночь, когда
    мы с моим ламой лежали рядом с твоей каморкой в Кашмирском
    караван-сарае. Дверь была не заперта, что, как мне кажется, у
    тебя не в обычае, Махбуб. Вошел человек, уверенный, что ты
    вернешься не скоро. Я приложил глаз к дырке от сучка в доске.
    Он, казалось, искал чтото, не циновку, не стремена, не уздечку,
    не медную посуду, а чтото маленькое и хорошо припрятанное.
    Иначе к чему бы ему поддевать лезвием ножа подошвы твоих

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    Кима — воспитанника школы св. Ксаверия, окруженного двумя или
    тремя сотнями скороспелых юнцов, в большинстве своем никогда не
    видевших моря. Он получал обычные наказания за то, что убегал
    за пределы школьной усадьбы, когда в городе свирепствовала
    эпидемия холеры. Тогда он еще не научился хорошо писать
    по-английски и вынужден был обращаться к базарному писцу. Само
    собой разумеется, его карали за куренье и изощренную ругань,
    какой стены св. Ксаверия не слыхивали. Он научился мыться с
    левитской тщательностью местного уроженца, который в душе
    считает англичанина довольно нечистоплотным. Он проделывал
    обычные штуки с терпеливыми кули, качавшими панкхи в дортуарах,
    где мальчики возились жаркими ночами и до рассвета рассказывали
    друг другу разные истории, и он спокойно сравнивал себя со
    своими самоуверенными товарищами.
    Все это были сыновья мелких чиновников из
    железнодорожного, телеграфного и канального ведомств, сыновья
    унтер-офицеров, отставных или возглавляющих армию какого-нибудь
    вассального раджи; сыновья капитанов индийского флота,
    государственных пенсионеров, плантаторов, провинциальных купцов
    и миссионеров. Немногие из них были отпрысками старинных
    евразийских семейств, крепко укоренившихся в Дхарамтоле,—
    Перейры, де-Сузы и де-Сильвы. Родители имели полную возможность
    послать своих сыновей учиться в Англию, но любили школу, в
    которой учились сами, и под сенью св. Ксаверия одно желтолицее
    поколение сменялось другим. Отчие дома воспитанников были
    рассыпаны по всей стране: начиная от Хауры, где живут
    железнодорожники, и до опустевших военных поселков, как,
    например, Монгхир и Чанар; начиная от захолустных чайных
    плантаций в стране Шилонга, Аудхских и Дикханских деревень, где
    отцы их были крупными землевладельцами, миссионерских станций в
    неделе пути от ближайшей железнодорожной линии, морских портов,
    лежащих на тысячу миль к югу и обращенных лицом к дерзкому
    индийскому прибою, до хинных плантаций на самом крайнем юге. От
    одного рассказа об их приключениях (которые в этой среде не
    считались приключениями), пережитых на пути в школу и обратно,
    домой, у западного мальчика волосы встали бы дыбом. Они
    привыкли в одиночку пробираться сотни миль по джунглям, где их
    всегда ожидала приятная неожиданность натолкнутьс на тигра, но
    у них было так же мало возможностей выкупаться августовским
    днем в проливе Ла-Манш, как у их братьев на другом конце мира
    — лежать смирно, когда леопард нюхает их паланкин. Среди них
    были пятнадцатилетние мальчики, которые провели полтора дня на
    островке посреди разлившейся реки и, словно имея на то право,
    управляли табором обезумевших паломников, возвращавшихся домой
    из какого-то храма; были юноши, которые както раз, когда дожди
    размыли колесный путь, ведущий в поместье их отца, во имя св.
    Франциска Ксаверия реквизировали случайно попавшегося им слона
    одного раджи и чуть не погубили огромное животное в зыбучих
    песках. Среди них был мальчик,— который рассказывал,— причем
    никто не сомневался в правдивости его слов,— что он стрелял из
    ружья с веранды, помогая своему отцу отразить нападение аков в
    те дни, когда эти разбойники осмеливались врываться на
    уединенные плантации.
    И каждая история рассказывалась ровным, бесстрастным
    голосом, характерным для уроженцев Индии, при этом с примесью
    своеобразных выражений, бессознательно перенятых от
    кормилиц-туземок, и оборотов речи, по которым можно было
    угадать, что они тут же мысленно переводились с местного
    наречия. Ким наблюдал, слушал и одобрял. Эти беседы не были
    похожи на нудные, немногословные разговоры барабанщиков. Здесь
    говорили о жизни, которую он знал и отчасти понимал. Атмосфера
    эта благоприятствовала ему, и он быстро рос. Когда погода стала
    теплее, ему дали белую форменную одежду, и он наслаждался,
    упражняя обострившийся ум исполнением заданий, которые ему
    давали. Его способность все схватывать на лету могла бы
    привести в восхищение английского преподавателя, но школе св.
    Ксаверия хорошо были знакомы как ранний взлет умов, развившихся
    под влиянием солнца и окружающей обстановки, так и упадок
    умственной деятельности, наступающий в двадцать два-двадцать
    три года.
    Тем не менее он всегда старался держаться скромно. Когда в
    жаркие ночи рассказывались разные истории, Ким не стремился
    сорвать банк своими воспоминаниями, ибо школа св. Ксаверия
    презирает мальчиков, которые «совсем отуземились». Никогда не
    следует забывать, что ты сахиб и впоследствии, когда выдержишь
    экзамены, будешь управлять туземцами. Ким принял это во
    внимание, ибо начал понимать, что последует за экзаменами.
    Потом наступили каникулы, тянувшиеся от августа до конца
    октября,— продолжительность их обусловливалась периодами жары
    и дождей. Киму сообщили, что он поедет на север, на какую-то
    горную станцию за Амбалой, где отец Виктор устроит его.
    — Казарменная школа?— спросил Ким, который задавал много
    вопросов, но думал еще больше.
    — Да, должно быть,— ответил учитель.— Не вредно вам
    будет пожить подальше от всяких проказ. До Дели вы можете
    доехать с молодым деКастро.
    Ким со всех сторон обдумал это. Он усердно работал, именно
    так, как учил его работать полковник. Каникулы должны
    принадлежать ему — это он понял из разговоров с товарищами, а
    после св. Ксаверия в казарменной школе будет мученье. Кроме
    того (и это была волшебная сила, стоящая всего остального!), он
    теперь умел писать. За три месяца он узнал, как при помощи
    пол-аны и небольшого запаса знаний люди могут говорить друг с
    другом без посредника. От ламы он не получил ни слова, но
    Дорога-то ведь оставалась. Ким жаждал вновь почувствовать ласку
    мягкой грязи, хлюпающей между пальцами ног, и у него текли
    слюнки при мысли о баранине, тушеной с коровьим маслом и

    капустой, о рисе, обсыпанном резко пахнущим кардамоном, о
    подкрашенном шафраном рисе с чесноком и луком и о запретных
    жирных базарных сластях. В казарменной школе его будут кормить
    сыроватой говядиной на тарелке, а курить ему придется тайком.
    Но ведь он сахиб и учится в школе св. Ксаверия, а эта свинья
    Махбуб Али… Нет, он не станет искать гостеприимства Махбуба
    Али… И все же… Он обдумывал все это, лежа один в дортуаре,
    и пришел к выводу, что был несправедлив к Махбубу.
    Школа опустела, почти все учителя разъехались,
    железнодорожный пропуск полковника Крейтона лежал у Кима в
    руке, и он гордился тем, что не истратил на роскошную жизнь
    деньги полковника Крейтона и Махбуба. Он все еще владел двумя
    рупиями и семью анами. Его новый чемодан из воловьей кожи,
    помеченный буквами «К. О. X.», и сверток с постельными
    принадлежностями лежали в пустом дортуаре.
    — Сахибы всегда прикованы к своему багажу,— сказал Ким,
    кивая на вещи.—Вы останетесь здесь.
    Греховно улыбаясь, он вышел наружу под теплый дождь и
    отыскал некий дом, наружный вид которого отметил раньше…
    —Аре! Или ты не знаешь, что мы за женщины, мы, живущие в
    этом квартале? О стыд!
    — Вчера я родился, что ли?— Ким по туземному сел на
    корточки среди подушек в одной из комнат верхнего этажа.—
    Немного краски и три ярда ткани, чтобы помочь мне устроить одну
    штуку. Разве это большая просьба?
    — Кто она? Ты сахиб. Значит, еще не дорос, чтобы
    заниматься такими проказами.
    — О, она? Она дочь одного учителя полковой школы в
    военном поселке. Он два раза бил меня за то, что я в этом
    платье перелез через их стену. А теперь я хочу пойти туда в
    одежде мальчикасадовника. Старики очень ревнивы.
    — Это верно. Не шевелись, пока я мажу тебе лицо соком.
    — Не слишком черни, найкан. Мне не хочется показаться ей
    какимнибудь хабаши (негром).
    — О, любовь не обращает внимания на такие вещи. А сколько
    ей лет?
    — Лет двенадцать, я думаю,— ответил бессовестный Ким,—
    и грудь помажь. Возможно, отец ее сорвет с меня одежду, и если
    я окажусь пегим…— он расхохотался.
    Девушка усердно работала, макая тряпичный жгут в блюдечко
    с коричневой краской, которая держится дольше, чем сок грецкого
    ореха.
    — А теперь пошли купить мне материи для чалмы. Горе мне,
    голова моя не выбрита! А он, может, сорвет с меня чалму.
    — Я не цирюльник, но постараюсь. Ты родился, чтобы
    разбивать сердца! И все это переодеванье ради одного вечера?
    Имей в виду, что краска не смывается.— Она тряслась от хохота
    так, что браслеты на руках и ногах ее звенели.— Но кто мне
    заплатит за это? Сама Ханифа не дала бы тебе лучшей краски.
    — Уповай на богов, сестра моя,— важно произнес Ким,
    морща лицо, когда краска высохла.— К тому же, разве тебе
    приходилось когданибудь так раскрашивать сахиба?
    — В самом деле, не приходилось. Но шутка не деньги.
    — Она много дороже денег.
    — Дитя, ты, бесспорно, самый бесстыдный сын шайтана,
    которого я когда-либо знала, если такими проделками отнимаешь
    время у бедной девушки, а потом говоришь: «Разве шутки тебе не
    достаточно?» Далеко ты пойдешь в этом мире.— Она шутливо
    поклонилась ему, как кланяются танцовщицы.
    — Все равно. Поторопись и побрей мне голову.— Ким
    переминался с ноги на ногу, глаза его горели весельем при мысли
    о чудесных днях впереди. Он дал девушке четыре аны и сбежал с
    лестницы как настоящий мальчик-индус низкой касты. Следующий
    визит его был в харчевню, где он, не жалея средств, устроил
    себе роскошный и жирный пир.
    На платформе Лакхнауского вокзала он видел, как молодой
    деКастро, весь покрытый лишаями, вошел в купе второго класса.
    Ким снизошел до третьего класса, где стал душой общества. Он
    объяснил пассажирам, что он помощник фокусника, который покинул
    его, больного лихорадкой, и что он догонит своего хозяина в
    Амбале. По мере того как в вагоне менялись пассажиры, он
    варьировал свой рассказ, украшая его ростками расцветающей
    фантазии, тем более пышной, что он так долго лишен был
    возможности говорить с туземцами. В ту ночь во всей Индии не
    было существа счастливее Кима. В Амбале он вышел и, хлюпая по
    мокрым полям, побрел на восток к деревне, где жил старый
    военный.
    Около этого времени полковник Крейтон, находившийся в
    Симле, получил из Лакхнау телеграмму, извещавшую его, что
    молодой О’Хара исчез. Махбуб Али был в городе, где продавал
    лошадей, и как-то раз утром полковник рассказал ему всю
    историю, когда они вместе скакали вокруг Анандельского
    скакового поля.
    — О, это пустяки,— промолвил барышник,— люди подобны
    лошадям. Они иногда нуждаются в соли, и если в кормушках соли
    нет, они слизывают ее с земли. Он на некоторое время вернулся
    на Дорогу. мадраса ему надоела. Я знал, что так будет. В другой
    раз я сам возьму его с собой на Дорогу. Не надо беспокоиться,
    Крейтон-сахиб. Он подобен пони, которого готовили для поло, а
    тот вырвался и убежал учиться игре в одиночку. — Так вы
    думаете, он не умер?
    — Лихорадка может убить его. Ничто другое мальчишке не
    грозит. Обезьяна с деревьев не падает.
    На другое утро на том же поле Махбуб подъехал на жеребце к
    полковнику.
    — Все вышло так, как я думал,— сказал барышник.— Во
    всяком случае, он проходил через Амбалу, а там, узнав на
    базаре, что я здесь, написал мне письмо.
    — Читай,— произнес полковник со вздохом облегчения.
    Нелепо, что человек его общественного положения мог
    интересоваться маленьким туземным бродягой, но полковник помнил
    о беседе в поезде и не раз в продолжение немногих минувших
    месяцев ловил себя на размышлениях об этом странном,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    в месяц и полковник Крейтон постарается найти для него
    подходящее место.
    Ким с самого начала притворился, что понимает не больше
    одного слова из трех. Тогда полковник понял свою ошибку,
    перешел на урду, которым владел свободно, употребляя образные
    выражения, и Ким почувствовал удовлетворение. Человек, который
    так превосходно знает местный язык, так мягко и бесшумно
    двигается, чьи глаза так отличаются от тупых, тусклых глаз
    прочих сахибов, не может быть дураком.
    — Да, и ты должен научиться видеть дороги, и горы, и
    реки, и хранить эти рисунки в своей памяти, пока не наступит
    удобное время перенести их на бумагу. Быть может, однажды,
    когда ты будешь землемером и мы будем работать вместе, я скажу
    тебе: «Проберись за те горы и посмотри, что лежит за ними». А
    кто-нибудь скажет: «В тех горах живут злые люди, и они убьют
    землемера, если он будет с виду похож на сахиба». Что тогда?
    Ким задумался: «Не опасно ли ходить в той же масти, что и
    полковник?»
    — Я передал бы вам слова того человека.
    — Но если бы я ответил: «Я дам тебе сто рупий за
    сообщение о том, что находится по ту сторону гор,— за рисунок
    какой-нибудь речки и кое-какие сведения о том, что говорят люди
    в деревнях»?
    — Почем я знаю? Я еще мальчик. Подождите, пока я стану
    мужчиной.— Но, заметив, что полковник нахмурился, он
    продолжал:— Думаю, впрочем, что я через несколько дней
    заработал бы эти сто рупий.
    — Каким путем?
    Ким решительно покачал головой.
    — Если я скажу, каким образом я их заработаю, другой
    человек может подслушать это и опередить меня. Нехорошо
    отдавать знание даром.
    — Скажи теперь,— полковник вынул рупию. Кимова рука
    потянулась было к ней и вдруг опустилась.
    — Нет, сахиб, нет. Я знаю, сколько будет заплачено за
    ответ, но не знаю, почему задан вопрос.
    — Так возьми ее в подарок,— сказал Крейтон, бросая ему
    монету.— Нюх у тебя хороший. Не допускай, чтобы его притупили
    у св. Ксаверия. Там многие мальчики презирают черных людей.
    — Их матери были базарными женщинами,— сказал Ким. Он
    хорошо знал, что нет ненависти, равной той, которую питает
    метис к своему единоутробному брату.
    — Правильно, ты сахиб и сын сахиба. Поэтому никогда не
    позволяй себе презирать черных людей. Я знаю юношей, только что
    поступивших на государственную службу и притворявшихся, что они
    не понимают языка и обычаев черных людей. Им снизили жалованье
    за такое невежество. Нет греха большего, чем невежество.
    Запомни это.
    Несколько раз в течение этой поездки на юг, тянувшейся
    целых двадцать четыре часа, посылал полковник за Кимом и всякий
    раз подробно развивал эту последнюю мысль.
    «Значит, все мы — звенья одной цепи,— сказал себе,
    наконец, Ким,— полковник, Махбуб Али и я, когда стану
    землемером. Вероятно, я буду служить ему, как служил Махбубу
    Али. Прекрасно, если это позволит мне вернуться на Дорогу.
    Одежда моя не становится удобней от того, что ее носишь долго».
    Когда они вышли на битком набитый Лакхнауский вокзал, ламы
    там не оказалось. Ким не выдал своего разочарования. Полковник
    погрузил его вместе с его опрятным, аккуратно уложенным
    имуществом в тхика-гари и одного отправил в школу св. Ксаверия.
    — Я не прощаюсь, потому что мы опять встретимся,—
    крикнул он.— И много раз, если только в тебе действительно
    есть хорошие задатки. Но ты еще не подвергался испытанию.
    — Даже в тот вечер, когда я принес тебе,— Ким, как ни
    странно, осмелился сказать «тум»— местоимение, допустимое
    только при обращении, к равному,—родословную белого жеребца?
    — Многое достигается забвением, братец,— сказал
    полковник, взглянув на него так, что взгляд этот пронзил Кима
    насквозь, когда он влезал в экипаж.
    Минут пять он приходил в себя. Потом с видом знатока
    вдохнул новый воздух.
    — Богатый город,— промолвил он,— богаче Лахора. Должно
    быть, базары тут очень хороши. Извозчик, покатай-ка меня по
    здешним базарам.
    — Мне приказано отвезти тебя в школу,— извозчик
    обратился к нему на «ты», что по отношению к белому человеку
    считается дерзостью. Ким очень недвусмысленно (отличное знание
    местного языка) разъяснил ему его ошибку, влез на козлы и,
    когда между ними установилось полное взаимопонимание, катался
    часа два, оценивая, сравнивая и наслаждаясь.
    Нет города,— если не считать Бомбея, короля городов,—
    равного Лакхнау по красоте и богатству архитектуры, обозреваешь
    ли его с моста, перекинутого через реку, или смотришь с
    верхушки Имамбары вниз, на золоченые зонтики Чхаттар-Манзилаи
    деревья, в которых тонет город. Правители украсили его
    фантастическими зданиями, одарили своими щедротами, битком
    набили наемниками и залили кровью. Он — обитель праздности,
    интриг и роскоши, и жители его утверждают, что только в нем да
    еще в Дели говорят на чистейшем урду.
    — Хороший город… красивый город.— Извозчику, уроженцу
    Лакхнау, приятно было слушать такие комплименты, и он рассказал
    Киму много удивительных вещей, тогда как английский гид говорил
    бы только о Восстании.
    — Ну, а теперь поедем в школу,— сказал, наконец, Ким.
    Низкие белые здания большой школы св. Ксаверия in Partibus
    стоят среди обширной усадьбы по ту сторону реки Гумти на
    некотором расстоянии от города.

    — Что за люди там внутри?—спросил Ким.
    — Молодые сахибы, сплошь дьяволята, но, говоря по правде
    (ведь я многих из них вожу на вокзал и обратно), не видал я
    среди них ни одного такого истинного дьявола, как ты — молодой
    сахиб, которого я везу сейчас.
    Само собой разумеется, Ким не упустил случая позабавиться
    разговором с несколькими легкомысленными дамами (ведь его
    никогда не учили презирать их), глядевшими из окон верхних
    этажей на какойто улице, и в обмене любезностями постоял за
    себя. Он собирался было дать отпор последней из дерзостей
    извозчика, как вдруг взгляд его — а уже смеркалось — упал на
    человека, сидевшего у одного из белых оштукатуренных столбов
    под воротами, прорезанными в длинной стене.
    — .Стой!— крикнул он.— Стой здесь! Я не сразу поеду в
    школу.
    — А кто мне заплатит за то, что я возил тебя взад и
    вперед?— с раздражением спросил извозчик.— Сумасшедший он,
    что ли, этот мальчишка? Прошлый раз это была танцовщица. Теперь
    жрец.
    Ким опрометью соскочил на землю и уже гладил пыльные ноги
    под грязным желтым халатом.
    — Я ждал здесь полтора дня,— прозвучал ровный голос
    ламы.— Нет, со мною был ученик. Тот, кто в храме Тиртханкары
    был моим другом, дал мне в дорогу проводника. Я уехал из
    Бенареса поездом, когда мне передали твое письмо. Да, я хорошо
    питаюсь. Я не нуждаюсь ни в чем.
    — Но почему не остался ты с женщиной из Кулу, о святой
    человек? Как ты попал в Бенарес? Тяжко было у меня на сердце с
    тех пор, как мы расстались.
    — Женщина утомила меня непрестанной болтовней и
    требованиями талисманов для детей. Я расстался с этими людьми,
    позволив ей приобрести заслугу подарками. Но все же она женщина
    щедрая, и я дал обещание вернуться в ее дом, если в этом будет
    необходимость. Затем, поняв, что я одинок в этом великом и
    страшном мире, я уехал на поезде в Бенарес, где познакомился с
    неким человеком, обитающим в храме Тиртханкары; он такой же
    искатель, как я.
    — А твоя Река?— сказал Ким.— Я и забыл о твоей Реке.
    — Так скоро, мой чела? Я никогда не забываю о ней, но,
    покинув тебя, я счел за лучшее отправиться в этот храм за
    советом, ибо, видишь ли, Индия очень велика и возможно, что
    некоторые мудрые люди, жившие раньше нас,— их было два-три
    человека — оставили указания насчет местоположения нашей Реки.
    В храме Тиртханкары этот предмет вызывает разногласия: одни
    говорят одно, другие — другое. Люди там учтивы.
    — Так. Но что ты делаешь теперь?
    — Я приобретаю заслугу тем, что помогаю тебе, мой чела,
    достигнуть мудрости. Жрец тех людей, которые служат Красному
    Быку, писал мне, что с тобою поступят так, как я желал. Я
    послал деньги, которых хватит на год, а потом, как видишь,
    пришел сюда, чтобы посмотреть, как ты войдешь во Врата Учения.
    Полтора дня я ждал,— не потому, что меня влекла
    привязанность,— это несогласно с Путем,— но, как говорили в
    храме Тиртханкары, потому, что, заплатив деньги за обучение, я
    вправе был проследить за тем, как совершится это дело. Они
    вполне разрешили мои сомнения. Я боялся, что, быть может,
    пришел сюда потому, что совращаемый алым туманом привязанности
    хотел видеть тебя. Но это не так… Кроме того, меня смущает
    один сон.
    — Но, святой человек, ты наверное не забыл Дороги и
    всего, что случилось на ней. Наверное, ты пришел сюда отчасти и
    потому, что хотел меня видеть?
    — Лошади озябли, их давным-давно кормить пора,— заныл
    извозчик.
    — Иди ты в джаханнам и сиди там со своей опозоренной
    теткой,— огрызнулся Ким через плечо.— Я совсем один в этой
    стране; я не знаю, куда я иду и что будет со мной. Я вложил
    сердце в письмо, которое я послал тебе; и если не считать
    Махбуба Али, а он патхан, у меня нет друга, кроме тебя, святой
    человек. Не уходи от меня совсем.
    — Я размышлял и об этом,— ответил лама дрожащим
    голосом.— Очевидно, что время от времени я буду приобретать
    заслугу,— если только не найду своей Реки,— удостоверяясь в
    том, что ты идешь по пути мудрости. Не знаю, чему тебя будут
    учить, но жрец писал мне, что во всей Индии ни один сын сахиба
    не будет обучен лучше, чем ты. Поэтому ты станешь таким
    сахибом, как тот, который дал мне эти очки,— лама старательно
    протер их,— в Доме Чудес, в Лахоре. Вот моя надежда, ибо он
    был источник мудрости, он мудрее многих монастырских
    настоятелей… Однако ты, быть может, забудешь меня и наши
    встречи.
    — Если я ел твой хлеб,— со страстью воскликнул Ким,—
    как могу я когда-нибудь забыть тебя?
    — Нет, нет,— старик отстранил от себя мальчика,— я
    должен вернуться в Бенарес. Время от времени (ведь я теперь
    знаю обычаи здешних писцов) — я буду посылать тебе письма и
    приходить сюда, чтобы увидеться с тобой.
    — Но куда я буду посылать письма?— простонал Ким,
    цепляясь за халат ламы и совершенно забыв, что он сахиб.
    — В храм Тиртханкары, в Бенарес. Это — место, где я буду
    жить, пока не найду моей Реки. Не плачь, ибо, видишь ли, всякое
    желание — иллюзия и снова привязывает тебя к Колесу… Войди
    во Врата Учения! Дай мне увидеть, как ты входишь… Ты любишь
    меня? Тогда иди, не то сердце мое разорвется… Я вернусь. Я
    непременно вернусь.
    Лама следил глазами за тхика-гари вплоть до того, как она,
    громыхая, въехала во двор, потом зашагал прочь, посапывая носом
    на каждом широком своем шагу. «Врата Учения» с шумом
    захлопнулись.
    Мальчик, рожденный и воспитанный в Индии, ни по характеру
    своему, ни по привычкам не похож на мальчика других стран, и
    учителя воспитывают его такими способами, каких английский
    учитель не одобрил бы. Поэтому вряд ли вас заинтересует жизнь

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58