• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    вспоминал все случившееся в этот вечер, жалобы Пинкертона и мое
    собственное жестокое решение. Если верить всякой чепухе, которую мне
    приходилось читать, сознание собственной добродетели должно было бы слу-
    жить мне поддержкой. На самом же деле меня терзала мысль, что я пожерт-
    вовал своим больным другом, испугавшись тюрьмы и огласки, а сознание
    собственной трусости никому еще не служило поддержкой в тяжелый час.

    ГЛАВА XVII
    СВЕДЕНИЯ С ВОЕННОГО КОРАБЛЯ

    На другой день, едва встало солнце, мы снялись с якоря и, подгоняемые
    крепким бризом, понеслись к белым домикам города, утопавшим в зелени.
    Очень скоро мы уже вошли в маленькую гавань, где стояло много судов, и
    я, помнится, обратил внимание на один военный корабль, но на душе у меня
    было так тяжело, что я скоро забыл об этом обстоятельстве.
    И вообще у меня было мало времени для размышлений. Шарп и Фаулер
    расстались со мной накануне в полной уверенности, что я лжец, каких ма-
    ло, и это милое мнение заставило их явиться к нам на борт, едва мы по-
    дошли к пристани, и предложить мне свою помощь и гостеприимство — оче-
    видно, наша сделка в их глазах была для меня лучшей рекомендацией. Мне
    надо было покончить с делами, я нуждался в помощи, и Фаулер почему-то
    произвел на меня приятное впечатление. Короче говоря, я воспользовался
    их любезностью. В первую половину дня я под руководством Шарпа подыски-
    вал покупателей для чая и шелка, а потом пообедал с ним в отдельном ка-
    бинете ресторана «Гавайи» (в присутствии третьих лиц Шарп был убежденным
    поборником трезвости). В четыре часа дня я отправился в бунгало Фаулера
    на пляже Вайкики, где провел вечер в обществе золотой молодежи Гонолулу;
    мы выкупались в море, пообедали, послушали музыку и потом почти до утра
    играли в покер. Я никогда не находил большого удовольствия в том, чтобы
    глубокой ночью проигрывать деньги какому-нибудь пьяному юнцу, но в этот
    вечер, признаюсь, такое времяпрепровождение показалось мне восхити-
    тельным, и я сорил деньгами моих кредиторов и пил шампанское Фаулера с
    равным успехом и беспечностью.
    На другое утро я проснулся с легкой головной болью и обнаружил, что
    рискую остаться без завтрака, — молодые кутилы, многие из которых еще не
    успели отрезветь, завладели кухней и принялись собственноручно стряпать
    завтрак, но, поскольку каждый хотел изготовить именно свое собственное
    блюдо и, не стесняясь, уничтожал плоды стараний своих соседей, я не сом-
    невался, что яиц будет разбито много, а яичниц изжарено мало. Однако,
    отыскав на полке кувшин молока и ломоть хлеба, я утолил свой голод и ре-
    шил незаметно отправиться погулять, прежде чем вчерашние развлечения во-
    зобновятся. Было воскресенье, и я мог, забыв о делах, насладиться про-
    гулкой по свежему воздуху и одиночеством.
    Я пошел по тропинке к морю вдоль подножия погасшего кратера, извест-
    ного под названием ДайамондХед. Тропинка вилась среди рощи вечнозеленых
    деревьев, где там и сям виднелись домики местных жителей. Тут я мог
    вдосталь налюбоваться картинами туземной жизни. Большеглазые голые ребя-
    тишки играли с поросятами, под деревом спал юноша, почтенный старец в
    очках читал по складам библию на гавайском языке, в ручье купалась юная
    дама (зрелище, несколько меня смутившее), а в густой тени возле домиков
    мелькали яркие пятна пестрых одеяний. Оттуда я вышел на пляж и побрел по
    песку навстречу ударам могучего пассата. С одной стороны, за сверкающей
    полосой прибоя, виднелась бухта, усеянная множеством парусов, слева
    бесплодные кручи и узкие ущелья поднимались к кратеру и синему небу.
    Несмотря на общество веселых парусников, мной вдруг овладело чувство не-
    избывного одиночества. Мне вспомнилось, как накануне за обедом кто-то
    рассказывал, что примерно над этим местом расположена пещера, уходящая в
    самые недра вулкана, куда можно проникнуть только с факелами, — там хра-
    нятся кости бесчисленных жрецов и воинов и ни на мгновение не умолкает
    голос невидимой реки, которая устремляется к морю по подземным ходам го-
    ры. И тут я внезапно понял, что бунгало, Фаулер и его приятели, делови-
    тый красивый город И корабли в его гавани — всего лишь дети вчерашнего
    дня, а за много веков до этого на острове, неведомая нам, подобно под-
    земной реке, текла жизнь туземцев со своей славой и честолюбивыми уст-
    ремлениями, со своими радостями, преступлениями и муками. Даже Халдея не
    казалась такой древней, а египетские пирамиды — такими таинственными; я
    услышал, как время отмеряется «барабанами и громом шагов» незапамятных
    завоеваний, и увидел себя поденкой. И дух вечности улыбнулся над банк-
    ротством «Пинкертона и Додда» и над мучениями совести младшего ком-
    паньона.
    Этому настроению философской грусти, без сомнения, способствовали и
    вчерашние мои эксцессы, — ведь не только добродетель таит в себе свою
    награду. Как бы то ни было, у меня стало легче на душе. Вдруг за поворо-
    том тропинки я увидел сигнальную станцию, построенную на самом краю уте-
    са. Новый, свежевыкрашенный дом был открыт всем ударам пассата. В окнах,
    обращенных к морю, не переставая, дребезжали стекла, и звук этот сливал-
    ся с грохотом прибоя, разбивающегося о подножия утесов; естественно, что
    обитатели дома не услышали моих шагов на узкой веранде.
    Их было двое: смотритель — пожилой моряк с седеющей бородой и тем
    особым выражением лица, которое бывает у людей, долго живущих в одино-
    честве, и его гость — уже немолодой краснобай в форме матроса английско-
    го военного флота, сидевший на столе и куривший сигару. Я был встречен
    очень любезно и вскоре уже слушал с улыбкой разглагольствования моряка.
    — Не родись я англичанином, — заявил он, между прочим, — я хотел бы
    быть французом. Все другие им и в подметки не годятся. Возьмите хоть Со-
    единенные Штаты — там без взятки и дня не проживешь. Знавал я одного
    американского моряка. Хороший был парень — тоже англичанин по рождению;
    он служил сигнальщиком на «Вьяндотте». Так он говорил, что никогда бы не
    получил такого места, если бы не «нашел общего языка с ребятами». Так
    вот прямо мне и сказал. Ну, мы здесь все англичане…
    — Боюсь, что я американец, — перебил я с виноватым видом.
    Он на секунду как будто смутился, но тут же оправился и сделал мне
    необычайно тактичный комплимент:
    — Да что вы говорите! Вот уж не подумал бы! По вас этого никак не
    скажешь, — заключил он, словно я признался, что хлебнул лишнего.
    Я поблагодарил его, как всегда благодарю его соотечественников, когда

    они говорят мне что-нибудь подобное (благодарю я их не столько за любез-
    ное отношение ко мне и к моей стране, сколько за проявление истинного
    британского духа и вкуса). Мое смирение настолько его смягчило, что он
    одобрительно отозвался об американской манере сшивать паруса.
    — Вы сшиваете паруса лучше нас, — сказал он. — Можете утверждать это
    с чистой совестью.
    — Спасибо, — ответил я, — не премину.
    После этого наша дружба начала крепнуть с удивительной быстротой, и,
    когда я стал прощаться, собираясь вернуться в бунгало Фаулера, мой новый
    знакомый соскочил со стола и предложил составить мне компанию. Я был
    этому рад, потому что его болтовня весьма меня забавляла. Но, когда он
    взял свою бескозырку, я обнаружил, что наша беседа может оказаться куда
    интереснее, чем я предполагал: на ленточке было написано «Буря».
    — Послушайте, — сказал я, когда мы попрощались со смотрителем и спус-
    тились с веранды на дорожку, — не ваш ли корабль подобрал команду «Летя-
    щего по ветру»?
    — Он самый, — ответил мой спутник. — И им здорово повезло: этот ост-
    ров Мидуэй — дыра, каких мало.
    — Я как раз оттуда, — заметил я. — Мы с моим компаньоном купили их
    бриг.
    — Прошу прощения, сэр, — вскричал матрос, — вы, значит, хозяин этой
    белой шхуны?
    — Да, — ответил я и продолжал: — Меня очень заинтересовала вся эта
    история, и я был бы вам очень благодарен, если бы вы рассказали, как их
    спасли.
    — Дело было так, — начал он. — Нам было приказано зайти на Мидуэй
    проверить, нет ли там потерпевших кораблекрушение, и мы приблизились к
    нему под вечер. Ночью мы еле ползли — так, чтобы добраться до острова к
    полудню: старик Тутльс… прошу прощения, сэр, — наш капитан боялся по-
    дойти к нему слишком близко ночью, ведь вокруг этого Мидуэя полно всяких
    подлых течений, — вы же это знаете, потому что были там. Ну, и, навер-
    ное, одно из них нас потащило, потому что, когда пробило шесть склянок,
    хоть мы еще должны были быть далеко от острова, кто-то вдруг увидел па-
    рус, а потом и мы все рассмотрели мачты большого брига. Тут мы прибавили
    ходу, и бриг вместе с островом прямо как вырос из воды. Мы разглядели,
    что бриг сидит на мели и что вымпел поднят, а флаг спущен. Прибой там
    здоровый, так что мы в лагуну входить не стали, а послали туда пару шлю-
    пок. Я сам в шлюпке не был, а только стоял у борта и смотрел, но ребята
    рассказывали, что все они там были перепуганы насмерть и ничего в толк
    взять не могли. Один все хныкал и заламывал руки. Первым на борт поднял-
    ся этот Трент — у него рука была замотана окровавленной тряпкой. Я стоял
    совсем рядом с трапом и заметил, что ему сильно не по себе. Он словно
    все время задыхался. Ну, и то сказать, было им чего испугаться. А за
    Трентом полез его помощник…
    — Годдедааль! — воскликнул я.
    — Хорошее имечко, ничего не скажешь, — засмеялся матрос, — да только
    оно было не настоящее — свое настоящее имя он скрывал, потому что проис-
    ходил из знатной семьи. Один из наших офицеров был с ним знаком в Анг-
    лии, он его узнал, подошел к нему и говорит: «Здравствуй, Норри, стари-
    на! «, — а тот до тех пор держался молодцом, как аристократу и положено,
    а тут, чуть услышал свое настоящее имя, побелел как полотно, посмотрел
    на мистера Сибрайта, словно черта увидел, и как хлопнется на палубу в
    обморок! «Отнесите его в мою каюту, — говорит мистер Сибрайт, — это бед-
    ный Норри Картью».
    — А какой он был, этот мистер Картью? — еле выговорил я.
    — Офицерский стюард говорил мне, что он из очень знатной семьи, — от-
    ветил мой приятель, — и отец у него был баронетом.
    — Я спрашиваю, каков он был из себя? — повторил я.
    — Самый обыкновенный. Я бы по виду не догадался, кто он такой. Прав-
    да, я ведь его видел, только когда он был весь оборван и перемазан.
    — Как же так! — воскликнул я. — Ах да, вспоминаю, он был болен все
    время, пока вы шли во Фриско…
    — Может, болен, а может, просто не хотел, чтобы его видели, только
    никуда он из каюты не выходил, и стюард, который носил ему обед, говорил
    мне, что он почти ничего не ел. А во Фриско его отправили на берег тай-
    ком от всех. Говорят, дело было так. Его старший брат умер, и он оказал-
    ся наследником, а перед этим он рассорился с семьей, и никто не знал,
    куда он делся. И вот, пока он трудился на торговом бриге, потерпел кру-
    шение на Мидуэе и уже складывал свои пожитки, готовясь пуститься в море
    на шлюпке, вдруг приходит наш корабль, он узнает, что стал богачом и
    его, того и гляди, выберут в парламент. Вот ему и не хотелось на людях
    показываться. Мы бы с вами на его месте тоже так поступили.
    — Возможно, — ответил я. — Ну, а остальных-то вы сидели?
    — Само собой, — ответил он, — и ничего дурного о них сказать не могу.
    Харди, например, много на своем веку повидал, знал и несчастья и удачу.
    Очень он мне нравился. Хороший человек. Такой образованный, знал фран-
    цузский и на латыни изъяснялся, что твой туземец. И красив к тому же.
    — Много они рассказывали о кораблекрушении? — спросил я.
    — А чего там было рассказывать? — ответил матрос. — Об этом уж все в
    газетах написали. Харди больше рассказывал о том, как он водил зна-
    комство с жокеями, с призовыми боксерами, актерами и прочей такой компа-
    нией… А вот и моя лошадь, так что, с вашего разрешения, я тут с вами
    попрощаюсь.
    — Минуточку, — оказал я. — Мистер Сибрайт на борту?
    — Нет, сэр, — ответил матрос, — он сейчас на берегу. Я сам отвозил
    его чемодан в отель.
    На этом мы расстались, но мой новый знакомый тут же обогнал меня,
    восседая на коне (взятом из прокатной конюшни), который явно презирал
    своего всадника. Я пошел своей дорогой, и в голове моей теснились самые
    разные мысли. Мне казалось, что у меня в руках ключ к разгадке всех этих
    тайн. Я узнал настоящее имя Диксона, — его звали Картью. Я узнал, на ка-
    кие деньги Бэллерс пытался купить бриг, — и это была часть наследства,
    полученного Картью. И к моей мысленной галерее картин, повествующих о
    судьбе «Летящего по ветру», прибавилась еще одна картина, пожалуй, наи-
    более драматичная. Я увидел палубу военного корабля у берегов затерянно-
    го в океане острова, офицеров и матросов, и среди них — человека, скры-
    вавшего свое происхождение, пока он плавал на торговом бриге, избежавше-
    го гибели в море и упавшего без чувств, когда он услышал свое собствен-
    ное имя. Я не мог не вспомнить мой разговор с ним по телефону. Повидимо-
    му, у этого Диксона. Годдедааля или Картью совесть была сильно нечиста.
    Судя по лицу на фотографии, которую мы нашли на «Летящем по ветру», изо-
    браженный на ней человек вполне был способен на подобные бурные пережи-
    вания, и я пришел к заключению, что Годдедааль (или Картью) — это раз-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    все мои книги в порядке, и я не знаю, что мне делать, словно у меня по-
    мутилось в голове. Лауден, если будут какие-нибудь неприятности, то я
    постараюсь выгородить тебя. Я уже заявил, судебным исполнителям, что ты
    ничего не понимаешь в делах и не занимался ими. Хочу верить, что я пос-
    тупил правильно. Я знаю, что это была большая вольность с моей стороны.
    Я знаю, что ты имеешь полное право жаловаться. Но если бы ты слышал, что
    они говорили! А ведь я всегда действовал в рамках закона. Даже ты с тво-
    ей щепетильностью не мог бы ни к чему придраться, если бы все пошло так,
    как надо. И ведь ты знаешь, что покупка «Летящего по ветру» была самой
    крупной нашей сделкой, а предложил ее ты. Мэйми говорит, что никогда бы
    не смогла взглянуть тебе в лицо, если бы купить его предложил я. Она та-
    кая щепетильная!
    Твой замученный Джим.
    Последнее письмо начиналось без всякого обращения:
    «Моей деловой карьере пришел конец. Я сдаюсь, у меня не осталось
    больше сил. Наверное, мне надо бы радоваться, потому что все кончено и
    суд уже был. Не знаю, как я его перенес, и ничего не помню. Если опера-
    ция закончится благополучно — я имею в виду «Летящий по ветру», — мы уе-
    дем в Европу и будем жить на проценты с капитала. Работать я больше не
    смогу. Меня начинает бить дрожь, когда кто-нибудь со мной заговаривает.
    Прежде я всегда надеялся и работал не покладая рук. А к чему это приве-
    ло? Я хочу лежать в гамаке, ни о чем не думать и читать Шекспира. Не
    считай меня трусом, Лауден, я просто болен. Мне необходимо отдохнуть.
    Всю жизнь я трудился изо всех сил, не щадя себя. Каждый заработанный
    мной доллар я чеканил из собственного мозга. Подлостей я никогда не де-
    лал, всегда старался быть порядочным человеком, подавал нищим и теперь
    имею право отдохнуть. Я должен отдыхать целый год, иначе умру от беспо-
    койства и мозгового переутомления. Не думай, что я преувеличиваю, дело
    обстоит именно так. Если ты все-таки чтонибудь нашел, доверься Спили и
    постарайся, чтобы кредиторы не пронюхали о твоей находке. Я помог тебе,
    когда ты попал в беду, — помоги же теперь мне. Не обманывай себя. Если
    ты не поможешь мне сейчас, потом будет поздно. Я стал клерком и путаюсь
    в расчетах. Мэйми работает машинисткой на бирже. Для меня в жизни ничего
    не осталось. Я знаю, тебе будет неприятно сделать то, о чем я прошу.
    Помни только об одном: это жизнь или смерть для Джима Пинкертона.
    Постскриптум. Мы выплатили семь центов за доллар. Какое падение! Ну,
    слезами горю не поможешь, я не буду хныкать. Но, Лауден, я хочу жить. Я
    отказался от всяких честолюбивых замыслов, я просто хочу жить, и только.
    Все-таки в жизни для меня еще осталось много радости. Я оказался плохим
    клерком. Будь я хозяином, такой работник не удержался бы у меня и сорока
    минут, но я уже больше не хозяин и никогда им не буду. Ты — моя послед-
    няя надежда. Так помоги же Джиму Пинкертону».
    За этим постскриптумом следовал еще один, полный таких же жалоб и
    просьб, а кроме того, в письмо было вложено заключение врача, достаточно
    мрачное. Какое впечатление все это произвело на меня, догадаться нетруд-
    но. Кончив читать, я подошел к борту и с глубоким вздохом устремил
    взгляд на огни Гонолулу. В первое мгновение я совсем растерялся, но по-
    том почувствовал внезапный прилив энергии. На Джима мне больше нельзя
    было полагаться, я должен был действовать сам и все решать на свою от-
    ветственность.
    Но одно дело — сказать, а другое — сделать. Я испытывал жгучую жа-
    лость к моему несчастному другу. Его отчаяние угнетало меня. Я вспоми-
    нал, каким он был, и с болью видел, насколько несчастье сломило его. Я
    не чувствовал силы ни последовать его предложению, ни поступить напере-
    кор ему. Воспоминание о моем отце, которого никто не мог обвинить в
    злостном банкротстве, страх перед законом — на меня словно повеяло тю-
    ремным холодом — толкали меня в одну сторону, а просьбы моего больного
    друга — в другую. Но и пока я колебался, я твердо знал одно: раз выбрав
    путь, я пойду по нему до конца.
    Тут я вспомнил, что у меня есть друг, с которым я могу посовето-
    ваться. Спустившись в каюту, я сказал, обращаясь к нашим гостям:
    — Господа! Я прошу у вас еще несколько минут, хотя боюсь, они пока-
    жутся вам долгими, так как я лишу вас собеседника. Мне надо поговорить с
    капитаном Нейрсом.
    Оба, контрабандиста вскочили на ноги, заявляя, что дать больше не мо-
    гут, что и так уже они многим рискуют и что, если я немедленно не прис-
    туплю к делу, они вернутся на берег.
    — Как вам угодно, господа, — ответил я, — и, во всяком случае, я еще
    не знаю, могу ли предложить вам что-нибудь вас интересующее. Кроме того,
    прежде надо многое решить, и позвольте сказать вам, что я не привык
    действовать по принуждению.
    — Само собой разумеется, мистер Додд. Мы вовсе не хотим вас к че-
    му-нибудь принудить, — сказал Фаулер, — но подумайте и о нашем положении
    — оно действительно опасно. Ведь не только мы видели вашу шхуну, когда
    она обогнула Вайманоло.
    — Мистер Фаулср, — заметил я, — я ведь тоже не вчера родился. Разре-
    шите, я выскажу вам свое мнение — возможно, я ошибаюсь, но переубедить
    меня не удастся; если бы таможенники собирались нагрянуть на нашу шхуну,
    они уже были бы здесь. Другими словами, кто-то нам ворожит, и, думаю, я
    не ошибусь, если скажу, что имя этого благодетеля — Фаулер.
    Они оба расхохотались, и, после того как была раскупорена еще одна из
    бутылок шампанского, преподнесенных Лонгхерстом Джиму, они без дальней-
    ших возражений отпустили меня с капитаном на палубу. Я протянул Нейрсу
    письма, и он быстро их просмотрел.
    — Я хочу знать ваше мнение, капитан, — сказал я, — как вы думаете,
    что все это означает?
    — Это означает, — ответил капитан, — что вам предстоит во всем поло-
    житься на Спиди, отдать ему всю выручку, а самому помалкивать. Я даже
    жалею, что вы мне показали письма. Если добавить к этому деньги с брига,
    сумма получится немалая, и ее сокрытие…
    — То есть если я на это пойду, — сказал я.
    — Именно, — ответил он, — если вы на это пойдете.
    — А какие есть за и против? — заметил я.
    — Во-первых, тюрьма, — ответил капитан. — Но даже если вы ее избежи-
    те, у вас будет нехорошо на душе. Сумма достаточно велика, чтобы из-за
    нее могли выйти большие неприятности, но все же не настолько велика,
    чтобы служить оправданием. Человек, который продает свою совесть меньше

    чем за шестизначную цифру, падает в собственных глазах. По крайней мере
    так дело обстоит со мной. Ради миллиона еще можно бы рискнуть. Да и
    то… А после такой сделки останется скверный вкус во рту. Ну, и, кроме
    того, Спиди. Вы его хорошо знаете?
    — Не очень, — ответил я.
    — Так вот, он может испариться, захватив с собой весь капитал, но,
    даже если нет, вам, пожалуй, придется поить и кормить его до конца вашей
    жизни. Я бы не стал так рисковать. Конечно, вы должны думать о мистере
    Пинкертоне, он ведь был вам хорошим другом и помогал вам как только мог.
    Не так ли?
    — Именно! — воскликнул я. — Мне трудно дан: с объяснить вам, скольким
    я ему обязан.
    — Да, это имеет значение, — заметил капитан. — Если бы речь шла
    только о денежной стороне вопроса, я бы сказал — «слишком мало», но при-
    ходится поступаться своими принципами, когда дело касается настоящих
    друзей. Судя по всему, ваш Пинкертон насмерть перепуган и болен, и за-
    писку его врача нельзя назвать слишком обнадеживающей! Так вот, предс-
    тавьте себе, каково вам будет, если он умрет. А с другой стороны, вся
    ответственность за сокрытие этих денег падет на вас. Ваше положение в
    двух словах сводится к следующему: «Мой друг Пинкертон может попасть на
    тот свет, я могу попасть в тюрьму. Чего я боюсь меньше?»
    — По-моему, это не совсем верно, — запротестовал я. — Приходится вы-
    бирать между тем, что честно и что нечестно.
    — Что же, — ответил Нейрс, — мне кажется, такое соображение вас не
    смущало, когда вы взялись за контрабанду опиума.
    — Вы правы, — ответил я, — хоть мне и очень стыдно признаться в этом.
    — Тем не менее, — продолжал Нейрс, — вы взялись за это дело без коле-
    баний, и мне пришлось выслушать немало ваших жалоб, что опиума у нас го-
    раздо меньше, чем вам хотелось бы. Вероятно, ваш компаньон не видит
    большой разницы между сокрытием капитала и контрабандой.
    — Да, так оно и есть! — воскликнул я. — И, хотя я чувствую, что это
    далеко не одно и то же, я не могу вам объяснить, в чем разница.
    — Так всегда бывает, — заметил Нейрс назидательно. — Кому что нравит-
    ся. Но как это все подействует на вашего друга? Вы отказываете ему в
    одолжении, ссылаясь на то, что поступить так было бы нечестно; вы нано-
    сите ему удар и обливаете его презрением. Поверьте, мистер Додд, никакая
    дружба этого не выдержит. Вы должны либо стать на точку зрения вашего
    друга, либо порвать с ним.
    — Не верю! — воскликнул я. — Вы не знаете Джима!
    — Ну, сами увидите, — ответил Нейрс. — И вот еще что: эти деньги, ка-
    жется, очень нужны мистеру Пинкертону. Для него они означают жизнь и
    здоровье. Но, если поделить эту сумму между всеми вашими кредиторами, на
    долю каждого придутся гроши, и вам даже спасибо не скажут. Ведь всем из-
    вестно, на какие затраты вы решились за право обыскать этот бриг. И вот,
    добившись своего, вы возвращаетесь в Сан-Франциско и выплачиваете своим
    кредиторам десять тысяч… ну, пусть даже двадцать, причем вам придется
    признаться, что часть этой суммы выручена за контрабанду. А ведь Билли
    Фаулер расписки вам не выдаст — и не надейтесь! Взгляните теперь на все
    со стороны. Ясно как день, что вас заподозрят в утайке. Эти десять тысяч
    — пустяки, и все еще будут удивляться вашему нахальству. Таким образом,
    мистер Додд, как бы вы ни поступили, ваша репутация погибла, и пусть это
    вас не беспокоит.
    — Наверное, вы мне не поверите, — сказал я, — но я испытываю большое
    облегчение.
    — Ну, значит, мы с вами устроены по-разному, и, раз уж речь зашла обо
    мне, подумайте и о моем положении. Я не причиню вам лишних неприятнос-
    тей, у вас и своих хватает; если моему другу грозит беда, у меня доста-
    нет совести закрыть глаза и сделать то, что он просит, но в то же время
    мои хозяева — это тоже ваши кредиторы, а я их представитель, и мне при-
    дется смотреть в сторону, пока утаиваемая от них сумма будет переправ-
    ляться на берег в карманах мистера Спиди. Но я готов с радостью сделать
    это для вас, мистер Додд, и жалею только, что не могу сделать большего.
    — Спасибо, капитан, — ответил я, — однако мое решение твердо — я вы-
    бираю честный путь.
    — Но не из-за меня же? — спросил капитан.
    — Отчасти, — ответил я. — Надеюсь, что я не трус и решился бы ради
    Джима на воровство, но ведь речь идет и о вас, и о Спиди, и о многих еще
    других, и, значит, таким образом, я Джима спасти не могу. Когда мы вер-
    немся во Фриско, я буду работать для него. Возможно, этого будет мало, и
    он все-таки умрет, а меня замучат угрызения совести, но другого выхода
    нет.
    — Не знаю, правильно ли вы поступаете, — ответил Нейрс, — но для меня
    так, конечно, лучше. И вот что: не попросить ли вам наших гостей уехать
    не солоно хлебавши? Какой смысл рисковать ради кредиторов?
    — Кредиторы тут ни при чем, — ответил я, — но я их слишком долго за-
    держивал, и теперь у меня не хватает духу просто так указать им на
    дверь.
    И действительно, только эта причина побудила меня заключить сделку,
    которая была мне теперь ни к чему. Но она оказалась настолько занятной,
    чти я почувствовал себя вполне вознагражденным за свои хлопоты. Фаулер и
    Шарп были чрезвычайно хитрые «и ловкие дельцы. Почему-то они оказали мне
    честь, сочтя меня себе подобным, и к тому времени, когда мы кончили тор-
    говаться, успели проникнуться ко мне глубочайшим уважением. Я заслужил
    его только благодаря тому, что говорил чистую правду и не скрывал своего
    равнодушия к результатам наших переговоров. Но они, разумеется, не могли
    принять это за чистую монету.
    Когда я, например, упомянул, что у меня всего только двести сорок
    фунтов опиума, мои контрабандисты обменялись многозначительным взглядом,
    словно говорившим: «Вот достойный нас противник», — а когда я небрежно
    назначил пятьдесят пять долларов за фунт в ответ на предложенные ими
    двадцать, сказав при этом: «Меня все это мало интересует, господа, хоти-
    те берите, хотите нет, но, во всяком случае, выпейте еще шампанского», —
    я с большим удовольствием заметил, как Шарп толкнул Фаулера локтем в
    бок, и тот поперхнулся и вместо радостного «Наливайте! «, запинаясь,
    пробормотал: «Нет, мы больше пить не будем. Спасибо, мистер Додд!» Более
    того: когда сделка была наконец заключена, опиум приобретен ими по
    пятьдесят долларов за фунт (весьма выгодный вариант для моих кредиторов)
    и наши гости отправились восвояси на своем вельботе, мне удалось услы-
    шать следующую лестную похвалу (они, очевидно, не знали, что по тихой
    воде звук разносится очень далеко):
    — Этому Додду палец в рот не клади! — сказал Шарп.
    — Хоть убейте, не понимаю, что у него на уме, — поддержал его Фаулер.
    И вот мы снова остались одни на «Норе Крейн». Я снова мучительно

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    — О каком же? — спросил он.
    — Самозваный капитан Трент, самозваный Годдедааль, самозваная команда
    — все отправились к себе на родину, — сказал я. — Если мы правы, никто
    из них туда не попадет. И, по-вашему, подобное обстоятельство пройдет
    незамеченным?
    — Это же моряки, — сказал капитан, — всего только моряки. Если бы они
    все были из одного города, я бы этого не сказал. Но ведь один из Гулля,
    другой из Швеции, третий с Клайда, четвертый с Темзы. Ну, и в каждом от-
    дельном месте что будет? Ничего особенного. Просто еще один моряк пропал
    без вести: перепился до смерти, или утонул, или был брошен в каком-то
    дальнем порту — обычный конец моряка.
    Горечь, звучавшая в его словах, сильно на меня подействовала.
    — Не знаю, — воскликнул я, вскакивая на ноги (мы уже некоторое время
    сидели на земле), — не знаю, как я смогу теперь вернуться к Джиму…
    — Вот что, — сказал Нейрс, проявляя неожиданный такт, — мне пора на
    шхуну. Джонсон на бриге укладывает последние паруса, а перед выходом в
    море «Нору» надо привести в порядок. Может быть, вы хотите пока побыть
    на этом птичьем дворе? Перед ужином я пришлю за вами лодку.
    Его предложение меня обрадовало. В эту минуту мне больше всего хоте-
    лось побыть одному — настолько, что меня не пугала возможность получить
    солнечный удар или ослепнуть от блеска песка и воды. Мне трудно пере-
    дать, о чем я думал: о Джиме, о Мэйми, о нашем разорении, об утраченных
    мною надеждах, о судьбе, которая ожидала меня, — скучная и однообразная
    работа, не приносящая ни славы, ни радости, от которой меня избавит
    только смерть. Во всяком случае, я был так погружен в свои грустные раз-
    мышления, что совершенно не обращал внимания, куда иду. И какимто обра-
    зом оказался в самой высокой части островка, до которой добрался по той
    части кустарника, где почти не гнездились птицы. И тут, очнувшись, я
    сделал свое последнее открытие.
    С того места, где я стоял, передо мной открывался широкий вид на ла-
    гуну, на окаймлявший ее риф, на безграничный простор океана за ним. В
    лагуне я увидел соседний островок, бриг, «Нору Крейн» и шлюпку с «Норы»,
    которая направлялась к островку, где я, находился, — солнце уже почти
    касалось краем моря, и над камбузом шхуны вился дымок, возвещавший ужин.
    Таким образом, хотя мое открытие было и поразительным и многозначи-
    тельным, у меня не было времени подробно его рассмотреть. Увидел же я
    черные угли большого костра. Судя по всему, он горел несколько дней и
    пламя достигало огромной высоты. Взглянув на полуобугленную балку, ле-
    жавшую на самом краю кострища, я догадался, что костер этот поддерживали
    валявшимися на берегу обломками кораблей и что поддерживал его не один
    человек. И я понял, что несколько несчастных, потерпевших крушение, доб-
    рались до этого клочка суши, затерянного в океане, и жгли здесь свой
    сигнальный костер. В следующее мгновение до меня донесся оклик — шлюпка
    пристала к берегу; и я, вспугивая птиц, пошел напролом через кусты, что-
    бы навсегда, как я надеялся, расстаться с этим унылым островком.

    ГЛАВА XVI,
    В КОТОРОЙ Я СТАНОВЛЮСЬ КОНТРАБАНДИСТОМ, А КАПИТАН ЗАНИМАЕТСЯ КАЗУИС-
    ТИКОЙ

    Эту последнюю ночь, проведенную в лагуне острова Мидуэй, я почти не
    спал, так что на следующее утро, когда с первыми лучами солнца мы сня-
    лись с якоря, я еще лежал, охваченный тяжелой дремой, и поднялся на па-
    лубу, только когда шхуна уже выходила из узкого прохода в открытое море.
    Почти у самого ее борта с ревом развертывался свиток белых бурунов, а
    позади я увидел клубы дыма, поднимавшиеся над остовом брига. Из его лю-
    ков уже вырывались языки пламени, и стаи морских птиц в испуге летели
    прочь от своего бывшего приюта. Чем дальше мы отплывали, тем сильнее
    разгорался пожар на «Летящем по ветру», и, когда остров уже скрылся за
    горизонтом, мы еще видели столб дыма, словно вырывавшийся из пароходной
    трубы. Потом и он исчез из виду, и «Нора Крейн» снова оказалась в пус-
    тынном мире облаков и воды, однообразие которого было нарушено только
    через одиннадцать дней, когда в синей дали замаячили суровые горы Оаху.
    С тех пор я часто с удовольствием вспоминал, что мы перед отплытием
    уничтожили останки «Летящего по ветру», ибо иначе они могли бы расска-
    зать постороннему глазу странную историю. И часто задумывался над тем
    странным совпадением, что последним моим впечатлением от этого корабля
    был столб дыма на горизонте, ибо столб дыма несколько раз играл немалую
    роль во всей этой истории, заманив некоторых ее участников навстречу
    судьбе, которой они никак не ожидали, и наполнив души других невыразимым
    ужасом. Однако дым, который видели мы, был последним, и, когда он рассе-
    ялся, тайна «Летящего по ветру» стала личным секретом одного человека.
    Оаху, главный остров Гавайского архипелага, мы увидели на рассвете,
    когда уже совсем к нему приближались. Мы пошли вдоль берега, держась как
    можно ближе к нему. Дул свежий бриз, небо было безоблачно, и ничто не
    мешало нам рассматривать бесплодные горные склоны и лохматые кокосовые
    пальмы этого довольно унылого острова. Часов около четырех мы обогнули
    мыс Вайманоло, прикрывающий с запада большую бухту Гонолулу, минут двад-
    цать крейсировали на виду у всего города, а потом снова вернулись на
    подветренную сторону Вайманоло, где и лежали в дрейфе до самого вечера.
    Когда стемнело, мы снова обогнули мыс и, соблюдая всяческую осторож-
    ность, направились к устью Пирл Лох, где, как мы договорились с Джимом,
    мне предстояло встретиться с контрабандистами. На наше счастье, ночь бы-
    ла темной, а море — очень спокойным. Согласно полученным инструкциям, мы
    шли с погашенными огнями, вывесив только красные фонари на обеих
    кран-балках почти у самой воды. На бушприте был выставлен дозорный, дру-
    гой поместился на рее, а вся остальная команда столпилась на носу, вни-
    мательно следя, не появятся ли друзья, или враги. Наступала решительная
    минута всего нашего предприятия. Мы рисковали своей свободой и репутаци-
    ей — и ради суммы, столь ничтожной для человека, которому грозило такое
    банкротство, как мне, что я с трудом удерживался от горького смеха. Но
    пьеса была поставлена, и мы должны были сыграть ее до конца.
    Некоторое время мы видели лишь темные очертания гор, красноватые отб-
    лески факелов, при свете которых местные жители ловили рыбу у берега, и
    скопление ярких огней там» где находился город Гонолулу. Вскоре между
    нами и берегом появилась красная звездочка и начала медленно к нам приб-

    лижаться. Это был условный сигнал, и мы поспешили, соответственно
    инструкции, погасить оба красных фонаря и зажечь белый фонарь на рубке.
    Красная звездочка все приближалась, затем послышались плеск весел и
    человеческие голоса, и наконец с невидимой лодки донесся окрик:
    — Это мистер Додд?
    — Да, — ответил я. — Джим Пинкертон с вами?
    — Нет, сэр, — последовал ответ, — но с нами один из его подручных, по
    фамилии Спиди.
    — Это я, мистер Додд, — раздался голос самого Спиди. — Я привез вам
    письма.
    — Отлично, господа! — сказал я. — Поднимайтесь на борт и позвольте
    мне просмотреть мою корреспонденцию.
    К борту шхуны подошел вельбот, и по трапу поднялись три человека: мой
    старый знакомец Спиди, морщинистый старичок по фамилии Шарп и красноли-
    цый толстяк, фамилия которого была Фаулер. Эти двое, как я узнал впос-
    ледствии, часто работали вместе. Шарп поставлял нужные капиталы, а Фау-
    лер, занимавший на острове довольно видное положение, вкладывал в дело
    свою энергию, а также личные связи, без которых в подобных случаях не
    обойтись. Насколько я мог понять, Фаулера особенно привлекала романти-
    ческая сторона подобных предприятий, и позднее, в тот же вечер, я по-
    чувствовал к нему довольно большую симпатию. Однако в эти первые минуты
    мне было не до моих новых знакомых — прежде чем Спиди успел достать
    письма, я уже знал всю величину постигшего нас несчастья.
    — Мы должны сообщить вам неприятную новость, мистер Додд, — сказал
    Фаулер, — ваша фирма обанкротилась.
    — Как! Уже? — воскликнул я.
    — Еще удивительно, что Пинкертон сумел продержаться так долго, — пос-
    ледовал ответ. — Покупка брига истощила ваш кредит. Ведь хотя ваша фирма
    и вела большие дела, капиталы ее были очень невелики, так что, когда по-
    ложение обострилось, вас могло спасти только чудо. Пинкертон объявлен
    банкротом, кредиторы получили по семь центов за доллар, но, в общем, все
    обошлось сравнительно благополучно, и газеты на ваг не особенно нападали
    — насколько мне известно, у Джима в этих кругах есть связи. Беда только
    в том, что теперь ваша покупка «Летящего по ветру» получила большую ог-
    ласку, в частности здесь, в Гонолулу. Так что чем скорее мы заберем то-
    вар и выложим доллары, тем лучше для всех нас.
    — Господа, — сказал я, — вы должны извинить меня.
    Мой друг капитан угостит вас шампанским, чтобы вам не было так скучно
    ждать, потому что, пока я не прочту эти письма, я не способен ни о чем
    разговаривать.
    Они начали было возражать — и, безусловно, всякое промедление было
    чревато опасностью, — но моя растерянность и горе были настолько очевид-
    ны, что у них не хватило духу настаивать, и вскоре я, оставшись один на
    палубе, уже читал печальные письма, которые привожу ниже.
    «Мой дорогой Лауден! — начиналось первое. — Это письмо передаст тебе
    твой друг Спиди, с которым вы делили акции серебряных рудников. Его не-
    поколебимая честность и искренняя привязанность к тебе делают его наибо-
    лее подходящим агентом для наших целей в Гонолулу, потому что нам при-
    дется иметь дело отнюдь не с простаками. Главный там — Билли Фаулер (ты,
    наверное, слышал о Билли?). Он занимается политикой и умеет найти общий
    язык с таможней. Мне предстоит тяжелое время в конторе, но я исполнен
    сил и бодрости. Со мной Мэйми, а мой компаньон мчится на всех парусах к
    сокровищу, скрытому на бриге, и я чувствую, что могу жонглировать еги-
    петскими пирамидами, как фокусник жестяными тарелками. Я могу пожелать
    только одного, Лауден: чтобы ты чувствовал то же одушевление, что и я.
    Мне кажется, я не хожу, а летаю. Мэйми просто чудо. Лучшей поддержки не
    мог бы себе пожелать ни один человек. Я бью все рекорды.
    Твой верный компаньон Джим Пинкертон.
    Второе письмо было написано совсем в ином тоне:
    «Дорогой Лауден!
    Как мне подготовить тебя к тяжелому известию? Я боюсь, ты не перене-
    сешь этого удара: сегодня без четверти двенадцать паша фирма обанкроти-
    лась, и всему причиной вексель Бредли (на двести долларов). Он оказался
    последней соломинкой, и дефицит равен двумстам пятидесяти тысячам долла-
    ров. Какой позор! Какое несчастье! А ты ведь уехал всего три недели на-
    зад, Лауден, поверь, твой компаньон делал что мог. Если бы это было в
    человеческих силах, я нашел бы выход из положения, но все рухнуло разом.
    Я выплачу, что смогу. Все кредиторы накинулись на нас, как стая волков.
    Я еще не знаю точно, какими капиталами мы будем располагать, настолько
    разнообразны операции, которые проводила наша фирма, но я работаю дни и
    ночи и надеюсь, что сумма наберется немалая. Если только «Летящий по
    ветру» принесет хотя бы половину того, на что мы рассчитываем, последнее
    слово останется за нами. Я бодр и полон сил, как всегда, и никакие неп-
    риятности не могут сломить мой дух, а Мэйми служит мне истинной поддерж-
    кой. У меня такое ощущение, что банкротство поразило только меня, не
    коснувшись ни тебя, ни ее. Поторопись. Это все, что от тебя требуется.
    Всегда твой Дж. Пинкертон».
    Третье письмо можно назвать просто унылым.
    «Мой бедный Лауден! — начиналось оно. — Я каждый день засиживаюсь да-
    леко за полночь, стараясь привести наши дела в порядок. Ты и представить
    себе не можешь, как они сложны и запутанны. Дуглас Лонгхерст сказал в
    шутку, что ликвидатор просто захлебнется. И не могу отрицать, что
    кое-какие сделки смахивают на спекуляции. Не дай бог, чтоб тебе, челове-
    ку такому утонченному и щепетильному, когда-нибудь пришлось столкнуться
    с судебными исполнителями. Они лишены всякого подобия человеческих
    чувств. Но мне было бы легче переносить все это, если бы не шумиха, под-
    нятая газетами. Как часто, Лауден, вспоминаю я твои справедливые упреки
    в адрес нашей печати! Одна газета напечатала интервью со мной, безбожно
    исказив все, что я говорил, и снабдив его издевательскими пояснениями.
    Ты был бы вне себя, настолько оно бесчеловечно. Да я бы не написал так и
    о бешеной собаке, случись с ней такое несчастье, как со мной. Мэйми
    просто ахнула. А до сих пор она держалась совсем молодцом. Как удиви-
    тельно верно заметил ты тогда в Париже, что не надо касаться внешности!
    Этот репортеришко написал… (далее следовала тщательно вычеркнутая
    строчка, после чего мой друг перешел к другой теме). Мне трудно писать о
    состоянии наших дел. У нас нет никаких активов.
    Даже от «Тринадцати звездочек» толку мало, хотя более доходное предп-
    риятие трудно было придумать. После покупки этого брига проклятие легло
    на все наши дела. И что толку! Что бы ты ни нашел на этом бриге, этого
    не хватит для покрытия нашего дефицита. Меня мучает мысль, что ты счита-
    ешь меня виноватым Я ведь помню, как не слушал твоих уговоров. Ах, Лау-
    ден, пожалей своего несчастного компаньона! Это меня убивает. Мысль о
    твоих строгих принципах приводит меня в трепет. Меня угнетает, что не

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    — Ого! — воскликнул Нейрс и добавил шепотом, обращаясь ко мне. — Он
    видел, как опиум прятали на пакетботе… Так чего же ты до сих пор мол-
    чал?
    — Думал, что потом предложат награду, — с достоинством объяснил кок.
    — Ладно, говори, — сказал Нейрс, — и если ты отгадал, то получишь
    награду. Понятно?
    — Я вот что думаю, — ответил кок, — кули с рисом очень маленькие. Мо-
    жет быть, там не только рис, может быть, там и опиум?
    — Ну, что скажете, мистер Додд? — спросил капитан. — Может быть, он
    прав, а может быть, и ошибается. Скорее всего он прав, потому что больше
    этой дряни быть как будто негде, но, с другой стороны, если он ошибает-
    ся, мы уничтожим зазря полтораста тонн хорошего риса. Об этом стоит по-
    думать.
    — Думать не о чем, — возразил я, — мы не можем упускать ни одного
    шанса. А рис — это ерунда: рис нас не обогатит и не спасет от разорения.
    — Другого ответа я от вас не ждал! — воскликнул Нейрс.
    И мы тут же отправились на бриг, чтобы проверить эту догадку.
    Трюм был уже почти пуст. Кули с рисом (их приходилось примерно сорок
    на тонну), сложенные на палубе, забили весь шкафут и нос. Нам предстояло
    вскрыть шесть тысяч кулей и исследовать их содержимое, попутно уничтожив
    сто пятьдесят тонн ценного пищевого продукта. И, надо сказать, то, как
    протекала эта необычная работа, вполне отвечало ее необычной цели. Все
    мы, вооружившись длинными ножами, набросились на штабеля риса. Каждому
    был отведен отдельный участок, и он, вспоров ближайший куль, начинал
    рыться в нем руками, а затем высыпал рис на палубу. Вскоре повсюду уже
    виднелись белые рассыпающиеся кучи, которые непрерывно росли, а потом
    рассыпались дальше по палубе. Через несколько минут рис заполнил все же-
    лоба и даже лился в море из шпигатов.
    Над бригом, превратившимся в гигантский зерновой склад, кружили морс-
    кие птицы. При виде такого огромного количества еды они совсем обнаглели
    и с пронзительным криком кидались на людей, задевали нас крыльями, вых-
    ватывали зерно прямо из рук. Матросы, исцарапанные в кровь их острыми
    клювами и когтями, отбивались от них ножами, а потом снова принимались
    рыться в рисе, не обращая внимания на раненых пернатых, которые бились у
    их ног. Это была странная картина — тучи птиц, парящих над палубой, бе-
    лые кучи риса в пятнах птичьей крови, люди, охваченные золотой лихорад-
    кой, вспарывающие куль за кулем и что-то громко выкрикивающие, а над
    всем этим огромная паутина такелажа и яркая синева тихоокеанского неба.
    Матросы трудились в надежде получить пятьдесят долларов, а я пятьдесят
    тысяч. Неудивительно, что мы не жалели ни птиц, ни риса.
    Примерно в десять часов утра раздался громкий крик. Нейрс, только что
    вспоровший очередной куль, вытряс из него вместе с рисом завернутую в
    бумагу жестянку.
    — Ну что? — крикнул он.
    В ответ раздалось громовое троекратное «ура» команды, распугавшее ча-
    ек, — каждый, забыв о собственном разочаровании, радовался успеху поис-
    ков. Через мгновение мы все столпились вокруг капитана и принялись дро-
    жащими от волнения руками рыться в куле, откуда появлялась жестянка за
    жестянкой — всего шесть банок, обернутых, как я упомянул, бумагой с ки-
    тайскими иероглифами на ней. Нейрс повернулся ко мне и пожал мою руку.
    — Я уж думал, что нам никогда не дождаться этого дня, — сказал он. —
    Поздравляю вас, мистер Додд, с удачной мыслью.
    Тон капитана глубоко на меня подействовал, а когда Джонсон и матросы
    принялись поздравлять меня и пожимать мне руки, у меня на глаза наверну-
    лись слезы.
    — В каждой жестянке будет побольше двух фунтов, — сказал Нейрс, взве-
    шивая одну из них в руке, — итого двести пятьдесят долларов на куль. За
    дело, ребята! Мы еще до вечера сделаем из мистера Додда миллионера.
    Странно было видеть, с какой яростью мы снова накинулись на кули.
    Ведь матросам уже не на что было надеяться. Но зато теперь стало очевид-
    ным, что работаем мы не напрасно. Куль за кулем вспарывался и опустошал-
    ся, мы уже ходили по колено в рисе, пот заливал нам глаза, спины и руки
    у нас отчаянно ныли, и все же наш пыл не проходил. Настало время обеда.
    Мы были слишком утомлены, чтобы есть, и так охрипли, что не могли гово-
    рить, и все же, не успел обед прийти к концу, как мы уже снова зарылись
    в рис. Когда наступил вечер, все до единого кули были вскрыты, и мы под-
    вели удивительный итог нашим поискам.
    Из всех загадок, связанных с «Летящим по ветру», эта оказалась самой
    необъяснимой. Из шести тысяч кулей контрабанда хранилась только в двад-
    цати; в каждом оказалось тоже примерно по двенадцати фунтов опиума — в
    общей сложности двести сорок фунтов. В Сан-Франциско опиум стоил немно-
    гим дороже двадцати долларов за фунт, хотя в Гонолулу, где продажа его
    была запрещена, за тот же фунт можно было выручить до сорока долларов.
    Таким образом, по ценам Гонолулу стоимость опиума на борту «Летящего по
    ветру» не достигала и десяти тысяч долларов, а по ценам Сан-Франциско —
    даже пяти. Мы с Джимом заплатили за него пятьдесят тысяч долларов. А
    Бэллерс готов был торговаться и дальше.
    Я отказывался что-нибудь понимать. Можно было возразить, что не все
    потеряно, что нам просто предстоит отыскать еще один тайник, и, разуме-
    ется, мы так и подумали. Вряд ли какой-нибудь другой корабль обыскивался
    с таким тщанием. Была осмотрена каждая балка. Были испробованы все
    средства. День за днем, все больше отчаиваясь, мы продолжали терзать
    бриг, подбадривая матросов обещаниями и подарками. Вечер за вечером мы с
    Нейрсом сидели вдвоем в маленькой каюте, тщетно стараясь сообразить, не
    просмотрели ли мы какую-нибудь возможность. И я готов отвечать головой,
    что на всем корабле не осталось ничего ценного, кроме дерева, из которо-
    го он был построен, и медных гвоздей. Таким образом, сомнений не остава-
    лось: мы уплатили пятьдесят тысяч долларов, оплатили фрахт шхуны и вып-
    латили чудовищные проценты в надежде, что нам удастся получить тысяч во-
    семь чистой прибыли. Теперь же мы оказались банкротами и к тому же попа-
    ли в чрезвычайно глупое положение. Нам предстояло стать всеобщим посме-
    шищем. Надеюсь, я сумел сохранить внешнее спокойствие. Собственно гово-
    ря, с того дня, когда мы нашли опиум, я ни на что больше не рассчитывал,
    но мысль о Джиме и Мэйми терзала и жгла меня, и я замкнулся в себе, из-
    бегая разговоров и выражений сочувствия.
    Вот в каком настроении я был, когда капитан предложил мне прогуляться
    по острову. Я понял, что он хочет о чем-то со мной поговорить, и, хотя

    опасался, что последуют дружеские советы и утешения, вынужден был согла-
    ситься.
    Некоторое время мы молча шли вдоль берега. Над песком дрожало жаркое
    марево. От блеска воды у нас начинали болеть глаза. Крики птиц и рев
    прибоя сливались в одну дикую симфонию.
    — Я думаю, мне не надо объяснять вам, что больше искать нечего? —
    спросил Нейрс.
    — Да, — сказал я.
    — Я собираюсь завтра выйти в море, — продолжал он.
    — Это самое лучшее, что вы можете сделать, — тил я.
    — Возьмем курс на Гонолулу? — спросил он.
    — Конечно, не будем отступать от намеченного плана! — воскликнул я. —
    Гонолулу так Гонолулу…
    Мы помолчали, а потом Нейрс откашлялся и начал снова:
    — Мы с вами стали неплохими друзьями, мистер Додд. Мы прошли через
    испытания, в которых проверяется человек. Нам пришлось много работать в
    самых тяжелых условиях, и мы ничего не сумели добиться. И за все это
    время мы ни разу не повздорили. Я говорю это не для того, чтобы хвалить
    себя: это моя обязанность, за то мне платят, для того я и пошел в море,
    но вы — дело другое; для вас это было все внове, и мне очень нравилось,
    как вы до самого конца не падали духом, трудились наравне со всеми и так
    прекрасно сумели справиться со своим разочарованием. Ведь мы же все по-
    нимаем, каково у вас сейчас на душе. И позвольте сказать мне вам, мистер
    Додд, что во всем этом деле вы показали себя настоящим человеком и что
    все вам сочувствуют и вами восхищаются. И еще хочу вам сказать, что я
    принял это дело к сердцу не меньше, чем вы сами. Меня досада душит, ког-
    да я думаю, что мы оказались побитыми. Да если б я думал, что от ожида-
    ния будет какой-нибудь толк, я бы остался на этом острове, пока мы все
    не перемерли бы с голоду.
    Я попытался было поблагодарить его за добрые чувства, но он не дал
    мне сказать ни слова.
    — Я пригласил вас на берег не для того, чтобы говорить комплименты.
    Теперь мы понимаем друг друга, вот и все. Я думаю, что вы можете мне до-
    верять. А поговорить с вами я хотел о более важном деле: что мы будем
    делать с «Летящим по ветру» и со всеми этими грошовыми тайнами?
    — По правде говоря, я об этом не думал, — ответил я. — Но вряд ли я
    это так оставлю. И, если этот самозваный капитан Трент еще жив, я его
    отыщу, где бы он ни прятался.
    — Для этого вам достаточно только рассказать всю историю, — сказал
    Нейрс. — Она будет иметь большой успех. Не так-то часто репортерам уда-
    ется наткнуться на что-нибудь подобнее. И я скажу вам, что будет дальше,
    мистер Додд. Ее передадут по телеграфу, напечатают на первой странице
    под огромными заголовками, власти придут в бешенство и дадут опроверже-
    ние, и она сразит самозваного капитана Трента в каком-нибудь мексиканс-
    ком кабаке и уничтожит самозваного Годдедааля в каком-нибудь портовом
    ресторанчике на Балтике, и прихлопнет Харди и Брауна в каком-нибудь мат-
    росском притоне в Гриноке. Нет никаких сомнений, что вы можете поднять
    шум до небес. Вопрос только в том, хотите ли вы этого.
    — Ну, — ответил я, — я твердо знаю, что не хочу одного: я не хочу
    выставлять на всеобщее посмешище себя и Пинкертона. Мы ведь такие чест-
    ные, что готовы торговать контрабандным опиумом; такие умные, что запла-
    тили пятьдесят тысяч долларов за кота в мешке.
    — Да, эта история может повредить вам в делах, и я рад, что вы приня-
    ли такое решение, потому что мне не по нутру было бы устраивать шум. Ко-
    нечно, здесь не все чисто, но, если бы мы попробовали что-нибудь предп-
    ринять, главные участники преспокойно улизнули бы с добычей, а нам в ру-
    ки попали бы только бедняги, которые толком ничего и не знали. Вам из-
    вестно, что я не слишком-то уважаю матросов торгового флота, но ведь им,
    беднягам, приходится выполнять приказы, а если вы попробуете поднять
    шум, десять против одного, что отвечать должен будет именно такой ни в
    чем не повинный олух. Другое дело, если бы мы точно знали, что здесь
    произошло. А раз не знаем, то лучше промолчать.
    — Вы говорите так, словно это зависит от нас, — возразил я.
    — А от кого же? — спросил он.
    — Есть же и другие, — заметил я. — Матросам известно слишком много, и
    вы не можете помешать им рассказывать все, что они знают.
    — Не могу? — переспросил Нейрс. — Ну, это еще мы посмотрим. Когда они
    сойдут на берег, то будут сильно на взводе, к вечеру совсем напьются, а
    на другой день все уже окажутся на разных кораблях и поплывут в разные
    стороны. Может быть, я и не могу помешать им рассказывать, но, во всяком
    случае, рассказывать они будут поодиночке. Если разом будет говорить вся
    команда, к ней могут и прислушаться, но если это будет один матрос, то
    кого заинтересует его вранье? И, во всяком случае, прежде чем они начнут
    рассказывать, пройдет не меньше шести месяцев, а если нам повезет и мы
    подыщем для них китобойные суда, то и три года. А к тому времени, мистер
    Додд, много воды утечет.
    — Если не ошибаюсь, это называется насильственной вербовкой? — осве-
    домился я. — А мне казалось, что такие вещи бывают только в грошовых ро-
    манах.
    — Ну, грошовым романам тоже можно верить, — возразил капитан, —
    только там одновременно происходит куда больше событий, чем в настоящей
    жизни. И перевирают все, что касается кораблевождения.
    — Так что, по-вашему, мы можем скрыть это дело? — задумчиво произнес
    я.
    — Правда, еще кое-кто может проговориться, — заметил капитан, — хотя
    ей, пожалуй, сказать уже нечего.
    — А кто же это? — спросил я.
    — Вон эта посудина, — ответил он, указывая на бриг. — Я знаю, что на
    ней ничего не осталось, ну, а вдруг все-таки кто-нибудь другой попадет
    на этот забытый богом остров, отправится осмотреть бриг, который мы весь
    ободрали, и наткнется на то самое, чего мы не заметили и из чего можно
    понять всю историю? Конечно, это маловероятно. Только почему-то малове-
    роятное случается очень часто. Вы можете еще спросить, почему вдруг мне
    стало жаль этих мошенников? Они разорили вас и мистера Пинкертона, они
    своими загадками заставили меня поседеть, они наверняка замешаны в ка-
    кой-то темной истории, и больше мне о них ничего не известно. В том-то
    все и дело, что я не знаю ничего определенного. Неизвестно, к чему может
    привести наше вмешательство и кто от него пострадает. Так что позвольте
    мне разделаться с бригом на свой манер.
    — Конечно… Делайте с ним что хотите, — рассеянно ответил я, потому
    что мне вдруг в голову пришла новая мысль, заставившая меня затем воск-
    ликнуть: — Капитан! Вы ошибаетесь. Мы не можем этого замять. Вы забыли
    об одном обстоятельстве.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    смотрел на свою скрипку, бедняжка. Видеть ее теперь не могу, потому что
    больше ему уж на ней не играть. Сыночек мой милый, вернись ко мне, сов-
    сем я теперь одна осталась». Далее шли ничем не примечательные религиоз-
    ные рассуждения.
    Когда я передал это письмо Нейрсу, оно произвело на него совершенно
    необычайное впечатление. Сперва, не прочитав и нескольких слов, он разд-
    раженно его отбросил, но тут же подобрал и стал читать дальше, потом
    опять бросил, опять подобрал — и так трижды.
    — Очень трогательное письмо, не правда ли? — спросил я.
    Вместо ответа Нейрс грубо выругался, и прошло больше получаса, прежде
    чем он попробовал мне что-то объяснить.
    — Я вам скажу, почему это письмо так на меня подействовало. Мой ста-
    рик любил играть на скрипке и все время фальшивил так, что уши вяли…
    Он был скверным отцом, а я был скверным сыном. Только мне вдруг захоте-
    лось снова услышать, как визжит его скрипка… Все мы свиньи, — добавил
    он, помолчав.
    — По крайней мере все сыновья, — сказал я. — Могу пожать вашу руку: у
    меня на совести лежит тот же грех.
    И, как ни странно, мы действительно пожали друг другу руки.
    Мы нашли также довольно много фотографий. По большей части это были
    либо очень хорошенькие девушки, либо пожилые женщины с усталыми лицами.
    Но одна из фотографий натолкнула нас на самое удивительное открытие.
    — Ну, красавцами их не назовешь, — сказал Нейрс, передавая ее мне,
    как, по-вашему, мистер Додд?
    — Кого? — спросил я, машинально беря карточку и подавляя зевок, — час
    был поздний, и после тяжелого дня мне страшно хотелось спать.
    — Трента с компанией, — ответил он. — Это ведь вся их шайка.
    Я поднес фотографию к свету, не проявляя никакого интереса, — я уже
    видел капитана Трента и не испытывал особого желания снова любоваться
    его физиономией. Они были сняты на палубе брига — матросы, как полагает-
    ся, на шкафуте, офицеры — на корме. Внизу фотографии была подпись: «Бриг
    «Летящий по ветру», Рангун», и дальше стояла дата. А рядом с каждым была
    аккуратно помечена его фамилия.
    И вдруг меня словно ударило! Сонливость как рукой сняло, и я понял,
    что смотрю на совершенно незнакомые мне лица. «Трент, капитан» — стояло
    под изображением невысокого старичка с кустистыми бровями и длинной се-
    дой бородой, одетого в сюртук и белые панталоны. В петлицу у него был
    вдет белый цветок. Свою бороду он выставил вперед, а губы решительно
    сжал. Он был мало похож на моряка, скорее смахивал на ханжу и святошу,
    и, уж во всяком случае, у него не было ничего общего с капитаном Трен-
    том, которого я видел в СанФранциско. И все остальные тоже были мне нез-
    накомы, а кок, несомненно, был китаец, и даже одет он был в национальный
    костюм. Однако с наиболее острым любопытством я изучал портрет, помечен-
    ный «Э. Годдедааль, первый помощник». Его я никогда не видел, и, возмож-
    но, это был тот же самый человек. Возможно даже, что в нем заключалась
    разгадка всей тайны. Я всматривался в черты его лица, как полицейский
    сыщик. Это был человек могучего сложения и, судя по всему, белокурый,
    как викинг. Его волосы вились крупными кольцами, а по обеим сторонам щек
    торчали огромные усы, напоминавшие клыки какого-нибудь сказочного живот-
    ного. В выражении его лица было что-то свирепое, но в то же время мяг-
    кое, почти женственное. Я не удивился бы, узнав, что он склонен к
    чувствительности и порой способен проливать слезы.
    Некоторое время я молча обдумывал свое открытие, прикидывая, как со-
    общить о нем капитану с наибольшим эффектом. Тут я вспомнил про свой
    альбом. Достав его, я открыл набросок, изображавший капитана Трента и
    его матросов, спасшихся с английского брига «Летящий по ветру».
    — Нейрс, — сказал я, — ведь я рассказывал вам, как в первый раз уви-
    дел капитана Трента в кафе во Фриско? Как он пришел туда со своими мат-
    росами и один из них был гаваец и держал в руках клетку с канарейкой? И
    о том, как я его увидел затем на аукционе, перепуганного насмерть, когда
    он с таким же изумлением прислушивался к выкрикиваемым цифрам, как и все
    остальные? Так вот, посмотрите на человека, которого я видел (я положил
    перед ним свой альбом). Это Трент из Фриско и трое его матросов. Я буду
    вам очень обязан, если вы укажете мне их на этой фотографии.
    Нейрс молча сравнил фотографию с рисунком.
    — Ну, — сказал он наконец, — мне это даже нравится: положение стано-
    вится яснее. Мы и сами могли бы об этом догадаться, если бы подумали,
    почему нам попалось двойное количество матросских сундучков.
    — По вашему мнению, это что-то объясняет? — спросил я.
    — Это объяснило бы все, — ответил Нейрс, — если бы не аукцион. Все
    совпадает, словно кусочки головоломки, если только отбросить то, как они
    пытались во что бы то ни стало купить свой бриг. И тут мы оказываемся в
    тупике. Но одно можно сказать с уверенностью, мистер Додд: дело здесь
    нечисто.
    — И похоже на пиратство, — заметил я;
    — Похоже на вашу бабушку! — воскликнул капитан. — Нет, не обманывайте
    себя. У нас с вами не хватит ума, чтобы сообразить, что за этим всем
    кроется.

    ГЛАВА XV
    ГРУЗ «ЛЕТЯЩЕГО ПО ВЕТРУ»

    В юности я был во всем привержен идеалам своего поколения. Я любил
    комфорт, любил все то, что мы зовем цивилизацией, поклонялся изобрази-
    тельному искусству и с удовольствием захаживал в рестораны. В те дни у
    меня был приятель, не художник, хотя он и был завсегдатаем нашего мирка,
    где славился своей храбростью и меткими афоризмами. И он, поглядев на
    длинное меню и колышущийся животик одного из типичных французских гурма-
    нов, которым я, признаюсь, немного подражал, заклеймил меня прозвищем
    «растителя ресторанного жирка». И, пожалуй, он был отчасти прав. Если бы
    все шло гладко, то теперь я, наверное, наружностью напоминал бы бочонок,
    а умом и душой того, кто, в сущности; ничуть не отличается от самого за-
    урядного буржуа и филистера, а именно художника, который ничем не инте-
    ресуется, кроме своего искусства. Я считаю, что над любой художественной
    школой следует написать золотыми буквами слова Пинкертона: «Не понимаю,
    почему ты не хочешь заниматься ничем другим». Скучные люди становятся

    скучными не от природы, а потому, что их совершенно поглощает одна ка-
    кая-нибудь сторона человеческой деятельности. Это тем более опасно, если
    занятие такого человека однообразно и обрекает его на такую же однооб-
    разную жизнь. В результате большая часть его природных качеств не разви-
    вается, а остальные уродуются благодаря перенапряжению. Меня часто удив-
    ляла самоуверенность господ, которые, проведя всю свою жизнь в четырех
    стенах и не имея ни малейшего представления о всем многообразии челове-
    ческой жизни, позволяют себе высказывать о ней безапелляционные сужде-
    ния. Те, кто трудится в кабинетах и мастерских, возможно, умеют созда-
    вать прекрасные картины или увлекательные романы, но им не следует поз-
    волять себе судить об истинном предназначении человека, ибо об этом они
    ничего не знают. Их собственная жизнь — уродливое порождение мгновения,
    которое пройдет и будет забыто среди прихотливых капризов истории. А из-
    вечная жизнь человека — это физическая работа под солнцем и дождем. И
    она остается такой с начала времен.
    Если бы я мог, то захватил бы с собой на остров Мидуэй всех писателей
    и художников моего времени. Я хотел бы, чтобы они испытали все то, что
    пришлось испытать мне: бесконечные дни разочарования, жары, непрерывного
    труда, бесконечные ночи, когда болит все тело и все-таки ты погружаешься
    в глубокий сон, вызванный физическим утомлением. Я хотел бы, чтобы они
    услышали грубоватую речь моих товарищей, увидели бы их обветренные лица
    и залитую ослепительным солнцем палубу, спустились бы в душные сумерки
    трюма, услышали бы пронзительные крики бесчисленных морских птиц, а
    главное, испытали бы это чувство отрезанности от всего мира, от всей
    современной жизни — здесь, на острове, день начинался не с появления ут-
    ренних газет, а с восхода солнца, и государства, народы, религии, войны,
    искусство словно совсем перестали существовать.
    Я расскажу вам еще кое-что о нашей работе. В носовом помещении храни-
    лись товары судовой лавки, трюм был почти полон рисом, нижняя палуба —
    чаем и шелками. И то, и другое, и третье следовало перегрузить на нашу
    шхуну. Но это было только началом. Трюм был перегорожен на множество от-
    делений, и некоторые из них, очевидно, предназначавшиеся для более цен-
    ных грузов, были обшиты к тому же дюймовыми досками. Где-то здесь, а мо-
    жет быть, в каютах, а может быть, в самых бортах корабля находился тай-
    ник. Поэтому нам пришлось сорвать большую часть внутренней обшивки ко-
    рабля и простукать все оставшееся так, как доктор выстукивает грудь ча-
    хоточного больного. И, когда звук становился глухим, мы брались за топо-
    ры и врубались в подозрительное место. Тяжелая и очень неприятная рабо-
    та, потому что из-под топоров летели тучи гнилой пыли. К концу каждого
    дня внутренности «Летящего по ветру» обнажались все сильнее, все новые
    балки распиливались и раскалывались в щепу, все новые доски отдирались
    от бортов и отбрасывались в сторону, и к концу каждого дня мы испытывали
    новое разочарование. Я не утратил энергии, но начинал терять надежду, и
    даже Нейрс стал молчаливым и угрюмым. Вечером, после ужина, мы больше
    почти не разговаривали. Я листал какую-нибудь книгу, а Нейрс хмуро, но
    упорно высверливал раковины. Человеку постороннему могло показаться, что
    мы поссорились, на самом же деле в молчаливые часы совместной работы на-
    ша дружба крепла.
    Когда мы только приступили к работам на бриге, меня поразила готов-
    ность, с которой матросы кидались выполнять любое приказание капитана.
    Они не питали к нему привязанности, но, несомненно, восхищались им. Сло-
    во сухого одобрения из его уст ценилось выше самой лестной похвалы и да-
    же доллара, если они исходили от меня. А когда его обычная взыскательная
    строгость немного смягчалась, вокруг закипало веселое усердие, и, приз-
    наюсь, мне начало казаться, что его теория поведения капитана, хотя он и
    перегибал палку, имела под собой некоторое основание. Однако время шло,
    и ни восхищение перед капитаном, ни страх уже не могли нам помочь. Мат-
    росы устали от безнадежных, бесплодных поисков и изнурительного труда.
    Они все чаще ворчали и стали работать спустя рукава. Наказания только
    усиливали их недовольство. С каждым днем они все хуже выполняли поручен-
    ное им дело, и по вечерам, сидя в своей маленькой каюте, мы, казалось,
    физически ощущали неприязнь наших помощников.
    Несмотря на все наши предосторожности, каждый человек на борту очень
    хорошо знал, что мы ищем, а кроме того, кое-кто заметил и те несообраз-
    ности, которые так изумили капитана и меня. Я несколько раз слышал, как
    матросы обсуждали рассказ капитана Трента и выдвигали самые различные
    предположения относительно того, где может быть спрятан опиум, — раз они
    подслушивали наши разговоры, я счел себя вправе отплатить им той же мо-
    нетой. Таким образом, я мог судить о настроении матросов и о том, нас-
    колько подробно известна им тайна «Летящего по ветру». Как-то раз, услы-
    шав один из таких разговоров, не оставлявший сомнения, что матросы очень
    недовольны, я вдруг придумал план, показавшийся мне весьма удачным.
    Окончательно обдумав его в течение ночи, наутро я поделился им с капита-
    ном.
    — А не попробовать ли мне подбодрить команду, предложив награду? —
    сказал я.
    — Если вы думаете, что до сих пор они особенно старались, вы ошибае-
    тесь, — ответил Нейрс, — но других у нас нет, а вы — суперкарго.
    Такие слова в устах такого человека, как капитан, можно было счесть
    полным согласием, и вот команда была вызвана на ют. Капитан начал свою
    речь, так грозно нахмурив брови, что все, несомненно, ожидали громового
    разноса.
    — Эй, вы! — кинул он через плечо, прохаживаясь по палубе. — Мистер
    Додд собирается предложить награду первому, кто найдет опиум на бриге.
    Осла можно заставить бежать двумя способами: дать ему морковки или нада-
    вать пинков. Оба эти способа по-своему неплохи. Мистер Додд решил попро-
    бовать морковку. И вот что, дети мои, — при этих словах он остановился
    и, заложив руки за спину, повернулся к матросам, — если через пять дней
    этот опиум не будет найден, я испробую пинки.
    Он умолк, кивнул мне, и я, в свою очередь, обратился к матросам:
    — Я выделяю на это дело сто пятьдесят долларов, — сказал я. — Если
    кто-нибудь сам найдет опиум, он получит все сто пятьдесят, а если
    кто-нибудь наведет нас на след, он получит сто двадцать пять, а ос-
    тальные двадцать пять пойдут тому, кто первый найдет самый опиум.
    Тут снова вмешался капитан.
    — Вот что, ребята, — сказал он, — к этой награде я добавлю еще сто
    долларов от себя.
    — Спасибо, капитан Нейрс, — сказал я, — вы очень добры.
    Обещание награды принесло свои плоды. Не успели еще матросы как сле-
    дует оценить наше предложение и обсудить его, как вперед вышел кок и об-
    ратился к Нейрсу.
    — Капитан, — начал он, — я два года служу на американских кораблях, а
    шесть лет служил на почтовом пакетботе. Я много чего видел.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    добрался наконец до сцены в кафе, я снова вглядывался в лица капитана
    Трсята и его матросов, как вдруг передо мной встало лицо гавайца.
    — По крайней мере в одном я уверен!.. — вскричал я, вскакивая на но-
    ги. — С капитаном Трентом я видел гавайца, а в газете писали, что кок —
    китаец. Я пойду осмотрю его койку и разберусь, в чем дело.
    — Ладно, — сказал Нейрс, — а я еще немного отдохну, мистер Додд, я
    что-то совсем вымотался.
    Мы уже тщательно обыскали три четверти кормовых помещений. Все, что
    можно было вынести из кают-компании, каюты старшего помощника и капита-
    на, лежало в куче у штурвала. Но за переднее помещение с двумя койками,
    где, по мнению Нейрса, жили второй помощник и кок, мы еще не брались.
    Туда-то я и пошел. Эта каюта была почти пуста. К переборке было приклее-
    но несколько фотографий — одна весьма непристойная. Единственный сунду-
    чок оказался открытым и, как все, которые мы уже осматривали, частично
    обысканным. Несколько дешевых романов, хранившихся в нем, неопровержимо
    доказывали, что его хозяином был европеец. Китайцу они были бы ни к че-
    му, а даже самый грамотный гаваец удовлетворился бы одним. Очевидно, ко,
    к помещался не на корме, а где-то в другом месте.
    К этому времени наши матросы уже выбросили гнезда из камбуза и выгна-
    ли оттуда птиц, так что я мог войти в него без всяких помех. Одна из
    дверей была теперь снаружи завалена кулями с рисом, и поэтому в камбузе
    царил полумрак. Было очень душно, в воздухе вились тучи мух. Часть ку-
    хонной утвари валялась на полу, — может быть, камбуз покинули в большой
    спешке, а может быть, виновниками беспорядка были птицы. Пол, как и па-
    луба, прежде чем мы ее вымыли, был покрыт слоем гуано.
    У стены, в дальнем углу, я обнаружил красивый сундучок из камфарного
    дерева, обитый медными полосами. Такие сундучки любят китайские моряки,
    да, собственно говоря, и все моряки, плавающие по Тихому океану. Таким
    образом, внешний вид сундучка мне ничего не сказал, а содержимое его мне
    удалось увидеть не сразу. Как я уже упоминал, все остальные сундучки бы-
    ли открыты, и часть хранившихся в них вещей валялась рядом (то же мы об-
    наружили и в кубрике, который осмотрели позже), и только этот был закрыт
    и даже заперт на замок.
    С помощью топора я легко вскрыл его и, словно таможенный офицер, стал
    рыться в хранившихся там вещах. Сперва мои руки шарили по ситцу и полот-
    ну. Затем я вздрогнул от неприятного прикосновения шелка и вытащил нес-
    колько шелковых полос, покрытых таинственными иероглифами. Они разрешили
    все мои сомнения: я узнал в них занавески, которые любят вешать на кро-
    вати китайцы-простолюдины. Но и в других доказательствах недостатка не
    было: ночная рубашка непривычного покроя, трехструнная китайская скрип-
    ка, узелок с разными корешками и травами, а также изящный приборчик для
    курения опиума с порядочным запасом этого наркотика. Совершенно очевид-
    но, «то кок был китаец, но в таком случае кто такой Джозеф Амалу? Или
    Джозеф украл сундучок, а потом поступил на бриг под вымышленным именем?
    Это, конечно, было возможно, но такое объяснение только еще больше запу-
    тывало дело. Почему этот сундучок был брошен нетронутым, а все остальные
    вскрыты? И откуда у Джозефа взялся второй сундучок, с которым, как ска-
    зал нам портье, си отправился в Гонолулу?
    — Ну, и что же вы узнали? — осведомился капитан, который с удобством
    развалился на куче вещей, нагроможденной нами у штурвала.
    По его тону и по его заблестевшим глазам я понял, что открытия выпали
    не только на мою долю.
    — Я нашел в камбузе сундучок с вещами китайца, — ответил я. — И кита-
    ец этот забыл в нем свой опиум!
    Нейрс, казалось, остался совершенно равнодушным к, моему сообщению.
    — Вот как? — сказал он. — А теперь я вам кое-что покажу. Признайтесь,
    что вы побиты.
    С этими словами он разложил передо мной на палубе две газеты. Я тупо
    посмотрел на них, чувствуя, что пока не способен к новым открытиям.
    — Да посмотрите же на них, мистер Додд! — вскричал капитан резко. —
    Неужели вы не видите? — И он провел грязным пальцем по верху первой
    страницы. — «Сидней морнинг геральд», 26 ноября». Неужели вы не понимае-
    те? Ведь когда эта газета вышла в Австралии, «Летящий по ветру» был в
    Гонконге, а через двенадцать дней уже находился в открытом море. Каким
    же образом газета из Австралии могла попасть в Гонконг за двенадцать
    дней? А ведь до того, как Трент очутился здесь, он не встречал ни одного
    корабля, не заходил ни в один порт. Значит, она могла попасть к нему ли-
    бо здесь, либо в Гонконге. А где именно — решайте сами. — И он снова ус-
    тало опустился на груду одежды.
    — Где вы их нашли? — спросил я. — В этой черной сумке?
    — Да, — сказал он. — И можете в ней больше не рыться: там ничего нет,
    кроме карандаша и какого-то сточенного ножа.
    Однако я все-таки заглянул в сумку и был вознагражден.
    — У каждого человека есть свое ремесло, капитан, — сказал я. — Вы мо-
    ряк и указали мне на множество несообразностей, связанных с морским де-
    лом. Я же художник, и разрешите сообщить вам, что эта находка не уступа-
    ет по странности всему остальному. Такими ножами художники наносят крас-
    ку на холст или чистят палитру. А карандаш этот — 3-Б фирмы «Виндзор и
    Ньютон». Мастихин и карандаш 3-Б — на торговом бриге! Это противоречит
    всем законам природы.
    — С ума сойти можно! — заметил Нейрс.
    — Да, — продолжал я, — и карандашом этим пользовался художник: пос-
    мотрите, как он заточен; во всяком случае, не для того, чтобы писать.
    Таким кончиком писать невозможно. Художник? И прямо из Сиднея? Откуда он
    мог взяться?
    — Это-то понятно, — съязвил Нейрс. — Они вызвали его каблограммой,
    чтобы он проиллюстрировал судовой журнал.
    Некоторое время мы молчали.
    — Капитан, — сказал я наконец, — с этим бригом связано какое-то тем-
    ное дело. Большую часть вашей жизни вы провели в море. Вам, вероятно,
    приходилось видеть много беззаконий, а слышали вы о них, должно быть,
    еще больше. Как по-вашему, что это? Комбинация со страховкой? Пиратство?
    Что может за этим крыться? Зачем понадобилось все это проделывать?
    — Мистер Додд, — ответил Нейрс, — вы совершенно правы: большую часть
    своей жизни я провел в море, и я действительно знаю много способов, с
    помощью которых нечестный капитан может нагреть руки или обмануть судов-
    ладельцев. Таких способов немало, но гораздо меньше, чем вам кажется. И

    ни один их них не был пущен в ход Трентом. Все это дело — сплошная бесс-
    мыслица, не имеющая никакого разумного объяснения. И не впадайте в заб-
    луждение, свойственное большинству жителей суши: капитану совсем не так
    просто вести какую-нибудь нечестную игру. В любом порту есть множество
    людей, которые тут же отправят его за решетку, если честность его не бу-
    дет сиять подобно утренней звезде. За ним следят агенты Ллойда и других
    страховых компаний, консулы, таможенные чиновники и портовые врачи. У
    него столько же шансов что-нибудь скрыть, как у человека, поселившегося
    в маленькой деревне, где он всем чужой.
    — Ну, а в море? — спросил я.
    — Ну, вот опять! — вздохнул капитан. — «В море, в море»… А что тол-
    ку? Ведь когда-нибудь придется вернуться в порт. Никто же не может оста-
    ваться в море вечно… Нет, в этой истории с «Летящим по ветру» не ра-
    зобраться и самому гениальному сыщику, и нечего зря ломать голову. Да-
    вайте снова возьмемся за топоры и вытащим на свет божий все, что таится
    в этом чертовом бриге. И не волнуйтесь, — добавил он, вставая. — Я пола-
    гаю, эти грошовые тайны будут на нас сыпаться и дальше, чтобы мы не ску-
    чали.
    Однако до конца дня мы не сделали больше ни одного интересного откры-
    тия и на закате покинули бриг, не найдя ни новых загадок, ни разгадок
    прежних. Самые ценные находки — книги, инструменты, корабельные бумаги,
    шелка и сувениры — мы перевезли на шхуну, чтобы было чем заняться вече-
    ром, и после ужина, когда убрали со стола и Джонсон уселся за унылую
    партию в криббедж между своей правой и левой рукой, мы с капитаном раз-
    ложили наши находки «на полу и принялись их подробно обследовать.
    Сперва мы занялись книгами. Для «лимонщика», как презрительно выра-
    зился Нейрс; число их было порядочным. Презрение к английскому торговому
    флоту свойственно почти каждому американскому моряку, и, поскольку это
    презрение не является взаимным, я полагаю, что для него действительно
    есть какие-то основания. Во всяком случае, английские моряки редко быва-
    ют любителями книг. Однако офицеры «Летящего по ветру» являлись приятным
    исключением из этого правила. Они собрали настоящую библиотеку художест-
    венной и специальной литературы. Пять томов «Всемирного справочника»
    Финдли (как всегда, растрепанные, испещренные всяческими пометками и
    исправлениями), несколько навигационных руководств, свод сигналов и
    справочник английского адмиралтейства в оранжевом переплете — «Острова
    восточной части Тихого океана», том III, самое последнее издание, в ко-
    тором были отчеркнуты описания рифов Френч-Фригат, Харман, Кьюр, Перл,
    острова Лисянского, острова Ошен и того места, где мы находились теперь,
    — острова Мидуэй. Список беллетристики возглавлялся томиком «Эссе» Мак-
    колея и дешевым изданием Шекспира, далее следовали только романы. Нес-
    колько творений мисс Брэддон и среди них «Аврора Флойд», проникшая на
    все без исключения острова Тихого океана, порядочное число детективных
    книжонок, «Роб-Рой», «На вершине» Ауэрбаха на немецком языке и восхвале-
    ние трезвенности, которое, судя по библиотечному штампу, было похищено
    из какой-то английской библиотеки в Индии.
    — Офицер адмиралтейства довольно точно описал наш островок, — заметил
    Нейрс, изучавший тем временем описание Мидуэя. — Правда, изображен он
    далеко не таким унылым, но все-таки видно, что этот человек знает, о чем
    пишет.
    — Капитан! — воскликнул я. — Вы коснулись еще одной странности в этой
    сумасшедшей путанице. Вот посмотрите, — я вытащил из кармана смятую вы-
    резку из
    «Оксидентела», которую забрал у Джима. — «…введен в заблуждение
    справочником Хойта по Тихону океану…» Где же этот справочник?
    — Сначала посмотрим, что в нем написано, — заметил Нейрс. — Я нарочно
    захватил Хойта в это плавание.
    И, взяв справочник с полки над своей койкой, он раскрыл его на описа-
    нии острова Мидуэй и начал читать вслух. Там, между прочим, говорилось,
    что Тихоокеанская почтовая компания собирается устроить на острове Миду-
    эй свой центр (вместо Гонолулу) и уже открыла там станцию.
    — Интересно, откуда составители справочников получают свои сведения?
    — задумчиво протянул Нейрс. — После этого Трента ни в чем нельзя винить.
    В жизни не сталкивался с более бесстыдным враньем! Разве что во время
    президентских выборов.
    — Ну ладно, — сказал я, — но это ваш экземпляр Хойта, а мне бы хоте-
    лось знать, где экземпляр Трента.
    — А он взял его с собой, — усмехнулся Нейрс. — Все остальное он бро-
    сил — счета, расписки, деньги… Но ведь ему надо было взять что-нибудь
    с собой, иначе это могло вызвать подозрение на «Буре». «Чудесная мысль!
    — воскликнул он. — Дай-ка я возьму Хойта!»
    — И не кажется ли вам, что все Хойты в мире не могли ввести Трента в
    заблуждение, потому что у него был вот этот официальный адмиралтейский
    справочник, изданный позже и содержащий подробное описание острова Миду-
    эй?
    — И то верно! — воскликнул Нейрс. — Бьюсь об заклад, что с Хойтом он
    ознакомился только в Сан-Франциско! Похоже на то, что он привел сюда
    свой бриг нарочно. Но тогда это противоречит тому, что было на аукционе.
    В том-то и горе с этим бригом: сколько теорий ни придумывай, все равно
    что-то остается необъясненным.
    Затем мы занялись судовыми бумагами, которых набралось довольно мно-
    го. Я надеялся с их помощью уяснить себе характер капитана Трента, но
    меня ждало разочарование. Мы могли заключить только, что он был челове-
    ком аккуратным — все старые счета и расписки были тщательно перенумеро-
    ваны и хранились в строгом порядке. Кроме того, из некоторых документов
    явствовало, что он был человеком крайне бережливым, если не сказать ска-
    редным. Почти все письма были сухими и формальными записками поставщи-
    ков. Все, кроме одного. Это письмо, подписанное Ханной Трент, содержало
    горячую просьбу о денежной помощи. «Тебе известно, какие несчастья выпа-
    ли на мою долю, — писала Ханна, — и как я обманулась в Джордже. Моя
    квартирная хозяйка сперва показалась мне очень милой и отзывчивой женщи-
    ной, но теперь я увидела ее в истинном свете, и, если эта моя последняя
    просьба не смягчит тебя, не знаю, что станется с любящей тебя…» Далее
    следовала подпись. Не было ни даты, ни указания, откуда оно было отправ-
    лено. Какой-то голос шепнул мне, что оно к тому же осталось без ответа.
    Кроме этого письма, мы нашли еще одно в сундучке кого-то из матросов,
    и я приведу из него несколько фраз. Оно было помечено каким-то городком
    на Клайде. «Дорогой сынок! Сообщаю тебе, что твой дорогой отец скончался
    12 января. Он попросил, чтобы я положила ему на кровать твою фотографию
    и фотографию Дэвида, а сама села рядом. «Я хочу, чтобы мы все были вмес-
    те», — сказал он и благословил вас. Милый сыночек, почему вас с Дэви
    здесь не было! Ему было бы легче умирать. Он все вас вспоминал: и как вы
    пели по субботам, и он попросил меня спеть ему вашу песню, а сам все

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Я вскрикнул от изумления, и Нейрс предостерегающе поднял руку.
    — Осторожней, чтобы они ни о чем не догадались, — сказал он. — Думай-
    те что хотите, но помалкивайте.
    Я осмотрелся по сторонам. Уже совсем стемнело. В отдалении мерцал
    огонек фонаря — там стояла «Нора Крейн». Наши матросы, отойдя от помпы,
    курили на шкафуте, лица их освещал красноватый отблеск от тлеющего в
    трубках табака.
    — Почему Трент не снял его с мели? — спросил капитан. — Почему он го-
    тов был во Фриско заплатить за бриг такие бешеные деньги, когда мог спо-
    койно приплыть туда на нем?
    — Может быть, тогда он не знал, чего стоит этот корабль? — предполо-
    жил я.
    — Да — знаем ли это мы? — воскликнул Нейрс. — Однако я не хочу вас
    огорчать, мистер Додд. Ведь я понимаю, как все это должно тревожить вас.
    Скажу одно: я добрался сюда, не тратя лишнего времени, и собираюсь те-
    перь заняться бригом по всей форме. В одном отношении вы можете быть
    спокойны — со мной у вас хлопот не будет.
    В его голосе прозвучала искренняя дружеская нота, и, почувствовав к
    нему глубокое доверие, я крепко пожал ему руку.
    — Ну что ж, старина, — сказал он, — теперь мы друзья. И вы увидите,
    что дело от этого нисколько не пострадает. А сейчас поехали ужинать.
    После ужина мы отправились на залитый ярким лунным светом островок
    Мидл-Брукс. Вдоль берега тянулся плоский пляж, а дальше шли густые за-
    росли невысокого кустарника, где обитали морские птицы. Мы попробовали
    было пойти напрямик, но из этого ничего не вышло — легче было бы пере-
    сечь Трафальгарскую площадь в день демонстрации. Мы сбивали гнезда, да-
    вили яйца, птицы били нас крыльями по лицу, норовили выколоть глаза сво-
    ими острыми клювами, и, совсем оглушенные их пронзительными криками, мы
    поспешили отступить.
    — Лучше пройдемся по пляжу, — сказал Нейрс.
    Матросы занялись сбором яиц, и дальше мы пошли одни. Мы шагали по
    плотному песку у самой воды, слева темнели кусты, откуда нас изгнали
    чайки, справа простиралась лагуна, по которой бежала широкая дорожка
    лунного света, а за лагуной, вздымаясь и опадая, тянулась линия внешнего
    прибоя.
    Пляж был усеян обломками, занесенными сюда течением. Мы заметили нес-
    колько стволов тропических деревьев, две мачты с джонок и кусок обшивки
    европейского корабля. Эти мрачные находки произвели на нас тягостное
    впечатление, и мы заговорили об опасностях, которые таит в себе море, и
    о тяжкой судьбе потерпевших кораблекрушение. Беседуя на эти печальные
    темы, мы обошли большую часть острова, с южной его оконечности оглядели
    соседний островок, прошли из конца в конец западный берег, где лежала
    густая тень от зарослей, и снова вышли на лунный свет у северной оконеч-
    ности острова. Справа от нас, на расстоянии примерно полумили, виднелась
    наша шхуна, слегка покачивающаяся на якоре. Впереди, тоже примерно в по-
    лумиле, над кустарником вились птицы — значит, матросы все еще были за-
    няты сбором яиц. И вдруг прямо перед собой, в маленькой ложбине, мы уви-
    дели лежащую на боку лодку. Нейрс, пригнувшись, отступил в тень.
    — Что это может быть? — шепнул он.
    — Трент, — шепнул я в ответ, и сердце у меня забилось.
    — А мы, как дураки, отправились на берег без всякого оружия! Но, во
    всяком случае, надо удостовериться, — процедил Нейрс.
    В темноте его лицо казалось совсем белым, а голос выдавал сильное
    волнение. Он достал из кармана свой свисток.
    — На случай, если мне захочется сыграть песенку, — заметил он угрюмо
    и, зажав свисток в зубах, вошел в полосу лунного света.
    Мы торопливо зашагали вперед, настороженно оглядываясь по сторонам.
    Все было спокойно, а когда мы приблизились к лодке, то убедились, что
    она лежит здесь уже давно. Это был обычный восемнадцатифутовый вельбот с
    веслами и уключинами. В нем лежало несколько бочонков, один из которых
    был вскрыт и распространял невыносимый смрад. Осмотрев бочонки, мы обна-
    ружили в них такую же солонину, какую видели на борту брига.
    — Четвертая лодка, — сказал я. — Вот вы и получили ответ на ваш воп-
    рос.
    Он только хмыкнул, а затем, нагнувшись, обмакнул палец в поблескивав-
    шую на дне вельбота воду и лизнул его.
    — Пресная, — сказал он. — Значит, дождевая.
    — Вам это не нравится? — спросил я.
    — Нет, почему же? — ответил он.
    — Ну, так что же вам не по душе? — вскричал я,
    — А вот что, мистер Додд, — ответил он, — вельбот и бочонок протухшей
    солонины.
    — Короче говоря, все, — заметил я.
    — Видите ли, — снизошел он до объяснения, — четвертая лодка меня во-
    обще не устраивала, а уж эта во всяком случае. Я не хочу сказать, что
    вельботы редко попадаются в этих водах. Наоборот, все островные шхуны
    обычно имеют вельботы, но ведь «Летящий по ветру» курсировал между
    большими портами — Калькуттой, Рангуном, Фриско и Кантоном… Нет,
    вельбот ему ни к чему.
    Мы разговаривали, прислонившись к борту лодки, и капитан, стоявший
    ближе к носу, машинально играл концом бакштова. Вдруг он умолк и, подне-
    ся конец каната ближе к глазам, стал внимательно его рассматривать.
    — Что-нибудь не так? — спросил я.
    — А вы знаете, мистер Додд, — сказал он с какимто особым выражением,
    — этот бакштов был обрублен. Матрос обрезал бы его ножом… Нашим ребя-
    там это видеть незачем, — добавил он. — Сейчас я приведу его в порядок.
    — И что же все это означает? — спросил я.
    — Во всяком случае, одно, — сказал он. — Это означает, что Трент
    лжец. Я полагаю, что подлинная история «Летящего по ветру» куда красоч-
    нее, чем та, которую он рассказал.
    Через полчаса вельбот был уже привязан к корме «Норы Крейн», а мы с
    Нейрсом отправились спать, совсем сбитые с толку нашими открытиями.

    ГЛАВА XIV
    КАЮТА «ЛЕТЯЩЕГО ПО ВЕТРУ»

    На другой день солнце еще не успело разогнать утренний туман, когда
    мы снова поднялись на палубу «Летящего по ветру» — Нейрс, я, Джонсон,
    два матроса и десяток сверкающих новеньких топоров, которым предстояло
    довершить начатое морем разрушение брига. Мне кажется, мы все были рады:
    так глубоко укоренился в человеке инстинкт разрушения и азарт охоты.
    Ведь нам предстояло вдоволь испытать двойное удовольствие — ломать иг-
    рушку и «искать на видном месте», вновь переживая забытое с детства ув-
    лечение. Игрушкой же был морской корабль, а искать мы должны были насто-
    ящее сокровище.
    К тому времени, когда подошла шлюпка с завтраком, палубы были вымыты,
    главный люк открыт и тали приведены в порядок. Я уже настолько проникся
    недоверием к этому бригу, что теперь, заглянув в трюм. с огромным облег-
    чением обнаружил множество кулей с рисом. После завтрака Джонсон и мат-
    росы занялись грузом, а мы с Нейрсом, предварительно разбив световой
    люк, чтобы лучше проветрить помещение, начали систематический осмотр ка-
    ют.
    Я, разумеется, не могу подробно и по порядку описать то, что было
    проделано нами в этот первый день, так, же, как и во все последующие.
    Другое дело, если бы этой работой занимался отряд военных моряков, соп-
    ровождаемый секретарем, знающим стенографию. Два же обыкновенных челове-
    ка вроде нас, не привыкшие пользоваться топором и пожираемые нетерпени-
    ем, помнят потом только кошмарные часы напряжения, жары, спешки и расте-
    рянности. По нашим лицам катился пот, порой под ноги нам кидались крысы,
    нас душила пыль, и мы были совершенно оглушены стуком собственных топо-
    ров.
    Я ограничусь только сообщением о сути наших открытий, не придержива-
    ясь хронологического порядка, а просто исходя из их важности. Впрочем, в
    этом отношении они практически совпали, и мы кончили исследование каюты
    прежде, чем могли с уверенностью установить характер груза.
    Мы с Нейрсом начали с того, что выбросили через трап к штурвалу всю
    валявшуюся на полу одежду и другие вещи, а кроме того, посуду, ковер,
    жестянки с консервами, короче говоря, все, что можно было вынести из об-
    щей каюты. Затем мы занялись капитанский каютой. Используя одеяло вместо
    носилок, мы перетащили к куче на палубе книги, инструменты и одежду,
    после чего Нейрс, став на четвереньки, начал шарить под койкой. Его по-
    иски были вознаграждены множеством ящичков с манильскими сигарами. Я не-
    медленно вскрыл несколько из них и разломал с десяток сигар, но все было
    тщетно: не найдя в них опиума, я решил пощадить остальные.
    — Интересно! — вдруг воскликнул Нейрс.
    И, отвернувшись от растерзанных сигар, я увидел, что он выволок на
    середину пола тяжелый железный сундучок, прикрепленный к перегородке
    цепью, замкнутой на висячий замок.
    Нейрс глядел на сундучок отнюдь не с восторгом, как я, а с каким-то
    растерянным удивлением.
    — Вот оно! — воскликнул я и собирался уже радостно пожать руку моему
    товарищу.
    Но он охладил мой пыл, заметив сухо:
    — Сперва посмотрим, что в нем.
    Опрокинув сундучок набок, он несколькими ударами топора сломал замок
    и потом опять поставил сундучок на дно и открыл крышку. Я кинулся на пол
    рядом с ним. Не знаю, что я ожидал увидеть: в эту минуту меня, пожалуй,
    удовлетворил бы только мешок бриллиантов стоимостью в миллион. Щеки мои
    горели, сердце стучало так, что готово было разорваться. Но в сундучке
    лежала лишь пачка аккуратно перевязанных бумаг и чековая книжка. Я схва-
    тил бумаги, желая скорее посмотреть, что под ними. Но Нейрс опустил на
    мою руку тяжелую ладонь.
    — Вот что, хозяин, — сказал он почти добродушно, — мы будем вести по-
    иски аккуратно, а не устраивать свалку.
    После чего Нейрс развязал бумаги и начал просматривать их с чрезвы-
    чайно серьезным видом, словно нарочно стараясь затянуть время. Казалось,
    он совсем забыл о снедающем меня нетерпении, потому что, кончив чтение,
    еще несколько минут сидел, погруженный в свои мысли, что-то насвистывая,
    и только потом, снова сложив и связав бумаги, продолжил осмотр. Я увидел
    ящик из-под сигар, перетянутый куском лески, и четыре туго набитых ме-
    шочка. Нейрс достал нож, перерезал леску и открыл ящичек. Он до половины
    был наполнен золотыми монетами.
    — А что в мешочках? — прошептал я.
    Капитан по очереди вспорол их, и на заржавевшее дно сундучка посыпа-
    лись серебряные монеты разного достоинства. Нейрс молча принялся перес-
    читывать серебро.
    — Что это? — спросил я.
    — Судовая касса, — ответил он, продолжая считать.
    — Судовая касса? — повторил я. — Деньги, которыми Трент оплачивал
    свои расходы? А это чековая книжка на суммы, выданные ему судовладельца-
    ми? И он все это оставил здесь?
    — Как видите, — ответил Нейрс, записывая итог своего подсчета.
    И я, смутившись, уже больше не отрывал его, пока он не кончил своего
    занятия.
    Всего золота было на триста семьдесят восемь фунтов стерлингов, а се-
    ребра — около девятнадцати фунтов. Затем мы убрали деньги назад в сунду-
    чок.
    — Ну, так что же вы думаете обо всем этом? — спросил я.
    — Мистер Додд, — ответил он, — вам это кажется странным. Но вы и не
    представляете себе, насколько это странно. Вы спрашивали о деньгах, а
    меня совсем сбили с толку бумаги. Известно ли вам, что капитан корабля
    распоряжается судовой кассой, выплачивает жалованье матросам, получает
    плату за фрахт и деньги с пассажиров, а кроме того, производит закупки в
    портах? Всем этим он занимается как доверенный агент судовладельца и
    вместе с отчетом представляет квитанции, доказывающие его честность. По-
    верьте мне, капитан корабля скорее забудет панталоны, чем расписки, ко-
    торые являются гарантией его репутации. Я знаю случаи, когда люди тону-
    ли, стараясь спасти такие вот документы. И люди довольно скверные. Но
    это — дело чести капитана. А вот никуда не спешивший капитан Трент, ко-
    торому ничто не грозило, кроме бесплатной поездки на английском военном
    корабле, бросил их здесь. Я знаю, факты против меня, но все-таки я гово-
    рю вам, что это невозможно.
    Вскоре нам привезли обед, и мы съели его на палубе в мрачном молча-
    нии, тщетно напрягая мозг в поисках какой-нибудь разгадки этих тайн. Я
    был настолько поглощен своими размышлениями, что не замечал ни брига, ни
    лагуны, ни островков, ни кружащих над нами чаек, ни палящих лучей солн-
    ца, ни даже угрюмого лица капитана, сидевшего рядом. Мой ум превратился
    в школьную доску, на которой я писал и стирал всевозможные гипотезы,
    сравнивая их со зрительными изображениями, хранившимися в моей памяти. Я

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    мой линии ревущего прибоя, с аккуратно свернутыми парусами (если не счи-
    тать разорванного в клочья топселя) и с красным флагом английского тор-
    гового флота на грот-мачте виднелся «Летящий по ветру», созданный руками
    стольких тружеников, оставивший след в жизни стольких людей и бороздив-
    ший самые дальние уголки океана. Теперь он нашел здесь последнюю стоян-
    ку, и океан уже начал разрушать его. И по направлению к нему неслась
    «Нора Крейн», словно коршун, собирающийся обглодать его кости. Но, как я
    ни вглядывался вдаль, я не мог заметить никаких признаков присутствия
    человека. В лагуне не было шхуны из Гонолулу, у борта которой толпились
    бы наши вооруженные соперники, над островками не вился дымок от костров,
    где стряпалась бы пища. Казалось, мы все-таки не опоздали, и я глубоко и
    с облегчением вздохнул.
    Однако я пришел к этому приятному убеждению, только когда мы вплотную
    приблизились к линии прибоя, когда лотовой уже занял свое место на носу,
    а капитан поднялся на рей фок-мачты, готовясь провести нас по узкому
    проходу среди коралловых рифов в лагуну. Все обстоятельства нам благоп-
    риятствовали: заходящее солнце было позади нас, дул свежий и ровный ве-
    тер, а отлив еще не наступил. Еще мгновение — и мы проскользнули между
    двумя первыми бурунами, лотовой начал промер глубины, капитан принялся
    выкрикивать четкие слова команды, шхуна стала лавировать среди опасных
    подводных камней, и вскоре мы уже бросали якорь у северо-восточной око-
    нечности островка МидлБрукс на глубине в пять саженей.
    Паруса были свернуты, шлюпки очищены от всевозможного хлама, который
    набрался в них за время плавания, а палуба убрана — работа эта заняла
    добрых три четверти часа, и все это время я метался по палубе, как чело-
    век, мучимый сильной зубной болью. Переход от бушующего моря к сравни-
    тельному спокойствию лагуны странно подействовал на меня. Я не мог ни
    секунды пробыть в неподвижности. Медлительность матросов, до смерти ус-
    тавших во время бури, раздражала меня так, словно они притворялись, а
    резкие крики морских птиц нагоняли на меня тоску, как погребальный звон.
    С огромным облегчением я наконец спустился в шлюпку вслед за Нейрсом и
    двумя матросами, и мы поплыли к «Летящему по ветру».
    — А жалкий у него вид, — заметил капитан, кивая в сторону разбитого
    брига, от которого нас отделяло около полумили. — Похоже, что ему не
    очень-то нравится его стоянка и что капитан Трент не очень-то о нем за-
    ботился. Живей, живей, ребята! — прибавил он, обращаясь к матросам. —
    Вечером я вас всех отпущу на берег. Вы сможете поболтать с чайками и
    вдоволь напиться морской водицы.
    Мы все рассмеялись этой шутке, и шлюпка еще быстрее заскользила по
    чуть подернутой рябью поверхности лагуны. Хотя «Летящий по ветру» зате-
    рялся бы среди морских великанов у пристаней Сан-Франциско, он был раза
    в три больше «Норы Крейн», и, когда мы подошли к его борту, он показался
    нам огромным. Бриг лежал, повернувшись носом к рифу, у которого вечно
    взлетали и падали волны бушующего прибоя, так что, направляясь к его
    правому борту, мы должны были обогнуть корму. Руль был повернут до отка-
    за влево, и мы без труда прочли надпись:
    «ЛЕТЯЩИЙ ПО ВЕТРУ»
    Гулль
    С правого борта, примерно у конца юта, свисал веревочный трап, и по
    нему мы поднялись на бриг. Он оказался весьма вместительным кораблем.
    Приподнятый ют возвышался над палубой примерно на три фута, на носу был
    небольшой матросский кубрик, а рядом с ним — камбуз. На рубке находилась
    небольшая шлюпка, а две побольше стояли на ростр-блоках по бокам рубки.
    И снаружи и внутри бриг был выкрашен белой краской, наиболее подходящей
    для тропиков, а фальшборт и комингсы люков, как мы узнали позднее, были
    обведены зеленой каймой. Однако, когда мы поднялись на корабль, эта кай-
    ма была совершенно скрыта под густым слоем птичьего помета. Над кораблем
    кружила туча птиц, а когда мы заглянули в камбуз, нам пришлось отступить
    — с такой стремительностью вылетели оттуда гнездившиеся там чайки. Это
    были злые, смелые птицы с сильными клювами, и некоторые черные экземпля-
    ры размерами не уступали орлу.
    На шкафуте мы заметили несколько бочонков, почти погребенных под му-
    сором; раскопав их, мы обнаружили, что они содержат воду и солонину —
    очевидно, Трент и его матросы уже готовили провизию, чтобы добраться до
    Гонолулу в шлюпках, когда на горизонте неожиданно показалась «Буря».
    Больше ничего примечательного на палубе не было, если не считать снас-
    тей, оборвавшихся там, где по ним бил топсель, и теперь висевших запу-
    танным клубком и гудевших в постепенно затихающем ветре.
    Охваченные какой-то странной робостью, словно в присутствии смерти,
    мы с Нейрсом спустились по винтовому трапу внутрь корабля и оказались
    перед переборкой, делившей ют на две части. В первом помещении хранились
    различные запасы и находились две койки — по мнению Нейрса, кока и вто-
    рого помощника. Дальняя часть служила кают-компанией и имела форму под-
    ковы (она была расположена в самой корме), у левого борта помещалась
    кладовая и каюта старшего помощника, а у правого — капитанская каюта и
    туалет. В эти помещения мы только заглянули — больше всего нас интересо-
    вала кают-компания. В ней царил полумрак — световой люк был покрыт слоем
    пыли и птичьего помета, — стоял тяжелый и душный запах, и всюду жужжали
    рои мух. Меня удивило их присутствие на атолле Мидуэй, поскольку я счи-
    тал их неизменными спутниками человека и его объедков. Вероятнее всего,
    какой-нибудь корабль завез их сюда, причем довольно давно, поскольку они
    успели размножиться в невероятном количестве. Пол был завален беспоря-
    дочно разбросанной одеждой и книгами, морскими инструментами и всякими
    вещами, которые могут быть выброшены из матросских сундучков при внезап-
    ной тревоге после нескольких месяцев плавания. Странно было перебирать в
    этой сумрачной каюте, содрогавшейся от разбивавшегося совсем рядом при-
    боя и оглашаемой пронзительными криками чаек, запыленные вещи, которыми
    дорожили какие-то неизвестные нам люди, которые они носили на своих те-
    лах: старое, штопаное белье, пестрые пижамы, клеенчатые куртки, плащи,
    флаконы с духами, вышитые рубахи, куртки из японского шелка, — короче
    говоря, все виды одежды, от той, в которой выстаивают ночную вахту, и до
    той, которую носят днем на веранде отеля. А вперемешку с ней валялись
    книги, сигары, трубки, пачки табака, множество ключей, заржавленный пис-
    толет и дешевые восточные сувениры: бенаресскне бронзовые изделия, ки-
    тайские кувшинчики, картинки и ящички с завернутыми в вату красивыми ра-
    ковинами — скорее всего, подарки родным, наверное, жившим в Гулле, отку-
    да был родом Трент, и куда был приписан его корабль.

    Осмотрев пол, мы занялись столом, который, очевидно, был накрыт к
    обеду, потому что на нем стояла корабельная посуда из толстого фаянса с
    остатками еды: в кружках виднелась кофейная гуща, на блюде лежал поджа-
    ренный хлеб, а рядом с ним стояли банки с мармеладом и сгущенным моло-
    ком. Красная скатерть около капитанского места была залита чем-то корич-
    невым, очевидно, кофе, а на другом конце стола она была отвернута, и
    прямо на досках стояла чернильница и лежало перо. Табуреты были отодви-
    нуты от стола так, словно обедавшие кончили есть и курили, болтая между
    собой; один из табуретов был сломан и валялся на полу.
    — Посмотрите, они дописывали журнал, — сказал Нейрс, указывая на чер-
    нильницу. — Значит, их застигли врасплох, как это всегда бывает. По-мое-
    му, не родился еще капитан, у которого в минуту крушения журнал был бы в
    порядке. Обычно приходится сразу дописывать за целый месяц, как Чарльзу
    Диккенсу, который печатал по кусочку романа ежемесячно. Сразу видно, что
    это лимонщики, — добавил он презрительно, указывая на стол, — мармелад и
    жареный хлеб для капитана. Фу, гадость!
    Эта насмешка над отсутствующими неприятно подействовала на меня. Не
    могу сказать, чтобы капитан Трент или кто-нибудь из его исчезнувшей ко-
    манды внушал мне особую симпатию, но унылое запустение этой когда-то
    обитаемой каюты произвело на меня гнетущее впечатление — смерть творения
    рук человеческих почти так же печальна, как смерть самого человека, и
    мне вдруг почему-то показалось, что окружающая меня обстановка хранит
    воспоминание о страшной трагедии.
    — Мне немного не по себе, — сказал я. — Давайте поднимемся на палубу
    и глотнем свежего воздуха.
    — Да, унылое местечко, ничего не скажешь, — кивнул капитан. — Но,
    прежде чем идти на палубу, хорошо бы отыскать ящик с сигнальными флага-
    ми; я хочу поднять сигнал «покинут командой» или что-нибудь в этом роде.
    Надо же украсить наш островок. Капитан Трент сюда еще не возвращался, но
    его можно ждать в самом скором времени, и ему будет приятно увидеть на
    бриге какой-нибудь сигнал.
    — А не существует ли официальной формулы, которой мы могли бы вос-
    пользоваться? — спросил я, увлеченный его мыслью. — Что-нибудь вроде:
    «Продано в пользу страховой компании. За дальнейшими справками обра-
    щаться к Дж. Пинкертону, Сан-Франциско».
    — Что ж, — ответил Нейрс, — какой-нибудь старик боцман, пожалуй, мог
    бы набрать вам этот сигнал, если бы вы дали ему на это денек и фунт та-
    баку в награду, но мне такая задача не по зубам. Я могу попробовать
    что-нибудь вроде KB — требование: «Подай назад», или LM — предупрежде-
    ние: «Здесь опасный район». А может быть, вы предпочтете PQH — «Сообщите
    судовладельцам, что корабль в полном порядке»?
    — Это несколько преждевременно, — сказал я, — по наверняка погладит
    Трента против шерстки. Я за PQH.
    Сигнальные флаги мы нашли в капитанской каюте. Они были аккуратно
    разложены по ячейкам ящика, помеченным соответствующими буквами. Нейрс
    отобрал нужные ему флаги, и мы вернулись на палубу. Солнце уже наполови-
    ну зашло за горизонт, и начинали сгущаться сумерки.
    — Эй, ты! Не смей пить, дурак! — закричал капитан ожидавшему нас мат-
    росу, который зачерпнул воду из открытого бочонка. — Эта вода протухла.
    — Прошу прощения, сэр, — отозвался матрос, — на вкус она совсем све-
    жая.
    — Дай-ка я попробую! — Нейрс, зачерпнув воды, поднес ее к губам. — И
    в самом деле, — сказал он. — Значит, испортилась, а потом опять стала
    свежей… Странно, а, мистер Додд? Впрочем, помню, такой же случай был
    на судне, огибавшем мыс Горн.
    Что-то в его голосе заставило меня повернуться к нему. Привстав на
    цыпочки, он оглядывался по сторонам, словно человек, охваченный любо-
    пытством, и на лице его было написано сдерживаемое волнение.
    — Вы сами не верите тому, что говорите! — воскликнул я.
    — Нет, почему же, — ответил он, предостерегающе кладя мне руку на
    плечо, — это вполне возможно. Но меня занимает совсем другое…
    С этими словами он подозвал одного из матросов, отдал ему сигнальные
    флаги, а сам подошел к главному сигнальному фалу. Еще минута — и по вет-
    ру вместо красного английского флага забился американский, который мы
    привезли с собой, а на фоке затрепетал PQH.
    — Ну ладно, — сказал Нейрс, с удовлетворением поглядывая на фок. —
    Ребята, становитесь к помпам. Надо посмотреть, что за вода в этой лагу-
    не.
    Раздалась варварская какофония работающей помпы, и на палубу хлынули
    потоки скверно пахнущей воды, промывая проходы в слежавшемся гуано.
    Нейрс, облокотившись на поручень, смотрел на мутную жижу так, словно она
    его очень интересовала.
    — Что же вас все-таки занимает? — спросил я.
    — Сейчас объясню, — ответил он, — но сперва вот что: вы видите эти
    три шлюпки — одну на рубке и две по ее сторонам? Так какую же шлюпку
    спускал Трент, когда часть его матросов погибла?
    — Наверное, он снова поднял ее на бриг, — сказал я.
    — Допустим. Но объясните мне, зачем, — возразил капитан.
    — Ну, значит, у них была еще одна шлюпка, — предположил я.
    — Может быть, и была, не стану отрицать, — согласился Нейрс. — Только
    для чего она была нужна? Разве для того, чтобы капитан мог кататься лун-
    ными ночами вокруг брига, играя на аккордеоне.
    — Ну, какие это имеет значение? — заметил я.
    — Наверное, никакого, — ответил он, оглядываясь через плечо на откры-
    тый люк.
    — И долго будет грохотать эта помпа? — спросил я. — Мы же перекачаем
    всю воду лагуны. Ведь капитан Трент сам сказал, что бриг сел на дно, по-
    лучив пробоину где-то в носовой части.
    — Ах, он так сказал, — многозначительно протянул Нейрс.
    И не успел он договорить, как помпа захлебнулась, и потоки на палубе
    иссякли. Матросы бросили рукоятки помпы и распрямились.
    — Ну, что вы об этом скажете? — спросил Нейрс и продолжал, понизив
    голос, но по-прежнему небрежно опираясь на поручень — Днище у этого бри-
    га такое же целое, как у «Норы Крейн». Я догадался об этом еще до того,
    как мы поднялись на борт, а теперь знаю наверняка.
    — Не может быть! — воскликнул я. — Так, значит, Трент, по-вашему…
    — Об этом я судить не берусь. Может быть, Трент лжец, а может быть,
    трусливая баба. Я просто сообщаю вам факт, — сказал Нейрс и затем доба-
    вил: — И еще одно. Мне не раз приходилось плавать на судах с большой
    осадкой, и я знаю, что говорю, а говорю я вот что; когда бриг сел на
    мель, его очень легко было с этой мели снять — потребовалось бы всего
    семь-восемь часов. И это было бы ясно любому моряку, кроме разве самого
    желторотого новичка.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    точно по курсу, и начиная с девяти часов предыдущего вечера шли со ско-
    ростью не меньше восьми узлов. Я даже вздохнул от удовольствия. Но тут
    какой-то неприятный зимний облик моря и неба заставил мое сердце похоло-
    деть. Мне показалось, что шхуна выглядит особенно маленькой, а матросы
    угрюмо молчат и с опаской поглядывают на облака. Нейрс был в скверном
    настроении и даже не кивнул мне. Он тоже, казалось, следил за ходом ко-
    рабля внимательно и тревожно. Еще больше меня смутил тот факт, что у
    штурвала стоял сам Джонсон и что он то и дело перекладывал его, часто с
    видимым усилием, а когда время от времени оглядывался через плечо на
    вздымающиеся за нами черные валы, то, словно человек, уклоняющийся от
    удара, втягивал голову в плечи.
    Я понял, что все идет не так, как следовало бы, и не пожалел бы горс-
    ти долларов за ясные и прямые ответы на вопросы, которые не осмеливался
    задать. Рискни я заговорить с капитаном, невзирая на его нахмуренные
    брови, я услышал бы только, что суперкарго (это мое звание поминалось
    только в минуты раздражения) лучше всего сидеть в каюте и не высовывать
    носа на палубу. Поэтому мне оставалось только по мере сил бороться со
    своими смутными страхами, пока капитан не соблаговолит по собственному
    почину объяснить, что происходит. Ждать мне этого пришлось не так уж
    долго. Едва кок позвал нас к завтраку, и мы уселись за узким столом друг
    против друга, как Нейрс сказал, бросив на меня странный взгляд:
    — Видите ли, мистер Додд, у меня к вам небольшое дельце. Последние
    два дня ветер все свежел и развел большую волну. Барометр падает, ветер
    продолжает свежеть, и можно ждать бури. Если я положу шхуну по ветру, то
    нас унесет бог знает куда. А если я буду продолжать идти по курсу, то мы
    дойдем до острова завтра днем и сможем укрыться в лагуне или с его под-
    ветренной стороны. А решать вам надо вот что: предпочтете ли вы риск-
    нуть, чтобы капитан Трент опередил вас, или вы предпочтете рискнуть шху-
    ной. Мне было сказано: управлять кораблем так, чтобы вы были довольны, —
    прибавил он, злобно усмехнувшись. — Ну, так вот вопрос, который должен
    решать суперкарго.
    — Капитан, — ответил я, холодея от страха, — лучше риск, чем верная
    неудача.
    — Жизнь — это сплошной риск, мистер Додд, — ответил он. — Но учтите,
    что решать надо немедленно: через полчаса даже сам господь бог не сможет
    положить шхуну по ветру.
    — Хорошо, — сказал я, — идем к острову.
    — К острову так к острову, — ответил он и принялся за еду.
    Все эти роковые полчаса он с аппетитом жевал мясной пирог и выражал
    горячее желание снова оказаться в Сан-Франциско.
    Когда мы вышли на палубу, он сменил Джонсон, — у штурвала — в такую
    погоду они боялись доверить штурвал матросам, — а я стал рядом с ним,
    потому что от его соседства мне было как-то спокойнее. Картина разбуше-
    вавшейся стихии, так же как и принятое мною решение, возбуждала во мне
    восторг, смешанный со страхом. Ветер так пронзительно свистел в снастях,
    что у меня порой душа уходила в пятки. Огромные валы били в борт и зах-
    лестывали палубу. Пришлось задраить люки.
    — И мы должны терпеть все это ради долларов мистера Пинкертона! — не-
    ожиданно воскликнул капитан. — Сколько бравых моряков погибло в волнах,
    мистер Додд, из-за дельцов вроде вашего друга. Разве они боятся потерять
    корабль или два? Ведь корабли-то застрахованы. А что для них жизнь ко-
    манды по сравнению с двумя-тремя тысячами долларов! Им нужна только ско-
    рость да дурак капитан, который поведет судно на верную гибель, как сей-
    час делаю я, и хоть убейте, не знаю, зачем я вообще согласился.
    Я ушел подальше от кормы настолько поспешно, насколько позволяла веж-
    ливость. От этого разговора мне стало еще больше не по себе, и он на-
    толкнул меня на множество неприятных мыслей. Я рисковал собственной
    жизнью и подвергал опасности жизнь еще семи человек, а с какой целью?
    Ради довольно большого количества смертоносного яда. Другого ответа не
    было. И я подумал, что если мифы о загробной жизни окажутся правдой, то,
    представ сейчас перед вечным судией, я едва ли найду себе какое-нибудь
    оправдание. «Ну ничего, Джим, — подумал я, — это все ради тебя».
    Около одиннадцати часов на гроте был взят третий риф, и Джонсон,
    расстелив на мокром полу каюты штормовой грот, начал вместе с двумя мат-
    росами быстро приводить его в порядок.
    К обеду я ушел с палубы и пристроился на койке, отупев от головокру-
    жения и ужаса. Бедная «Нора Крейн» прыгала и металась по волнам, словно
    олень, убегающий от собак, и я, ударяясь то о стол, то об угол койки,
    скоро весь покрылся синяками. Над головой дико ревела охотиница-буря,
    выл ветер, скрипел корпус шхуны, хлопали паруса, гремели о борта волны;
    а порой, мнилось мне, перекрывая этот шум, раздавался почти человеческий
    голос, подобный рыданию ангела — я знал имя этого ангела, знал, что
    крылья его черны. Казалось, никакое создание рук человеческих не выдер-
    жит безжалостной хватки моря, которое швыряло шхуну с одной водяной горы
    на другую, сотрясая ее до самого киля, как ребенка на дыбе. Казалось,
    каждая досочка на ней молит о пощаде, но тем не менее шхуна продолжала
    храбро бороться с волнами, и я почувствовал большую симпатию к ней и все
    усиливающееся восхищение перед ее мужеством и упорством. Эти мысли отв-
    лекали меня, и я порой забывал о грозящей мне смерти. Какую благодар-
    ность испытывал я к плотникам, создавшим такой маленький и такой крепкий
    корабельный корпус! Они трудились не только ради денег — они помнили,
    что от них зависит спасение человеческих жизней.
    Остаток дня и всю ночь я просидел или пролежал не смыкая глаз на сво-
    ей койке, а на рассвете новая тревога опять погнала меня на палубу. Этот
    вечер и эта ночь были, пожалуй, самыми мрачными в моей жизни. Джонсон и
    Нейрс продолжали сменять друг друга у штурвала, и тот, кто освобождался,
    приходил в каюту. Не успев войти, они оба смотрели на барометр, затем,
    хмурясь, принимались постукивать по стеклу — барометр продолжал непре-
    рывно падать. Затем, если это был Джонсон, он брал из буфета бутерброд
    и, стоя у стола, принимался жевать его, иногда обращаясь ко мне с ка-
    ким-нибудь шутливым замечанием вроде: «Ну и холодина же на палубе, мис-
    тер Додд!» Это сопровождалось усмешкой. Или: «Уж поверьте, такая ночка
    не для тех, кто ходит в пижамах». А затем он кидался на свою койку и
    крепко спал положенные ему два часа перед следующей вахтой.
    Но капитан не ел и не спал. «Вы здесь, мистер Додд? — спрашивал он,
    кончив стучать по барометру. — Ну, до острова сто четыре мили (или
    сколько там оставалось), и летим мы как бешеные. Будем там завтра в че-

    тыре часа, а может быть, и нет. Это уж как случится. Вот и все, что есть
    новенького. А теперь, мистер Додд, вы же видите, как я устал, так что
    ложитесь-ка снова на вашу койку». После этой любезности он крепко прику-
    сывал свою сигару и следующие два часа сидел, глядя на качающуюся лампу
    сквозь густое облако табачного дыма. Как-то потом он сказал мне, что это
    был, л для него очень счастливая ночь, но сам я никогда об этом не дога-
    дался бы.
    — Видите ли, — объяснил он, — ветер-то был не такой уж сильный, зато
    волнение ничего хорошего не обещало. Да и шхуна капризничала. А барометр
    показывал, что мы где-то недалеко от центра урагана, и нельзя было ска-
    зать, удаляемся мы от него или мчимся в самое пекло. Ну, а в таких слу-
    чаях чувствуешь себя как-то по-особому торжественно и словно сам себе
    больше нравишься. Так уж странно мы устроены, мистер Додд.
    Утро занялось зловеще ясное. Воздух был пугающе прозрачен, небо чис-
    то, и край горизонта четко выделялся в синей дали. Ветер и бушующие вол-
    ны, успевшие за ночь стать еще огромнее, по-прежнему обрушивались на
    шхуну. Я стоял на палубе, задыхаясь от страха. Мне казалось, что руки и
    ноги меня не слушаются. Когда шхуна скатывалась в узкую ложбину между
    двумя пенистыми горами, колени у меня подгибались, как бумажные, и я
    совсем терял голову от ужаса, когда какаянибудь из этих черных гор обру-
    шивалась на наш борт и я оказывался в воде чуть ли не по пояс.
    Все это время я испытывал только одно сильное желание: ничем не вы-
    дать охватившего меня ужаса и любой ценой вести себя достойно, какая бы
    опасность ни грозила моей жизни. Как сказал капитан, «так уж странно мы
    устроены». Настало время завтрака, и я заставил себя выпить немножко го-
    рячего чаю. Затем меня послали вниз посмотреть, который час, и, глядя на
    хронометр слезящимися глазами, я никак не мог понять, какой смысл опре-
    делять местоположение шхуны, когда она несется неизвестно куда среди бу-
    шующих волн. Утро тянулось нескончаемо в монотонном однообразии вечной
    опасности. И каждый поворот штурвала был так же рискован и так же необ-
    ходим, как прыжок пожарного внутрь охваченной огнем комнаты.
    Настал полдень. Капитан определил долготу и широту и проложил прой-
    денный нами путь на карте с педантичной точностью, которая вызвала во
    мне насмешливое чувство, смешанное с жалостью: ведь очень возможно, что
    в дальнейшем эту карту увидят только глаза любопытных рыб. Прошло еще
    два часа. Капитан совсем помрачнел, и видно было, что он с трудом сдер-
    живает раздражение и тревогу. Я не позавидовал бы матросу, который ре-
    шился бы в эту минуту ослушаться его.
    Неожиданно он повернулся к Джонсону, стоявшему у штурвала.
    — Два румба право по носу, — пробормотал он, беря штурвал.
    Джонсон кивнул, вытер глаза тыльной стороной своей мокрой руки, выж-
    дал минуту, когда шхуна поднялась на очередную волну, и, уцепившись за
    ванты, полез на грот-мачту. Я смотрел, как он взбирается все выше и вы-
    ше, замирая, когда шхуна ныряла с гребня волны, и используя каждое мгно-
    вение относительного затишья. Наконец, добравшись до реи и обхватив од-
    ной рукой мачту, он стал всматриваться в горизонт на югозападе. Еще че-
    рез мгновение, скользнув вниз по бакштагу, он уже встал на палубу и, ух-
    мыльнувшись, утвердительно кивнул, глядя на капитана. Еще одно мгновение
    — и он уже снова крутил штурвал, а его измученное, покрытое потом лицо
    расплывалось в улыбке, волосы развевались и полы куртки громко хлопали
    на ветру.
    Нейрс сходил в каюту за биноклем и начал внимательно вглядываться в
    горизонт. Я последовал его примеру, но только у меня не было бинокля.
    Мало-помалу в белой пустыне бушующей воды я заметил пятно более густой
    белизны (небо тоже было туманным и молочнобелым, как во время шквала), а
    затем я стал различать рев более низкий и грозный, чем завывание бури:
    громовой грохот прибоя на рифах. Нейрс обтер рукавом бинокль и передал
    его мне, указав пальцем, куда смотреть. Я увидел бесконечный простор бу-
    шующих волн, потом — бледный кружок неба, затем — линию горизонта, изре-
    занную пенными гребнями волн, и вдруг на одно короткое мгновение, потому
    что я сразу потерял их из виду, мачты, флаг и разорванный в клочья топ-
    сель брига, ради которого мы предприняли этот тяжелый путь и за который
    так дорого заплатили. Снова и снова я ловил в бинокль его очертания и
    снова терял их из виду. Земли не было видно. Бриг словно висел между не-
    бом и водой, и ничего более грустного мне не приходилось видеть за всю
    мою жизнь. Затем, когда мы приблизились к нему, я заметил, что по обеим
    его сторонам тянется пенная линия прибоя, отмечающая внешний край рифа.
    Вдоль этой линии висела завеса из брызг, похожая на дым; прибой гремел,
    как пушечная канонада.
    Через полчаса мы подошли почти к самому рифу. Еще примерно полчаса мы
    шли вдоль него, а затем волнение немного утихло, и шхуна ускорила ход.
    Это означало, что мы достигли наветренной стороны острова — так из любви
    к точности назову я это кольцо пены, водяной завесы и грома — и, обогнув
    подводную скалу, вошли в проход, ведущий в лагуну.

    ГЛАВА XIII
    ОСТРОВ И РАЗБИТЫЙ БРИГ

    Все были охвачены радостью. Она читалась на всех лицах. Джонсон за
    штурвалом широко улыбался, Нейрс разглядывал план острова, и во взгляде
    его уже не было ярости, а матросы, столпившись на носу, оживленно пере-
    говаривались, указывая друг другу на берег. И неудивительно, ведь мы из-
    бежали почти верной гибели, а после долгого плавания среди бескрайней
    пустыни океана даже такой клочок суши казался необыкновенно заманчивым.
    Кроме того, по одному из тех злокозненных совпадений, благодаря которому
    судьба иногда кажется проказливым мальчишкой, чуть только мы оказались в
    безопасном месте, как буря начала утихать.
    Однако едва я избавился от одного страха, как стал жертвой другого.
    Едва я понял, что скоро мы укроемся в лагуне, как проникся убеждением,
    что Трент успел там побывать раньше меня. Я взобрался на ванты и стал
    жадно всматриваться в кольцо кораллового рифа, в пенную полосу прибоя и
    в глубокую лагуну, которая лежала за ними. В ней уже можно было разли-
    чить два островка — Мидл-Брукс и Лоуэр-Брукс, как именовались они в
    справочнике, — две невысокие, поросшие кустарником песчаные полосы около
    полутора миль в длину, тянущиеся с востока на запад и разделенные узким
    проливом. Над ними кружили, кричали и хлопали крыльями миллионы морских
    птиц, белых и черных, причем черные были гораздо крупнее. Вспыхивая в
    ярком солнечном свете, этот водоворот крылатой жизни непрерывно кружил
    внутри себя, а потом вдруг взрывался и рассеивался по всей лагуне, и мне
    невольно вспомнилось то, что я читал о небесных туманностях. Редкое об-
    лачко вилось над рифом и внешним морем: пыль от прежних взрывов, решил
    я. Был и еще один фокус у этого водоворота — несколько в стороне, у са-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    преданной любовью к Южным Морям задолго до того, как увидел хотя бы один
    из их островов, достойный этого названия. Под таким синим небом не может
    надоесть даже однообразие океана, и нет на земле места лучше палубы шху-
    ны, там, где дуют пассаты.
    Если бы не постоянная тревожная мысль о том, что ждет нас, когда пла-
    вание кончится, само плавание было бы чудесным отдыхом. Я чувствовал се-
    бя великолепно; облака и волны давали достаточно материала для моего
    альбома, а кроме того, у меня было и другое развлечение — я изучал про-
    тиворечивый характер моего друга капитана. Я уже называю его другом, хо-
    тя тогда до этого было еще далеко. В те дни меня слишком ужасало то, что
    я считал его варварством, слишком озадачивала изменчивость его настрое-
    ний, слишком раздражали довольно безобидные проявления его тщеславия,
    чтобы я мог смотреть на него иначе, как на свой тяжкий крест. И только
    постепенно, в те редкие часы, когда он бывал в хорошем расположении ду-
    ха, когда он словно забывал (и заставлял забывать меня) о своих недос-
    татках, во мне начинало просыпаться чувство, похожее на привязанность. В
    конце концов я понял, что эти недостатки — как диссонансы в музыкальном
    произведении. Я принял их и стал даже находить их интересными — так мы
    восхищаемся дымящейся вершиной вулкана или густыми зарослями на топком
    болоте.
    Капитан происходил из хорошей семьи. Он родился в Восточных штатах и
    учился в прекрасной школе. Однако с самого детства он был вспыльчив и
    необыкновенно упрям (весьма возможно, что эти качества он унаследовал от
    своего отца, и в его разрыве с семьей виноват, вероятно, не он один) и,
    поссорившись с родными, стал юнгой. На корабле с ним обращались ужасно,
    но это не заставило его раскаяться в своем решении, а только ожесточило:
    он сбежал с этого корабля в одном из южноамериканских портов, занялся
    там какой-то торговлей и, хотя был еще совсем мальчиком, нажил порядоч-
    ные деньги, попал в дурную компанию, был дочиста ограблен, попросился на
    корабль матросом без жалованья с тем только, чтобы снова вернуться на
    родину, и в одно прекрасное утро постучался в дверь старушки соседки, у
    которой в детстве воровал в саду яблоки. Казалось бы, его появление
    должно было доставить ей мало удовольствия, но Нейрс знал, что делает.
    Увидев перед собой своего былого врага в лохмотьях, изможденного, старая
    дева растрогалась.
    — Я всегда питал слабость к этой старушке, — сказал Нейрс. — Даже
    когда она метлой выгоняла меня из своего сада или сердито грозила мне
    пальцем в наперстке, стоило мне пройти мимо ее окошка. Я всегда считал,
    что она старуха добрая. Ну, когда она мне открыла дверь в то утро, я так
    ей это и сказал и еще сказал, что я совсем на мели. А она меня сразу
    провела в комнату и стала угощать пирогом.
    Она одела его, платила за его обучение и снова отправила в море, а
    потом приветливо встречала при возвращении из каждого плавания и, когда
    умерла, оставила ему все свое имущество.
    — Очень она была добрая, — говорил он. — И знаете, мистер Додд, ужас-
    но смешно это было, — когда мы с ней гуляли по ее саду, а мой старик
    хмурился на нас через забор. Она же была его соседкой, и, наверное, по-
    тому-то я к ней и пришел, Я хотел, чтобы он знал, до чего мне скверно и
    что я все-таки скорее обращусь за помощью к черту, чем к нему. А ему это
    было еще неприятнее, потому что он в свое время с ней рассорился из-за
    меня и из-за яблок, и теперь он бесился дальше некуда. Да, я в молодости
    был порядочной свиньей, но старушку мою никогда не обижал.
    Постепенно он стал знающим и опытным моряком. Наследство ему доста-
    лось во время плавания на «Жнеце», и теперь, как только улягутся разго-
    воры, вызванные капитаном этого судна, он должен был получить под свою
    команду корабль. Ему было около тридцати лет. Он производил впечатление
    человека очень сильного и подвижного. Глаза у него были синие, густые
    каштановые волосы росли низко надо лбом, а его энергичный подбородок
    всегда был чисто выбрит. Он неплохо пел, неплохо играл на любимом
    инструменте моряков — аккордеоне, был находчив в споре и очень наблюда-
    телен, когда хотел, умел быть необыкновенно любезным и милым, а порой
    становился настоящим зверем. Его обращение с командой, его издева-
    тельства, ругань и постоянные придирки могли бы, кажется, заставить
    взбунтоваться даже галерных рабов. Предположим, рулевой на что-нибудь
    загляделся. «Ах ты… голландец [18] — голодранец! — рявкал Нейрс. — Вот
    дам тебе хорошего пинка, так будешь знать, как глазеть по сторонам! А
    ну, смотри на компас, не то плохо тебе придется!» Или, предположим, ка-
    кой-нибудь матрос задержался на корме, куда его за чем-нибудь вызвали.
    «Мистер Дэниэлс, не сделаете ли вы мне большое одолжение, отойдя от мач-
    ты? — начинал капитан с насмешливой вежливостью. — Благодарю вас. И, мо-
    жет быть, вы будете так добры сказать мне, какого черта вас сюда занес-
    ло? Я не хочу, чтобы здесь околачивались олухи вроде вас! Вам что, нечем
    заняться? Обратитесь к помощнику. Лучше не ждите, чтобы я сам нашел вам
    работу, а не то две недели проваляетесь в лазарете».
    Подобные высказывания, тем более обидные, что капитан знал все слабые
    места своей жертвы и умел этими знаниями пользоваться, произносились та-
    ким грозным голосом и сопровождались такими яростными взглядами, что
    несчастного матроса начинала бить дрожь; Очень часто за подобной речью
    следовал удар кулаком, и у меня вся кровь вскипала при виде такого трус-
    ливого нападения — ведь матрос не мог ответить тем же, потому что это
    было бы тяжелым преступлением, за которое ему пришлось бы отвечать по
    закону. Он вставал с палубы и, пошатываясь, уходил в кубрик, испытывая,
    вероятно, жгучую ненависть к своему обидчику.
    Может показаться странным, что я начал питать дружеские чувства к
    этому тирану. Может показаться еще более странным, что я оставался спо-
    койным зрителем и не пытался положить конец подобным сценам. Однако я
    был не настолько глуп, чтобы вмешиваться на людях: ведь это могло при-
    вести к тому, что половина из нас погибла бы во время мятежа, а вторая
    половина отправилась бы на виселицу. Уж лучше пусть будет избит один че-
    ловек, рассуждал я. Впрочем, когда мы оставались наедине, я не переста-
    вая спорил с ним.
    — Капитан, — сказал я ему однажды, взывая к его патриотизму, потому
    что он считал себя патриотом, — разве можно так обращаться с американс-
    кими моряками? Неужели это по-американски — смотреть на матросов, как на
    собак?
    — Американцы? — повторил он угрюмо. — По-вашему, все эти голландцы и
    черномазые итальяшки — американцы? Вот уже четырнадцать лет, как я пла-

    ваю по морям и — за одним исключением — всегда под американским флагом,
    и я еще ни разу не видел матросаамериканца. А с этой швалью надо держать
    ухо востро. Если их распустить, того и гляди, получишь нож в спину или
    упадешь за борт темной ночью. Нет, единственный способ держать команду в
    руках — это нагнать на нее страх.
    — Но послушайте, капитан, — сказал я, — всему есть мера. У американс-
    ких кораблей такая скверная репутация, что, если бы не большое жалованье
    и приличная еда, ни один матрос не пошел бы служить на них. Даже и так
    многие предпочитают английские корабли, хоть там и платят меньше и кор-
    мят скверно.
    — А, лимонщики? — сказал он. — Они тоже матросам спуску не дают, хоть
    и попадаются среди них тюфяки. — Тут он улыбнулся как человек, вспомнив-
    ший чтото смешное, и продолжал: — Вот я вам сейчас кое-что расскажу,
    хоть, может, это и не в мою пользу. В 1874 году нанялся я помощником на
    английский корабль «Мария», отправлявшийся из Фриско в Мельбурн. Такой
    странной посудины я с тех пор никогда не видывал. Еда такая, что в рот
    не положишь, и все сдобрено лимонным соком. Когда я смотрел, что ела ко-
    манда, меня тошнило, да и собственный обед аппетита не вызывал. Капитан
    был ничего себе, кроткий такой старикашка, по фамилии Грин. Но команда —
    сброд сбродом. А когда я пытался привести матросов в человеческий вид,
    капитан всегда становился на их сторону! Но будьте уверены, я никому не
    позволю мной командовать! «Отдавайте мне распоряжения, капитан Грин, —
    сказал я, — и я их выполню, а остальное вас не касается. Свои обязаннос-
    ти я буду выполнять, а уж как — это мое дело, и ничьих поучений мне не
    требуется». Ну, конечно, старик озлил меня и озлил всю команду. И мне
    приходилось драться чуть ли не каждую вахту. Матросы меня так возненави-
    дели, что зубами скрипели, когда я проходил мимо. Както раз гляжу, ско-
    тина-голландец избивает юнгу. Я подо шел и сшиб мерзавца с ног. Он вско-
    чил, а я его опять уложил. «Ну, — говорю, — хочешь еще? Только скажи, и
    я тебе все ребра переломаю!» Но он остался лежать смирнехонько, точно
    поп на похоронах. Так его и вниз унесли — пусть себе думает про свою
    Голландию. Как то ночью на двадцать пятом градусе южной широты попали мы
    в шквал Наверное, мы все спали, потому что не успел я сообразить, в чем
    дело, как у нас сорвало фор-брамсель. Кинулся я на нос, ругаюсь — небу
    жарко, а когда пробегал мимо фок-мачты, что-то свистнуло у меля над ухом
    и вонзилось в плечо. Гляжу — а это нож! Негодяи подкололи меня, как
    свинью. «Капитан! — кричу я. «В чем дело?» — спрашивает он. «Они меня
    подкололи», — говорю я. «Подкололи? — спрашивает он. — Ну, я этого давно
    ждал». «А, черт побери! — кричу я. — Я сведу с ними счеты!» «Вот что,
    мистер Нейрс, — говорит он, — идите-ка вы к себе в каюту. Будь я на мес-
    те матросов, вы бы так дешево не отделались. И попрошу вас больше на па-
    лубе не ругаться. Вы и так уж обошлись мне в фор-брамсель». Вот так ста-
    рик Грин стоял за своих офицеров! Но вы погодите, ягодки еще впереди.
    Пришли мы в Мельбурн, старик и говорит: «Мистер Нейрс, мы с вами не сра-
    ботались. Моряк вы первоклассный, с этим никто не спорит, но — такого
    неприятного человека мне еще встречать не приходилось, а вашу ругань и
    обращение с командой я больше терпеть не намерен. Нам лучше расстаться».
    Уйти-то я был рад, только я на него озлился и решил отплатить ему за его
    подлость тем же. Ну, я сказал, что пойду на берег и осмотрюсь, Съездил я
    на берег, навел справки — вроде все хорошо складывается, вернулся опять
    на «Марию» и поднялся на мостик. «Ну как, думаете укладывать ваш багаж,
    мистер Нейрс?» — спрашивает старик. «Нет, — говорю, — пожалуй, до Фриско
    мы с вами не расстанемся. Хотя это вам решать: я-то рад уйти с «Марии»,
    да не знаю, захотите ли вы выплатить мне за три месяца вперед по догово-
    ру». Он тут же полез за деньгами. «Сынок, — говорит, — это, — говорит, —
    еще дешево!» Так он меня опять поддел.
    Странный это был рассказ, особенно если вспомнить, о чем мы вели
    спор, но он вполне отвечал характеру Нейрса. Стоило мне высказать ка-
    кой-нибудь убедительный довод, стоило мне справедливо осудить какие-ни-
    будь его поступки или слова, как он подробно записывал мои возражения в
    свой дневник (который мне довелось прочесть впоследствии), причем указы-
    вал, что я был прав. Точно так же, когда он говорил о своем отце, кото-
    рого ненавидел, он старался быть к нему справедливым, что производило
    даже трогательное впечатление. Больше мне не доводилось встречать чело-
    века с таким странным характером — столь внутренне справедливого и столь
    обидчивого, причем обидчивость всегда брала верх над чувством справедли-
    вости. Такой же странной была его храбрость. Он любил бороться с опас-
    ностью, она никогда не заставала его врасплох. И в то же время мне не
    доводилось встречать человека, который с таким постоянством ожидал бы
    дурных последствий когда угодно и от чего угодно, особенно если дело ка-
    салось моря. Храбрость была у него в крови не только охлажденной, но
    просто замороженной дурными предчувствиями. Во время шквала он ставил
    нашу скорлупку боком к ветру и черпал бортом воду до тех пор, пока я не
    решал, что пришел мой последний час, а матросы без команды бросались на
    свои места. «Ну вот, — заявлял он. — Наверное, тут не найдется человека,
    который был бы способен продержать ее так дольше, чем я: больше они уже
    не станут хихикать, будто я ничего не понимаю в шхунах. Бьюсь об заклад,
    ни один капитан этой лохани, будь он пьян или трезв, не сумел бы продер-
    жаться так долго на критическом крене». И тут же он принимался каяться и
    жалеть, что вообще ввязался в это плавание, а затем подробно расписывал
    коварство океана, ненадежность оснастки любой шхуны (терпеть он шхун не
    может!), бесчисленные способы, какими мы могли отправиться на дно, и
    внушительные флотилии кораблей, которые уходили в плавание на протяжении
    истории, скрывались из глаз наблюдателей и более не возвращались в род-
    ной порт. «Ну, да важность какая! — заканчивал он обычно свои тирады. —
    И для чего житьто? Конечно, будь мне сейчас лет двенадцать, да сиди я на
    чужой яблоне и угощайся чужими яблоками, я бы так не говорил. А эта
    взрослая жизнь — чепуха, и больше ничего: моряцкое дело, политика, свя-
    тошество и все прочее. Куда лучше спокойно утонуть!» Каково было выслу-
    шивать все это бедной сухопутной крысе в бурную ночь? Просто невозможно
    придумать что-нибудь менее подобающее моряку (как мы воображаем моряков
    и какими они обычно бывают), чем эти постоянные минорные рассуждения.
    Эту сторону его характера я успел основательно изучить еще до конца на-
    шего плавания.
    Утром на семнадцатый день после нашего отплытия из Сан-Франциско,
    выйдя на палубу, я обнаружил, что на парусах взяты двойные рифы и что
    все-таки шхуна стремительно несется по довольно бурному морю. До сих пор
    нашим уделом были ровные пассаты и гудящие, туго надутые ветром паруса.
    Теперь, когда мы приближались к острову, мне все труднее становилось
    сдерживать мое волнение, и уже несколько дней больше всего меня интере-
    совали показания лота, результаты ежедневных определений широты и долго-
    ты и прокладка нашего пути на карте. И на этот раз я немедленно посмот-
    рел на компас, а затем — на лот. Лучшего я не мог бы пожелать: мы шли

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59