• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    том и мы пошли дальше.
    — Она все горюет, сэр, — ответил помощник садовника. — Мистер
    Картью… то есть, я хочу сказать, старый хозяин… умер всего год на-
    зад; лорд Тиллибоди, брат ее милости скончался два месяца спустя, а по-
    том случилась эта беда с молодым джентльменом. Погиб на охоте, сэр. А он
    был любимцем ее милости. Мистера Норриса она куда меньше любила.
    — Да, я слышал, — ответил я, как мне кажется, умело вызывая его на
    дальнейший рассказ и в то же время создавая впечатление, что я близкий
    друг семьи. — Очень, очень печально. А эта перемена — возвращение бедня-
    ги Картью и все остальное — не исправила дела?
    — Ну нет, сэр! — ответил он. — Нам кажется, стало еще хуже.
    — Очень, очень печально, — повторил я.
    — Когда мистер Норрис приехал, она вроде бы обрадовалась ему, и мы
    все были очень довольны, ведь мы его все любим, сэр. Да только это скоро
    кончилось. В тот же самый вечер был у них какой-то разговор, и все стало
    как прежде, только еще хуже. И на следующее утро мистер Норрис снова уе-
    хал путешествовать. «Денмен, — сказал он мистеру Денмену, — Денмен, я
    сюда никогда не вернусь», — и пожал ему руку. Конечно, человеку чужому я
    бы ничего этого рассказывать не стал, сэр, — добавил мой собеседник,
    очевидно, испугавшись, что наговорил лишнего.
    И действительно, я узнал от него очень много — гораздо больше, чем
    было известно ему самому. В бурный вечер своего возвращения Картью расс-
    казал о том, что с ним случилось, и старую даму мучило не только ее го-
    ре: среди картин, встававших перед ее мысленным взором, когда она шла
    мимо меня по тропинке, были и остров Мидуэй и бриг «Летящий по ветру».
    Мистер Денмен кисло выслушал меня и сообщил мне, что Бэллерс уже
    ушел.
    — Ушел? — воскликнул я. — Так зачем же он приходил? Уж, во всяком
    случае, не для того, чтобы осмотреть дом!
    — Не вижу, что другое могло привести его сюда, — ответил дворецкий.
    — Поверьте, вы ошибаетесь, — сказал я, — и он, очевидно, получил то,
    что ему было нужно. Кстати, а где сейчас мистер Картью? Мне очень жаль,
    что я не застал его тут.
    — Он путешествует, сэр, — ответил дворецкий сухо.
    — Браво! — вскричал я. — Ведь я расставил вам ловушку, мистер Денмен,
    но теперь вижу, что вы ничего не сказали этому наглому субъекту.
    — Разумеется, сэр, — ответил дворецкий.
    Я пожал ему руку — как и мистер Норрис, — однако без особого востор-
    га: ведь мне не удалось узнать адрес, а раз Бэллерс покинул поместье,
    значит, он адрес узнал, иначе я застал бы его тут.
    Я сумел избежать осмотра поместья и скотного двора, но осмотреть дом
    мне все-таки пришлось.
    Старушка с серебряными волосами, с серебристым голосом и целым кладе-
    зем совершенно ненужных мне сведении долго водила меня по картинной га-
    лерее, концертному залу, парадной столовой, большой гостиной, индийской
    комнате, театру и всем остальным интересным уголкам этого громадного до-
    ма. Только одна комната оказалась для меня запретной — малая гостиная,
    куда удалилась леди Энн. Я на мгновение остановился около этой двери и
    улыбнулся про себя: ведь только она отделяла меня от тайны «Летящего по
    ветру»!
    Но все время, пока я бродил по лабиринту комнат, я думал о Бэллерсе.
    Я не сомневался, что он раздобыл адрес, однако я твердо знал, что прямые
    расспросы ему не помогли. Следовательно, помогла какая-то хитрость, ка-
    кая-то счастливая случайность. И, если мне не поможет такая же случай-
    ность или такая же хитрость, я ничего не смогу сделать; хорек выследит
    свою добычу, огромные дубы будут срублены, полотна Рафаэля пойдут с мо-
    лотка, в доме поселится какой-нибудь разбогатевший биржевик, и от всего
    этого величия скоро останется только смутное воспоминание.
    Как странно, что столь важные дела, столь древний замок и столь знат-
    ный и бесцветный род могли пойти прахом и дальнейшая их судьба зависела
    от находчивости, осторожности и хитрости бывшего студента Латинского
    квартала!
    Чтобы помешать их гибели, я должен узнать адрес, как узнал его Бэл-
    лерс.
    «Случайность или хитрость, хитрость или случайность», — продолжал я
    твердить про себя, когда возвращался в деревушку по большой аллее, иног-
    да оглядываясь на кирпичный фасад и озаренные солнцем окна дома. Но как
    подчинить себе случайность? Какую придумать хитрость?
    Размышляя над этим, я незаметно дошел до дверей деревенской гостиницы
    и там, согласно моему обычаю со всеми поддерживать хорошие, отношения,
    немедленно прогнал свою задумчивость и вежливо принял приглашение пообе-
    дать с хозяином в малом зале. Я был единственным постояльцем гостиницы.
    И вот я сел за стол с мистером Хиггсом, бывшим дворецким, миссис Хиггс,
    бывшей горничнбй, и мисс Агнес Хиггс, их лохматой маленькой дочкой, на
    которую не возлагал никаких надежд (но, как показали дальнейшие события,
    ошибся). Разговор шел только о господском доме и о господах. Мм успели
    отведать ростбифа, йоркширского пудинга, сладкого пирога и сыра, а эта
    тема по-прежнему оставалась неиссякаемой. Я узнал множество сведений о
    четырех поколениях Картью, но ни одно из этих сведений меня не заинтере-
    совало. И, только когда мистер Генри уже погиб во время охоты, когда я
    выслушал подробнейшее описание его смерти и торжественных похорон, на
    которых присутствовали чуть ли не все жители погруженного в скорбь
    графства, мне наконец удалось вывести на сцену моего близкого друга —
    мистера Норриса. При упоминании этого имени бывший дворецкий заговорил
    дипломатическим тоном, а бывшая горничная — нежным. Насколько я мог по-
    нять, мистер Норрис Нартью был единственным представителем этого бесц-
    ветного рода, который совершал хоть какиенибудь достойные упоминания
    поступки. Но, к сожалению, все они сводились к тому, что он вел беспут-
    ную жизнь, вызывавшую сожаление у тех, кто его любил. На свое несчастье,
    он был вылитым портретом достопочтенного Бейли, одного из светочей этого
    ничем не примечательного семейства, и поэтому чуть ли не с колыбели ему
    предсказывали блестящую карьеру. Однако едва он вышел из пеленок, как
    выяснилось, что он недостоин носить имя Картью: он выказывал несомненный
    вкус к низменным удовольствиям и скверному обществу — ему еще не было
    одиннадцати лет, когда он уже отправлялся собирать птичьи яйца вместе с
    младшим грумом, а когда ему исполнилось двадцать, то, не заботясь о дос-
    тоинстве своей семьи, он начал все чаще отправляться в длинные пешие

    прогулки, делая зарисовки пейзажей и панибратствуя с завсегдатаями при-
    дорожных гостиниц.
    Мне сообщили, что он начисто лишен гордости, что он готов сесть за
    стол с кем угодно — последнее было сказано таким тоном, который ясно да-
    вал мне понять, что своим знакомством с мистером Норрисом я был обязан
    именно этой его прискорбной неразборчивости.
    К несчастью, мистер Норрис был не только эксцентричен, но и любил
    кутнуть. В университете он прославился двоими долгами, а затем был иск-
    лючен из него за какую-то весьма вольную проделку.
    — Он всегда был большой шутник, — заметила миссис Хиггс.
    — Да уж! — согласился ее супруг.
    Однако настоящие неприятности начались после того, как он поступил на
    дипломатическую службу.
    — Он просто как с цепи сорвался, — сказал бывший дворецкий, мрачно
    смакуя эту мысль.
    — Он наделал бог знает каких долгов, — сказала бывшая горничная, — и
    при всем при том такого прекрасного молодого человека поискать.
    — Когда мистер Картью узнал обо всем, началось бог весть что, — про-
    должал мистер Хиггс. — Я так все помню, словно это случилось вчера. Ког-
    да ее милость вышла из столовой, хозяин позвонил. Я пошел туда сам, ду-
    мая, что надо подавать кофе, и вдруг вижу: мистер Картью стоит у стола.
    «Хиггс, — говорит он, тыкая тростью (у него как раз разыгралась подаг-
    ра), — прикажите немедленно заложить двуколку для этого господина, кото-
    рый опозорил себя». А мистер Норрис ничего не сказал. Он сидел, опустив
    голову, будто рассматривал узор на тарелке. А я так удивился, что еле на
    ногах устоял, — закончил мистер Хиггс.
    — Он совершил что-то очень скверное? — спросил я.
    — Ничего подобного, мистер Додели! — вскричала хозяйка (таков был ее
    вариант моей фамилии). — Бедняжка за всю свою жизнь ничего по-настоящему
    скверного не делал. С ним поступили несправедливо. Потому что он не был
    любимчиком.
    — Миссис Хиггс, миссис Хиггс! — предостерегающе воскликнул дворецкий.
    — Ну, и что тут такого? — возразила его супруга, встряхивая кудряшка-
    ми. — Об этом всем в доме было известно, мистер Хиггс!
    Выслушивая все эти факты и мнения, я отнюдь не забывал о семилетней
    дочери дома. Она была не очень привлекательна, но, к счастью, уже дос-
    тигла корыстного семилетнего возраста, когда — монета в полкроны кажется
    больше блюдечка и редкостнейшей диковинкой. Я быстро снискал ее благово-
    ление, опустив в копилку шиллинг и подарив ей золотой американский дол-
    лар, который оказался у меня в кармане. Она объявила, что я очень хоро-
    ший дяденька, и получила нагоняй от своего папеньки за то, что начала
    проводить сравнение между мной и своим родным дядей Уильямом, весьма для
    последнего нелестное.
    Едва мы кончили обедать, как мисс Агнес вскарабкалась ко мне на коле-
    ни вместе с альбомом марок — подарком дяди Уильяма. Надо сказать, я тер-
    петь не могу старые марки, но, решив, что в этот день я, видимо, обречен
    любоваться всякими достопримечательностями, подавил зевок и принялся
    прилежно рассматривать предложенную моему вниманию коллекцию. Я думаю,
    что ее начал сам дядя Уильям, а потом ему надоело — альбом, к моему
    большому изумлению, был почти весь заполнен. Я уныло разглядывал анг-
    лийские марки, русские марки с красным сердцем, старинные неразборчивые
    Турн-и-Таксис, давно вышедшие из употребления треугольные марки мыса
    Доброй Надежды, марки Лебединой реки с лебедем и гвианские марки с па-
    русным кораблем. Иногда я начинал клевать носом, и, вероятно, в одну из
    этих минут, задремав, уронил альбом на пол, и из него высыпалось до-
    вольно большое количество марок, предназначенных для обмена.
    И тут, против всех ожиданий, мне на помощь пришла счастливая случай-
    ность, на которую я уже перестал надеяться. Собирая рассыпавшиеся марки,
    я с удивлением заметил среди них множество французских марок ценой в
    пять су. Значит, кто-то регулярно присылает марки в
    Столлбридж-ле-Картью, решил я. А вдруг это Норрис? На штампе одной из
    марок я разобрал букву «Ш», на второй к ней прибавилась «а». Остальная
    часть штампа была совершенно неразборчивой. Если вы вспомните, что наз-
    вания четверти французских городов начинаются с «Шато», вы поймете, что
    толк от моего открытия был невелик, и я немедленно присвоил марку, на
    которой штамп был наиболее ясен, с тем чтобы показать ее на почте и
    уточнить название города. Однако негодная девчонка заметила мой маневр.
    — Ты гадкий дяденька, ты уклал мою малку! — закричала она и, прежде
    чем я успел что-нибудь возразить, выхватила ее из моего кармана и зажала
    в кулачке.
    Я оказался в чрезвычайно ложном положении, и, наверное, миссис Хиггс
    сжалилась надо мной, потому что она поспешила прийти мне на помощь. Если
    мистера Додели интересуют марки, сказала она (скорее всего решив, что я
    помешан на них), ему надо бы посмотреть альбом мистера Денмена. Мистер
    Денмен собирает марки уже сорок лет, и, говорят, его коллекция стоит
    больших денег.
    — Агнес, — продолжала она, — будь хорошей девочкой, сбегай в замок,
    скажи мистеру Денмену, что у нас в гостях настоящий знаток, и попроси
    его прислать к нам с кем-нибудь свой альбом.
    — И те марки, которые он хочет обменять, — добавил я, не растеряв-
    шись. — У меня в бумажнике, кажется, есть кое-какие интересные экземпля-
    ры, и, может быть, мы с ним поменяемся.
    Полчаса спустя в гостиницу явился мистер Денмен собственной персоной,
    неся под мышкой толстенный альбом.
    — Ах, сэр! — вскричал он. — Когда я услышал, что вы филателист, я
    бросил все дела! У меня есть поговорка, мистер Додели: те, кто коллекци-
    онирует марки, всегда друзья.
    Не знаю, насколько это наблюдение верно, но, во всяком случае, тот,
    кто пытается выдать себя за филателиста, не имея для этого никаких осно-
    ваний, попадает в трудное положение.
    — А-а! Второй выпуск, — говорил я, быстро прочитав надпись рядом с
    маркой. — Да, да, розовая… нет… я хотел сказать, палевая — самая ин-
    тересная на этой странице. Хотя, как вы говорите, вот эта желтенькая —
    настоящая редкость.
    Мой обман, конечно, был бы открыт, если бы я из чувства самозащиты не
    напоил мистера Денмена его любимым напитком — портвейном, настолько
    прекрасным, что он, несомненно, не мог дозреть в погребе «Герба Картью»,
    а был перенесен туда под покровом ночи из подвалов господского дома.
    Каждый раз, когда мне грозило разоблачение и особенно когда он задавал
    какой-нибудь коварный вопрос, я торопился снова наполнить его стакан, и
    к тому времени, когда мы дошли до марок, предназначенных для — обмена,
    почтенный мистер Денмен был в таком состоянии, которое обезвреживает да-
    же самого рьяного филателиста. Нет, он совсем не был пьян — по-моему,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    который будет возвращен вам с превеликой благодарностью. Пятисот долла-
    ров мне хватит с избытком. — Он уставился на меня горящими глазами. —
    Хватит и четырехсот долларов. И, на худой конец, мистер Додд, я попробую
    обойтись двумястами.
    — А потом вы расплатитесь со мной деньгами Картью? — заметил я. —
    Весьма обязан. Теперь выслушайте меня. Я готов отвезти вас в Ливерпуль,
    оплатить ваш проезд до Сан-Франциско и вручить капитану пятьдесят долла-
    ров для передачи вам в Нью-Йорке.
    Он слушал меня как завороженный. Выражение его лица было напряженным
    и хитрым. Я не сомневался, что он думает только о том, как бы меня обма-
    нуть.
    — Но что я буду делать во Фриско? — спросил он. — Я больше не юрист,
    я не знаю никакого ремесла. У меня нет сил выполнять черную работу. Я не
    могу просить милостыню… А веды вы знаете, что я не один, что мне надо
    думать и о других.
    — Я напишу Пинкертону, — ответил я. — Он, наверное, сумеет подыскать
    вам какую-нибудь подходящую работу, а пока, в течение первых трех меся-
    цев со дня вашего приезда, он будет каждый месяц первого и пятнадцатого
    числа выплачивать вам лично двадцать пять долларов.
    — Мистер Додд, я не могу поверить, что вы не шутите, — сказал он. —
    Неужели вы забыли, как обстоит дело? Ведь речь идет о здешних магнатах.
    Я слышал, как о них говорили сегодня в трактире. Одно их недвижимое иму-
    щество оценивается в несколько миллионов долларов. Их дом — местная дос-
    топримечательность. А вы хотите подкупить меня какими-то жалкими сотня-
    ми!
    — Я не хочу вас подкупить, мистер Бэллерс. Я оказываю вам одолжение,
    — ответил я. — Я не собираюсь способствовать вашим отвратительным наме-
    рениям, но тем не менее я вовсе не хочу, чтобы вы умерли от голода.
    — Ну, так дайте мне сто долларов, и покончим с этим.
    — Либо вы примете мое предложение, либо нам больше говорить не о чем,
    — сказал я.
    — Берегитесь! — воскликнул он. — Вы делаете глупость. Вы приобретаете
    врага без всякой для вас пользы… — Тут его тон снова изменился: —
    Семьдесят долларов… Только семьдесят, мистер Додд! Ну пожалейте меня,
    у вас же доброе сердце! Не отнимайте у меня последнюю надежду! Вспомни-
    те, в каком положении я, подумайте о моей несчастной жене!
    — Вам самому следовало бы подумать о ней раньше, — ответил я. — Я
    сказал все и хочу спать.
    — Это ваше последнее слово, сэр? Подумайте, прошу вас. Взвесьте все:
    мои несчастья, опасность, которая вам угрожает. Берегитесь… Пожалейте
    меня… Взвесьте все хорошенько, прежде чем вы дадите мне окончательный
    ответ! — И он полуумоляющим-полуугрожающим жестом протянул ко мне руки.
    — Это мое последнее слово, — сказал я.
    Он вдруг страшно изменился в лице. Его охватила ярость. Весь дерга-
    ясь, он заговорил, уже не сдерживая своего бешенства:
    — Позвольте, я выскажу вам все, что о вас думаю, — начал он с прит-
    ворным хладнокровием. — Когда я буду святым на небесах, вы будете вопить
    в аду, тоскуя о капле воды, и я не сжалюсь над вами. Ваше последнее сло-
    во! Вы знаете, кто вы? Вы шпион! Лицемерный друг! Самодовольный преда-
    тель!.. Я вас презираю и плюю на вас! Я сведу счеты и с ним и с вами. Я
    чую кровь и пойду по следу! На коленях поползу, с голоду умру, но не
    сойду с него. Я вас затравлю, затравлю! Будь я силен, я сейчас же вырвал
    бы ваше сердце, вырвал бы… вырвал! Будьте прокляты! По-вашему, я слаб?
    Я искусаю вас, загрызу, покрою позором…
    Тут в мой номер вбежали привлеченные шумом хозяин гостиницы и кори-
    дорные в халатах и ночных колпаках.
    — Отведите его к нему в номер, — сказал я, — он просто пьян.
    Но, говоря это, я не верил своим словам. Несколько минут назад я сде-
    лал еще одно открытие относительно характера мистера Бэллерса, который я
    изучал столько времени: я понял, что бедняга не в своем уме!

    ГЛАВА XX
    СТОЛЛБРИДЖ-ЛЕ-КАРТЬЮ

    Когда я проснулся, оказалось, что Бэллерс скрылся из гостиницы, не
    заплатив по счету. Мне незачем было спрашивать, куда он отправился, я
    знал это слишком хорошо. Другого выхода не оставалось — я должен был
    последовать за ним. И вот часов в десять утра я нанял экипаж и поехал в
    Столлбридж-ле-Картью.
    Долина реки скоро осталась позади, и мы поднялись на вершину меловой
    гряды, где паслись стада овец, а в небесах звенели бесчисленные жаворон-
    ки. Это был приятный, но не слишком интересный пейзаж, так что мои мысли
    вскоре обратились ко вчерашнему бурному разговору. Бэллерс рисовался мне
    теперь в другом облике. Я представил себе, как он неукротимо стремится к
    своей опасной цели, и ни страх, ни доводы рассудка не заставят его отс-
    тупить ни на шаг. Прежде он мне казался хорьком, теперь я увидел в нем
    бешеного волка. Теперь он не станет подбираться к добыче, а кинется на
    нее. Кинется, рыча и брызгая, ядовитой слюной. И если на его пути вста-
    нет даже Великая китайская стена, он попробует сокрушить ее голыми рука-
    ми.
    Но вот дорога спустилась с холмов в долину реки Столл, и мы поехали
    среди огороженных полей, в тени густых, росших по обочинам деревьев.
    Возница сказал мне, что мы едем теперь по поместью Картью. Через не-
    которое время слева из-за деревьев поднялась зубчатая стена, а затем я
    увидел и весь дом. Он стоял в небольшой лощине среди густого парка, и,
    должен признаться, мне не понравились огромные деревья и непроходимые
    заросли лавров и рододендронов, окружавшие его. Несмотря на то, что зда-
    ние это было расположено в низине и окружено деревьями, оно казалось
    внушительным, как собор. Когда мы начали огибать ограду парка, я заметил
    позади господского дома многочисленные службы. Слева виднелось небольшое
    декоративное озеро, где плавали лебеди. Справа, словно цветной витраж,
    пестрел старомодный цветник.
    На фасаде дома я насчитал более шестидесяти окон. Он был увенчан
    строгим фронтоном, а вдоль нижнего этажа тянулась большая терраса.
    От массивных ворот к дому вела широкая подъездная аллея, частично вы-
    мощенная гравием, частично выложенная дерном. По бокам ее шли тройные

    пешеходные аллеи.
    Нельзя было без удивления смотреть на это здание, возникшее благодаря
    труду стольких поколений, стоившее стольких тонн золота и — содержавшее-
    ся в порядке целым отрядом ревностных слуг. И в то же время о при-
    сутствии этих слуг можно было догадаться только по совершенным плодам их
    работы. Все поместье производило впечатление такой же чистоты и аккурат-
    ности, как крохотный палисадник какого-нибудь городского садовода-люби-
    теля, но я нигде не заметил запоздавшего садовника, торопливо доканчива-
    ющего какую-нибудь клумбу, и не услышал никаких звуков, говоривших о
    труде. Тишину нарушали только звонкий птичий щебет да мычание коров, и
    даже деревушка, ютившаяся у ворот парка, казалось, почтительно затаила
    дыхание, словно шаловливый ребенок, вдруг попавший в приемную короля.
    — «Герб Картью», маленькая, очень уютная гостиница, показалась мне
    придатком и аванпостом поместья. Стены были украшены гравированными
    портретами давно скончавшихся Картью: Филдинг Картью, главный уголовный
    судья города Лондона; генерал-майор Джон Картью в мундире, завершающий
    какую-то военную операцию; достопочтенный Бейли Картью, член парламента
    от Столлбриджа, размахивающий, стоя у стола, каким-то документом;
    Синглтон Картью, эсквайр, изображенный на фоне коровьего стада (без сом-
    нения, по желанию своих арендаторов, которые преподнесли ему это произ-
    ведение искусства), и преподобный архидиакон Картью, доктор богословия,
    доктор прав, магистр искусств, чопорно и неловко гладящий по головке ма-
    ленького ребенка. Если память мне не изменяет, в этом почтенном заведе-
    нии других картин не было. Я без всякого удивления узнал, что хозяин
    гостиницы в свое время был дворецким в замке, а хозяйка — горничной ми-
    леди и что буфет гостиницы служит своеобразным клубом бывших слуг. То
    абсолютное влияние, которое семейство Картью распространяло на столь
    значительную область, произвело на меня угнетающее впечатление, но, ког-
    да из подписей к гравюрам мне стало ясно, что история этого рода более
    чем скромна, к неприязни, которую я чувствовал, примешалось некоторое
    недоумение.
    «Главный уголовный судья» — должность, несомненно, значительная, но я
    подумал, что на протяжении стольких поколений кто-нибудь из Картью мог
    бы всетаки занять пост и более значительный. Военные в их роду не дослу-
    жились выше генерал-майора, священники ограничивались скромным архидиа-
    конством, и, хотя достопочтенный Бейли, казалось, пробрался в Тайный со-
    вет, было неясно, отличился ли он там чем-нибудь. Такие огромные возмож-
    ности, такой долгий срок — и такие скромные достижения! Я почувствовал
    глубокую уверенность, что род этот не блещет ни умом, ни энергией.
    Я скоро понял, что приехать в деревушку и не посетить «замок» значило
    бы нанести кровную обиду всем ее обитателям. Всякий посетитель был обя-
    зан покормить лебедей, поглядеть павлинов и картины Рафаэля (эти зауряд-
    ные люди владели, однако, двумя подлинными полотнами Рафаэля), рискуя
    жизнью, ознакомиться со знаменитой породой скота, носившей название
    «картьючилингам», и сходить на поклонение к отцу знаменитого Донибрист-
    ла, который не раз выигрывал скачки.
    Я был не настолько глуп, чтобы воспротивиться обычаю, а кроме того, я
    услышал две новости, после которых мое равнодушие сменилось горячим же-
    ланием осмотреть поместье.
    Во-первых, оказалось, что мистер Норрис «уехал путешествовать», а
    во-вторых, я узнал, что незадолго до меня какой-то посетитель уже осмат-
    ривал местные достопримечательности. Догадываясь, кто это был, я решил
    разузнать, что он делал и что видел. Судьба мне благоприятствовала — ме-
    ня поручили заботам того же помощника садовника, который водил по по-
    местью моего предшественника.
    — Да, сэр, — сказал он, — это действительно был американец. По виду
    персона не слишком важная, но очень вежливый.
    Вежливость этого человека, казалось, действительно была незаурядной:
    он пришел в восторг от картьючилингамов, восхищенно ахал перед всем, что
    ему показывали, и чуть ли не пал ниц, узрев отца Донибристла.
    — Он сказал мне, сэр, — продолжал польщенный помощник садовника, —
    что ему часто приходилось читать об английских замках, но наш был пер-
    вый, который он увидел своими глазами. Когда он вышел на большую аллею,
    у него прямо дух захватило. «Поистине королевские владения!» — сказал
    он. Ну, и понятно, что поместье его интересовало, — ведь, по его словам,
    мистер Картью оказал ему в Штатах большую услугу. А он, кажется, человек
    обязательный и очень любит цветы.
    Я выслушал этот рассказ с огромным изумлением. Сомневаться не прихо-
    дилось — речь шла о Бэллерсе. А ведь всего несколько часов назад мне ка-
    залось, что передо мной сумасшедший, на которого следует надеть смири-
    тельную рубашку! Он остался без гроша в чужой стране, он ничего не ел со
    вчерашнего дня, отсутствие Норриса должно было привести его в отчаяние —
    и вдруг я слышу, что он ходил по поместью, восхищаясь видами, нюхая цве-
    ты и отпуская напыщенные фразы! Сила его характера поразила и испугала
    меня.
    — Это очень странно, — сказал я своему проводнику. — Я сам имел удо-
    вольствие познакомиться с мистером Картью, и, насколько мне известно,
    никого из его друзей-американцев в Англии сейчас нет. Кто же это мог
    быть? Да неужели… Но нет, это невозможно! У него не хватило бы наглос-
    ти. Скажите, его фамилия не Бэллерс?
    — Его фамилии я не слышал, сэр. А вы знаете о нем что-нибудь сквер-
    ное? — спросил помощник садовника.
    — Да как сказать… — ответил я. — Во всяком случае, это не тот чело-
    век, которого Картью хотел бы видеть здесь в свое отсутствие.
    — Господи боже ты мой! — воскликнул садовник. — А он так приятно раз-
    говаривал. Я еще подумал, что он, наверное, школьный учитель. Может,
    сэр, вы будете так любезны поговорить с мистером Денменом? Я ведь послал
    его к мистеру Денмену, когда он осмотрел поместье. Мистер Денмен — наш
    дворецкий, сэр, — пояснил он.
    Это предложение меня тем более обрадовало, что давало возможность без
    всякого ущерба для моего достоинства побыстрее удалиться из общества
    картьючилингамов, и мы направились прямо через лужайку к заднему крыльцу
    замка.
    Лужайка была окружена живой изгородью из тисов, за которой находился
    сад. Когда мы пересекали ее, мой проводник вдруг задержал меня.
    — Высокородная леди Энн Картью, — торжественно прошептал он.
    Поглядев через его плечо, я увидел старую даму, которая, опираясь на
    палку, довольно быстро ковыляла по садовой дорожке. В юности она, веро-
    ятно, была поразительной красавицей, и даже легкая хромота не нарушала
    впечатления почти грозного достоинства, которым дышал весь ее облик. Ли-
    цо ее было очень печально, а глаза, устремленные прямо вперед, казалось,
    созерцали грядущие несчастья.
    — У нее очень грустный вид, — сказал я, когда она скрылась за поворо-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    действий, настолько нелепых, что теперь краснею, вспоминая о них.
    В Ливерпуль мы прибыли днем, когда проливной дождь хлестал по его
    грязным улицам. У меня не было никаких особых планов, но мне не хотелось
    дать ускользнуть моему мошеннику, и кончилось тем, что я поехал в ту же
    гостиницу, что и он, пообедал с ним, отправился с ним гулять под дождем
    и вместе с ним сидел на галерке, наслаждаясь весьма древней пьесой: Быв-
    ший каторжник».
    Бэллерс был в театре чуть ли не в первый раз в жизни (он считал такие
    развлечения греховными), и его наивные замечания приводили меня в вос-
    торг.
    Рассказывая о том, какое удовольствие извлекал я из общества бывшего
    адвоката, и, пожалуй, преувеличивая это удовольствие, я стараюсь как-то
    оправдать себя. А в оправданиях я нуждаюсь: ведь я лег спать, так ни ра-
    зу и не поговорив с ним о Картью, хотя мы и условились отправиться на
    другой день в Честер.
    В Честере мы осмотрели собор, прошлись по парапету старинных стен,
    поговорили о Шекспире — и условились назавтра отправиться куда-то еще. Я
    забыл (и, по правде говоря, рад этому), сколько времени продолжалась на-
    ша поездка. Во всяком случае, мы побывали в Стратфорде, Уорике, Ковент-
    ри, Глостере, Бристоле и Бате. Всюду мы вели беседы об исторических со-
    бытиях, связанных с этими местами, я делал наброски в своем альбоме, а
    Бэллерс цитировал стихи и списывал интересные эпитафии с могильных плит.
    Кто усомнился бы в том, что мы обыкновенные американцы, путешествующие с
    образовательными целями? Кто догадался бы, что один из нас — шантажист,
    робко подбирающийся к месту, где живет его жертва, а Другой — беспомощ-
    ный сыщик-любитель, ожидающий развития событий?
    Пожалуй, бесполезно будет указывать, что я все еще не мог изыскать
    способа защитить Картью, и тщетно ждал какого-нибудь случая, который по-
    мог бы мне в этом. Но ничего не произошло, если не считать двух пустяч-
    ных событий, которые помогли мне окончательно разобраться в характере
    Бэллерса. Первое из них случилось в Глостере, куда мы приехали в воскре-
    сенье. Я предложил Бэллерсу пойти в собор послушать службу, но, к моему
    удивлению, выяснилось, что он не то баптист, не то методист, и, оставив
    меня, он отправился искать молельню своих братьев по вере.
    Когда мы встретились за обедом, я начал поддразнивать его, и он нах-
    мурился.
    — Можете не скрывать вашего мнения, мистер Додд, — сказал он вдруг. —
    Если не ошибаюсь, вы, к моему величайшему сожалению, считаете меня лице-
    мером.
    Этот неожиданный выпад несколько смутил меня.
    — Вы знаете, что я думаю о вашем ремесле, — ответил я растерянно и
    поэтому грубо.
    — Извините, если я позволю себе задать вам вопрос, — продолжал он, —
    но скажите: если вы считаете, что я веду жизнь неправильную, то, по-ва-
    шему, я не должен заботиться о спасении своей души? Раз вы думаете, что
    я заблуждаюсь в одном, вы хотели бы, чтобы я заблуждался во всем? А ведь
    вы знаете, сэр, что церковь — это прибежище грешника.
    — И вы отправились просить благословения божьего для дела, которым
    теперь занимаетесь? — спросил я зло.
    Он весь задергался, выражение его лица изменилось, глаза гневно зас-
    веркали.
    — Я скажу вам, о чем я молился! — вскричал он. — Я молился о несчаст-
    ном человеке и о бедной женщине, которой он старается помочь.
    Признаюсь, я не нашелся, что ответить.
    Второе из упомянутых происшествий случилось в Бристоле, где Бэллерс
    куда-то исчез на несколько часов. Когда мы снова с ним увиделись, язык у
    него заплетался, ноги не слушались, а спина была белая от штукатурки. Я
    давно уже подозревал его в склонности к крепким напиткам, и все же меня
    охватила глубокая жалость. На долю этого слабого человека выпало слишком
    много испытаний — несчастный брак, нервная болезнь, неприятная внеш-
    ность, нищета и, наконец, скверная привычка, которая сделала его рабом
    алкоголя.
    Не отрицаю, что наше длительное совместное путешествие объяснялось
    взаимной трусостью. Каждый из нас боялся расстаться с другим, каждый бо-
    ялся начать откровенный разговор, да и не знал, что сказать. Если не
    считать моих запальчивых слов в Глостере, мы ни разу не касались темы,
    которая интересовала нас больше всего. В наших разговорах мы ни разу не
    упомянули Картью, Столлбридж-ле-Картью, Столлбридж-Минстер (эта станция,
    как мы узнали — каждый в отдельности, — была ближайшей от вышеупомянуто-
    го поместья) и даже названия графства Дорсетшир. Но все это время мы по-
    немногу, кружным путем, приближались к месту нашего назначения, и нако-
    нец, уже не помню как, мы вышли из последнего вагона местного поезда на
    пустынную платформу Столлбридж-Минстера.
    Это старинный, тесно застроенный город, где крытые черепицей домики и
    обнесенные высокими стенами сады кажутся совсем маленькими из-за со-
    седства огромного собора. С любого места главной улицы, которая разделя-
    ет городок пополам, можно видеть поля и рощицы, лежащие за обоими ее
    концами, а боковые улочки, словно шлюзы, впускают в город потоки зеленой
    травы. Пчелы и птицы кажутся главными обитателями города, в каждом саду
    стоят ряды ульев, карнизы каждого дома облеплены ласточкиными гнездами,
    а над шпилями собора весь день кружат тучи птиц.
    Городок был основан римлянами, и я, стоя в тот день у низенького окна
    гостиницы, совсем не был бы удивлен, если бы вдруг увидел на улице цен-
    туриона, шагающего во главе отряда усталых легионеров.
    Короче говоря, Столлбридж-Минстер — один из тех городков, которые
    Англия, словно нарочно, сохраняет на радость и поучение американскому
    путешественнику, а тот отыскивает их благодаря какому-то удивительному,
    прямо собачьему инстинкту и, восхитившись ими, покидает с не меньшей ра-
    достью.
    Но у меня было совсем другое настроение. Я потратил зря несколько не-
    дель и ничего не добился, не сегодня-завтра предстояло решительное сра-
    жение, а у меня не было ни плана, ни союзников; я взял на себя роль неп-
    рошеного защитника и сыщика-любителя; я бросал деньги на ветер и вел се-
    бя позорно. Все это время я убеждал себя, что мне надо наконец объяс-
    ниться с Бэллерсом, что мне давно уже следовало это сделать и, уж во
    всяком случае, теперь откладывать больше нельзя. Мне следовало погово-
    рить с ним, когда он предложил поехать в Столлбридж-Минстер; мне следо-

    вало поговорить с ним в поезде; мне следовало поговорить с ним сейчас
    же, вот здесь, на ступеньках гостиницы, едва только отъехал извозчик.
    Тут я повернулся к Бэллерсу. Он как-то побледнел и весь съежился, слова
    замерли у меня на губах, и я вдруг предложил, чтобы мы пошли осмотреть
    собор.
    Пока мы бродили по собору, полил дождь, напоминавший тропический ли-
    вень. Сверкали молнии, грохотал гром, из всех водосточных труб хлестали
    водопады, и когда мы наконец добрались до гостиницы, то были мокры наск-
    возь. Потом мы долго сидели в общем зале, прислушиваясь к монотонному
    шуму дождя. В течение двух часов я говорил на самые разнообразные темы,
    лишь бы поддержать разговор. В течение двух часов я уговаривал себя ис-
    полнить свой долг — и откладывал его исполнение еще на одну минуту. Что-
    бы как-то подбодриться, я за обедом заказал шампанского. Оно оказалось
    отвратительным, так что я не допил даже и первого бокала, но Бэллерс, не
    отличавшийся большой разборчивостью и в этом отношении, с удовольствием
    докончил бутылку. Несомненно, вино ударило ему в голову. Несомненно, он
    заметил, что я весь день смущался и колебался. Несомненно, он сознавал,
    что наступает кризис и что в этот вечер, если я не захочу стать его со-
    юзником, я открыто объявлю себя его врагом.
    Но, как бы то ни было, после обеда он куда-то исчез. Произошло это
    так. Когда мы кончили есть, я, твердо решив приступить к решительному
    объяснению, поднялся к себе в номер за табаком (я надеялся, что трубка
    поможет мне успокоить нервы), а когда вернулся, Бэллерса в столовой уже
    не было. Официант сообщил мне, что он ушел из гостиницы.
    Дождь по-прежнему лил как из ведра, улицы были совсем пустынными.
    Ночь выдалась темная, безветренная, и мокрые мостовые отражали огни фо-
    нарей и свет окон. Из трактира напротив доносились звуки арфы и унылый
    голос, распевавший популярные матросские песни. Куда мог деваться Бэл-
    лерс? Скорее всего он отправился в этот музыкальный трактир. Других
    развлечений Столлбридж-Минстер в дождливый вечер не предлагал: здесь бы-
    ло уныло, как в загоне для овец.
    Снова я мысленно перебрал аргументы и доводы, которые собирался пус-
    тить в ход (во время нашей поездки я проделывал это каждый раз, когда
    оставался один), и снова они показывались мне неубедительными.
    Затем я стал рассматривать гравюры, висевшие на стенах, затем начал
    листать железнодорожный справочник, но, узнав, с каким поездом я смогу
    быстрее всего покинуть Столлбридж и сколько времени мне понадобится для
    того, чтобы добраться до Парижа, лениво отложил его в сторону. Альбом,
    рекламирующий различные отели, окончательно вверг меня в уныние, а когда
    дело дошло до местной газеты, я чуть не расплакался.
    И тут меня вдруг охватила тревога. А что, если Бэллерс обвел меня
    вокруг пальца? Что, если он катит теперь по дороге в
    Столлбридж-ле-Картью? А может быть уже добрался туда и как раз в эту ми-
    нуту излагает свои требования бледному как смерть хозяину дома, подкреп-
    ляя их угрозами. Человек порывистый, вероятно, бросился бы за ним в по-
    гоню, но, каков бы я ни был, порывистым меня назвать нельзя. Я сразу на-
    шел три серьезные причины, по которым мне не следовало этого делать.
    Во-первых, я не знал точно, куда отправился Бэллерс. Во-вторых, меня
    вовсе не привлекала перспектива ехать по темным дорогам в такой поздний
    час, да еще под проливным дождем. В-третьих, я не имел ни малейшего
    представления ни о том, как я смогу попасть к Картью, ни о том, что ска-
    жу ему, если он согласится меня принять. «Короче говоря, — сказал я се-
    бе, — более нелепое положение трудно придумать. Ты сам виноват, что очу-
    тился в таком месте, где ничего сделать не можешь. В Сан-Франциско ты
    мог бы оказаться куда полезнее. В Париже ты чувствовал бы себя заметно
    счастливее. Но раз уж по божьей немилости ты находишься в
    Столлбридж-Минстере, то ложись-ка ты спать, все равно ничего умнее не
    придумаешь».
    Когда я поднимался в номер, меня вдруг осенило, что я давно мог бы
    уже кое-что предпринять и что теперь уже поздно: я мог бы написать
    Картью, изложив все факты, описав Бэллерса, и предоставить ему самому
    защищаться или бежать, пока еще было время. Моему самоуважению был нане-
    сен последний удар, и я бросился на кровать, испытывая отчаянное недо-
    вольство собой.
    Не знаю, который был час, когда меня разбудил Бэллерс, вошедший ко
    мне в номер со свечой. Я сразу увидел, что перед этим он, вероятно,
    сильно напился, потому что был с ног до головы облеплен грязью, но те-
    перь он казался совсем трезвым и, как легко было заметить, с трудом
    сдерживал волнение. Он весь дрожал, и несколько раз в течение нашего
    разговора по его щекам начинали катиться слезы.
    — Простите меня, сэр, за такое несвоевременное посещение, — сказал
    он. — Я не — оправдываюсь. Мне нет оправдания. Я сам виноват и наказан
    за это. Я пришел к вам просить у вас помощи, а не то, боюсь, я сойду с
    ума.
    — Да что случилось? — спросил я.
    — Меня ограбили, — сказал он. — Но я сам виноват и поделом наказан.
    — Господи! — воскликнул я. — Да кто же мог вас ограбить в таком го-
    родке?
    — Не знаю, — ответил он, — не знаю. Я лежал без чувств в канаве. Это
    — унизительное признание, сэр. Могу только сказать в свое оправдание,
    что вы сами по доброте душевной могли отчасти стать этому причиной. Я не
    привык к шипучим винам.
    — А что у вас были за деньги? Может быть, их удастся проследить? —
    спросил я.
    — Это были английские соверены. Я очень выгодно обменял на них в
    Нью-Йорке свои доллары, — ответил он и вдруг застонал: — О господи, как
    мне пришлось трудиться, чтобы скопить их!
    — Да, золотые монеты проследить трудно. Это не банкноты, — сказал я.
    — Надо, конечно, обратиться в полицию, но надежды мало.
    — Никакой, — сказал Бэллерс. — Вся моя надежда только на вас, мистер
    Додд. Я мог бы просить вас дать мне взаймы на крайне выгодных для вас
    условиях, но я предпочитаю воззвать к вашей человечности. Мы познакоми-
    лись с вами при необычных обстоятельствах. Но теперь между нами устано-
    вились отношения, которые почти можно назвать дружескими. Побуждаемый
    искренней симпатией, я рассказал вам о себе то, мистер Додд, чего никому
    не рассказывал, и мне кажется… я надеюсь… я почти уверен, что вы
    слушали меня с сочувствием. Вот почему я пришел к вам так непозволи-
    тельно поздно. Поставьте себя на мое место: могу ли я спать, могу ли я
    даже подумать о сне, когда меня терзает такое отчаяние? Но ведь со мной
    рядом друг — так я посмел подумать о вас. И я бросился к вам, как утопа-
    ющий хватается за соломинку. Право, я не преувеличиваю. Наоборот. У меня
    нет слов, чтобы полностью описать, что я чувствую. И подумайте, сэр, как
    легко вам вернуть мне надежду, а может быть, и рассудок. Небольшой заем,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    нием? Если мне не удастся его разыскать, — что же, я окажусь ближе к Па-
    рижу, только и всего. А если я сумею напасть на его след, то уж, навер-
    ное, смогу разрушить его планы, и, во всяком случае, мне удастся узнать
    много интересного.
    Повинуясь этому настроению, я решил ехать в НьюЙорк и таким образом
    снова стал участником истории Картью и «Летящего по ветру». В тот же ве-
    чер я написал прощальное письмо Джиму и еще одно — доктору Эркварту,
    умоляя его предупредить Картью, а через десять дней уже гулял по палубе
    «Города Денвера». К этому времени я успел опомниться и считал, что еду в
    Париж или Фонтенбло, чтобы снова заняться искусством, и, вспоминая о
    Картью и Бэллерсе, только посмеивался над собственной горячностью. Пер-
    вому я ничем не мог помочь, даже если бы хотел, второго все равно не су-
    мел бы отыскать, даже если бы мое присутствие и могло оказать на него
    какое-нибудь сдерживающее влияние.
    Но, несмотря на все рассуждения, оказалось, что мне не удалось покон-
    чить с этой историей. В первый же вечер за ужином я очутился рядом с че-
    ловеком, которого знавал в Сан-Франциско. Из нашего разговора выясни-
    лось, что он приехал в Нью-Йорк за два дня до меня и что «Город Денвер»
    был первым пароходом, отплывшим оттуда в Европу с момента его приезда.
    Если он приехал на два дня раньше меня, значит, он на один день опередил
    Бэллерса, и, едва ужин кончился, как я уже сидел в каюте помощника капи-
    тана.
    — Бэллерс? — повторил он. — Среди пассажиров первого класса его, во
    всяком случае, нет. Может быть, у него билет второго класса? Списки пас-
    сажиров еще не готовы, но… вы сказали «Гарри Д. Бэллерс»? Да, он на
    пароходе. Вот его фамилия.
    А на следующее утро я увидел Бэллерса на носовой палубе. Он сидел в
    шезлонге с книгой в руках, кутаясь в старенький коврик из меха пумы.
    Постороннему наблюдателю он мог бы показаться обедневшим, но вполне поч-
    тенным человеком. Я продолжал исподтишка наблюдать за ним. Он довольно
    много читал, иногда вставал и подходил к борту полюбоваться морем, иног-
    да обменивался несколькими словами со своими соседями. А один раз, когда
    какой-то ребенок упал и начал плакать, он помог ему встать и постарался
    его утешить. В душе я проклинал Бэллерса: книга, которую, по моему мне-
    нию, он вовсе не читал, море, к которому, я готов был поклясться, он ис-
    пытывал полнейшее равнодушие, ребенок, которого, по моему глубокому
    убеждению, он предпочел бы просто выбросить за борт, — все это казалось
    мне аксессуарами театрального представления, и я не сомневался, что Бэл-
    лерс уже вынюхивает тайны своих соседей. Я не скрывал от себя, что
    чувствую к нему не только отвращение, но и презрение.
    Он ни разу не посмотрел в мою сторону, и только вечером я узнал, что
    мое присутствие не осталось незамеченным.
    Я стоял с сигарой у двери в машинное отделение (ночной воздух был
    очень прохладен), как вдруг в темноте рядом со мной кто-то сказал:
    — Если не ошибаюсь, мистер Додд?
    — Это вы, Бэллерс? — отозвался я.
    — Разрешите задать вам один вопрос, сэр. Ваше присутствие на корабле
    никак не связано с нашей беседой? — сказал он. — Вы не собираетесь пе-
    ресмотреть свое решение, мистер Додд?
    — Нет, — ответил я и, заметив, что он медлит, добавил: — Спокойной
    ночи.
    После чего он вздохнул и удалился.
    На следующий день он снова сидел на палубе, закутавшись в коврик из
    меха пумы, читал свою книгу и с прежним постоянством глядел на море. Ря-
    дом не оказалось плачущих детей, но я заметил, что он то и дело оказыва-
    ет мелкие услуги какой-то больной женщине. Ничто так не развивает подоз-
    рительности, как слежка: стоит человеку, за которым мы наблюдаем, выс-
    моркаться, как мы уже готовы обвинить его в черных замыслах. Я вос-
    пользовался первым удобным случаем, чтобы пройти на нос и поближе расс-
    мотреть эту больную. Она оказалась бедной, пожилой и очень некрасивой. Я
    почувствовал угрызения совести, и мне захотелось как-то загладить несп-
    раведливость, которую я допустил по отношению к Бэллерсу. Поэтому, заме-
    тив, что он опять стоит у перил и смотрит на море, я подошел к нему и
    окликнул его:
    — Вы, кажется, любите море? — сказал я.
    — Страстно, мистер Додд, — ответил он. — Я не устаю им любоваться,
    сэр. Я в первый раз пересекаю океан, и, мне кажется, в мире нет ничего
    великолепнее. — Тут он процитировал строфу из стихотворения Байрона.
    Хотя это самое стихотворение я учил в школе, но я родился слишком
    поздно (или слишком рано), чтобы любить Байрона, и звучные стихи, про-
    декламированные с большим чувством, поразили меня.
    — Так вы, значит, любите поэзию? — спросил я.
    — Я обожаю чтение, — ответил он. — Одно время у меня была небольшая,
    но хорошо подобранная библиотека, хотя потом я лишился ее. Но все же мне
    удалось сохранить несколько томиков, которые были верными спутниками мо-
    их странствий.
    — Это один из них? — спросил я, указывая на книгу, которую он держал.
    — Нет, сэр, — ответил он, показывая мне перевод на английский язык
    «Страданий молодого Вертера». — Этот роман недавно попал мне в руки. Я
    получил от него большое удовольствие, хотя он и безнравствен.
    — Как безнравствен?! — воскликнул я, по обыкновению негодуя на подоб-
    ное смешение искусства и морали.
    — Право же, сэр, вы не станете этого отрицать, если он вам знаком, —
    ответил Бэллерс. — В нем описывается преступная страсть, хотя изображена
    она весьма трогательно. Подобную книгу невозможно предложить порядочной
    женщине. О чем можно только пожалеть. Не знаю, как вы смотрите на это
    произведение, но на мой взгляд — я говорю об описании чувств — автор да-
    леко превосходит даже таких знаменитых писателей, как Вальтер Скотт,
    Диккенс, Теккерей или Готторн, которые, по-моему, не описывали любовь
    столь возвышенно.
    — Ваше мнение совпадает с общепринятым, — сказал я.
    — Неужели, сэр? — воскликнул он с искренним волнением. — Значит, это
    известная книга? А кто такой Гете? Он был известным писателем? У «его
    есть и другие произведения?
    Таков был мой первый разговор с Бэллерсом, за которым последовало
    много других, и в каждом проявлялись все те же его симпатичные и антипа-
    тичные черты. Его любовь к литературе была глубокой и искренней, его

    чувствительность, хотя и казалась наивной и довольно смешной, отнюдь не
    была притворной. Я дивился моему собственному наивному удивлению. Я
    знал, что Гомер любил вздремнуть, что Цезарь составил сборник анекдотов,
    что Шелли делал бумажные кораблики, а Вордсворт носил зеленые очки, —
    так как же я, мог ожидать, что характер Бэллерса окажется созданным из
    одного материала и что он во всем будет подлецом?
    Поскольку я презирал его ремесло, я думал, что буду презирать и само-
    го человека. И вдруг оказалось, что он мне нравится. Я искренне жалел
    его. Он был очень нервным, очень чувствительным, робким, но обладал
    по-своему поэтической натурой. Храбрости он был лишен вовсе, его наг-
    лость порождалась отчаянием, на подлости его толкала нужда. Он принадле-
    жал к тем людям, которые готовы совершить убийство, лишь бы не приз-
    наться в краже почтовой марки. Я был уверен, что предстоящий разговор с
    Картью терзает его, как кошмар; мне казалось, что я замечаю, когда он
    думает об этом свидании, — тогда по его лицу пробегала мучительная судо-
    рога. И все же у него ни на секунду не появлялось желания отказаться от
    своего намерения — нужда гналась за ним по пятам, голод (его старый зна-
    комый) держал его за горло. Иной раз я не мог решить, презираю я его или
    восхищаюсь этой робкой и героической готовностью совершить подлость. Об-
    раз, возникший у меня после того, как он ко мне приходил, был вполне
    справедлив. Меня действительно боднул ягненок. Человек, которого я сей-
    час изучал, больше всего заслуживал названия взбунтовавшейся овцы.
    Надо сказать, он прожил тяжелую жизнь. Он родился в штате Нью-Йорк;
    его отец был фермером и, разорившись, отправился на Запад. Ростовщик-но-
    тариус, который разорил этих бедняков, кажется, почувствовал в конце
    концов некоторое раскаяние: выгнав отца на улицу, он предложил взять на
    воспитание одного из сыновей, и ему отдали Гарри, пятого ребенка в семье
    и к тому же очень болезненного. Мальчик начал помогать своему «благоде-
    телю» в конторе, набрался кое-каких сведений, читал запоем, участвовал в
    собраниях Христианского союза молодых людей и в юности мог послужить об-
    разчиком для героя какого-нибудь нравоучительного рассказа.
    Но, на беду, он влюбился в дочь своей квартирной хозяйки (он показал
    мне ее фотографию, судя по которой она была высока, довольно красива,
    вульгарна, глупа, зла и, как показали дальнейшие события, распутна).
    Когда ей нечего было делать, она кокетничала с болезненным и робким
    жильцом и всячески помыкала им, а он по уши влюбился в нее, мечтал о ней
    днем и видел ее во сне ночью. Он весь отдавался работе, желая стать дос-
    тойным своей возлюбленной, и даже превзошел своего «благодетеля» в крюч-
    котворстве. Он стал старшим клерком и в тот же вечер сделал предложение,
    но его только высмеяли. Однако не прошло и года, как «благодетель»,
    чувствуя приближение старости, взял его в компаньоны. Он снова предложил
    своей красавице руку и сердце. На этот раз его предложение было принято.
    Но не прошло и двух лет, как жена сбежала от него со щеголем-коммивояже-
    ром, предоставив мужу расплачиваться с ее долгами. Судя по всему, именно
    долги, а вовсе не чары коммивояжера побудили ее бросить мужа, который к
    тому же ей надоел. Коммивояжер был для нее только средством. Бэллерс не
    выдержал такого удара. Его компаньон к тому времени уже умер, и он дол-
    жен был один вести дело, а на это у него не было сил. Долги жены съели
    весь его капитал, он обанкротился и с тех пор переезжал из города в го-
    род, берясь за все более и более сомнительные дела. Следует помнить, что
    его учителем был ростовщикнотариус в маленьком городке и что он привык
    смотреть на темные сделки как на основу всякой коммерции; не удиви-
    тельно, что в омуте больших городов он окончательно пошел ко дну.
    — Вам что-нибудь известно о дальнейшей судьбе вашей жены? — спросил
    я.
    Он смутился.
    — Боюсь, вы будете дурно обо мне думать, — сказал он.
    — Вы помирились? — спросил я.
    — Нет, сэр, настолько-то я себя уважаю, — ответил он. — И, во всяком
    случае, она сама этого не пожелала бы. Кажется, она питает ко мне глубо-
    кую неприязнь, хотя я всегда старался быть хорошим мужем.
    — Так, значит, вы все-таки поддерживаете с ней какие-то отношения? —
    спросил я.
    — Судите сами, мистер Додд, — ответил он, — в нашем мире жить нелег-
    ко, я это знаю по своему опыту, но насколько же труднее приходится жен-
    щине! Пусть она даже сама виновата в своей судьбе.
    — Короче говоря, вы даете ей деньги? — спросил я.
    — Не могу отрицать. Я помогаю ей по мере сил, — признался он. — Это
    камень на моей шее. Но я думаю, что она благодарна мне. Вот судите сами.
    Он достал письмо, написанное корявым, малограмотным почерком, однако
    на прекрасной розовой бумаге с монограммой. Оно показалось мне глупым и,
    если не считать нескольких приторно-льстивых фраз, бессердечным и ко-
    рыстным.
    Жена Бэллерса писала, что долго болела (чему я не поверил); утвержда-
    ла, что все присланные деньги пришлось уплатить по счету доктора (вместо
    «доктора» я взял на себя смелость подставить слова «портнихи» и «вино-
    торговца»), и просила прибавки (которой я от всей души пожелал ей не по-
    лучить).
    — По-моему, она искренне мне благодарна? — спросил он с каким-то
    страхом, когда я вернул ему письмо.
    — Да, кажется, — ответил я. — А вы обязаны ей помогать?
    — О, нет, сэр, что вы! Я развелся с ней, — объяснил он. — В подобных
    вопросах я очень щепетилен и развелся с ней немедленно же.
    — А какую жизнь она ведет сейчас? — осведомился я.
    — Не стану вводить вас в заблуждение, мистер Додд, я не знаю. Я не
    желаю ничего знать. Так, помоему, более достойно. Меня весьма сурово по-
    рицали, — закончил он со вздохом.
    Как вы, вероятно, замечаете, у меня завязалась бесславная дружба с
    человеком, чьи планы я собирался разрушить. Меня по рукам и по ногам
    связали жалость к нему, восхищение, с, которым он ко мне относился, и то
    искреннее удовольствие, которое доставляло ему мое общество. Честность
    заставляет меня признаться, что известную роль сыграл мой собственный,
    не всегда уместный интерес ко всем сторонам жизни и человеческого харак-
    тера.
    По правде говоря, мы проводили вместе чуть ли не целые дни, и я бывал
    на носовой палубе гораздо чаще, чем на прогулочной палубе первого клас-
    са. И в то же время я ни на минуту не забывал, что Бэллерс — бесчестный
    крючкотвор, собирающийся в недалеком будущем заняться грязным шантажом.
    Сперва я убеждал себя, что наше знакомство — это ловкий прием и что тем
    самым я помогаю Картью. Я убеждал себя, но не был так глуп, чтобы пове-
    рить своим доводам даже тогда. Эти обстоятельства позволили мне пол-
    ностью проявить два главных моих качества — беспомощность и любовь ко
    всяческим промедлениям и отсрочкам. И в результате я предпринял ряд

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    деньги, которые ты мне одолжил. Ну, и…
    Я еле устоял на ногах.
    — Кредитором? — вскричал я. — Кредитором! Так, значит, я не банкрот?
    — Нет, — сказал Джим. — Я знаю, это была большая вольность…
    — Да какая там вольность! Ну-ка, прочти это письмо, — перебил я, кла-
    дя перед ним на стол послание мистера Грегга, — а потом зови сюда свою
    жену, выбрось к черту эту дрянь, — тут я схватил холодную баранину и
    швырнул ее в камин, — и пойдемте ужинать с шампанским. Правда, я уже ел,
    но в такой вечер я готов отужинать хоть десять раз. Да читай же письмо,
    плаксивый осел! Не думай — я не сошел с ума. Идите-ка сюда, Мэйми! —
    крикнул я, открывая дверь спальни. — Давайте мириться и расцелуйте как
    следует вашего мужа. А после ужина отправимся куда-нибудь танцевать, и я
    буду вальсировать с вами до зари.
    — Да что все это значит? — воскликнул Джим.
    — Это значит, что сегодня мы будем ужинать с шампанским, а завтра уе-
    дем в Вейпор-Велли или в Монтерей, — ответил я. — Мэйми, идите перео-
    деньтесь, а ты, Джим, садись и пиши Франклину Доджу прощальное письмо.
    Мэйми, вы оказались правы, дорогая моя, — я все это время был богат, но
    только сам об атом не знал.

    ГЛАВА XIX
    НОВАЯ ВСТРЕЧА С МИСТЕРОМ БЭЛЛЕРСОМ

    На этом кончилось увлекательное, но роковое приключение с «Летящим по
    ветру». Мы разорились и снова разбогатели, мы поссорились и помирились,
    и теперь оставалось только поблагодарить бога и открыть новую страницу
    книги жизни. Не могу сказать, чтобы Мэйми полностью вернула мне свое до-
    верие, да я этого и не заслужил, ведь действительно я о многом умалчивал
    больше, чем положено другу и компаньону. Но она держалась безупречно, и
    всю неделю, которую я провел с ними, ни она, ни Джим ни о чем меня не
    расспрашивали. Мы поехали в Калистогу: ходили слухи, что там начинается
    бурная распродажа земельных участков, и Джим заявил мне, что ему будет
    приятно наблюдать деловую горячку, — так Наполеон на Святой Елене разв-
    лекался, читая военные труды. Сам он уже ни к чему не стремится, с фи-
    нансовой деятельностью покончено, и он мечтает теперь о небольшой
    усадьбе в холмах, о кукурузном поле, двух-трех коровах и спокойном ожи-
    дании старости под зеленой сенью лесов.
    — Вот погоди, мы выберемся на природу, и ты увидишь, что во мне энер-
    гии не больше, чем в замазке.
    И два дня он действительно предавался отдыху. На третий я застал его
    за разговором с издателем местной газеты, и он признался, что подумыва-
    ет, не купить ли ему типографию газеты.
    — Ведь надо же человеку чем-нибудь заниматься, — сказал он умоляюще,
    — а если здесь начнется строительство, то сделка окажется очень выгод-
    ной.
    На четвертый день он где-то пропадал до самого обеда, на пятый — мы
    совершили длинную прогулку по земельному участку, который он решил при-
    обрести, а шестой был весь занят оформлением покупки. К Джиму уже успела
    вернуться вся его прошлая самоуверенность и энергия. В глазах его заго-
    релся прежний боевой огонь, голос снова стал звучным и твердым. На
    седьмое утро мы официально оформили свои отношения как компаньоны — ина-
    че Джим не соглашался брать мои деньги, — и вот, вновь связав себя, а
    вернее, свой кошелек с деловой карьерой неугомонного Джима, я вернулся
    один в Сан-Франциско, где поселился в отеле «Палас».
    В тот же вечер я пригласил Нейрса пообедать со мной. Его загорелое
    лицо, его своеобразная речь живо вызвали в моей памяти дни, еще такие
    недавние и уже так далеко ушедшие в прошлое. Мне казалось, что сквозь
    музыку оркестра и позвякиванье посуды я слышу песню пенного прибоя и
    крики чаек на острове Мидуэй. Ссадины на наших руках еще не зажили, а мы
    сидели в роскошном зале ресторана, ели устриц и пили замороженное шам-
    панское.
    — Вспомните наши обеды на «Норе», капитан, — сказал я, — и сравните
    их с теперешним.
    Он медленно обвел глазами зал.
    — Это словно во сне. Так и кажется, что сейчас откроется люк, Джонсон
    завопит: «Восемь склянок!» — и — все исчезнет.
    — Наоборот, исчезло прошлое, — сказал я, — все похоронено, забыто, и
    слава богу.
    — Не будьте так в этом уверены, мистер Додд, — заметил Нейрс. — «Ле-
    тящий по ветру» еще жарится на сковороде, а повара, если не ошибаюсь,
    зовут Бэллерс. Он пробовал кое-что у меня выведать еще в день нашего
    прибытия. Потрепанный человечек в судейской одежде. Я его сразу узнал по
    вашему описанию. Я позволил ему расспрашивать меня, пока не понял, к че-
    му он клонит. Он знает многое, чего мы не знаем, большую часть того, что
    мы знаем, а об остальном догадывается. Кому-то вскоре придется плохо.
    Я удивился, что мне это раньше не пришло в голову. Бэллерс был посвя-
    щен во многое, он виделся с Диксоном, он знал об исчезновении команды и
    должен был что-то заподозрить. А такой человек, как он, не мог не попы-
    таться извлечь выгоду из своих подозрений.
    И я оказался прав. На следующее утро, когда я еще не кончил оде-
    ваться, Бэллерс уже явился ко мне. Из любопытства я решил с ним погово-
    рить, и он после довольно туманного вступления прямо предложил взять его
    в долю.
    — А в чем, собственно? — осведомился я.
    — Если вы простите несколько вульгарное выражение, то я позволю себе
    задать вам вопрос: вы что, ездили на Мидуэй для поправки здоровья?
    — Очень возможно, — ответил я.
    — Будьте уверены, мистер Додд, я никогда не позволил бы себе явиться
    к вам, если бы у меня не было на то серьезного основания. Навязчивость
    чужда моей натуре, но мы с вами, сэр, преследуем одну и ту же цель, и
    если мы объединим наши усилия, то я отдам в ваше распоряжение мое знание
    законов и мой значительный опыт в деликатных переговорах, подобных этим.
    Если вы не согласитесь, вы найдете во мне… — он запнулся, — весьма
    опасного соперника — к моему величайшему сожалению, разумеется.
    — Вы, кажется, выучили свою речь наизусть? — спросил я любезно.
    — Лучше хорошенько подумайте, — сказал он угрожающим тоном, который

    тут же сменился прежней приторной вкрадчивостью. — Уверяю вас, сэр, я
    пришел как друг. И мне кажется, вы недооцениваете того, что мне извест-
    но. С вашего разрешения я докажу вам, что хорошо знаю, какие убытки вы
    понесли, и знаю, что с тех пор вы разменяли лондонский чек на солидную
    сумму.
    — И какое же заключение вы из этого делаете? — спросил я.
    — Я знаю, от кого вы получили этот чек! — воскликнул он и тут же весь
    съежился, словно жалея, что позволил себе сказать лишнее.
    — Ну и что же?
    — Вы забываете, что я был доверенным агентом мистера Диксона, — пояс-
    нил он. — Вы знали его адрес, мистер Додд. Во всем Сан-Франциско он имел
    дело только с нами двоими. Я полагаю, что мои выводы очевидны, — вы ви-
    дите, как я с вами честен и откровенен. Иначе я не представляю себе от-
    ношений с джентльменом, которому предлагаю деловое соглашение. Вы види-
    те, мне известно многое, и, полагаю, такой умный человек, как вы, согла-
    сится, что, будет лучше, если я узнаю все. Избавиться от меня вы уже не
    можете — я слишком тесно связан с тем, что случилось. А какой вред я мо-
    гу причинить, я предоставляю вам догадаться самому. Но даже не заходя
    слишком далеко, мистер Додд, я могу сильно испортить вам жизнь. Вот,
    скажем, банкротство мистера Пинкертона… Нам с вами, сэр, известно — и
    вам лучше, чем мне, — какую значительную сумму вы истратили. А во все ли
    был посвящен мистер Пинкертон? Адрес был известен только вам, и вы его
    скрывали. Предположим, я свяжусь с мистером Пинкертоном…
    — Послушайте, — перебил я, — связывайтесь с мистером Пинкертоном, по-
    ка (если вы простите несколько вульгарное выражение) не посинеете от на-
    туги. Единственный человек, с которым я прошу вас в дальнейшем не связы-
    ваться, — это я сам. Всего хорошего.
    Бэллерсу не удалось скрыть свою ярость, разочарование и удивление. Я
    не сомневаюсь, что в коридоре у него случился очередной припадок пляски
    святого Витта.
    Этот разговор произвел на меня гнетущее впечатление — слишком непри-
    ятно было снова выслушивать от этого мелкого шантажиста то, что я уже
    слышал от жены Джима. И, однако, больше всего я боялся не за себя. В по-
    ведении Бэллерса чувствовалась наглость отчаяния: казалось, меня старал-
    ся забодать ягненок. Подобное поведение со стороны такого мелкого него-
    дяя указывало на твердую решимость, большую нужду и сильное оружие. Я
    вспомнил неведомого Картью, и мне стало тяжело при мысли, что этот хорек
    идет по его следу.
    Я навел справки, и оказалось, что Бэллерса совсем недавно лишили ад-
    вокатского звания за какие-то нечестные поступки. Эти сведения только
    усилили мое беспокойство: с одной стороны — мошенник, не имеющий ни гро-
    ша, лишенный возможности честно заработать себе на жизнь, публично опо-
    зоренный и, несомненно, затаивший зло против всех и вся, с другой — че-
    ловек, замешанный в какие-то темные тайны, богатый, охваченный паникой,
    практически скрывающийся. Человек, который был готов заплатить пятьдесят
    тысяч долларов за останки «Летящего по ветру».
    Незаметно я проникся сочувствием к гонимой жертве и весь день не на-
    ходил себе места, раздумывая, что известно Бэллерсу, о чем он догадыва-
    ется и как собирается нападать.
    Кое-какие из мучивших меня вопросов остаются загадкой и по сей день.
    Ответы на другие я впоследствии нашел. Откуда он узнал имя Картью, мне
    по-прежнему неизвестно. Может быть, от какого-нибудь матроса с «Бури»
    или даже каким-нибудь образом через доктора Эркварта. Но случилось так,
    что я был совсем рядом, когда он узнал адрес Картью.
    Как-то вечером, когда мне надо было убить час перед деловым свидани-
    ем, я спустился в сад отеля, где играл оркестр. От электрических фонарей
    там было светло, как днем, и я легко узнал Бэллерса, который поодаль
    разговаривал с каким-то человеком, чье лицо показалось мне знакомым. Од-
    нако я никак не мог вспомнить, кто это такой и где я его видел. Тогда я
    обратился к швейцару, и тот рассеял мое недоумение. Он сказал, что этот
    господин служил на английском крейсере и в Гонолулу, где стоял его ко-
    рабль, получил длительный отпуск по болезни. И действительно, только
    штатский костюм да болезненная худоба помешали мне сразу узнать моего
    друга, лейтенанта Сибрайта, любезно пригласившего меня на борт «Бури».
    Встреча Сибрайта и Бэллерса, по моему мнению, ни к чему хорошему при-
    вести не могла, и я решил подойти к ним. Но, очевидно, Бэллерс уже успел
    узнать все, что ему было нужно, — он почти немедленно юркнул в толпу,
    оставив лейтенанта одного. Подойдя к тому, я сказал:
    — Вы знаете, с кем сейчас разговаривали, мистер Сибрайт?
    — Нет, — ответил он, — я в первый раз видел этого человека. А в чем
    дело?
    — Это довольно темная личность, — объяснил я. — Он юрист, которого
    недавно за неблаговидные поступки исключили из адвокатского сословия.
    Жаль, что я не предупредил вас вовремя. Надеюсь, вы ему ничего не расс-
    казали о Картью?
    Он покраснел до корней волос.
    — Чертовски жаль, — сказал он. — Этот господин был очень вежлив, а
    мне хотелось поскорее от него отделаться. Ведь он попросил только адрес.
    — И вы ему его сказали?
    — Мне чертовски жаль, — повторил Сибрайт, — но я дал ему адрес.
    — Господи! Что вы наделали! — И с этими словами я повернулся к нему
    спиной.
    Я понимал, что положение становилось критическим — Бэллерс раздобыл
    интересовавший его адрес, и в самом ближайшем времени Картью предстояла
    новая встреча с ним. Я настолько был в этом убежден, что на следующее
    утро отправился в контору бывшего юриста. Какая-то старуха мыла крыльцо,
    на столбике которого уже не было прежней вывески.
    — Адвокат Бэллерс? — переспросила старуха. — Он сегодня утром уехал в
    Нью-Йорк. Обратитесь к адвокату Дину, он живет на соседней улице.
    Я не стал беспокоить адвоката Дина и медленно побрел домой, раздумы-
    вая о случившемся. Образ старухи, отмывающей эти оскверненные ступеньки,
    поразил мое воображение: казалось, вся вода и все мыло города не могли
    их очистить — слишком долго тут был приют грязных тайн и темных дел. А
    теперь рачительная хозяйка в образе судьи смахнула паутину, и жирный па-
    ук отправился искать новые жертвы в другом месте. Как я уже говорил,
    последнее время я незаметно для себя проникся симпатией к Картью, а те-
    перь, когда ему грозила новая опасность, это чувство стало еще более го-
    рячим, и я начал искать способа помочь ему. Разыгрывался новый акт тра-
    гедии «Летящего по ветру». С самого начала история этого корабля была
    загадочна и необычна и обещала какую-то удивительную развязку, и я, зап-
    латив так дорого за возможность ознакомиться с первой ее частью, имел
    все основания потратить еще немного, чтобы узнать, чем же она кончится.
    Почему бы не поехать вслед за Бэллерсом, чтобы держать его под наблюде-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    Я просто не могу сдержаться. Его заработки! Доля в его заработках! Как
    бы не так — эти гроши были бы твоей долей в «Летящем по ветру», а все
    остальное он украл у тебя, а ведь ты работал и трудился ради него, пока
    он нищенствовал в Париже. Но мы обойдемся без вашей милостыни! Слава бо-
    гу, я сама могу работать для своего мужа. Вот видишь, что значит оказать
    одолжение джентльмену: он позволил тебе подобрать его, когда он ни-
    щенствовал, он сидел сложа руки и позволял тебе чистить его башмаки, а
    сам в благодарность смеялся над тобой! — Тут она повернулась ко мне: —
    Да, вы всегда смеялись над моим Джеймсом, вы всегда в глубине души счи-
    тали его хуже себя, и вы это знаете! — Затем она продолжала, снова обра-
    щаясь к Джиму: — А теперь, когда он богат… — и тут же снова наброси-
    лась на меня: — Да, вы богаты. Попробуйте отрицать! Попробуйте поглядеть
    мне в глаза и сказать, что вы не богаты, что вы не присвоили наши
    деньги, деньги моего мужа!
    Не знаю, до чего она могла бы договориться под влиянием гнева, но я
    долее не слушал. Сознание своей вины, уныние, предательское сочувствие к
    моей обвинительнице, невыразимая жалость к бедняге Джиму переполнили мою
    душу, и, сделав ему знак, словно испрашивая его разрешения, я покинул
    поле неравного боя.
    Однако я еще не успел повернуть за угол, как позади меня раздался то-
    пот бегущих ног, и я услышал голос Джима, окликавшего меня. Джим догнал
    меня, чтобы передать мне письмо, которое уже давно ждало моего возвраще-
    ния. Я взял письмо, словно во сне.
    — Как все это тяжело! — сказал я.
    — Не сердись на Мэйми, — сказал он умоляюще, — так уж она создана.
    Это все ее преданное сердце. А я, конечно, знаю, что ничего дурного ты
    не сделал. Мне известны твои высокие принципы, но ты рассказывал как-то
    путано, Лауден, и можно было подумать… то есть… я хочу сказать…
    — Ничего не говори, бедный мой Джим, — сказал я. — У тебя чудесная,
    любящая и преданная жена. Я только еще больше стал ее уважать. А мой
    рассказ звучал очень подозрительно, я сам это Знаю.
    — Все пройдет, все забудется, — сказал он.
    — Ну нет, — возразил я, вздыхая, — и не старайся оправдать меня и ни-
    когда не говори с ней обо мне. Разве только для того, чтобы обругать…
    А теперь скорее иди к ней. Прощай, лучший мой друг. Прощай и будь счаст-
    лив. Больше мы никогда не увидимся.
    — Ах, Лауден, и подумать, что мы дожили до такого расставания! —
    воскликнул он.
    Я не знал, что делать дальше: то ли покончить с собой, то ли напиться
    — и брел по улице, ничего не сознавая, охваченный невыразимым горем. В
    кармане у меня были деньги — я не знал, мои деньги или моих кредиторов.
    В глаза мне бросилась вывеска ресторанчика «Пудель». Я машинально вошел
    туда и сел за столик. Ко мне подошел официант, и, очевидно, я что-то ему
    заказал, потому что, когда я наконец пришел в себя, я уже ел суп. Рядом
    с тарелкой на белой скатерти лежало письмо с английской маркой и эдин-
    бургским штемпелем. Суп и стакан вина пробудили в каком-то уголке моего
    отупевшего от горя мозга легкий проблеск любопытства, и, пока я ожидал
    следующего блюда (недоумевая, что я мог заказать), я вскрыл конверт и
    начал читать письмо, перевернувшее все мои дальнейшие планы.
    «Дорогой сэр! На меня возложен печальный долг сообщить вам о смерти
    вашего достопочтенного деда мистера Александра Лаудена, последовавшей
    17-го числа сего месяца. В воскресенье он, как обычно, с утра отправился
    в церковь и по пути домой остановился на углу Принсис-стрит побеседовать
    со старым другом, хотя дул сильный восточный ветер. В тот же вечер у не-
    го начался острый бронхит. С самого начала доктор Маккомби предвидел ро-
    ковой исход болезни, да и ваш дедушка понимал, что состояние его безна-
    дежно. Он несколько раз повторил мне, что с ним теперь «кончено». «Да и
    то сказать, пора», — добавил он один раз с характерным для него раздра-
    жением. Приближение смерти не произвело в нем никаких перемен и только
    (я думаю, вам будет приятно это узнать) он, казалось, думал и говорил о
    вас с еще большей нежностью, чем обычно; называл вас «сынок моей Джен-
    ни», добавляя ласковые эпитеты. «Только он один мне и нравился из всей
    этой шатии-братии» — так он выразился, и вы будете рады услышать, что он
    особенно хвалил ту сыновнюю почтительность, которую вы всегда ему выка-
    зывали. Как вы можете заметить, приписка к завещанию, в которой он ос-
    тавляет вам своего Молесворта и другие специальные труды, была сделана
    за день до его смерти, и, значит, он вспомнил о вас перед самым концом.
    Должен сказать, что, хотя он был трудным больным, ваш дядя и ваша кузина
    мисс Юфимия ухаживали за ним с величайшим терпением и преданностью. Я
    вложу в конверт копию его завещания, из которой вам станет ясно, что
    свое состояние он поделил поровну между мистером Эдамом и вами и что я
    должен вручить вам сумму, равную примерно семнадцати тысячам фунтов.
    Примите мои поздравления по поводу этого значительного прибавления к ва-
    шему состоянию; по получении ваших распоряжений я немедленно поступлю
    согласно вашим указаниям. Полагая, что вы можете пожелать отправиться в
    Англию, и не зная положения ваших дел, я высылаю также аккредитив на
    шестьсот фунтов. Будьте так любезны подписать приложенную к нему квитан-
    цию и выслать ее мне, как только вам будет удобно.
    Искренне ваш Резерфорд Грегг».
    «Спасибо тебе, дедушка, — подумал я, — и спасибо дяде Эдаму, и моей
    кузине Юфимии, и мистеру Греггу!»
    Я подумал о тусклой, серой жизни моего деда, которая теперь пришла к
    концу («да и то сказать, пора»), представил себе по-воскресному пустын-
    ные улицы Эдинбурга, где дует сильный восточный ветер, вспомнил унылый
    дом, куда «Эки» вернулся, уже отмеченный печатью смерти, а потом поста-
    рался представить себе разбитного деревенского парня, каким, наверное,
    был когда-то мой дед, залихватски танцевавшего с девушками на зеленом
    лугу, и я спросил себя, действительно ли бедняга Эки добился в жизни ус-
    пеха и был ли он в своем эдинбургском доме счастливее, чем в скромной
    деревенской хижине своего детства? В этой мысли было что-то утешительное
    для такого неудачника, как я.
    Да, я называл себя неудачником, и в то же время какая-то другая часть
    моей души радовалась новообретенному богатству. Будущее казалось радуж-
    ным: возможность поехать в Париж, сохранить тайну Картью, помочь Джиму,
    а кредиторы…
    — Кредиторы, — повторил я вслух, и меня охватило отчаяние: все мои
    деньги принадлежали им.

    Мой дед умер слишком рано, чтобы спасти меня.
    Вероятно, в глубине души я человек решительный. В эту критическую ми-
    нуту я почувствовал, что готов на все, кроме одного: что я готов сделать
    что угодно, уехать куда угодно, лишь бы не расставаться со своими
    деньгами. В худшем случае мне предстояло поселиться в какой-нибудь из
    тех благословенных стран, которые еще не присоединились к международной
    конвенции о выдаче уголовных преступников.
    Закон о выдаче, друзья,
    Не действует в Кальяо!
    У меня в ушах звучали слова этой флибустьерской песенки, и я уже ви-
    дел, как сижу, крепко держась за свое золото, в каком-нибудь притоне
    портового города Чили или Перу в обществе людей, сочинявших и распевав-
    ших подобные песни. Постоянные неудачи, разрыв с моим старым другом и
    неожиданный мыльный пузырь богатства, который тут же лопнул, ожесточили
    мою душу. В тогдашнем моем настроении я даже с наслаждением предвкушал,
    как буду пить омерзительный джин среди омерзительных собутыльников при
    свете соснового факела, как буду скитаться, зашив в пояс свое неправед-
    ное сокровище, как буду драться за него с ножом в руке, катаясь в смер-
    тельной схватке по глинобитному полу, как буду вечно спасаться от пого-
    ни, меняя корабли, переезжая с острова на остров.
    Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что есть и другой выход, не
    столь отчаянный. Оказавшись в безопасности в Кальяо, я смогу вступить в
    переговоры с кредиторами через посредство какого-нибудь ловкого агента,
    который уговорит их согласиться на легкие для меня условия. Тут я снова
    вспомнил, что, несмотря на все мои просьбы, Джим ничего не рассказал мне
    о нашем банкротстве. Он слишком торопился узнать все о «Летящем по вет-
    ру». Хоть это было очень неприятно, мне предстояло еще раз пойти к нему,
    чтобы выяснить свое положение.
    Я ушел, не доев обеда, но полностью оплатив счет и дав официанту на
    чай золотую монету. Меня охватило какое-то безумное легкомыслие: я
    чувствовал, что должен хватать и тратить сколько смогу, — присвоение чу-
    жого и мотовство казались обязательными условиями уготованной мне
    судьбы. Я шел, посвистывая, набираясь наглости для предстоящей встречи с
    Мэйми, со всем светом, а может быть, в дальнейшем и с судьбой.
    Перед самой дверью их дома я остановился, закурил сигару, чтобы при-
    дать себе больше уверенности, и развязно вступил в комнату, откуда не-
    давно был изгнан с позором. Мой друг и его жена кончали свою скудную
    трапезу: обрезки вчерашней баранины, холодные лепешки, оставшиеся от
    завтрака, и жидкий кофе.
    — Извините, миссис Пинкертон, — сказал я, — мне очень неприятно навя-
    зывать свое присутствие тем, кто с удовольствием без него обошелся бы,
    но у меня есть дело, которое необходимо немедленно обсудить.
    — Я вам мешать не буду, — сказала Мэйми и величественно удалилась в
    соседнюю комнату.
    Джим посмотрел ей вслед и печально покачал головой. Он выглядел сов-
    сем старым и больным.
    — Что еще случилось? — спросил он.
    — Ты, наверное, помнишь, что не ответил ни на один из моих вопросов,
    — сказал я.
    — Каких вопросов? — запинаясь, пробормотал Джим.
    — А тех, которые я задавал тебе. Если мои ответы на твои вопросы не
    удовлетворили Мэйми, то на мои ты не ответил совсем
    — Это ты о банкротстве? — сказал Джим.
    Я кивнул, и он смущенно заерзал на стуле.
    — Сказать по правде, мне очень стыдно, — начал он. — Я пытался как-то
    уклониться от ответа. Я позволил по отношению к тебе большую вольность,
    Лауден. Я с самого начала обманывал тебя, и теперь краснею, признаваясь
    в этом. А ты, не успев вернуться, сразу задал мне тот самый вопрос, ко-
    торого я больше всего боялся. Почему мы так скоро обанкротились? Твое
    острое деловое чутье тебя не обмануло. Это-то и мучает меня и чуть не
    убило сегодня утром, когда Мэйми обошлась с тобой так сурово, а моя со-
    весть все время твердила мне: «Это ты виноват!»
    — Но что произошло, Джим? — спросил я.
    — Да ничего нового, Лауден, — уныло сказал он. — Но я не знаю, где
    мне взять сил, чтобы посмотреть тебе прямо в лицо, после того, как я так
    подло тебя обманул. Я играл на бирже, — добавил он шепотом.
    — И ты боялся рассказать мне об этом? — воскликнул я. — Ну какое это
    имело значение! Разве ты не понимаешь, что мы все равно были обречены?
    Впрочем, меня интересует совсем другое: я хочу точно знать свое положе-
    ние. На это есть важные причины. Чист ли я? Существует ли документ, что
    мои кредиторы удовлетворены, и каким числом он помечен? Ты и представить
    себе не можешь, что от этого зависит!
    — Вот оно, самое худшее, — сказал Джим, словно во сне. — Как мне ему
    об этом сказать?
    — Я тебя не понимаю! — воскликнул я, и сердце мое сжалось от страха.
    — Боюсь, что я недостаточно считался с тобой, Лауден, — сказал он,
    жалобно глядя на меня.
    — Недостаточно считался? — переспросил я. — Каким образом? О чем ты
    говоришь?
    — Я знаю, как это ранит твою щепетильную гордость, — сказал он. — Но
    что мне оставалось делать? Положение было безнадежным. Судебный исполни-
    тель… — как всегда, эти слова застряли у него в горле, и он оборвал
    фразу. — Пошли всякие разговоры, репортеры уже взялись за меня, начались
    неприятности из-за мексиканских акций, и меня охватила такая паника, что
    я, наверное, потерял голову. А тебя не было, и я не устоял перед искуше-
    нием.
    Пока он ходил так вокруг да около, намекая на чтото ужасное, меня ох-
    ватил мучительный страх: что он сделал? Как он недостаточно считался со
    мной в мое отсутствие?
    — Джим, — сказал я, — объясни же наконец, в чем дело! Я не в силах
    больше выносить эту неизвестность!
    — Ну, — сказал он, — я знаю, что это была большая вольность с моей
    стороны… Я официально заявил, что ты никакой мой не компаньон, а прос-
    то разорившийся художник, что к денежным делам и счетам я тебя почти не
    допускал. Я сказал, что никак тебе не мог объяснить, чье имущество —
    чье. Мне пришлось так сказать, потому что некоторые записи в счетных
    книгах…
    — Ради всего святого перестань меня терзать! — вскричал я. — Скажи, в
    чем ты меня обвинил.
    — Да в том, о чем я тебе говорю, — ответил Джим. — Ведь ты не был
    официально оформлен как мой компаньон, и я заявил, что ты просто мой
    клерк, а компаньоном я тебя называл, только чтобы польстить твоему само-
    любию. И поэтому я записал тебя кредите ром — за твое жалованье и за

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    — Лауден! — задыхаясь, произнес он и вскочил на ноги весь дрожа.
    Через мгновение я уже пожимал ему руку.
    — Мой бедный друг! — сказал я.
    — Слава богу, наконец-то ты вернулся! — всхлипывая, бормотал он и
    хлопал меня по плечу.
    — У меня нет для тебя хороших новостей…
    — Ты приехал. Лучшей новости мне не нужно, — ответил он. — Как мне
    тебя не хватало, Лауден!
    — Я не мог сделать того, о чем ты мне писал, — сказал я, понизив го-
    лос. — Все деньги пошли кредиторам. Я не мог…
    — Ш-ш-ш!.. — остановил меня Джим. — Я был сумасшедшим, когда писал
    это. Если бы мы решились на такое, я не мог бы взглянуть Мэйми в лицо.
    Ах, Лауден, какая она замечательная!
    — Я рад, что ты ни о чем не жалеешь, — сказал я, — другого я от тебя
    и не ждал.
    — Так, значит, «Летящий по ветру» оказался пустышкой? — продолжал он.
    — Я не все понял в твоем письме, но это было мне ясно.
    — Пустышка — это не то слово, — заметил я. — Кредиторы ни за что не
    поверят, какого дурака мы сваляли. И кстати, — поспешил я переменить те-
    му, — как банкротство?
    — Тебе очень повезло, что тебя здесь не было, — ответил Джим, покачи-
    вая головой, — тебе очень повезло, что ты не видел газет. В одной газете
    писали, что у меня водянка мозга, в другой — что я лягушка, которая за-
    теяла помериться с Лонгхерстом и лопнула с натуги. Довольно жестоко, ес-
    ли подумать, что речь шла о человеке, у которого был медовый месяц. Я уж
    не говорю о том, что они писали о моей наружности, о моей одежде и как у
    меня по лицу градом катился пот. Но я поддерживал себя надеждой на «Ле-
    тящего по ветру»… Как все это вышло, Лауден? Я что-то не понял.
    «Не понял ты, как же…» — подумал я про себя, а вслух сказал:
    — Видишь ли, нам обоим не повезло. Я выручил чуть больше, чем пошло
    на покрытие текущих расходов, а ты не сумел продержаться обещанных трех
    месяцев. Как это случилось?
    — Ну, об этом мы поговорим попозже, — сказал Джим, вдруг засуетив-
    шись. — Мне надо браться за счета, а ты иди прямо к Мэйми. Она живет у
    Спиди. Она ожидает тебя с нетерпением — ведь она смотрит на тебя, как на
    любимого брата, Лауден.
    Я был рад всякому предлогу, чтобы отложить наше объяснение и хотя бы
    лишний час не касаться истории «Летящего по ветру». Поэтому я немедленно
    последовал совету Джима. Миссис Спиди, которая еще переживала радость
    встречи с любимым супругом, приветствовала меня с энтузиазмом.
    — До чего же прекрасный у вас вид, мистер Додд, милый вы человек! —
    объявила она любезно. — И как это коричневые красотки отпустили вас с
    островов-то? Уж я вижу, что у Спиди совесть нечиста! — добавила она иг-
    риво. — Он за ними приударял, верно?
    Я — поспешил сообщить, что Спиди вел себя образцово.
    — Ну, вы друг за друга горой стоите! — заключила миссис Спиди и про-
    водила меня в скудно обставленную комнатушку, где Мэйми трудилась за пи-
    шущей машинкой.
    Она обошлась со мной так ласково, что я был тронут. Дружески протяну-
    ла мне обе руки, пододвинула стул и достала из шкафа жестянку моего лю-
    бимого табака и пачку папиросной бумаги того сорта, каким я всегда
    пользовался.
    — Видите, мистер Лауден, — воскликнула она, — ваш приезд не застал
    нас врасплох! Все это было куплено еще в день вашего отплытия.
    Насколько я могу судить, она с самого начала задумала устроить мне
    приятную встречу, однако искренности, которая чувствовалась в ее любез-
    ных словах, я, как оказалось, был обязан капитану Нейрсу. Он — за что я
    навсегда останусь ему благодарен, — несмотря на занятость, выбрал время
    навестить Мэйми и в самых лестных тонах рассказал ей о том, с какой
    энергией я обыскивал бриг. Однако Мэйми не упомянула о его посещении,
    пока я по ее требованию не описал ей наше плавание.
    — Нет, капитан Нейрс рассказывал куда лучше! — воскликнула она, когда
    я наконец умолк. — От вас же я почерпнула только один новый факт — что
    вы так же скромны, как и мужественны.
    Я с горячностью попытался ее разубедить.
    — И не старайтесь, — заметила Мэйми, — я умею распознать героя, когда
    его вижу. А услышав о том, как вы работали дни и ночи, словно простой
    матрос, натирая на руках кровавые мозоли, и как вы сказали капитану:
    «Так держать!» (по-моему, он сказал именно это) — во время страшной бу-
    ри, когда он сам был испуган, и как вы вели себя, когда вам грозил
    страшный мятеж (Нейрс из дружеских побуждений макал свою кисть в землет-
    рясение и другие катаклизмы), и как вы все это делали, хотя бы частично,
    ради Джима и меня, — так вот, услышав все это, я почувствовала, что мы
    никогда не сможем выразить вам всю нашу благодарность и восхищение.
    — Мэйми! — воскликнул я. — Не говорите о благодарности! Это слово
    лишнее между друзьями. Мы с Джимом делили богатство, теперь будем делить
    бедность. Мы сделали все, что было в наших силах, и больше не о чем го-
    ворить. Я постараюсь подыскать себе работу, чтобы вы с Джимом могли уе-
    хать куда-нибудь в леса и хорошенько отдохнуть: Джиму это совершенно не-
    обходимо.
    — Джим не может взять ваши деньги, мистер Лауден, — сказала Мэйми.
    — Как это не может? — возразил я. — Он их возьмет — ведь я же брал
    его деньги.
    Вскоре после этого явился Джим и, не успев еще снять шляпу, уже заго-
    ворил со мной на проклятую тему.
    — Ну вот, Лауден, — сказал он, — мы собрались все вместе, дневные
    труды окончены, у нас впереди целый вечер, так начинай же свой рассказ.
    — Сперва поговорим о делах, — сказал я машинально, тщетно стараясь, в
    который уже раз, придумать хоть какую-нибудь правдоподобную историю. — Я
    хотел бы точно знать подробности нашего банкротства.
    — Ну, это дело прошлое. Мы заплатили по семи центов за доллар, и это
    еще хорошо. Судебный исполнитель… — При этих словах лицо его искази-
    лось, и он поспешил заговорить о другом. — Но это все уже позади, а мне
    хотелось бы узнать подробности истории с бригом. Я чего-то не понимаю, и
    мне кажется, что за всем этим что-то кроется.
    — В самом бриге, во всяком случае, ничего не крылось, — сказал я, на-
    тянуто засмеявшись.

    — Это-то я и хочу уяснить себе, — возразил Джим.
    — Почему я не могу ничего узнать у тебя о банкротстве? Словно ты ста-
    раешься избежать этой темы, — заметил я, совершив непростительную ошиб-
    ку.
    — А ты словно стараешься избежать разговора о бриге, — сказал Джим.
    Пути к отступлению были отрезаны, и по моей собственной вине.
    — Мой милый, если тебе так не терпится — что ж, пожалуйста, — ответил
    я и начал веселым тоном излагать историю нашего плавания.
    Я говорил с одушевлением, остроумно — подробно описал остров и бриг,
    изображал в лицах разговоры матросов и заявление кока, поддерживал нап-
    ряжение… Роковое слово! Я так хорошо поддерживал напряжение, что оно
    так и не разрядилось, и, когда я умолк — написать «кончил» я не решаюсь,
    потому что никакого конца не было, — Джим и Мэйми уставились на меня в
    удивлении.
    — Ну, а что же дальше? — спросил Джим.
    — Это все, — ответил я.
    — Но как ты это объясняешь? — спросил он.
    — Никак, — ответил я.
    В глазах Мэйми появилось зловещее выражение.
    — Но, черт побери, за него же предлагали пятьдесят тысяч фунтов! —
    воскликнул Джим. — Тут что-то не так, Лауден. Получается какая-то чепу-
    ха… Я знаю, что вы с Нейрсом сделали все, что было в ваших силах, но,
    значит, вы были как-то обмануты. Опиум все еще спрятан на бриге, и я до
    него доберусь.
    — На нем ничего нет, кроме старого дерева и железа, я же говорю тебе,
    — возразил я.
    — Вот увидишь, — сказал Джим. — В следующий раз я отправлюсь сам и
    возьму с собой Мэйми. Лонгхерст не откажет мне в сумме, достаточной для
    того, чтобы зафрахтовать шхуну. Вот увидишь, когда я обыщу бриг…
    — Но ты его не сможешь обыскать. Он сожжен!
    — Сожжен? — воскликнула Мэйми, привстав со стула, на котором она до
    сих пор сидела, сохраняя позу спокойного внимания.
    Наступило довольно долгое молчание.
    — Извини, Лауден, — прервал его наконец Джим, — но какого дьявола вы
    его сожгли?
    — Нейрс решил, что так будет лучше, — сказал я.
    — Это, пожалуй, самое странное из всего, что мы слышали, — вставила
    Мэйми.
    — Действительно, Лауден, это как-то неожиданно, — добавил Джим, — и
    как-то нелепо. Зачем тебе… Зачем Нейрсу понадобилось сжигать корабль?
    — Не знаю. А какое это имеет значение? Мы же сняли с него все, что
    можно было снять.
    — Ты ошибаешься! — воскликнул Джим. — Совершенно очевидно, что вы
    что-то проглядели.
    — А почему вы были так уверены, что там ничего нет? — спросила Мэйми.
    — Ну как я могу это объяснить! — воскликнул я. — Мы осмотрели все за-
    коулки и щелки корабля и были совершенно уверены, что там больше ничего
    не спрятано. Других объяснений у меня нет.
    — Я начинаю в этом убеждаться, — произнесла она многозначительным то-
    ном.
    Джим поспешил вмешаться:
    — Я одного не понимаю, Лауден. По-моему, ты не оценил всей странности
    истории с бригом, — сказал он. — Я смотрю на нее как-то по-другому, чем
    ты.
    — Какой смысл продолжать эти разговоры! — воскликнула Мэйми, неожи-
    данно вставая. — Мистер Додд не собирается сказать нам, ни что он дума-
    ет, ни что он знает!
    — Мэйми! — ахнул Джим.
    — Незачем тебе так считаться с ним, Джеймс, — он ведь с тобой не счи-
    тается, — возразила его жена, — и, заметь, он этого не отрицает. А кроме
    того, он не в первый раз проявляет подобную сдержанность. Или ты забыл,
    что он знал адрес Диксона, но сообщил его тебе, только когда тот успел
    скрыться?
    Джим умоляюще повернулся ко мне — мы уже все трое стояли.
    — Лауден, — сказал он, — ты видишь, Мэйми чтото вообразила, и для
    этого есть некоторые основания. Ведь даже я, Лауден, несмотря на весь
    мой деловой опыт, ничего не могу понять. Ради бога, объяснись!
    — Так мне и надо, — сказал я. — Мне следовало быть с тобой откровен-
    ным. Я должен был бы сразу сказать, что не имею права открыть тебе это-
    го, и с самого начала попросить тебя довериться мне. Все это я делаю те-
    перь. Да, с бригом связаны еще некоторые обстоятельства, но они нас не
    касаются, и я обязан молчать — я дал честное слово. Поверь мне и прости
    меня!
    — Наверное, я очень глупа, мистер Додд, — начала Мэйми со зловещей
    любезностью, — но мне казалось, что вы отправились в это плавание в ка-
    честве представителя моего мужа и на деньги моего мужа. Теперь вы гово-
    рите, что дали слово. Но мне казалось, что в первую очередь вы были свя-
    заны словом с Джеймсом. Вы говорите, что это нас не касается. Но мы ра-
    зорены, мой муж болен, и нас не может не касаться обстоятельство, благо-
    даря которому мы потеряли наши деньги и наш представитель вернулся к нам
    с пустыми руками. Вы просите, чтобы мы вам поверили, и, кажется, не по-
    нимаете, что мы задаем себе вопрос, не слишком ли мы верили вам в прош-
    лом.
    — Я просил верить мне не вас, а Джима, — ответил я, — он меня знает.
    — Вы думаете, что вы можете вертеть Джеймсом, как хотите? Вы полагае-
    тесь на его привязанность, не так ли? А со мной вы не желаете считаться?
    — сказала Мэйми. — Пожалуй, день нашего брака был для вас несчастливым
    днем, потому что я, по крайней мере, не слепа. Команда исчезает. Бриг
    продается за бешеные деньги. Вы знаете адрес этого человека и скрываете
    его. Вы не находите того, за чем вас посылали, и все-таки сжигаете ко-
    рабль. А теперь, когда мы просим объяснений, оказывается, что вы дали
    слово молчать. Но я такого слова не давала, я не собираюсь молча смот-
    реть, как моего бедного, больного, разоренного мужа предает его чванный
    друг. Вам придется выслушать всю правду! Мистер Додд, вас купили, и вы
    продались.
    — Мэйми, — сказал Джим, — довольно. Ты наносишь удар мне — и мне де-
    лаешь больно. В подобных вещах ты не разбираешься. Да ведь если бы не
    Лауден, я сегодня не смог бы смотреть тебе в глаза. Он спас мою честь.
    — Я уже много раз слышала подобные разговоры, — сказала она. — Ты
    простосердечный дурачок, я тебя таким и люблю. Но меня так просто не об-
    манешь, и я вижу все лицемерие этого человека. Он пришел сюда сегодня,
    заявляя, что будет искать работу… заявляя, что будет делиться с нами
    своими трудовыми заработками, пока ты не поправишься. Какое притворство!

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    гадка всей тайны.
    Одно было ясно: раз «Буря» здесь, я должен познакомиться и с Сибрай-
    том и с судовым врачом. Поэтому, распрощавшись с мистером Фаулером, я
    поспешил вернуться в Гонолулу и в тщетном ожидании просидел до вечера на
    прохладной веранде отеля. Уже пробило девять часов, когда мое терпение
    было наконец вознаграждено.
    — Вот джентльмен, которого вы спрашивали, — сказал мне портье, указы-
    вая на молодого человека необычайно томной наружности, лениво игравшего
    тросточкой.
    Признаться, я никак не ожидал увидеть такого изнеженного щеголя и
    несколько растерялся.
    — Если не сшибаюсь, я имею удовольствие говорить с лейтенантом Сиб-
    райтом, — сказал я, подходя к нему.
    — О да, — ответил он. — Но, мне кажется, мы незнакомы.
    — Я решился заговорить с вами именно для того, чтобы мы познакоми-
    лись, — сказал я, нимало не смущаясь (на невежливость я всегда отвечаю
    невежливостью, пожалуй, это моя единственная воинственная черта). — Мы
    оба с вами имеем отношение к делу, которое меня живо интересует, и мне
    кажется, что я могу оказать некоторую услугу одному из ваших друзей, во
    всяком случае, сообщить ему кое-какие приятные новости.
    Последнее я сказал, чтобы как-то успокоить свою совесть. Никакой ус-
    луги мистеру Картью я, разумеется, оказать не мог и не хотел, но твердо
    знал, что ему будет приятно услышать о том, что «Летящий по ветру» сож-
    жен.
    — Я… я вас не понимаю, — запинаясь, проговорил Сибрайт, — у меня
    нет никаких друзей в Гонолулу.
    — Друг, о котором идет речь, находится в Англии, — ответил я. — Это
    мистер Картью, которого вы подобрали на острове Мидуэй. Моя фирма купила
    бриг. Я только что вернулся с Мидуэя, и мне совершенно необходимо свя-
    заться с мистером Картью. Надеюсь, вы будете так любезны и сообщите мне
    его адрес.
    Вы видите, что я быстро оставил всякую попытку заинтересовать этого
    надменного британца. Ему явно было не по себе от моей настойчивости. Я
    заключил, что, во-первых, он страшно боится, как бы я не навязался ему в
    знакомые, и что, во-вторых, он неумен, тщеславен, лишен всякой находчи-
    вости — улитка без домика — и постарается любой ценой положить конец на-
    шему разговору, даже согласившись на мою просьбу. И я оказался прав. Ми-
    нуту спустя он поспешно ретировался, вручив мне листок бумаги, на кото-
    ром было нацарапано: «Дорсет, Столлбридж-ле-Картью, Норрис Картью».
    Я одержал победу — поле боя и часть неприятельского обоза оказались в
    моей власти. Однако во время нашей беседы я испытывал такие же страда-
    ния, как мистер Сибрайт, и почувствовал, что у меня нет больше сил для
    продолжения военных действий. Я понял, что английский флот непобедим (во
    всяком случае, для меня), и решил впредь держаться от его флага на поч-
    тительном расстоянии. Я оставил всякую мысль о поисках доктора и отпра-
    вился спать. Утром моя решимость не продолжать расследования только ук-
    репилась после случайной встречи с Сибрайтом, который поклонился мне так
    надменно и сухо, что я счел за благо не заметить его приветствия и не
    отвечать на него.
    Судите же сами, каково было мое удивление, когда через полчаса я по-
    лучил записку от лейтенанта «Бури с приглашением посетить корабль.
    «Дорогой сэр! — начиналась записка. — Нас всех, разумеется, очень ин-
    тересует судьба брига «Летящий по ветру», и едва только я упомянул, что
    имел удовольствие познакомиться с вами, как все мои товарищи единодушно
    выразили желание видеть вас своим гостем на нашем корабле. Мы были бы
    очень рады, если бы вы могли посетить нас сегодня вечером или, если вы
    заняты, пообедали бы с нами завтра пли сегодня». Далее следовало указа-
    ние часа обеда и подпись: «Дж. Ласеллес Сибрайт» вместе с утверждением,
    что он остается искренне моим.
    «Нет, мистер Ласеллес Сибрайт, — подумал я, — что вы не мой — это яс-
    но, но не менее ясно, что вы Находитесь в подчинении у кого-то другого.
    Вы рассказали о нашей встрече, получили нахлобучку, написали под диктов-
    ку эту записку, и вот я приглашен на борт «Бури», однако не для того,
    чтобы знакомиться с членами ее экипажа и не для того, чтобы рассказывать
    о судьбе «Летящего по ветру», но для того, чтобы подвергнуться допросу
    со стороны человека, интересующегося Картью, и готов держать пари, что
    это доктор. И еще я готов держать пари, что если бы вы не дали мне вчера
    этого адреса, то вам не пришлось бы писать записку».
    Я тут же ответил, что буду сегодня к обеду, и в назначенный час не
    слишком бравые на вид матросы «Норы Крейн» доставили меня в шлюпке к
    ощетиненному орудиями борту «Бури».
    Офицеры военного корабля, казалось, были искрение рады мне. Мои сот-
    рапезники, в отличие от Сибрайта, с мальчишеским интересом расспрашивали
    меня о подробностях нашего плавания. За столом только и разговоров было,
    что о «Летящем по ветру», о том, как он сел на мель, о том, как я нашел
    его, о течениях вокруг острова Мидуэй, о его лагуне, о дующих там вет-
    рах. Несколько раз упоминалось имя Картью, причем самым естественным то-
    ном. Случай с ним заставил вспомнить судьбу покойного графа Абердина,
    который умер помощником капитана на американской шхуне. Если я не узнал
    о Картью почти ничего нового, это объяснялось тем, что они сами почти
    ничего не знали, — их просто заинтересовала необыкновенная судьба этого
    человека и они сожалели о его долгой болезни. Я убедился, что этой темы
    не избегают и что офицеры «Бури» ничего не стараются скрыть от меня, так
    как им нечего скрывать.
    Все, казалось, было совершенно естественным и нормальным, и, однако,
    доктор смущал меня. Это был высокий коренастый человек лет пятидесяти, с
    седеющими волосами, беспокойным ртом и кустистыми бровями. Он говорил
    редко, прерывая молчание только для того, чтобы отпустить веселую шутку,
    а его негромкий добродушный смех был необыкновенно заразителен. Нас-
    колько я мог понять, он считался присяжным остряком кают-компании и в то
    же время пользовался всеобщим уважением.
    Вскоре я убедился, что он исподтишка наблюдает за мной, и не преминул
    последовать его примеру. Если Картью симулировал свою болезнь — а все
    обстоятельства неопровержимо это доказывали, — то, значит, доктор был
    посвящен во все или, по крайней мере, во многое. Его суровое, волевое
    лицо все больше убеждало меня в этом. Человека с такими глазами и с та-
    ким ртом нельзя было заставить действовать вслепую или по чьей-то указ-

    ке. С другой стороны, трудно было поверить, что он согласится пот-
    ворствовать преступлению. Короче говоря, доктор, казалось, никак не под-
    ходил для роли, которую я отвел ему в моих теориях. Я был охвачен удив-
    лением и любопытством.
    После обеда, когда все собирались перейти в курительную, я, подчиня-
    ясь неожиданному порыву, отрезал себе все пути к отступлению: сославшись
    на легкое недомогание, я попросил разрешения посоветоваться с доктором.
    — Я совершенно здоров, доктор Эрквард, — сказал я, как только мы ос-
    тались наедине.
    Он что-то промычал и устремил на меня внимательный взгляд своих серых
    глаз. Было ясно, что первым он говорить не собирается.
    — Я хотел бы побеседовать с вами о «Летящем — по ветру» и о мистере
    Картью, — продолжал я. — Будем откровенны. Вы должны были этого ожидать.
    Я уверен, что вы знаете все, и, как человек проницательный, вероятно,
    догадались, что и мне известно многое. Так какова же наша позиция отно-
    сительно друг друга и моя позиция по отношению к мистеру Картью?
    — Я не совсем вас понимаю, — ответил он, помолчав, и после паузы до-
    бавил: — Мне неясна ваша цель. мистер Додд.
    — То есть вы хотите сказать, с какой целью я навожу эти справки?
    Он кивнул.
    — Я думаю, мы просто говорим о разных вещах, — ответил я. — Моя цель
    очень проста: это то, ради чего я сюда приехал. Я заплатил за «Летящего
    по ветру» невероятно высокую цену, так как мистер Картью через своего
    агента торговался на аукционе до последнего. В результате я разорился.
    Но если я не нашел на бриге богатства, я нашел там недвусмысленные дока-
    зательства совершенного преступления. Поймите мое положение — я разорил-
    ся из-за этого человека, которого никогда не видел. Может быть, я хочу
    отомстить или потребовать компенсации, и, я думаю, вы согласитесь, что у
    меня есть возможность добиться и того и другого.
    Доктор ничего не ответил.
    — Неужели вы не понимаете, — продолжал я, — какова моя позиция по от-
    ношению к мистеру Картью и с какой целью я обращаюсь к человеку, кото-
    рый, несомненно, посвящен в секрет, и спрашиваю его честно и прямо?
    — Я должен попросить вас пояснить свою мысль, — сказал он.
    — Вы не хотите облегчить мне дело, — возразил я, — но постарайтесь
    понять одно: моя совесть не слишком чувствительна, но все же она у меня
    есть. Преступления бывают разные, и некоторые их разновидности не вызы-
    вают у меня особого осуждения. Мистер Картью у меня в руках, и я не из
    тех, кто добровольно отказывается от преимущества, а кроме того, я любо-
    пытен. Но, с другой стороны, я не хотел бы причинять неприятности чело-
    веку несчастному или навлекать на него новые беды.
    — Мне кажется, я вас понимаю. Предположим, я дам вам слово, что слу-
    чившемуся есть оправдания, весьма значительные.
    — Это значило бы для меня очень много, доктор, — ответил я.
    — Скажу больше, — продолжал он. — Предположим, я был бы там или вы
    были бы там — неизвестно, как поступили бы мы сами после некоего собы-
    тия, и, возможно, мы поступили бы точно так же. А теперь попробуйте по-
    нять мою точку зрения. Я буду откровенен с вами и признаюсь, что мне из-
    вестно все. Вы уже догадались, как я поступил. Я хочу просить вас сде-
    лать вывод из моих действий относительно тех фактов, которые были мне
    известны и которые я не имею ни оснований, ни права сообщить вам.
    Не берусь передать исполненный глубокой убежденности тон, каким были
    сказаны эти слова. Тем, кто не слышал, как говорил доктор Эрквард, может
    показаться, что он морочил меня загадками, я же получил от него хороший
    урок и похвалу.
    — Благодарю вас, — сказал я, — чувствую, что вы сказали гораздо
    больше, чем я имел право вас спрашивать, и ровно столько, сколько могли.
    Я принимаю это как знак доверия, которое постараюсь оправдать. Надеюсь,
    сэр, вы позволите мне считать вас своим другом.
    Он уклонился от ответа, предложив мне присоединиться к остальному об-
    ществу, но, когда мы вошли в курительную, сумел смягчить свою резкость.
    Он с дружеской фамильярностью положил мне руку на плечо и весело сказал:
    — Я прописал мистеру Додду стаканчик нашей мадеры.
    Мне больше не пришлось встретиться с доктором Эрквардом, но он так
    ясно запечатлелся в моей памяти, что сейчас я словно опять вижу его пе-
    ред собой. И нелегко было забыть его после того, что он мне сообщил.
    Придумать теорию, объясняющую все загадочные обстоятельства, связанные с
    «Летящим по ветру», было достаточно трудно, но придумать такую, которая
    объясняла бы, каким образом главное действующее лицо заслужило уважение
    или, по крайней мере, сочувствие человека, подобного доктору Эркварду,
    оказалось мне не под силу.
    На этом кончились мои открытия. Я не узнал ничего нового, пока не уз-
    нал всего. Теперь моему читателю известны все факты. Окажется ли он бо-
    лее простительным, чем я, или, подобно мне, признает, что не в силах
    найти им объяснения?

    ГЛАВА XVIII
    ПЫТЛИВЫЕ ВОПРОСЫ И УКЛОНЧИВЫЕ ОТВЕТЫ

    Выше я довольно зло отозвался о Сан-Франциско (мои слова не следует
    понимать буквально: израильтяне вряд ли отзывались с похвалой о стране
    фараона!), и город прекрасно отомстил мне при моем возвращений. Никогда
    еще он не был так красив. Светило солнце, воздух был свеж и бодрящ, на
    лицах прохожих сияли улыбки, у всех в петлицах виднелись цветы. И, пока
    я шел по направлению к конторе, где теперь работал Джим, мое мрачное ли-
    цо казалось, вероятно, темным пятном на фоне общего веселья.
    Контора, которую я искал, находилась в маленьком переулке и занимала
    старый, покосившийся дом, по фасаду которого тянулась надпись: «Типогра-
    фия Франклина Доджа», а снизу было приписано, судя по яркости букв, сов-
    сем недавно: «Здесь работают только белые».
    В конторе, в пыльном закутке, за столом сидел Джим. В его наружности
    и одежде произошла разительная перемена — он казался больным; куда дева-
    лись его прежняя энергия и работоспособность! Теперь он сидел, глядя на
    столбцы цифр счетной книги, лениво грыз перо, по временам испускал тяже-
    лый вздох и ничего не делал. Очевидно, он был целиком поглощен какими-то
    тяжелыми мыслями. Он не заметил моего появления, и я некоторое время без
    помехи разглядывал его. Неожиданно меня охватило мучительнее раскаяние.
    Как я и предсказывал Нейрсу, я почувствовал, что сам себе противен. Я
    вернулся домой, сохранив свою честь, а мой больной друг был лишен необ-
    ходимого отдыха, ухода, питания. И, как Фальстаф, я спросил себя, что
    такое честь, и, как Фальстаф, ответил себе — «воздух»!
    — Джим! — окликнул я его наконец.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    вспоминал все случившееся в этот вечер, жалобы Пинкертона и мое
    собственное жестокое решение. Если верить всякой чепухе, которую мне
    приходилось читать, сознание собственной добродетели должно было бы слу-
    жить мне поддержкой. На самом же деле меня терзала мысль, что я пожерт-
    вовал своим больным другом, испугавшись тюрьмы и огласки, а сознание
    собственной трусости никому еще не служило поддержкой в тяжелый час.

    ГЛАВА XVII
    СВЕДЕНИЯ С ВОЕННОГО КОРАБЛЯ

    На другой день, едва встало солнце, мы снялись с якоря и, подгоняемые
    крепким бризом, понеслись к белым домикам города, утопавшим в зелени.
    Очень скоро мы уже вошли в маленькую гавань, где стояло много судов, и
    я, помнится, обратил внимание на один военный корабль, но на душе у меня
    было так тяжело, что я скоро забыл об этом обстоятельстве.
    И вообще у меня было мало времени для размышлений. Шарп и Фаулер
    расстались со мной накануне в полной уверенности, что я лжец, каких ма-
    ло, и это милое мнение заставило их явиться к нам на борт, едва мы по-
    дошли к пристани, и предложить мне свою помощь и гостеприимство — оче-
    видно, наша сделка в их глазах была для меня лучшей рекомендацией. Мне
    надо было покончить с делами, я нуждался в помощи, и Фаулер почему-то
    произвел на меня приятное впечатление. Короче говоря, я воспользовался
    их любезностью. В первую половину дня я под руководством Шарпа подыски-
    вал покупателей для чая и шелка, а потом пообедал с ним в отдельном ка-
    бинете ресторана «Гавайи» (в присутствии третьих лиц Шарп был убежденным
    поборником трезвости). В четыре часа дня я отправился в бунгало Фаулера
    на пляже Вайкики, где провел вечер в обществе золотой молодежи Гонолулу;
    мы выкупались в море, пообедали, послушали музыку и потом почти до утра
    играли в покер. Я никогда не находил большого удовольствия в том, чтобы
    глубокой ночью проигрывать деньги какому-нибудь пьяному юнцу, но в этот
    вечер, признаюсь, такое времяпрепровождение показалось мне восхити-
    тельным, и я сорил деньгами моих кредиторов и пил шампанское Фаулера с
    равным успехом и беспечностью.
    На другое утро я проснулся с легкой головной болью и обнаружил, что
    рискую остаться без завтрака, — молодые кутилы, многие из которых еще не
    успели отрезветь, завладели кухней и принялись собственноручно стряпать
    завтрак, но, поскольку каждый хотел изготовить именно свое собственное
    блюдо и, не стесняясь, уничтожал плоды стараний своих соседей, я не сом-
    невался, что яиц будет разбито много, а яичниц изжарено мало. Однако,
    отыскав на полке кувшин молока и ломоть хлеба, я утолил свой голод и ре-
    шил незаметно отправиться погулять, прежде чем вчерашние развлечения во-
    зобновятся. Было воскресенье, и я мог, забыв о делах, насладиться про-
    гулкой по свежему воздуху и одиночеством.
    Я пошел по тропинке к морю вдоль подножия погасшего кратера, извест-
    ного под названием ДайамондХед. Тропинка вилась среди рощи вечнозеленых
    деревьев, где там и сям виднелись домики местных жителей. Тут я мог
    вдосталь налюбоваться картинами туземной жизни. Большеглазые голые ребя-
    тишки играли с поросятами, под деревом спал юноша, почтенный старец в
    очках читал по складам библию на гавайском языке, в ручье купалась юная
    дама (зрелище, несколько меня смутившее), а в густой тени возле домиков
    мелькали яркие пятна пестрых одеяний. Оттуда я вышел на пляж и побрел по
    песку навстречу ударам могучего пассата. С одной стороны, за сверкающей
    полосой прибоя, виднелась бухта, усеянная множеством парусов, слева
    бесплодные кручи и узкие ущелья поднимались к кратеру и синему небу.
    Несмотря на общество веселых парусников, мной вдруг овладело чувство не-
    избывного одиночества. Мне вспомнилось, как накануне за обедом кто-то
    рассказывал, что примерно над этим местом расположена пещера, уходящая в
    самые недра вулкана, куда можно проникнуть только с факелами, — там хра-
    нятся кости бесчисленных жрецов и воинов и ни на мгновение не умолкает
    голос невидимой реки, которая устремляется к морю по подземным ходам го-
    ры. И тут я внезапно понял, что бунгало, Фаулер и его приятели, делови-
    тый красивый город И корабли в его гавани — всего лишь дети вчерашнего
    дня, а за много веков до этого на острове, неведомая нам, подобно под-
    земной реке, текла жизнь туземцев со своей славой и честолюбивыми уст-
    ремлениями, со своими радостями, преступлениями и муками. Даже Халдея не
    казалась такой древней, а египетские пирамиды — такими таинственными; я
    услышал, как время отмеряется «барабанами и громом шагов» незапамятных
    завоеваний, и увидел себя поденкой. И дух вечности улыбнулся над банк-
    ротством «Пинкертона и Додда» и над мучениями совести младшего ком-
    паньона.
    Этому настроению философской грусти, без сомнения, способствовали и
    вчерашние мои эксцессы, — ведь не только добродетель таит в себе свою
    награду. Как бы то ни было, у меня стало легче на душе. Вдруг за поворо-
    том тропинки я увидел сигнальную станцию, построенную на самом краю уте-
    са. Новый, свежевыкрашенный дом был открыт всем ударам пассата. В окнах,
    обращенных к морю, не переставая, дребезжали стекла, и звук этот сливал-
    ся с грохотом прибоя, разбивающегося о подножия утесов; естественно, что
    обитатели дома не услышали моих шагов на узкой веранде.
    Их было двое: смотритель — пожилой моряк с седеющей бородой и тем
    особым выражением лица, которое бывает у людей, долго живущих в одино-
    честве, и его гость — уже немолодой краснобай в форме матроса английско-
    го военного флота, сидевший на столе и куривший сигару. Я был встречен
    очень любезно и вскоре уже слушал с улыбкой разглагольствования моряка.
    — Не родись я англичанином, — заявил он, между прочим, — я хотел бы
    быть французом. Все другие им и в подметки не годятся. Возьмите хоть Со-
    единенные Штаты — там без взятки и дня не проживешь. Знавал я одного
    американского моряка. Хороший был парень — тоже англичанин по рождению;
    он служил сигнальщиком на «Вьяндотте». Так он говорил, что никогда бы не
    получил такого места, если бы не «нашел общего языка с ребятами». Так
    вот прямо мне и сказал. Ну, мы здесь все англичане…
    — Боюсь, что я американец, — перебил я с виноватым видом.
    Он на секунду как будто смутился, но тут же оправился и сделал мне
    необычайно тактичный комплимент:
    — Да что вы говорите! Вот уж не подумал бы! По вас этого никак не
    скажешь, — заключил он, словно я признался, что хлебнул лишнего.
    Я поблагодарил его, как всегда благодарю его соотечественников, когда

    они говорят мне что-нибудь подобное (благодарю я их не столько за любез-
    ное отношение ко мне и к моей стране, сколько за проявление истинного
    британского духа и вкуса). Мое смирение настолько его смягчило, что он
    одобрительно отозвался об американской манере сшивать паруса.
    — Вы сшиваете паруса лучше нас, — сказал он. — Можете утверждать это
    с чистой совестью.
    — Спасибо, — ответил я, — не премину.
    После этого наша дружба начала крепнуть с удивительной быстротой, и,
    когда я стал прощаться, собираясь вернуться в бунгало Фаулера, мой новый
    знакомый соскочил со стола и предложил составить мне компанию. Я был
    этому рад, потому что его болтовня весьма меня забавляла. Но, когда он
    взял свою бескозырку, я обнаружил, что наша беседа может оказаться куда
    интереснее, чем я предполагал: на ленточке было написано «Буря».
    — Послушайте, — сказал я, когда мы попрощались со смотрителем и спус-
    тились с веранды на дорожку, — не ваш ли корабль подобрал команду «Летя-
    щего по ветру»?
    — Он самый, — ответил мой спутник. — И им здорово повезло: этот ост-
    ров Мидуэй — дыра, каких мало.
    — Я как раз оттуда, — заметил я. — Мы с моим компаньоном купили их
    бриг.
    — Прошу прощения, сэр, — вскричал матрос, — вы, значит, хозяин этой
    белой шхуны?
    — Да, — ответил я и продолжал: — Меня очень заинтересовала вся эта
    история, и я был бы вам очень благодарен, если бы вы рассказали, как их
    спасли.
    — Дело было так, — начал он. — Нам было приказано зайти на Мидуэй
    проверить, нет ли там потерпевших кораблекрушение, и мы приблизились к
    нему под вечер. Ночью мы еле ползли — так, чтобы добраться до острова к
    полудню: старик Тутльс… прошу прощения, сэр, — наш капитан боялся по-
    дойти к нему слишком близко ночью, ведь вокруг этого Мидуэя полно всяких
    подлых течений, — вы же это знаете, потому что были там. Ну, и, навер-
    ное, одно из них нас потащило, потому что, когда пробило шесть склянок,
    хоть мы еще должны были быть далеко от острова, кто-то вдруг увидел па-
    рус, а потом и мы все рассмотрели мачты большого брига. Тут мы прибавили
    ходу, и бриг вместе с островом прямо как вырос из воды. Мы разглядели,
    что бриг сидит на мели и что вымпел поднят, а флаг спущен. Прибой там
    здоровый, так что мы в лагуну входить не стали, а послали туда пару шлю-
    пок. Я сам в шлюпке не был, а только стоял у борта и смотрел, но ребята
    рассказывали, что все они там были перепуганы насмерть и ничего в толк
    взять не могли. Один все хныкал и заламывал руки. Первым на борт поднял-
    ся этот Трент — у него рука была замотана окровавленной тряпкой. Я стоял
    совсем рядом с трапом и заметил, что ему сильно не по себе. Он словно
    все время задыхался. Ну, и то сказать, было им чего испугаться. А за
    Трентом полез его помощник…
    — Годдедааль! — воскликнул я.
    — Хорошее имечко, ничего не скажешь, — засмеялся матрос, — да только
    оно было не настоящее — свое настоящее имя он скрывал, потому что проис-
    ходил из знатной семьи. Один из наших офицеров был с ним знаком в Анг-
    лии, он его узнал, подошел к нему и говорит: «Здравствуй, Норри, стари-
    на! «, — а тот до тех пор держался молодцом, как аристократу и положено,
    а тут, чуть услышал свое настоящее имя, побелел как полотно, посмотрел
    на мистера Сибрайта, словно черта увидел, и как хлопнется на палубу в
    обморок! «Отнесите его в мою каюту, — говорит мистер Сибрайт, — это бед-
    ный Норри Картью».
    — А какой он был, этот мистер Картью? — еле выговорил я.
    — Офицерский стюард говорил мне, что он из очень знатной семьи, — от-
    ветил мой приятель, — и отец у него был баронетом.
    — Я спрашиваю, каков он был из себя? — повторил я.
    — Самый обыкновенный. Я бы по виду не догадался, кто он такой. Прав-
    да, я ведь его видел, только когда он был весь оборван и перемазан.
    — Как же так! — воскликнул я. — Ах да, вспоминаю, он был болен все
    время, пока вы шли во Фриско…
    — Может, болен, а может, просто не хотел, чтобы его видели, только
    никуда он из каюты не выходил, и стюард, который носил ему обед, говорил
    мне, что он почти ничего не ел. А во Фриско его отправили на берег тай-
    ком от всех. Говорят, дело было так. Его старший брат умер, и он оказал-
    ся наследником, а перед этим он рассорился с семьей, и никто не знал,
    куда он делся. И вот, пока он трудился на торговом бриге, потерпел кру-
    шение на Мидуэе и уже складывал свои пожитки, готовясь пуститься в море
    на шлюпке, вдруг приходит наш корабль, он узнает, что стал богачом и
    его, того и гляди, выберут в парламент. Вот ему и не хотелось на людях
    показываться. Мы бы с вами на его месте тоже так поступили.
    — Возможно, — ответил я. — Ну, а остальных-то вы сидели?
    — Само собой, — ответил он, — и ничего дурного о них сказать не могу.
    Харди, например, много на своем веку повидал, знал и несчастья и удачу.
    Очень он мне нравился. Хороший человек. Такой образованный, знал фран-
    цузский и на латыни изъяснялся, что твой туземец. И красив к тому же.
    — Много они рассказывали о кораблекрушении? — спросил я.
    — А чего там было рассказывать? — ответил матрос. — Об этом уж все в
    газетах написали. Харди больше рассказывал о том, как он водил зна-
    комство с жокеями, с призовыми боксерами, актерами и прочей такой компа-
    нией… А вот и моя лошадь, так что, с вашего разрешения, я тут с вами
    попрощаюсь.
    — Минуточку, — оказал я. — Мистер Сибрайт на борту?
    — Нет, сэр, — ответил матрос, — он сейчас на берегу. Я сам отвозил
    его чемодан в отель.
    На этом мы расстались, но мой новый знакомый тут же обогнал меня,
    восседая на коне (взятом из прокатной конюшни), который явно презирал
    своего всадника. Я пошел своей дорогой, и в голове моей теснились самые
    разные мысли. Мне казалось, что у меня в руках ключ к разгадке всех этих
    тайн. Я узнал настоящее имя Диксона, — его звали Картью. Я узнал, на ка-
    кие деньги Бэллерс пытался купить бриг, — и это была часть наследства,
    полученного Картью. И к моей мысленной галерее картин, повествующих о
    судьбе «Летящего по ветру», прибавилась еще одна картина, пожалуй, наи-
    более драматичная. Я увидел палубу военного корабля у берегов затерянно-
    го в океане острова, офицеров и матросов, и среди них — человека, скры-
    вавшего свое происхождение, пока он плавал на торговом бриге, избежавше-
    го гибели в море и упавшего без чувств, когда он услышал свое собствен-
    ное имя. Я не мог не вспомнить мой разговор с ним по телефону. Повидимо-
    му, у этого Диксона. Годдедааля или Картью совесть была сильно нечиста.
    Судя по лицу на фотографии, которую мы нашли на «Летящем по ветру», изо-
    браженный на ней человек вполне был способен на подобные бурные пережи-
    вания, и я пришел к заключению, что Годдедааль (или Картью) — это раз-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Потерпевшие кораблекрушение

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

    все мои книги в порядке, и я не знаю, что мне делать, словно у меня по-
    мутилось в голове. Лауден, если будут какие-нибудь неприятности, то я
    постараюсь выгородить тебя. Я уже заявил, судебным исполнителям, что ты
    ничего не понимаешь в делах и не занимался ими. Хочу верить, что я пос-
    тупил правильно. Я знаю, что это была большая вольность с моей стороны.
    Я знаю, что ты имеешь полное право жаловаться. Но если бы ты слышал, что
    они говорили! А ведь я всегда действовал в рамках закона. Даже ты с тво-
    ей щепетильностью не мог бы ни к чему придраться, если бы все пошло так,
    как надо. И ведь ты знаешь, что покупка «Летящего по ветру» была самой
    крупной нашей сделкой, а предложил ее ты. Мэйми говорит, что никогда бы
    не смогла взглянуть тебе в лицо, если бы купить его предложил я. Она та-
    кая щепетильная!
    Твой замученный Джим.
    Последнее письмо начиналось без всякого обращения:
    «Моей деловой карьере пришел конец. Я сдаюсь, у меня не осталось
    больше сил. Наверное, мне надо бы радоваться, потому что все кончено и
    суд уже был. Не знаю, как я его перенес, и ничего не помню. Если опера-
    ция закончится благополучно — я имею в виду «Летящий по ветру», — мы уе-
    дем в Европу и будем жить на проценты с капитала. Работать я больше не
    смогу. Меня начинает бить дрожь, когда кто-нибудь со мной заговаривает.
    Прежде я всегда надеялся и работал не покладая рук. А к чему это приве-
    ло? Я хочу лежать в гамаке, ни о чем не думать и читать Шекспира. Не
    считай меня трусом, Лауден, я просто болен. Мне необходимо отдохнуть.
    Всю жизнь я трудился изо всех сил, не щадя себя. Каждый заработанный
    мной доллар я чеканил из собственного мозга. Подлостей я никогда не де-
    лал, всегда старался быть порядочным человеком, подавал нищим и теперь
    имею право отдохнуть. Я должен отдыхать целый год, иначе умру от беспо-
    койства и мозгового переутомления. Не думай, что я преувеличиваю, дело
    обстоит именно так. Если ты все-таки чтонибудь нашел, доверься Спили и
    постарайся, чтобы кредиторы не пронюхали о твоей находке. Я помог тебе,
    когда ты попал в беду, — помоги же теперь мне. Не обманывай себя. Если
    ты не поможешь мне сейчас, потом будет поздно. Я стал клерком и путаюсь
    в расчетах. Мэйми работает машинисткой на бирже. Для меня в жизни ничего
    не осталось. Я знаю, тебе будет неприятно сделать то, о чем я прошу.
    Помни только об одном: это жизнь или смерть для Джима Пинкертона.
    Постскриптум. Мы выплатили семь центов за доллар. Какое падение! Ну,
    слезами горю не поможешь, я не буду хныкать. Но, Лауден, я хочу жить. Я
    отказался от всяких честолюбивых замыслов, я просто хочу жить, и только.
    Все-таки в жизни для меня еще осталось много радости. Я оказался плохим
    клерком. Будь я хозяином, такой работник не удержался бы у меня и сорока
    минут, но я уже больше не хозяин и никогда им не буду. Ты — моя послед-
    няя надежда. Так помоги же Джиму Пинкертону».
    За этим постскриптумом следовал еще один, полный таких же жалоб и
    просьб, а кроме того, в письмо было вложено заключение врача, достаточно
    мрачное. Какое впечатление все это произвело на меня, догадаться нетруд-
    но. Кончив читать, я подошел к борту и с глубоким вздохом устремил
    взгляд на огни Гонолулу. В первое мгновение я совсем растерялся, но по-
    том почувствовал внезапный прилив энергии. На Джима мне больше нельзя
    было полагаться, я должен был действовать сам и все решать на свою от-
    ветственность.
    Но одно дело — сказать, а другое — сделать. Я испытывал жгучую жа-
    лость к моему несчастному другу. Его отчаяние угнетало меня. Я вспоми-
    нал, каким он был, и с болью видел, насколько несчастье сломило его. Я
    не чувствовал силы ни последовать его предложению, ни поступить напере-
    кор ему. Воспоминание о моем отце, которого никто не мог обвинить в
    злостном банкротстве, страх перед законом — на меня словно повеяло тю-
    ремным холодом — толкали меня в одну сторону, а просьбы моего больного
    друга — в другую. Но и пока я колебался, я твердо знал одно: раз выбрав
    путь, я пойду по нему до конца.
    Тут я вспомнил, что у меня есть друг, с которым я могу посовето-
    ваться. Спустившись в каюту, я сказал, обращаясь к нашим гостям:
    — Господа! Я прошу у вас еще несколько минут, хотя боюсь, они пока-
    жутся вам долгими, так как я лишу вас собеседника. Мне надо поговорить с
    капитаном Нейрсом.
    Оба, контрабандиста вскочили на ноги, заявляя, что дать больше не мо-
    гут, что и так уже они многим рискуют и что, если я немедленно не прис-
    туплю к делу, они вернутся на берег.
    — Как вам угодно, господа, — ответил я, — и, во всяком случае, я еще
    не знаю, могу ли предложить вам что-нибудь вас интересующее. Кроме того,
    прежде надо многое решить, и позвольте сказать вам, что я не привык
    действовать по принуждению.
    — Само собой разумеется, мистер Додд. Мы вовсе не хотим вас к че-
    му-нибудь принудить, — сказал Фаулер, — но подумайте и о нашем положении
    — оно действительно опасно. Ведь не только мы видели вашу шхуну, когда
    она обогнула Вайманоло.
    — Мистер Фаулср, — заметил я, — я ведь тоже не вчера родился. Разре-
    шите, я выскажу вам свое мнение — возможно, я ошибаюсь, но переубедить
    меня не удастся; если бы таможенники собирались нагрянуть на нашу шхуну,
    они уже были бы здесь. Другими словами, кто-то нам ворожит, и, думаю, я
    не ошибусь, если скажу, что имя этого благодетеля — Фаулер.
    Они оба расхохотались, и, после того как была раскупорена еще одна из
    бутылок шампанского, преподнесенных Лонгхерстом Джиму, они без дальней-
    ших возражений отпустили меня с капитаном на палубу. Я протянул Нейрсу
    письма, и он быстро их просмотрел.
    — Я хочу знать ваше мнение, капитан, — сказал я, — как вы думаете,
    что все это означает?
    — Это означает, — ответил капитан, — что вам предстоит во всем поло-
    житься на Спиди, отдать ему всю выручку, а самому помалкивать. Я даже
    жалею, что вы мне показали письма. Если добавить к этому деньги с брига,
    сумма получится немалая, и ее сокрытие…
    — То есть если я на это пойду, — сказал я.
    — Именно, — ответил он, — если вы на это пойдете.
    — А какие есть за и против? — заметил я.
    — Во-первых, тюрьма, — ответил капитан. — Но даже если вы ее избежи-
    те, у вас будет нехорошо на душе. Сумма достаточно велика, чтобы из-за
    нее могли выйти большие неприятности, но все же не настолько велика,
    чтобы служить оправданием. Человек, который продает свою совесть меньше

    чем за шестизначную цифру, падает в собственных глазах. По крайней мере
    так дело обстоит со мной. Ради миллиона еще можно бы рискнуть. Да и
    то… А после такой сделки останется скверный вкус во рту. Ну, и, кроме
    того, Спиди. Вы его хорошо знаете?
    — Не очень, — ответил я.
    — Так вот, он может испариться, захватив с собой весь капитал, но,
    даже если нет, вам, пожалуй, придется поить и кормить его до конца вашей
    жизни. Я бы не стал так рисковать. Конечно, вы должны думать о мистере
    Пинкертоне, он ведь был вам хорошим другом и помогал вам как только мог.
    Не так ли?
    — Именно! — воскликнул я. — Мне трудно дан: с объяснить вам, скольким
    я ему обязан.
    — Да, это имеет значение, — заметил капитан. — Если бы речь шла
    только о денежной стороне вопроса, я бы сказал — «слишком мало», но при-
    ходится поступаться своими принципами, когда дело касается настоящих
    друзей. Судя по всему, ваш Пинкертон насмерть перепуган и болен, и за-
    писку его врача нельзя назвать слишком обнадеживающей! Так вот, предс-
    тавьте себе, каково вам будет, если он умрет. А с другой стороны, вся
    ответственность за сокрытие этих денег падет на вас. Ваше положение в
    двух словах сводится к следующему: «Мой друг Пинкертон может попасть на
    тот свет, я могу попасть в тюрьму. Чего я боюсь меньше?»
    — По-моему, это не совсем верно, — запротестовал я. — Приходится вы-
    бирать между тем, что честно и что нечестно.
    — Что же, — ответил Нейрс, — мне кажется, такое соображение вас не
    смущало, когда вы взялись за контрабанду опиума.
    — Вы правы, — ответил я, — хоть мне и очень стыдно признаться в этом.
    — Тем не менее, — продолжал Нейрс, — вы взялись за это дело без коле-
    баний, и мне пришлось выслушать немало ваших жалоб, что опиума у нас го-
    раздо меньше, чем вам хотелось бы. Вероятно, ваш компаньон не видит
    большой разницы между сокрытием капитала и контрабандой.
    — Да, так оно и есть! — воскликнул я. — И, хотя я чувствую, что это
    далеко не одно и то же, я не могу вам объяснить, в чем разница.
    — Так всегда бывает, — заметил Нейрс назидательно. — Кому что нравит-
    ся. Но как это все подействует на вашего друга? Вы отказываете ему в
    одолжении, ссылаясь на то, что поступить так было бы нечестно; вы нано-
    сите ему удар и обливаете его презрением. Поверьте, мистер Додд, никакая
    дружба этого не выдержит. Вы должны либо стать на точку зрения вашего
    друга, либо порвать с ним.
    — Не верю! — воскликнул я. — Вы не знаете Джима!
    — Ну, сами увидите, — ответил Нейрс. — И вот еще что: эти деньги, ка-
    жется, очень нужны мистеру Пинкертону. Для него они означают жизнь и
    здоровье. Но, если поделить эту сумму между всеми вашими кредиторами, на
    долю каждого придутся гроши, и вам даже спасибо не скажут. Ведь всем из-
    вестно, на какие затраты вы решились за право обыскать этот бриг. И вот,
    добившись своего, вы возвращаетесь в Сан-Франциско и выплачиваете своим
    кредиторам десять тысяч… ну, пусть даже двадцать, причем вам придется
    признаться, что часть этой суммы выручена за контрабанду. А ведь Билли
    Фаулер расписки вам не выдаст — и не надейтесь! Взгляните теперь на все
    со стороны. Ясно как день, что вас заподозрят в утайке. Эти десять тысяч
    — пустяки, и все еще будут удивляться вашему нахальству. Таким образом,
    мистер Додд, как бы вы ни поступили, ваша репутация погибла, и пусть это
    вас не беспокоит.
    — Наверное, вы мне не поверите, — сказал я, — но я испытываю большое
    облегчение.
    — Ну, значит, мы с вами устроены по-разному, и, раз уж речь зашла обо
    мне, подумайте и о моем положении. Я не причиню вам лишних неприятнос-
    тей, у вас и своих хватает; если моему другу грозит беда, у меня доста-
    нет совести закрыть глаза и сделать то, что он просит, но в то же время
    мои хозяева — это тоже ваши кредиторы, а я их представитель, и мне при-
    дется смотреть в сторону, пока утаиваемая от них сумма будет переправ-
    ляться на берег в карманах мистера Спиди. Но я готов с радостью сделать
    это для вас, мистер Додд, и жалею только, что не могу сделать большего.
    — Спасибо, капитан, — ответил я, — однако мое решение твердо — я вы-
    бираю честный путь.
    — Но не из-за меня же? — спросил капитан.
    — Отчасти, — ответил я. — Надеюсь, что я не трус и решился бы ради
    Джима на воровство, но ведь речь идет и о вас, и о Спиди, и о многих еще
    других, и, значит, таким образом, я Джима спасти не могу. Когда мы вер-
    немся во Фриско, я буду работать для него. Возможно, этого будет мало, и
    он все-таки умрет, а меня замучат угрызения совести, но другого выхода
    нет.
    — Не знаю, правильно ли вы поступаете, — ответил Нейрс, — но для меня
    так, конечно, лучше. И вот что: не попросить ли вам наших гостей уехать
    не солоно хлебавши? Какой смысл рисковать ради кредиторов?
    — Кредиторы тут ни при чем, — ответил я, — но я их слишком долго за-
    держивал, и теперь у меня не хватает духу просто так указать им на
    дверь.
    И действительно, только эта причина побудила меня заключить сделку,
    которая была мне теперь ни к чему. Но она оказалась настолько занятной,
    чти я почувствовал себя вполне вознагражденным за свои хлопоты. Фаулер и
    Шарп были чрезвычайно хитрые «и ловкие дельцы. Почему-то они оказали мне
    честь, сочтя меня себе подобным, и к тому времени, когда мы кончили тор-
    говаться, успели проникнуться ко мне глубочайшим уважением. Я заслужил
    его только благодаря тому, что говорил чистую правду и не скрывал своего
    равнодушия к результатам наших переговоров. Но они, разумеется, не могли
    принять это за чистую монету.
    Когда я, например, упомянул, что у меня всего только двести сорок
    фунтов опиума, мои контрабандисты обменялись многозначительным взглядом,
    словно говорившим: «Вот достойный нас противник», — а когда я небрежно
    назначил пятьдесят пять долларов за фунт в ответ на предложенные ими
    двадцать, сказав при этом: «Меня все это мало интересует, господа, хоти-
    те берите, хотите нет, но, во всяком случае, выпейте еще шампанского», —
    я с большим удовольствием заметил, как Шарп толкнул Фаулера локтем в
    бок, и тот поперхнулся и вместо радостного «Наливайте! «, запинаясь,
    пробормотал: «Нет, мы больше пить не будем. Спасибо, мистер Додд!» Более
    того: когда сделка была наконец заключена, опиум приобретен ими по
    пятьдесят долларов за фунт (весьма выгодный вариант для моих кредиторов)
    и наши гости отправились восвояси на своем вельботе, мне удалось услы-
    шать следующую лестную похвалу (они, очевидно, не знали, что по тихой
    воде звук разносится очень далеко):
    — Этому Додду палец в рот не клади! — сказал Шарп.
    — Хоть убейте, не понимаю, что у него на уме, — поддержал его Фаулер.
    И вот мы снова остались одни на «Норе Крейн». Я снова мучительно

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59