• ЭНЦИКЛОПЕДИИ

    Домашний Доктор. Глава IX. Стоматология

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Домашний Доктор. Глава IX. Стоматология

    лий слизистой оболочки подвергаются воздействию бактерий, находящихся в
    изобилии в полости рта. Происходит распад белков пищи и эпителия и их
    последующее гниение, что и обусловливает возникновение запаха. Кроме то-
    го, причиной его может быть воспалительный процесс в окружающих зуб тка-
    нях (см. Пародоптит), поражение слизистой оболочки полости рта, языка
    (см. Гингивит, Стоматит), а также, в редких случаях, заболевание желудка
    (гастрит).
    Предупреждение и избавление от запаха сводится, главным образом, к
    регулярному уходу за полостью рта. Утром и вечером необходимо чистить
    зубы: движение зубной щетки должно быть как в горизонтальном направле-
    нии, так и в вертикальном для тщательного удаления остатков пищи из меж-
    зубных промежутков. Способствует этому применение зубочисток и полоска-
    ние рта водой после еды. Эффективно применение растворов пахнущих ве-
    ществ: мяты, специальных дезодорантов. При заболевании слизистой оболоч-
    ки полости рта, тканей вокруг зуба, а также желудка показано специальное
    лечение.
    Зубная боль. Неприятные, а часто нестерпимые ощущения, вызванные
    раздражением чувствительных нервов. В роли раздражителей может быть
    удар, ожог, укол, воспаление, травма и пр. Обычно является проявлением
    заболевания зуба.
    При нарушении целостности твердых тканей зуба (эмали, дентина) боле-
    вые ощущения возникают только при приеме холодной или горячей воды, кис-
    лой или сладкой пищи. С удалением этих раздражителей (полоскание полости
    рта теплой водой) — боль прекращается.
    В тех случаях, когда она возникает самостоятельно, часто усиливается
    по ночам и распространяется на окружающие зуб области, приобретая разли-
    той характер, следует полагать, что речь идет о возникновении острого
    воспаления зубной мякоти — пульпы зуба. При этом боль бывает длительной
    и часто мучительной. Рассчитывать на ее прекращение путем приема обезбо-
    ливающих — анальгин и т.д. — даже в больших дозах, не приходится. Также
    ошибочны рекомендации по введению в полость больного зуба различных
    средств (спирт, анальгин, аспирин и пр.). Самое большее, чего можно дос-
    тичь — незначительно снизить ее интенсивность.
    Возможно, что боль сама по себе уменьшится или прекратится, когда
    деструктивные явления разрушат перемычку междукариозной полостью и
    пульпарной камерой зуба. При этом острый период воспаления пульпы пере-
    ходит в хроническую стадию, что и сопровождается стиханием или исчезно-
    вением боли. Однако болезнетворное поражение продолжается, распространя-
    ясь на всю зубную мякоть, включая пульпу в каналах корней зуба, а затем
    и на окружающую его ткань. Переход гнойного воспаления за пределы зуба
    носит название острого периодонтита. При этом болевое ощущение характе-
    ризуется самостоятельным возникновением, точной локализацией в области
    зуба, дотрагивание до него, тем более постукивание вызывают резкоеусиле-
    ние боли. Обезболивающими средствами можно ее уменьшить и даже снять. Но
    рассчитывать на излечение без участия стоматолога нельзя, оно необходи-
    мо, причем в ближайшие дни для предупреждения возможных тяжелых осложне-
    ний — абсцесса, флегмоны, остеомиелита.
    Таким образом, являясь наиболее частым сигналом, свидетельствующим о
    заболевании зуба (см. Кариес, пульпит, периодонтит), зубная боль в то же
    время может быть и результатом травмы, когда отлом части коронки обнажа-
    ет зубную мякоть (пульпу), богатую нервными окончаниями. Малейшее при-
    косновение к ней вызывает острейшую боль. Помощь при этом может оказать
    только стоматолог.
    Следует иметь в виду, что создавать впечатление зубной боли может
    опухоль челюсти, воспаление гайморовой пазухи, нервов, заболевание цент-
    ральной нервной системы. Поэтому боль в зубочелюстпой области должна
    быть оценена врачом для выявления ее причины и не рассматриваться только
    как зубная.
    Зубной камень. Более 80 % людей имеют зубные отложения, именуемые
    «зубной камень». Он состоит из остатков пищи, эпителия (спущенного),
    бактерий, солей фосфора, кальция и др. Образование его начинается со
    скопления на шероховатой поверхности шейки зуба мягкого налета, на кото-
    рый осаждаются известковые соли. Уплотняясь, это образование «муфтой»
    охватывает придесневую часть зуба. Наиболее часто камень возникает на
    зубах, которые меньше участвуют в акте жевания, из-за чего их естествен-
    ное очищение затрудняется.
    Причины возникновения зубного камня — несоблюдение гигиены полости
    рта, привычка принимать только мягкую пищу, жевать на одной стороне. На-
    рушение обмена веществ, в первую очередь солевого, может стать общим по-
    водом для зубных отложений.
    При заболевании околозубных тканей (пародонтит) камень образуется под
    десной: между корнем зуба и стенкой алавеолы, что способствует более аг-
    рессивному развитию пародонтита (ранее это заболевание называли альвео-
    лярной пиореей).
    При наличии зубного камня необходимо обратиться к стоматологу, чтобы
    его снять. В противном случае возможны различные осложнения — возникно-
    вение очага хронического воспаления десны, запах изо рта, интоксикация
    организма.
    Профилактика сводится к гигиеническим мероприятиям, употреблению на-
    равне с мягкой твердой пищи (яблоко, морковь, капуста и др.).
    Кариес. Распространенное заболевание, которым страдает 95 % людей. В
    основе его — разрушение твердых тканей зуба: эмали и находящегося под
    ней дентина. Причина окончательно не выяснена. Тем не менее нерегулярный
    уход за зубами является предрасполагающим фактором.
    Симптомы и течение. Кариес возникает исподволь: на поверхности эмали
    того или иного зуба появлется пигментное пятно (сначала белого, а затем
    желтого цвета). Вскоре оно приобретает коричневую окраску. В дальнейшем
    разрушается эмаль, а затем дентин. Процесс обычно протекает медленно, в
    более редких случаях — быстро. Возникающая полость сначала в эмали, а
    потом в дентине прогрессирует в глубину и в ширину. Остатки пищи в ней
    служат питательной средой для бактерий, находящихся в изобилии в полости
    рта. Вызванное ими гниение усугубляет ее антигигиеническое состояние.
    Возникает неприятный запах.
    Кариес зуба сопровождается характерными болевыми ощущениями. Довольно
    острая боль возникает во время употребления холодной, горячей, кислой,
    сладкой пищи. Она быстро исчезает после устранения указанных факторов
    (полоскание полости рта теплой водой). Человек, к сожалению, приспосаб-

    ливается к «условиям» еды, исключая температурные и химические раздражи-
    тели. У него появляется ошибочное убеждение о полном благополучии, обра-
    щение к врачу считает излишним. Вместе с тем деструктивный процесс про-
    должается, что приводит к значительному разрушению коронки зуба и расп-
    ространению процесса на зубную мякоть — пульпу. Это, в свою очередь, ус-
    ложняет лечение зуба и снижает возможность его сохранения.
    А это крайне важно. Зубы разрушенные или удаленные не только искажают
    акт жевания, фонетику речи, внешний облик, но и пагубно влияют на состо-
    яние желудка. Из-за плохо прожеванной пищи может возникнуть гастрит, яз-
    ва желудка и тд.
    Лечение. Своевременное обращение к стоматологу абсолютно необходимо
    при появлении признаков кариеса зуба. Функциональная эффективность его
    будет восстановлена: экономно удалят разрушенную ткань эмали и дентина и
    восстановят целостность коронки с помощью пломбировочного материала. В
    отдельных регионах земного шара, где в питьевой воде содержится солей
    фтора меньше нормы, наблюдается особо активное поражение зубов кариозным
    процессом у всего населения. В таких случаях рекомендуются мероприятия,
    направленные на искусственное введение в организм людей солей фтора пу-
    тем включения их в пищевую соль или централизованного фторирования
    питьевой воды.
    Киста челюсти. Возникает обычно как осложнение заболевания зуба, в
    результате которого развивается хронический воспалительный процесс у
    верхушки корня зуба с образованием кисты. В более редких случаях она
    возникает из оболочки фолликула, окружающего коронку зуба, при нарушении
    процесса его прорезывания. Поэтому такая киста называется фолликулярной.
    В отличие от нее корневая встречается значительно чаще, поскольку за-
    болевание зубов многократно превышает число случаев их затрудненного
    прорезывания. Киста корневая развивается на фоне хронического воспаления
    (см. Периодонтит), растет медленно, но неуклонно. Увеличиваясь в объеме,
    постоянно давит на окружающую ее костную ткань, которая вынужденно «отс-
    тупает», освобождая место для растущей кисты.
    Мало, или совсем себя не проявляя, киста видна, лишь когда появляется
    выпячивание челюсти с истончением его наружных плотных костных пласти-
    нок, на что обращает внимание сам больной или его окружающие. Часто при
    рентгенографии челюстей по тому или иному поводу киста обнаруживается
    как случайная находка.
    Рост ее иногда влечет столь значительные разрушения кости челюсти,
    что приводит к ее самопроизвольному перелому. Кроме того, проникновение
    в полость кисты гноеродных микробов может вызвать тяжелый воспалительный
    процесс с вовлечением в него костного мозга челюсти и развитием остеоми-
    елита. Возможно перерождение корневой кисты как длительно текущего про-
    цесса в раковую опухоль.
    Лечение кисты — хирургическое. При небольших размерах допустимо про-
    ведение операции в амбулаторных условиях. Рекомендация: периодический
    контроль (1 раз в год) зубо-челюстной системы с помощью рентгенографии.
    Кровотечение после операции удаления зуба. Обычно на хирургическое
    вмешательство идут, когда лечебные мероприятия не дали желаемых ре-
    зультатов, а сохранение зуба может вызвать острый гнойный воспалительный
    процесс. Удалению подлежат зубы разрушенные, неправильно прорезавшиеся,
    сильно подвижные и др. При осуществлении операции возникает повреждение
    — разрыв кровеносных сосудов, которое обусловливает умеренное кровотече-
    ние из лунки удаленного зуба и обычно после наложения марлевого шарика
    через 10-15 минут прекращается.
    Однако в отдельных случаях кровотечение может быть значительным, воз-
    никнув сразу после операции или спустя некоторое время, — как результат
    сложного удаления, грубого вмешательства или расширения мелких травмиро-
    ванных сосудов, что бывает иногда после применения при обезболивании ад-
    реналина. Может быть вызвано и нарушением свертываемости крови. Если
    кровотечение возникает сразу же после удаления зуба, врач найдет способ
    его остановить. Сложнее, когда оно возникает спустя определенное время,
    т.е. вне поликлиники. Причиной такого кровотечения бывают самые различ-
    ные обстоятельства: нарушение режима (полоскание рта, прием горячей пи-
    щи), повышение артериального давления, распад кровяного сгустка.
    Первая помощь. Необходимо попытаться самому остановить кровотечение.
    Для этого, лучше из марли, сделать небольшой тампон, уложить его на лун-
    ку удаленного зуба и прикусить, сомкнув зубы. Тампон должен возвышаться
    над лункой: чем выше тампон, тем больше давление на сосуды при смыкании
    зубов. В положении со сжатыми челюстями необходимо лечь или сесть, расс-
    лабиться и успокоиться. Если после 15-20 минут кровотечение все еще про-
    должается, угрожая большой потерей крови, необходимо обратиться к врачу,
    а в ночное время — в дежурную больницу хирургического профиля, где нет
    стоматологического стационара. Повышение артериального давления, распад
    сгустка крови в лупке как причины кровотечения потребуют не только мест-
    ного, но и общих методов лечения.
    Кровоточивость десен. Результат заболевания слизистой оболочки десны
    и может быть следствием не только местного по и общего недуга организма.
    Обычно кровоточивость возникает при чистке зубов щеткой. Иногда прием
    пищи может вызвать появление крови во рту. Она истекает из края десны
    при воспалении его слизистой оболочки (см. Гипгивит). Особого внимания
    требуют случаи, когда уход за полостью рта достаточеп, а сосудистые из-
    менения десны сохраняются или вновь возникают, и кровоточивость продол-
    жается. Причиной этого могут быть различные заболевания общего характе-
    ра: крови, эндокринные, ОРЗ, грипп, авитаминоз и др. Отечность и увели-
    чение в объеме межзубных сосочков десны нередко сопровождают беремен-
    ность.
    В случаях, когда болезнь усугубляется, кровоточивость возникает даже
    при небольшой травме, а то и вовсе без нее, самостоятельно. Лечение и
    наблюдение врача необходимы. В домашних условиях следует поддерживать
    гигиену полости рта.
    Некариозное поражение зубов. Заболевания некариозного происхождения
    могут быть как результатом порока развития зуба, так и поражения его
    после прорезывания. Нарушения в развитии зубов проявляются в виде раз-
    личного характера изменений эмали: нормального цвета, недоразвития, от-
    сутствия ее или, наоборот, излишнего количества в виде эмалевых капель.
    Проявления могут быть на большинстве зубов или на отдельно взятых. Не-
    редко наблюдаются аномалии формы зубов.
    Бывает, что на эмали появляются пигментные пятна или штрихи, чаще на
    резцах, реже на других зубах. Иногда возникают дефекты в виде эрозии
    эмали. Причиной является избыток солей фтора в питьевой воде. Отсюда и
    название болезни — флюороз (по латыни фтор-флюорум). Выявляется уже в
    детском возрасте на постоянных зубах. Пигментированные пятна и полоски
    (штрихи) создают существенные косметические неудобства. А в случаях эро-
    зирования возникают условия для разрушения эмалевого покрова зуба. Забо-

    Страницы: 1 2 3 4 5

  • ЭНЦИКЛОПЕДИИ

    Домашний Доктор. Глава IX. Стоматология

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Домашний Доктор. Глава IX. Стоматология

    Домашний Доктор

    Глава IX
    СТОМАТОЛОГИЯ

    Глава IX. Стоматология
    Абсцесс
    Абсцесс полости рта
    Абсцесс неба
    Абсцесс щеки
    Абсцесс языка
    Альвеолит
    Вывих челюсти
    Гайморит хронический одонтогенный
    Гингивит
    Запах изо рта
    Зубная боль
    Зубной камень
    Кариес
    Киста челюсти
    Кровотечение после операции удаления зуба
    Кровоточивость десен
    Некариозное поражение зубов
    Опухоли челюстно-лицевой области
    Пародонтит
    Паротит (неэпидемический)
    Переломы челюсти
    Периодонтит
    Пломба
    Прорезывание зубов
    Прорезывание затрудненное зуба «мудрости»
    Пульпит
    Сепсис ротовой
    Стоматит
    Сухость во рту

    Стоматология является разделом медицины, объединяющим различные забо-
    левания челюстно-лицевой области, слизистой оболочки полости рта, зубов
    и шеи. Среди всех недомоганий человека наиболее частыми являются пораже-
    ния зубов, пренебрежение лечением которых влечет различные осложнения
    воспалительного характера (абсцесс, флегмона, остеомиелит), угрожающих
    здоровью, а в тяжелых случаях и жизни человека.
    При больных зубах, при отсутствии даже нескольких, не совершенен акт
    механической переработки пищи, что отражается на состоянии желудка и ки-
    шечного тракта, способствует возникновению гастрита, язвы желудка, две-
    надцатиперстной кишки.
    По статистике очень высоктравматизм, в том числе лица, где преоблада-
    ют переломы лицевого скелета: нижней и верхней челюсти, скуловой кости,
    носа, орбиты. Правильно оказанная первая помощь — ее методы изложены в
    этой главе — облегчат участь пострадавшего и улучшат прогноз лечения.
    Возникновение опухолевых процессов челюстно-лицевой области — неред-
    кое явление. Знание их признаков позволит еще в раннем периоде развития
    опухоли обратиться к специалистам и обеспечить более благоприятный ис-
    ход.
    Затрагивает стоматология и очень часто встречающиеся, такие тревожные
    для человека явления, как зубная боль, неприятный запах изо рта, крово-
    течение из десен и после удаления зуба — всего, что нарушает привычное
    ощущение здоровья и красоты лица.
    Абсцесс. Ограниченное скопление гноя в тканях, возникающее при воспа-
    лении. В челюстно-лицевой области, как правило, является последствием
    осложненного заболевания зубов. Причиной его также могут быть фурункул,
    ангина, повреждение кожи или слизистой оболочки полости рта, занесение в
    ткани бактерий шприцем при обезболивании и пр. Абсцесс может образо-
    ваться и в результате заноса инфекции током крови или лимфы при общих
    инфекционных заболеваниях (грипп и др.).
    Симптомы и течение. Обычно абсцессу предшествует зубная боль, харак-
    терная для периодонтита (см.). Она появляется в области определенного
    зуба, надкусывание которым вызывает усиление болевого ощущения. Вскоре
    появляется припухлость мягких тканей и уплотнение, болезненное при дот-
    рагивании. Если абсцесс развивается под слизистой оболочкой полости рта,
    при осмотре видно ее выбухание и покраснение. При расположении абсцесса
    ближе к коже (лица и подчелюстной области) картина аналогичная.
    Прогрессирование гнойного процесса сопровождается ухудшением общего
    состояния, повышением температуры тела, нарушением аппетита, сна. Для
    удаления очага инфекции у больного зуба, а главное для предупреждения
    распространения ее на окружающую ткань и область необходимо оперативное
    вскрытие гнойника врачом. В противном случае не исключена возможность
    перерастания ограниченного воспаления в разлитое с переходом его во
    флегмону.
    Развитие абсцесса может привести к прорыву гноя наружу или в полость
    рта. Истечение гноя снимает острые явления, стихает или исчезает боль,
    восстанавливаются нормальные контуры лица или слизистой полости рта,
    стабилизируется общее самочувствие. Такой исход не должен успокаивать,
    так как процесс продолжается, но уже в хронической стадии. В дальнейшем
    он может обостриться, а это — гноеистечение из свищевого хода с неприят-
    ным запахом изо рта, сенсибилизация организма токсичными продуктами рас-
    пада.
    Лечение. Быстрота развития процесса дает основание настоятельно реко-
    мендовать не откладывать обращения к стоматологу. До этого, как меры об-
    легчающего характера, можно использовать обезболивающие, теплое полоска-
    ние полости рта, тепловую повязку.
    Прием антибиотиков и других сильных средств без назначения не реко-
    мендуется.
    Ниже изложены особенности распознавания процесса в зависимости от
    места его возникновения и наиболее частые локализации.

    Абсцесс дна полости рта — характерен появлением в подъязычной области
    красноты, а вскоре уплотнения, очень болезненного при раздражении его во
    время разговора и приема пищи. Язык становится менее подвижным, припод-
    нят кверху. Постепенно припухлость дна рта увеличивается, ухудшается об-
    щее состояние. Возможен самостоятельный прорыв гноя в полость рта, и хо-
    тя острые явления тогда стихают, в этот момент крайне опасно распростра-
    нение гноя в окологлоточную область и шею. Поэтому ожидание самопроиз-
    вольного вскрытия недопустимо. Обращение к врачу обязательно.
    Абсцесс неба. Возникает обычно как осложнение периодонтита зубов
    верхней челюсти. Чаще причиной бывает второй резец, клык или второй пре-
    моляр. Заболевание начинается с боли в области твердого неба и покрасне-
    ния слизистой оболочки. При ее выбухании боль приобретает наибольшую ин-
    тенсивность.
    Прием пищи становится затруднительным.
    Возможно самопроизвольное вскрытие гнойника, после которого возникает
    облегчение. Однако для предупреждения возможного распространения гнойни-
    ка на большую площадь твердого неба и развития остеомиелита небной плас-
    тинки кости показано вскрытие абсцесса в условиях поликлиники.
    До обращения к врачу можно использовать обезболивающие препараты и
    теплое полоскание.
    Абсцесс щеки. В зависимости от глубины развития процесса припухлость
    и покраснение будут больше выражены или со стороны кожного покрова щеки,
    или слизистой оболочки полости рта. Боль слабая, но при открывании рта
    усиливается. Нарушение общего состояния выражено умеренно. Опасно расп-
    ространение гнойника на соседние отделы лица. До обращения (обязательно-
    го) к врачу рекомендуется обезболивающее средство, тепловая повязка, по-
    лоскание рта.
    Абсцесс языка. Начинается с появления боли в толщеязыка, которая
    быстро нарастает.
    Язык увеличивается в объеме, как бы приподнят, мало подвижен. Резко
    затрудняется акт жевания, глотания, часто нарушается дыхание, в редких
    случаях до крайней степени, когда возникает чувство удушения.
    Показана срочная госпитализация для принятия неотложных мер.
    Альвеолпт. Воспаление лунки челюсти в результате ее инфицирования
    после травматического удаления зуба. При этом часто наблюдается повреж-
    дение самой лунки и размозжение окружающей ее десны. Может развиться и
    как следствие нарушения послеоперационного режима, когда активным полос-
    канием рта вымываюттромб из лунки, микробы проникают в нее, вызывая вос-
    паление. Попадание пищи в лунку, отсутствие гигиены полости рта так же
    способствуют возникновению альвеолита.
    Симптомы и течение. Заболевание начинается чаще на 2-3 сутки после
    операции с появления сильных болей в областилункиудаленного зуба, повы-
    шения температуры тела до 37,5-38,5°С. Постепенно боль усиливается,
    распространяясь на соседние отделы головы.
    Изо рта появляется дурной запах. В подчелюстных областях увеличивают-
    ся и становятся болезненными лимфатические узлы. Продолжительность забо-
    левания — до двух недель.
    Лечение. В домашних условиях до обращения к врачу, которое необходимо
    при появлении описанных выше симптомов, показано частое полоскание рта
    теплым раствором (3 %) перекиси водорода, питьевой соды (1/2 чайнойложки
    на стакан воды), обезболивающие препараты. Альвеолит может осложниться
    остеомиелитом лунки, что удлиняет время заболевания и реабилитации
    больного.
    Вывих челюсти. Причины вывиха нижней челюсти могут быть разнообраз-
    ные: удар, сильное открывание рта при зевоте, крике, рвоте, при удалении
    зуба, при откусывании большого и твердого куска пищи и пр. Чаще возника-
    ет у женщин из-за меньшей глубины суставной ямки и выраженности костного
    бугорка, в результате чего легче смещается суставная головка нижней че-
    люсти. Если это смещение кпереди, то говорят о переднем вывихе, если на-
    зад — то о заднем, бывают двухсторонние, которые встречаются часто. Ди-
    агностируют привычный вывих, когда он повторяется неоднократно.
    Симптомы и течение. При вывихе нижней челюсти картина довольно типич-
    на. Пострадавший жалуется на боль, невозможность закрыть рот и принимать
    пищу, речь затруднена. Любая попытка закрыть рот безуспешна и сопровож-
    дается усилением боли. Поэтому при вывихе челюсти не следует стараться
    самим еевправить, этотолько измучает человека.
    Лечение. Необходима неотложная помощь врача, который, используя обез-
    боливание, применит знания определенных приемов. Воздерживаться от сво-
    евременных мер не стоит, поскольку вправить челюсти в последующем будет
    гораздо труднее.
    Гайморит хронический одонтогенпый. Воспаление слизистой оболочки гай-
    моровой пазухи, возникшее в результате образовавшегося сообщения гаймо-
    ровой пазухи с полостью рта после удаления моляров или премоляров верх-
    ней челюсти. Подобные сообщения возникают, когда у некоторых людей корни
    указанных зубов проникают в гайморову пазуху и бывают отделены от нее
    только слизистой оболочкой или топкой костной пластинкой. При этом, даже
    при весьма аккуратном проведении операции, нарушается целостность как
    костной пластинки, так и слизистой оболочки, отделяющей гайморову пазуху
    от верхушки корня зуба. Через такое возникшее после удаления зуба со-
    устье из полости рта проникают бактерии, обусловливая воспаление пазухи.
    Попытки стоматологов сейчас же после образования соустья ушить сли-
    зистую оболочку десны для закрытия сообщения не всегда оканчиваются бла-
    гополучно. Чаще свищевой ход остается.
    Его признаки весьма четки. Когда принимают жидкую пищу, часть ее по-
    падает в полость носа. Если выдохнуть воздух через нос, предварительно
    зажав ноздри пальцами, воздух выйдет в полость рта через свищевое от-
    верстие. Кроме того, из свища в полость рта иногда выделяется прозрачная
    или мутная жидкость — продукт воспаления гайморовой пазухи.
    Лечение только оперативное в условиях стационара.
    Гингнвпт. Вид стоматита, когда поражается слизистая, покрывающая
    альвеолярный отросток челюсти. Помимо общих причин, вызывающих заболева-
    ние оболочки иной локализации (см. Стоматит), наиболее частая — грязное
    содержание полости рта, наличие зубных отложений (см. Зубной камень).
    Симптомы. Во время осмотра заметно покраснение, отечность десны, при
    еде и чистке зубов возможна ее незначительная кровоточивость. При несоб-
    людении гигиены полости рта десна покрывается налетом, возникают язвы,
    участки омертвения ткани, дурной запах изо рта. Заболевание может расп-
    ространиться на другие отделы слизистой оболочки полости рта.
    Лечение: систематический уход за зубами, полоскание, снятие зубного
    камня, лечение пародонтита, щадящая диета.
    Запах изо рта. Возникает в первую очередь из-за несистематически осу-
    ществляемой гигиены полости рта. Частички пищи, остающиеся после ее при-
    ема в межзубных промежутках, а также в кариозных зубах, спущенный эпите-

    Страницы: 1 2 3 4 5

  • ФАНТАСТИКА

    Трель певчей совы

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Трель певчей совы

    Ожерелье он выбросил в первую же полость, без малейшего сожаления.
    Охотник по-прежнему жил в нем, и даже не потому, что он отправлялся
    за добычей снова и снова: в клане охотник — опора, он заботится обо всех,
    кто остается в стойбище. Заботится и защищает. Последние годы Хасту не о
    ком было заботиться и некого защищать. Но его естество требовало защитить
    хоть кого-нибудь, помимо воли и событий, и отчасти поэтому возникали
    вспышки непонятной ярости.
    Именно поэтому он не устоял и спас птенца от верной гибели. И еще
    Хаст подумал, что, наверное, именно из-за этого люди и стали людьми: из-за
    потребности защищать и заботиться.
    Лето текло, как Лист в воздушном потоке. Совенок на сытной кормежке
    быстро рос и набирался сил. Пух мало-помалу заменялся на пестрые перья
    взрослой птицы, крылья окрепли, постепенно Скиит стал перепархивать с
    места на место, а раньше ковылял на когтистых лапах. Взрослые совы
    почему-то перестали появляться вблизи жилища Хаста, а на «нос» Листа
    наведываться было незачем. Хаст и не наведывался. Дичи хватало и совсем
    рядом, ни человек, ни совенок не голодали.
    Старые знакомые-еноты в очередной раз вывели потомство и ушли вглубь
    лиственной зоны. У границы зон, где обосновался Хаст, развелось много
    куропатов, чуть ближе к «корме» держался табунок оленей. Их Хаст без нужды
    не трогал, решив позволить пятнистым зверькам расплодиться.
    Лист держался основного потока Высот: могучей воздушной реки,
    спутника Кольцевого Океана. Чуть выше, в слое, где кишел легкий планктон,
    паслись киты — громадные продолговатые пузыри, свободно парящие на Миром.
    На гладких серых боках виднелись лоснящиеся шарики прилипал. Изредка
    вблизи Листа проплывали стайки высотных медуз — удивительно красивых
    созданий, похожих на невесомые текучие шлейфы. Они обитали в верхних
    уровнях атмосферы и в слой, где держались Листы, спускались очень редко.
    Как-то раз Хаст наблюдал нападение трех молний на китенка — бедняга был
    проколот в несколько секунд, хищники вцепились в мякоть киля под брюхом и
    рухнули вместе с потерявшей способность летать жертвой прямо в волны
    Океана. Молнии были королями среди плотоядных: способные набирать воздух в
    специальную полость и силой извергать его в любом направлении, они
    перемещались в потоках независимо от ветра с поразительной быстротой, а
    привычка нападать втроем-впятером позволяла умерщвлять даже взрослых
    китов.
    Величаво скользили мимо корзинки наусов, прикрытые сверху полетным
    шаром. Хаст готов был поклясться, что к корзинках кто-то копошиться.
    Вполне возможно, что так же, как Листы приютили людей, нелетающих животных
    и деревья, и наусы пустили в свои корзинки какую-нибудь мелочь. Наусов
    часто сопровождали парочки воркующих альбатросов — птиц, совершенно
    утративших ноги. Они всю жизнь проводили в полете, даже спали, не
    переставая парить в потоках податливого воздуха. Хаст смотрел на них с
    завистью: они никогда не расставались с крыльями.
    А подняться в Небо хотелось все сильнее и сильнее. Набросить упряжь
    на гладкие семена клена, поймать ветер шероховатой плоскостью крыла и
    взмыть, подмяв восходящий поток, над Листом. Хаст закрывал глаза и видел,
    как сосны и веши проваливаются вниз, казавшаяся необъятной чаша вдруг
    становится похожей на чайное блюдце и виднеется целиком чуть в стороне и
    внизу. И даже машет кто-то с поляны, машет рукой, приветствуя
    ло-охотника…
    Хаст вспомнил, как он учился летать; как тайком с тя-Гри, подростком,
    еще не охотником, стянули по упряжи в поднялись в небо, впервые без
    ло-наставника. Как влетели по неопытности в стаю пираний, небольших
    существ, состоящих из зубастой пасти и летательного шарика, как еле сумели
    вырваться, сломав крылья о плоть вечно голодных хищников у самого Листа и
    как вдвоем спасались на одной прилипале… Еле дотянули до кромки — еще
    немного и их тела навечно остались бы на поверхности Низа, рухнув с
    пятикилометровой высоты…
    Хаст часто сидел у третьей кромки, наблюдая жизнь Высоты; раньше, во
    время жизни в клане, на это не хватало времени. Первые годы плена он
    сосредоточился на лесе, позже стал поглядывать и за кромки Листа. Скиит
    обыкновенно дремал на шелушащемся валике или пристраивался на ветке
    молодого деревца, если такое попадалось вблизи от края. Ближе к осени
    совенок начал летать, с каждым днем все увереннее и увереннее.
    Хаст привязался к пестрому птенцу, еще нескладному, как и все
    подростки, радовался его крепнущим крыльям и хитроумным проделкам; учил
    его садиться на руку, защищенную шкурой зубра; учил бить куропатов,
    пикируя на них с веток сосен, веш и грабов; учил не пожирать добычу тут
    же, а приносить ему, Хасту. Скиит оказался на редкость сообразительной
    птицей: обучался быстро и охотно, и платил человеку завидной преданностью.
    Хаст даже научил его приносить выпущенные стрелы. Натаскивал его Хаст без
    особой цели: скорее от избытка свободного времени.
    Пока вдруг не понял, что крылья совенка могут спасти его, бескрылого
    отшельника, в прошлом — охотника клана логвита Стипо.
    К южной зиме Скиит привык к алой тряпице на лапе, больше не рвал
    висящую ленту с письменами, и не позволял ей запутаться в ветвях, когда
    обосновывался на дереве.
    Мысль Хаста была проста: если у него самого нет крыльев, почему бы не
    поставить на службу крылья Скиита? Если рядом окажется населенный Лист,
    совенок перелетит на него, найдет людей и позволит им прочесть послание на
    ленте. Любой клан обязательно поможет ему: кто-нибудь из охотников взмоет
    в Небо на двойных крыльях и оставит одну пару Хасту. А там уж он сам,
    найдет нормальный Лист, с кленами, и отправится в долгий поиск родного
    клана. Придется основательно пошарить в Небе, его Лист может находиться
    где угодно, но перспектива бесконечных перелетов совсем не пугала его. По
    крайней мере, это лучше, чем сидеть на странном Листе, отщепенце Высот, не
    имея возможности подняться в прозрачный воздушный поток.
    Солнце застыло точно на юге, наполовину скрывшись за горизонтом; Луна
    успеет двадцать раз взойти и сесть, прежде чем оно вновь придет в
    движение. Глядя на половинку багрового диска, Хаст гладил Скиита по
    клювастой голове.
    — Мы еще взлетим вместе, птица… Крыло к крылу… И поохотимся на
    славу в теплых ветрах Высот…
    К первым ночам Скиит безошибочно выполнял приказы Хаста. Ленту с лапы
    совенка Хаст теперь не снимал. Дважды он посылал крылатого помощника на
    соседние Листы, но оба оказались необитаемыми. Оставалось терпеливо ждать.

    Скиит, казалось, все понимал. С писком он взмывал над пристанищем
    Хаста и часами кружил, высматривая далекие Листы. Глаза у него были не в
    пример зорче человечьих. Хаст еще сильнее привязался к спасенному птенцу,
    подкармливал лакомыми кусочками со своего стола, хотя Скиит давно уже
    охотился самостоятельно; иногда расчесывал отрастающие перья, а раз
    пришлось подрезать сломанный коготь. Впрочем, коготь быстро отрос и стерся
    на кончике, став таким же острым, как раньше.
    Третий Лист высмотрел именно Скиит. Хаст еще спал в жилой полости.
    Солнце давно взошло, ночь достигла к этому моменту всего трех часов. Весна
    была в самом разгаре: деревья меняли листву, зеленые побеги лезли из
    набухших почек, выталкивая прошлогодние листья. Совенок с пронзительным
    писком ворвался в полость, оглушительно хлопая крыльями. Хаст сразу
    проснулся, но не сразу понял, что происходит. Когда же понял — со всех ног
    кинулся к краю, за совенком.
    Недолгая пробежка через лес привела его почти точно на «нос»; Скиит,
    по-прежнему пищавший, сел на ветку коренастой, как и все деревья у края,
    веши.
    Вдали и чуть ниже величаво парил Лист, явно обитаемый: Хаст сразу
    различил столбики дыма, поднимающиеся вверх. Его, наверное, принесло
    позавчерашним штормом с севера, из-за Океана. Лист продолжал постепенно
    снижаться, охладившись в холодном штормовом потоке.
    У Хаста перехватило дыхание.
    — Ну, малыш…
    Он подставил незащищенную руку и Скиит преданно оседлал ее. Страшные
    кривые когти не оставили на коже ни единой царапины.
    — Лети! Отыщи людей! Люди, Скиит! Люди!
    Пестрая птица взмахнула крыльями и ринулась в прозрачную бездну.
    Маховые перья разошлись и крылья стали похожи на человеческие руки с
    растопыренными пальцами. Совенок устремился к недалекому Листу, и Хасту
    показалось, что его не догнала бы даже молния.
    — Скиит! — пискнул его пернатый друг, а потом защелкал и засвистал —
    впервые в жизни, по-взрослому.
    Хаст еще долго слышал трели, постепенно утихающие, растворяющиеся в
    шепоте Высоты. Он сел на кромку и стал ждать, пристально уставившись на
    соседний Лист, так, что стали болеть и слезиться глаза.
    Он ждал долго, Солнце прошло зенит и начало клониться к точке
    сегодняшнего заката, а он недвижимо сидел перед рыхлым валиком третьей
    кромки. Хотелось есть, но никакая сила не прогнала бы сейчас Хаста с его
    поста. Он ждал возвращения Скиита, не в силах поверить, что одиночество
    продлится и дальше. Шесть лет, даже больше — с него вполне хватит…
    Крошечную точку, отделившуюся от Листа, Хаст заметил сразу же. У него
    перехватило дыхание. Вглядываясь до рези в глазах, Хаст почувствовал, как
    взмокли ладони.
    Скоро не осталось сомнений: к Листу-отшельнику приближался человек на
    крыльях-семенах клена. Причем на двойных, это Хаст понял по слабому изгибу
    лопастей на виражах.
    Он стоял, еще не веря в спасение.
    А когда человек приблизился, Хаст чуть не сполз с кромки на зеленое
    тело Листа: не узнать ло Гри было трудно. Друг, верный друг детства летел
    на выручку!
    Хаст почувствовал, как по щекам потекли слезы. Он замахал руками и ло
    Гри, чуть наклонив крылья, заскользил прямо к нему.
    Через минуту ло Гри сел и отстегнул упряжь; две пары намертво
    связанных крыльев легли между кромками. Хаст… нет — снова ло Хаст
    бросился к другу, растопырив для объятий руки.
    Почему-то ло Гри молчал, хотя ло Хаст ждал бурных приветствий. Вскоре
    он понял, почему.
    Ло Гри расстегнул сумку и вынул оттуда пестрое тельце молодой певчей
    совы. С лапы свисала алая ленточка с письменами.
    Ло Хаст замер.
    — Извини, — глухо сказал ло Гри. — Я ее убил…
    Он опустил трупик Скиита у ног потерянного и найденного спустя шесть
    с половиной лет приятеля.
    Ло Хаст склонился над враз ставшим жалким и безжизненным комочком
    плоти и окровавленных перьев. Было видно куда вошла стрела, и еще ло Хаст
    заметил, что на левой лапе не хватает самого длинного когтя.
    — Скиит, дружище…
    Потрясенный ло Хаст поднял взгляд на ло Гри — на шее у того висело
    целое ожерелье из когтей.
    Ло Гри, перехватив его взгляд, снял ожерелье и хмуро уставился под
    ноги.
    — Если бы я не отрезал совам когти, я бы не увидел твоего послания…
    Я понимаю, что уже поздно и ничего не изменишь, но — поверь, друг, я мстил
    им за тебя…
    Ло Хаст, словно завороженный, встал с колен, приблизился к хмурому ло
    Гри и взял ожерелье у него из рук. Несколько секунд подержал в руках, а
    потом, размахнувшись, швырнул его за край.
    Ло Гри покорно проводил ожерелье взглядом.
    — Поклянись, — негромко попросил друга ло Хаст, — поклянись, что
    больше никогда в жизни не убьешь певчую сову.
    Ло Гри, не колеблясь, приложил руку к сердцу, но ни слова не успел
    произнести: знакомая трель донеслась с опушки, беспечная и радостная.
    Хаст, вновь ставший охотником, увидел как ло Гри вздрогнул.

    Страницы: 1 2 3

  • ФАНТАСТИКА

    Трель певчей совы

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Трель певчей совы

    Лист, понятно, не переваривал, просто выталкивал за переделы полости,
    чтобы они могли без помех прорасти.
    Ло Хаст оторвался от дыры, прочищая легкие. Собственно, на другой
    исход надеяться и не приходилось.
    Больше вскрытых недавно полостей ло Хаст поблизости не обнаружил и
    нимало этому удивился. Выходит, ло Гри оставил свои крылья просто на
    Листе, а потом вернулся и на них же улетел. Неужели он знал, что здесь не
    растут клены? Но почему же тогда не предупредил ло Хаста?
    Он вернулся к уже затянувшейся полости с семенами клена,
    единственными на этом Листе. Пока дерево вырастет и начнет давать крылья
    пройдет не менее пятнадцати лет. За эти годы Лист раза четыре наведается к
    одному из полюсов во время Солнцестояния, чтобы соединиться с тысячами
    других в гигантский летающий ковер. Только тогда, в дни Большого
    Переселения ло Хаст сможет покинуть негостеприимный Лист. Но найдет ли он
    на бескрайнем ковре из многих чаш свой клан? Не факт, что новое
    пристанище, куда клан, без сомнения, в ближайшее время переселится,
    устремится к полюсу в это же Солнцестояние. А шастать без конца по разным
    Листам в межсезонье — во-первых долго, во-вторых и в-главных — весьма
    небезопасно. Враждебные кланы не тронут одиночку только во время Большого
    Переселения. Да и за изгнанника могут принять, а это почти верная смерть в
    любое время.
    Но все же это хоть какой-то шанс; лучше ли просидеть остаток жизни на
    дурацком Листе без крыльев? Охотники не могут без крыльев, Небо — их дом,
    Высота — их стихия. Охотник-ло без полета все равно что дерево без плодов.
    Ло Хаст вспомнил певчих сов и в сердцах пожелал всему их крылатому
    роду никогда больше не подняться в Небо.
    Издалека донеслась долгая трель — как показалось ло Хасту —
    возмущенная.
    Он вздрогнул и вернулся к своим мыслям.
    Лист, наверняка, лишь недавно летал к полюсу. Ло Хаст не раз
    заглядывал за край, за третью кромку и не заметил ни одного молодого
    побега. Так бывает лишь в первый год после Большого Переселения, когда
    юные Листы отделяются от материнских и с этих пор противостоят Высоте в
    одиночку.
    Значит, впереди у него три-четыре года полного одиночества. Ну, в
    лучшем случае два. Если больше никого не занесет на этот проклятый
    Небесами Лист.
    Или не вернется ло Гри.
    Ведь должен же он вернуться за другом? Ло Хаст обязательно вернулся
    бы, чего бы это ему не стоило.
    Он тяжело вздохнул. Постоял немного у кромки, слушая, как поет ветер
    Высот, и пошел готовить жилище, благо агавы, в отличие от кленов, здесь
    встречались в изобилии.
    А ветер пел неспроста. Поднявшийся еще выше Лист угодил в быстрый и
    узкий поток воздуха, царящий на этой высоте, и полетел на восток, прочь от
    родного Листа ло Хаста, оставшегося ниже и по-прежнему неспешно
    дрейфовавшего на юго-запад.

    С тех пор он не видел людей. Изредка на фоне небесной голубизны
    темнели силуэты далеких Листов, но все они величаво проплывали мимо.
    Однажды Хаст разглядел даже крохотную точку, планировавшую к зеленой чаше
    — счастливец, обладавший крыльями, возвращался домой. Но ни разу никто из
    охотников-ло даже не приблизился к Листу, так не любившему клены. За три
    года Хаст стал совсем другим — хмурым, злым; но и более терпеливым, чем
    раньше. Теперь он мог часами наблюдать за муравьиной кучей где-нибудь в
    лесу, или за дятлом, промышляющим жуков-джаров. Или, найдя удобное место у
    края, на Нижний Мир, проплывающий под Листом, непознанный и загадочный.
    Раньше такое просто не пришло бы ему в голову.
    Костры, дым которых на Высоте был виден издалека, никого не привели
    на помощь. Клен у разрубленной три года назад полости так и не пророс.
    Наверное, дело было в Листе: тот ненавидел клены так же сильно, как Хаст
    ненавидел певчих сов.
    Бывший охотник вполне благополучного клана и сам не мог понять причин
    своей ненависти. Однако за три года десятки взрослых птиц упали на Лист,
    пронзенные стрелами; сколько гнезд разорил он, убивая самку мечом, а яйца
    или беспомощных птенцов топча сапогами…
    Он мстил совам за свое одиночество. Хотя сознавал, что в общем-то не
    совы виноваты в произошедшем, а нелепая случайность. И от этого становился
    только злее. Лист, за исключением нелюбви к кленам, ничем не отличался от
    других парящих на Миром чаш. Та же неподатливая зеленая плоть под ногами;
    трава, деревья, запустившие корни в эту плоть. На «корме» росли лиственные
    породы, на «носу» — хвойные. Как и везде, на любом Листе, и никогда еще
    люди Поднебесья не слыхали о другом положении вещей. Хватало и дичи —
    зайцев, косуль, куропатов, кабанов. Хаст выследил и убил единственного на
    Листе волка; больше никого, кто посмел бы угрожать человеку, здесь не
    нашлось. На зайцев и куропатов охотилось почтенное семейство енотов; с
    ними Хаст никогда не враждовал. Жизнь текла неторопливо и размеренно и
    если бы не тоска по людям Хаст даже порадовался бы произошедшим в себе
    переменам. Он стал взрослее, что ли. Даже нет — мудрее. Теперь больше
    хотелось думать, чем действовать.
    Еще через три года Хаст осознал, что Лист никогда не летает на
    дневной полюс к Большому Переселению. Последняя надежда хоть когда-нибудь
    вернуться к людям рухнула, словно старая гнилая сосна во время бури.
    Воистину, он угодил на Лист, проклятый всеми ветрами Высот.
    Совы все так же упорно гнездились на «носу» Листа, сколько Хаст не
    разорял их кладки. У каждой убитой совы он отсекал средний коготь левой
    лапы — самый мощный и длинный — и нанизывал на прочную нить. За несколько
    лет ожерелье стало внушительным с виду и весьма тяжелым. Хаст вешал его у
    входа в жилище.
    Лист парил меж Миром и Небом, цветущий и безмятежный и никто со
    стороны не смог бы предположить, что здесь томится в одиночестве человек,
    бывший некогда ло-охотником.
    День походил на день, как хвоинки на ветке сосны, ничто не нарушало
    ровного течения времени. До тех пор пока Хаст, преследуя косулю, не
    наткнулся в зарослях бумбака на совенка-пуховичка, вывалившегося из
    гнезда. Рядом на мягкой летней траве камнем застыло тело мертвой

    совы-матери. Отчего она погибла Хаст так и не понял.
    Он нахмурился и потянулся за ножом. Снова совы! На этот раз они
    норовят отвлечь его от охоты.
    Солнце отразилось от холодного железа и глаза совенка, поймав этот
    отблеск, зажглись загадочным зеленым огнем. Клюв его раскрылся, выпуская
    на свободу крик — еще не трель взрослой птицы, но отчаянный призыв
    детеныша, мольбу о помощи и защите. Совенок прижался к неподвижному телу
    матери и тоже замер в наивной надежде остаться незамеченным. Только
    широкие листья бумбака величаво колыхались, точно диковинные зеленые руки.
    Хаст вздохнул. Никогда доселе он не давал пощады совам. А сейчас он
    вдруг узнал в испуганном и брошенном всеми птенце себя — одинокого и
    беззащитного в огромном и отнюдь не ласковом мире.
    Одновременно Хаст рассердился на себя за нелепую и непозволительную
    слабость. Ведь если бы не певчие совы они с ло Гри наверняка так и не
    заметили бы этот злосчастный Лист.
    Коротко выругавшись, Хаст вернул нож в чехол, перешагнул через
    застывшего птенца и ринулся по следу косули, отгоняя прочь назойливые
    мысли.
    Вечером, когда летнее Солнце достигло нижней точки на небосводе и
    стало снова подниматься, Хаст готовил на огне мясо добытой косули, вновь и
    вновь вспоминая обреченного совенка. Не выжить этому комочку теплой плоти,
    ясно как день, что не выжить. И никто не поможет, ибо законы леса добры
    лишь к сильным.
    Дважды Хаст порывался встать и дважды, сцепив зубы, оставался на
    месте. Он не должен никому помогать. Кому суждено погибнуть — погибнет,
    потому что это закон. И не ему, Хасту-одиночке, нарушать законы жизни.
    Но может быть именно потому, что никто не даст себе труда нарушить
    закон, он и торчит седьмой год на ненормальном Листе? Один, как Солнце в
    Небе?
    Да будь прокляты все законы! Все до единого!
    Хаст встал и торопливо зашагал к зарослям бумбака.
    Совенок пушистым шариком сидел у ствола молодой пихты. С мертвой
    мамашей уже расправлялись шустрые мыши-падальщики и белые жуки.
    Хаст кашлянул и мыши тотчас же исчезли в траве. Совенок вжался в кору
    пихты, сверкая глазищами. Если бы не глазищи, он стал бы совсем незаметным
    на фоне ствола. Хотя это вряд ли помогло бы: из чащи, колыхая листья
    бумбака, вытекла пестрая древесная змея. Длинная, почти шаг. Нахмурившись,
    Хаст подобрал валежину и прогнал змею прочь.
    Теперь назад пути не осталось: совенок уже считался съеденным, а
    однажды спасенного более не бросают Судьбе на забаву. Тем паче, если он
    мал и беспомощен.
    Спрятав кулак в рукав куртки, Хаст опустился на колени перед
    совенком. Тот окаменел, не сводя глаз с человека. Медленно-медленно Хаст
    протянул защищенную толстой шкурой зубра руку к птенцу и тот, словно
    заранее обученный, браво шагнул навстречу и взгромоздился на предложенный
    насест, аккуратно сомкнув когти вокруг запястья. Хаст затаил дыхание.
    Птенец несмело пискнул:
    — Ски-и-ит!
    Когти его прочно обхватили руку, но нигде не повредили куртки. Птенец
    словно подчеркивал, что доверяет человеку.
    — Эх ты, желторотина! — усмехнулся Хаст, вставая.
    Птенец раскинул крылья, балансируя, но когти прочнее не сжал, хотя
    при желании мог легко пропороть и куртку, и руку Хаста под ней.
    — Как, говоришь, тебя зовут? — обратился Хаст к совенку, отведя руку
    далеко в сторону.
    — Ски-и-ит!
    — Скиит?
    Птенец заворчал, будто разбуженный барсук.
    — Пошли домой, Скиит, — сказал Хаст и зашагал к жилищу, переполняемый
    невысказанной радостью.
    Потом он долго кормил совенка кусочками сырого мяса; тот жадно
    глотал, закатывая глаза. Разговаривать с кем-нибудь живым было на
    удивление приятно и впервые за несколько лет Хаст не чувствовал себя
    одиноким.

    Ло Гри бесшумно извлек из колчана стрелу и натянул тетиву. Наконечник
    из тусклого металла, казалось, обрел глаза; сейчас он глядел на жертву:
    крупную сову, дремлющую на толстом суку корявой веши.
    С тихим свистом стрела метнулась вперед, к ничего не подозревающей
    сове, вгрызлась в жаркую плоть, легко проткнув оперение и тонкую кожу. С
    хрустом ломая тонкие полые кости, окровавленный наконечник прошел сквозь
    тело и вышел наружу. Жизнь покинула беспечную птицу мгновенно: шурша
    ветками, сова мягко шлепнулась на прошлогоднюю хвою.
    Ло Гри приблизился, вытащил стрелу, распластав тушку отточенным
    охотничьим ножом, тщательно вытер наконечник о пестрые совиные перья и
    вернул стрелу в колчан. Еще один взмах ножа — и средний коготь с левой
    лапы перестал принадлежать законной хозяйке. Острием ножа ло Гри проделал
    в когте небольшое отверстие и нанизал на тонкий шнурок, где болталось
    десятка два таких же кривых, словно серп луны, когтей.
    Пнув коченеющий комок сапогом, ло Гри прошептал:
    — За ло Хаста, проклятая тварь! За друга…
    Он убивал сов уже седьмой год.

    Проснувшись, Хаст первым делом взглянул на жердь у входа: совенок
    мирно дремал, вцепившись в морщинистую кору веши когтями. Вчера Хаст
    приспособил этот нехитрый насест, решив, что птице удобнее отдыхать на
    ветке, нежели на полу. Рядом висело ожерелье из когтей убитых сов; Хаст
    наткнулся на него взглядом. Вздрогнул. Но птенец не обращал на
    свидетельство смертей своих соплеменников никакого внимания.
    Хаст поднялся, подошел ко входу. Глазищи птенца распахнулись,
    сверкнули в полумраке жилой полости.
    — С пробуждением! — бодро поздоровался Хаст и неловко снял с сучка
    ожерелье, стараясь, чтобы совенок не увидел. Но тот внимательно, словно бы
    даже с интересом, наблюдал за человеком.
    «Чего это я? — подумал Хаст с недоумением. — Будто он понимает…»
    Негромкий писк был ему ответом:
    — Ски-ит!
    «Надо его накормить…»
    Хаст взял лук и колчан со стрелами, подвесил к поясу меч, скорее по
    привычке, чем по необходимости, зафиксировал ножны на бедре, чтоб меч не
    мешал при ходьбе по лесу, велел совенку «сидеть тихо» и ушел в лес.

    Страницы: 1 2 3

  • ФАНТАСТИКА

    Трель певчей совы

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Трель певчей совы

    Владимир ВАСИЛЬЕВ

    ТРЕЛЬ ПЕВЧЕЙ СОВЫ

    Буря отнесла Листы далеко на юг, посвирепствовала напоследок и
    бессильно опала над обширными плоскогорьями. Хаст, два дня не покидавший
    жилища, наконец смог выйти и вдохнуть свежего воздуха. Не отравленного
    зловонными вулканическими газами дыхания бури, а настоящего, холодного,
    как ночь, воздуха Высоты. Ветер улегся; в этих широтах такое случалось.
    Вдоль Кольцевого Океана, то бишь в экваториальной области, свежий
    воздушный поток почти никогда не утихал, а бури задевали те места лишь
    краями. В средних же широтах полное спокойствие чередовалось с чудовищными
    ветрами, отголосками катаклизмов Нижнего Мира.
    За эти два дня Лист охладился и сильно потерял высоту. Обычно зеленые
    чаши парили в четырех-шести километрах от поверхности; теперь же
    пристанище Хаста отделяло от Низа неполных два. Впрочем, впереди не менее
    недели спокойной солнечной погоды и Лист, конечно, взберется повыше.
    Хорошо еще, что не на север отнесло — там сейчас зима…
    Солнце описывало круги в безоблачном небе, то спускаясь пониже к
    горизонту, то поднимаясь, но, пройдя лишь полпути к зениту, заваливалось в
    сторону и начинало сползать вниз.
    Хаст, как и все на Листах, знал, что на самом деле это не круги, а
    медленно сужающаяся спираль. Придет час и Солнце застынет в одной точке
    небосвода, но кто знает куда к этому времени отнесут Лист прихотливые
    ветры Высоты? Если ближе к экватору, солнце станет висеть невысоко над
    горизонтом, если к полюсу — тогда где-то рядом с зенитом. Может статься,
    что Лист окажется за экватором, в северном полушарии. В этом случае
    светило вовсе спрячется за горизонт и наступит ночь, достаточно долгая,
    чтобы деревья сбросили листву, а многие звери залегли в готовую каждое
    мгновение прерваться спячку.
    Почти все время пока бушевала стихия и Лист трепало, словно пушинку,
    Хаст дремал в дальнем жилище. Пробудившись, он не услышал скрипа веш и
    сосен, а из-за шкуры зубра, висящей у входа, пробивались желтые солнечные
    лучики. Хаст потянулся, отгоняя остатки сна и встал на колени.
    Снаружи донеслась трель певчей совы — чередование нежного свиста,
    щелчков и скрипа. Хаст выскочил наружу, словно за ним гнался
    рассвирепевший зубр.
    У него была причина ненавидеть певчих сов.

    Тогда он был еще ло Хастом — охотником клана логвита Стипо. Клан уже
    лет пять обитал на огромном старом Листе, жизнь в котором медленно
    угасала. Люди не особо волновались по этому поводу: угасать она будет еще
    лет тридцать, но давно уже решили при первом же удобном случае покинуть
    стареющий исполин, который дал людям щедрый и безопасный приют. К полюсам
    во время экваториальных зим он уже много лет не летал и об участии в
    Большом Переселении не могло быть и речи. Оставалось надеяться только на
    крылья. Ждали, когда рядом окажется подходящий незанятый Лист.
    Ло Хаст со своим неразлучным другом ло Гри долго и без особого успеха
    охотился в хвойной зоне. Под вечер их сморило у третьей кромки. Ло Гри
    подстрелил куропата, ло Хаст — двух зайцев, но этого было слишком мало для
    опытных охотников. Не должен же клан голодать!
    И тогда прозвучала призывная трель певчей совы. Ло Хаст приподнял
    голову: над бурым валиком кромки мелькнуло несколько крылатых силуэтов.
    Совы стремительными серыми молниями ныряли вниз, за край.
    «Внизу Лист!» — понял ло Хаст. Не станут же совы от нечего делать
    шнырять вдали от зеленых чаш!
    Ло-добытчики никогда не упускали случая поохотиться на соседнем
    Листе. А теперь еще и новое пристанище приходилось подыскивать. Упряжь
    захлестнулась на семенах клена, ветер упруго толкнулся в крылья и
    подставил тугой бок: летите, жители поднебесья! Ло Хаст и ло Гри по
    широкой дуге скользили к зеленоватой громаде парящего чуть ниже Листа.
    Стайка певчих сов уже успела затеряться в зарослях у первой кромки —
    птицам не нужно планировать, как людям, птичьи крылья несут без оглядки на
    ветер.
    Тело зеленой чаши спружинило под ногами ло Хаста, сок забрызгал
    мягкие кожаные сапоги. В тридцати шагах левее опустился ло Гри. Им даже не
    пришлось договариваться: много раз они охотились на чужих Листах.
    Сверкнул меч, вспарывая ближайшую полость, крылья зашуршали о стены и
    погрузились в темную жижу. Вскинув руку ло Хаст сунул упряжь в
    сумку-заплечник и, перепрыгивая через валики кромок, устремился в лес. Ло
    Гри, все еще возившийся с упряжью, отсалютовал ему.
    Ло Хаст не видел, как его приятель сложил упряжь, повертел головой в
    поисках полости (ближайшая виднелась в доброй полусотне шагов), нагнулся и
    поднял крылья. В тот же миг коварный порыв ветра из-за края вырвал их из
    рук и отнес к первым деревьям. Ло Гри насупился, но тут же увидел двух
    оленей. Рука сама потянулась к луку и колчану, но олени, почуяв неладное,
    оттянулись вглубь леса. Охотник в ло Гри победил: крылья так и остались
    лежать на опушке, а он с головой углубился в преследование.
    Очень скоро он вернулся с тушей оленя на плечах. Деловито посвистывая
    разделал тушу, уложил мясо и шкуру с специальный кожаный мешок и намертво
    закрепил на себе. Еще раньше огляделся, но кленов поблизости не нашлось и
    ло Гри захлестнул упряжь на своих же крыльях. Он рассчитывал доставить
    добычу клану и побыстрее вернуться: вдруг ло Хасту понадобится помощь?
    Тяжело нагруженный охотник ступил на третью кромку и шагнул в пустоту.
    Крылья запели в унисон с ветром; поймав восходящий поток ло Гри вписался в
    плавную спираль, взмывая над Листом, который покинул, и одновременно
    приближаясь к своему.
    Обратно он так и не вылетел.
    Ло Хаст к вечеру подстрелил косулю, а перед этим — четырех куропатов.
    Вполне пристойная добыча. Правда, преследуя косулю он долго кружил у
    границы хвойной и лиственной зон и потерял много времени. Он был убежден,
    что ло Гри давно отправился домой с добычей, ведь клан не должен ждать,

    голод враг людям.
    Бросив добычу за первой кромкой, ло Хаст с наслаждением выпрямился,
    созерцая свой родной Лист, исполинской громадой нависавший над ним. С
    кромок рыжими хлопьями сыпалась невесомая труха.
    Ну, где там клен, дающий крылья? Ло Хаст огляделся, высматривая
    взрослое дерево, семена которого подарили людям возможность летать.
    Странно, но у кромок охотник не заметил ни одного клена. Обычно здесь
    их росло больше, чем где бы то ни было: семена-крылья прорастали у
    полостей, куда опускали их ло-охотники.
    Ло Хаст пошел вдоль кромки, всматриваясь в зеленые силуэты деревьев.
    Веши, пихты, секвойи… Но нет кленов.
    Вдалеке запела сова, сзывая сородичей на трапезу. Ло Хаст насупился.
    Счастливые птицы! Им никогда не приходится искать подходящий клен, ведь
    крылья всегда у них за спиной. Да и не нужно им никуда возвращаться — у
    сов нет кланов и все равно им где жить.
    Скоро Солнце достигло нижней точки над горизонтом. Дома, наверное,
    пируют. Ло Гри удивляется: где застрял его верный товарищ?
    Ло Хаст вздохнул. Он успел отшагать уже добрых пять километров вдоль
    кромок. Судя по видимым размерам Листа оставалось еще километров тридцать
    пять-сорок, и тогда охотник замкнет круг, вернется в точку откуда вышел. И
    по-прежнему ни одного клена! Прямо наваждение какое-то…
    Пройдя еще немного, ло Хаст замедлил шаг. Его одолевал голод, а
    значит скоро одолеет и усталость. Нужно вернуться к добыче и подкрепить
    силы, а тогда уж приниматься за поиски. Видимо, на этом Листе клены —
    редкость.
    Если они здесь вообще есть.
    Когда он подходил к месту, где оставил тушку косули и пушистые
    комочки куропатов, вверх взвилась вспугнутая стая певчих сов. Летели они
    тяжело, словно изрядно поужинали, на лету обмениваясь мелодичными трелями.
    Ло Хаст приближался. О Небо!!! Вот куда совы слетались пировать!
    От куропатов остались только перья, от косули — окровавленный костяк
    с ошметками мяса у суставов. Вид у мяса был весьма неаппетитный. Певчие
    совы сожрали всю его добычу вместе со шкурой.
    Изрыгая проклятия, ло Хаст схватился за лук и метнулся к опушке, где
    несколько десятков сов расселись на нижних ветвях веши.
    — Мерзкие твари!
    Совы лениво снялись и лениво потянулись вглубь леса. Ло Хаст послал
    им вслед стрелу и бессильно опустился на колени. Ярость постепенно
    схлынула.
    Что же происходит? Он, опытный ло-охотник, позволил гневу управлять
    собой. Растерялся, как мальчишка, бросил добычу, не укрыв ее… Стрелу зря
    потерял…
    Скоро ло Хасту удалось восстановить в себе спокойствие. Он встал,
    прошел к лесу и пошарил под деревьями. Стрела, к счастью, не сломалась —
    завязла в плотной слежавшейся хвое, прочертив хорошо заметную неглубокую
    борозду. Ло Хаст сунул стрелу в колчан и потянулся за ножом.
    Первым делом — подкрепить силы.
    Сломал сухую вешу, разжег костер, срезал с несчастной косули еще
    пригодные в пищу кусочки мяса и нанизал их на струганные палочки. Испек
    над угольями. Достал из сумки лепешку.
    Утолив голод, ло Хаст сразу почувствовал себя много лучше. Бог с ней,
    с добычей. Надо искать клен.
    Проклятые совы! Ло Хаст представил, как вернется с пустыми руками,
    как будут хихикать женщины и презрительно коситься удачливые ло-охотники.
    «Слыхали? У ло Хаста совы отняли добычу!» Тяжелый вздох сам вырвался из
    груди.
    Затоптал остатки костра, подхватил сумку и устремился в лиственную
    зону. Может хоть в чаще найдется желанное дерево с семенами-крыльями.
    Солнце уже карабкалось вверх, стало немного светлее. Хорошо, что лето:
    очень долго ло Хаст не увидит ночи. Удобнее.
    Очень быстро он понял, что на этом Листе просто нет кленов. Совсем.
    Невероятно, но так. Охотник обошел чашу по периметру вдоль кромок — ни
    одного. И в лиственной зоне тоже. Акаций, браков, граба — сколько угодно.
    Даже парочка дубов встретилась, весьма редких на Листах. Кленов же — ни
    одного.
    Солнце замкнуло в небе три круга, прежде чем он это понял. Странный
    Лист ко времени прозрения взмыл, нагретый спокойным светилом, километра на
    три с половиной. Родной Лист еще виднелся далеко внизу у самого горизонта,
    старые Листы высоко не летают. Эх, сейчас бы крылья! Ринуться в эту
    зовущую бездну, ощутить плотные токи воздушных струй, поймать ветер и
    заскользить туда, к крохотной зеленой точке на границе Мира и Неба, к
    исполинской чаше, где ждет клан, братья-охотники, логвит, Семья…
    Оставалась одна надежда: ло Гри, обеспокоенный отсутствием друга,
    вернется.
    Но почему не вернулся до сих пор? Времени прошло достаточно.
    Ло Хаст устроился на буром валике третьей кромки и порывы ветра,
    всегда ощущающиеся у края, трепали его длинные вьющиеся волосы. Совсем
    рядом лежала пропасть, отделяющая Лист от Нижнего Мира.
    Тройка певчих сов, едва не задев крыльями сухую кромку, скользнула в
    пустоту. Ло Хаст проводил их злобным взглядом. Если бы не эти птицы,
    сидели бы сейчас они с ло Гри у костра или в хижине, пили бы эль или пиво
    после сытного обеда…
    И тут ло Хасту пришла в голову совершенно очевидная мысль, ранее
    почему-то не приходившая.
    Каким образом покинул этот Лист ло Гри?
    Единственный способ — на тех же крыльях, на которых прилетел. Два-три
    часа в полости крылья еще выдерживали. Больше — крайне редко.
    У охотника перехватило дыхание. Теперь-то уже поздно, его крылья
    расползлись, конечно, пораженные едким соком полости, но тогда, в первый
    день, когда совы позаботились о его добыче, крылья еще можно было спасти.
    Ло Хаст застонал от досады, отполз от края и бегом кинулся к месту их
    с ло Гри посадки. Вот и нужная полость со шрамом, затянувшимся несколько
    дней назад. Меч, чмокнув, пал на зеленое тело Листа. Охотник вскрыл
    наполненный легким газом пузырь трехметрового диаметра и отошел в сторону,
    тяжело дыша.
    Дурманящая струя, невидимая глазом, ударила из полости, края живой
    зеленой плоти зашевелились, истекая густой жидкостью, готовые в несколько
    минут зарастить отверстие. Обливать его соком агавы, чтоб не затянулось,
    было некогда. Отдышавшись, ло Хаст вновь взмахнул мечом. Отверстие
    увеличилось. Набрав в грудь побольше свежего воздуха, он глянул вниз.
    От крыльев, конечно же, ничего не осталось. Лист усвоил их полностью,
    только темные пятна да бугристые натеки все той же вязкой жидкости
    остались в местах, где Лист втянул в плоть обнажившиеся семени клена. Их

    Страницы: 1 2 3

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    ему на ухо. Тогда душа моя осталась одна, и я ничего больше не
    видел, ибо сам стал всем, коснувшись Великой Души. И я
    погрузился в созерцание на тысячи и тысячи лет, бесстрастный,
    отчетливо сознающий Причину Всего Сущего. Тогда чей-то голос
    крикнул: «Что будет с мальчиком, если ты умрешь?» и,
    потрясенный, я вернулся в себя из сострадания к тебе и сказал:
    «Я вернусь к моему челе, чтобы он не заблудился на Пути». Тут
    моя душа, душа Тешу-ламы отделилась от Великой Души, с
    сопротивлением, и тоской, и напряжением, и муками несказанными.
    Как икринка из рыбы, как рыба из воды, как вода из облака, как
    облако из плотного воздуха — так отошла, так оторвалась, так
    отлетела душа Тешу-ламы от Великой Души. Тогда чей-то голос
    крикнул: «Река! Иди к Реке!» и я взглянул на весь мир, который
    был таким, каким я видел его раньше,— единый во времени,
    единый в пространстве, и я ясно увидел Реку Стрелы у своих ног.
    В тот час душе моей мешало некое зло, от которого я не совсем
    очистился, и оно лежало у меня на руках и обвивалось вокруг
    моего пояса, но я скинул его и бросился, как летящий орел, к
    месту моей Реки. Ради тебя я отталкивал один мир за другим. Я
    увидел под собой Реку, Реку Стрелы, и когда вошел в нее, вода
    сомкнулась надо мной. Но вот я снова очутился возле Тешу-ламы,
    но уже свободным от греха, и хаким из Дакхи поднял мою голову
    над водами Реки. Она здесь! Она за манговой рощей — вот здесь.
    — Аллах карим! Счастье, что бабу был рядом. Ты сильно
    промок?
    — Что мне до этого? Я помню, как хаким тревожился за тело
    Тешуламы. Он своими руками вытащил его из святых вод, а потом
    пришел твой барышник с Севера с носилками и людьми, и они
    положили тело на носилки и понесли его в дом сахибы. — А что
    сказала сахиба?
    — Я размышлял в этом теле и не слышал. Итак, Искание
    завершено. За ту заслугу, которую я приобрел. Река Стрелы
    оказалась здесь. Она выбилась из земли у нас под ногами, как я
    и говорил. Я нашел ее. Сын души моей, я оторвал мою душу от
    порога Освобождения, чтобы освободить тебя от всякого греха,—
    сделать тебя свободным, как я, и безгрешным. Справедливо
    Колесо! Впереди у нас Освобождение. Пойдем!
    Он сложил руки на коленях и улыбнулся как человек,
    обретший спасение для себя и для того, кого он любит.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    него знали его мысли лучше, чем он сам. Несколько часов лежал
    он в оцепенении более глубоком, чем сон.
    К вечеру, когда пыль, поднятая стадами, возвращавшимися с
    пастбищ, окутала дымом весь горизонт, появились лама с
    Мах-бубом Али: они шли пешком, осторожно ступая, ибо домашние
    рассказали им, куда ушел юноша.
    — Аллах! К чему разыгрывать такие штуки на открытом
    месте?— пробормотал барышник.— Его могли сто раз
    пристрелить… Впрочем, здесь не Граница.
    — Никогда не было такого челы,— промолвил лама, повторяя
    много раз сказанное,— сдержанный, добрый, мудрый, не
    ворчливый, всегда веселый в дороге, ничего не забывающий,
    ученый, правдивый, вежливый! Велика будет его награда! — Я
    знаю мальчика, как я уже говорил. — Таким он был и раньше?
    — Кое в чем да, но у меня пока нет амулета, которым
    владеют красношапочники, чтобы сделать его вполне правдивым. За
    ним, очевидно, был хороший уход.
    — У сахибы золотое сердце,— серьезно сказал лама.— Она
    смотрит на него как на родного сына.
    — Хм! Мне кажется, половина Хинда смотрит так. Я только
    хотел увериться, что мальчик не попал в беду и свободен в своих
    поступках. Как тебе известно, мы с ним были старыми приятелями
    еще в первые дни вашего совместного паломничества.
    — В этом связь между мной и тобой,—лама опустился на
    землю.— Мы теперь завершили паломничество.
    — Не себя благодари, что неделю назад паломничеству
    твоему помешали навсегда прекратиться. Я слышал, что сказала
    тебе сахиба, когда мы принесли тебя на койке,— Махбуб
    рассмеялся и дернул себя за бороду, выкрашенную заново.
    — В то время я размышлял о других предметах. Хаким из
    Дакхи прервал мои размышления.
    — Не будь его,— Махбуб из приличия произнес эти слова на
    языке пушту,— ты закончил бы свои размышления на знойном краю
    ада,— ведь ты неверующий, идолопоклонник, хотя и прост как
    младенец. А теперь, красношапочник, что нужно делать?
    — В нынешнюю же ночь — торжественные слова текли
    медленно, и голос ламы дрожал — в нынешнюю же ночь он, как и
    я, будет свободен от всякой скверны греха… Он, как и я,
    получит уверенность, что, покинув тело, освободится от Колеса
    Всего Сущего. Мне дано знамение,— он положил руку на порванную
    хартию, лежавшую у него на груди,— что срок мой близок, но его
    я обезопасил на все грядущие годы. Запомни, как уже тебе
    говорил, я достиг знания всего три ночи назад.
    — Должно быть, правда, как сказал тирахский жрец, когда я
    выкрал жену его двоюродного брата, что я суфи
    (свободомыслящий), ибо я сижу здесь, слушая немыслимое
    богохульство,— сказал себе Махбуб.— Я помню твой рассказ.
    Так, значит, он этим путем попадет вджаннатулади (Сады Эдема) ?
    Но каким образом? Убьешь ты его или утопишь в той чудесной
    Реке, из которой тебя вытащил бабу?
    — Меня не вытаскивали ни из какой реки,— простодушно
    сказал лама.— Ты забыл, что произошло. Я нашел Реку через
    Знание.
    — О да! Верно,— буркнул Махбуб, в котором негодование
    боролось с неудержимым весельем.— Я забыл, как это случилось.
    Ты нашел ее сознательно.
    — …И говорить, что я собираюсь отнять его жизнь… это
    не грех, а просто безумие. Мой чела помог мне найти Реку. Он
    вправе очиститься от греха вместе со мной.
    — Да, он нуждается в очищении; ну, а дальше, старик, что
    же дальше?
    — Разве это важно под небесами? Н и б а н ему обеспечен,
    когда он получит просветление, как и я.
    — Хорошо сказано. Я боялся, как бы он не вскочил на коня
    Магомета и не ускакал на нем. — Нет… Он должен идти дальше и
    стать учителем. — Аха! Теперь понимаю. Самый подходящий аллюр
    для такого жеребенка. Конечно, он должен идти дальше и стать
    учителем. Так, например, государство срочно нуждается в его
    услугах как писца.
    — К этому он был подготовлен. Я приобрел заслугу, помогая
    ему в учении. Доброе дело не пропадет. Он помог мне в моем
    Искании. Я помог ему в его Искании. Справедливо Колесо, о
    продавец коней, пришедший с Севера! Пусть он будет учителем,
    пусть будет писцом — не все ли равно? В конце концов он
    достигнет Освобождения. Все прочее — иллюзия.
    — Все равно? А если мне нужно взять его с собой в Балх
    через шесть месяцев? Я приезжаю сюда с десятком хромых коней и
    тремя крепкими парнями,— все по милости этого цыпленка-бабу,—
    чтобы силой вытащить больного мальчика из дома старой бабы. А
    выходит, что я стою в сторонке, в то время как молодого сахиба
    волокут в Аллах его знает какое языческое небо усилиями старого
    красношапочника. А ведь я тоже, в некотором роде, считаюсь
    участником Игры! Но этот сумасшедший любит мальчика, а я,
    должно быть, тоже с ума сошел.
    — Что это за молитва?— спросил лама, слыша, как резкие
    звуки на языке пушту вырывались из красной бороды.
    — Пустяки, но теперь, когда я понял, что мальчик,
    которому обеспечен рай, все же может поступить на
    государственную службу, на душе у меня полегчало. Мне нужно
    пойти к своим лошадям. Темнеет. Не буди его! Я не хочу слышать,
    как он называет тебя учителем.
    — Но он мой ученик. Кто же он еще?
    — Он говорил мне,— Махбуб стряхнул охватившую его печаль
    и со смехом встал на ноги.— Моя вера не совсем похожа на твою,
    красношапочник… если тебя интересуют такие пустяки. — Это
    ничего,— сказал лама.
    — А я думал иначе. Поэтому тебя не обрадует, если я тебя,

    безгрешного, свежевымытого и на три четверти утонувшего, назову
    хорошим человеком, очень хорошим человеком. Мы четыре или пять
    вечеров проговорили с тобой, и хоть я и лошадник, я все же
    умею, как говорится в пословице, видеть святость из-за
    лошадиных ног. Да, и я также понимаю, почему наш Друг Всего
    Мира вложил свою руку в твою с самого начала. Обращайся с ним
    хорошо и позволь ему вернуться в мир учителем, когда ты…
    омоешь ему ноги, если только это принесет пользу жеребенку.
    — Почему бы тебе самому не вступить на Путь, чтобы
    сопровождать мальчика?
    Махбуб уставился на него, пораженный этой неслыханной
    дерзостью, на которую за Границей он ответил бы не одним
    ударом. Потом смешная сторона этого предложения открылась его
    мирской душе.
    — Постепенно… постепенно… сперва одной ногой, потом
    другой, как прыгал через препятствия хромой мерин в Амбале.
    Быть-может, я попаду в рай позже… меня сильно тянет на этот
    путь… так и манит. И я обязан этим твоему простодушию. Ты
    никогда не лгал?
    — К чему?
    — О Аллах, послушай его только! К чему лгать в этом мире?
    И ты ни разу не поранил человека?
    — Раз… пеналом… до того, как я достиг мудрости.
    — Вот как? Ты возвысился в моем мнении. Учение твое
    доброе. Ты совратил одного моего знакомого с тропы борьбы,— он
    громко расхохотался.— Он приехал сюда, намереваясь совершить
    дакайти (ограбление дома с применением насилия). Да, резать,
    грабить, убивать и увезти то, чего он желал.
    — Великое неразумие!
    — О! А также великий позор. Так решил он, после того как
    увидел тебя… и некоторых других людей — мужчин и женщин.
    Поэтому он оставил свое намерение, а теперь отправляется
    колотить большого толстого бабу.
    — Не понимаю.
    — Слава Аллаху, что ты не понял! Некоторые люди сильны
    знанием, красношапочник. Твоя сила еще сильнее. Сохраннее…
    Думаю, что сохранишь. Если мальчишка будет плохо тебе служить,
    дери его за уши.
    Махнув концом широкого бухарского кушака, патхан исчез в
    сумерках, а лама настолько спустился со своих облаков, что даже
    взглянул на его широкую спину.
    — Этому человеку недостает учтивости, и он обманут тенью
    явлений. Но он хорошо отзывался о моем челе, который нынче
    обретет награду. Надо помолиться… Проснись, о счастливейший
    из всех рожденных женщиной! Проснись! Она найдена!
    Ким очнулся от глубокого сна, а лама смотрел, с каким
    наслаждением он зевает, и добросовестно щелкал пальцами, чтобы
    отогнать злых духов.
    — Я спал сто лет. Где?.. Святой человек, ты долго тут
    сидел? Я заснул по дороге. Теперь я здоров. Ты ел? Давай пойдем
    домой. Много дней прошло с тех пор, как я перестал служить
    тебе. А сахиба хорошо тебя кормила? Кто мыл тебе ноги? Как твои
    недуги — живот и ше и шум в ушах? — Прошли, все прошли. Разве
    ты не знаешь? — Я ничего не знаю; знаю только, что
    давным-давно тебя не видел. А что я должен знать?
    — Странно, что знание не коснулось тебя, когда все
    помыслы мои тянулись к тебе.
    — Я не вижу твоего лица, но голос твой звучит как гонг.
    Или сахиба своей стряпней вернула тебе молодость?
    Он смотрел на фигуру, сидящую скрестив ноги, вычерченную
    черным силуэтом на лимонном фоне вечерней зари. Так сидит
    каменный Бодисатва, глядя на автоматические турникеты
    Лахор-ского музея.
    Лама безмолвствовал. Их окутала мягкая, дымная тишина
    индийского вечера, нарушаемая лишь щелканьем четок да едва
    слышным звуком удаляющихся шагов Махбуба.
    — Слушай меня! Я принес весть.
    — Но давай же…
    Длинная желтая рука взмахнула, призывая к молчанию. Ким
    послушно спрятал ноги под подол халата.
    — Слушай меня! Я принес весть! Искание завершено. Теперь
    приходит Награда… Итак. Когда мы были в Горах, я жил твоей
    силой, пока молодая ветвь не погнулась и едва не сломалась.
    Когда мы спустились с Гор, я тревожился о тебе и о других вещах
    и у меня было неспокойно на сердце. Ладья моей души потеряла
    направление. Я не мог увидеть Причину Всего Сущего. Поэтому я
    оставил тебя на попечении добродетельной женщины. Я не принимал
    пищи. Я не пил воды. И все же я не видел Пути. Меня уговаривали
    есть и кричали у моей запертой двери. Тогда я удалился в
    ложбину, под дерево. Я не принимал пищи. Я не пил воды. Я
    сидел, погруженный в созерцание, два дня и две ночи, отвлекая
    мой ум, вдыхая и выдыхая, как предписано… На вторую ночь —
    так велика была моя награда — мудрая душа отделилась от
    неразумного тела и освободилась. Подобного я еще никогда не
    достигал, хотя и стоял на пороге этого. Поразмысли, ибо это
    чудо!
    — Поистине чудо! Два дня и две ночи без пищи! Куда же
    девалась сахиба?— сказал Ким едва слышно.
    — Да. Душа моя освободилась и, взлетев, как орел,
    увидела, что нет ни Тешу-ламы, ни вообще какой-либо иной души.
    Как капля падает в воду, так душа моя приблизилась к Великой
    Душе, которая вне Всего Сущего. Тут, возвышенный созерцанием, я
    увидел весь Хинд, от Цейлона среди морей и до Гор, вплоть до
    моих раскрашенных скал у Сач-Зена, я увидел все, до последнего
    лагеря и последней деревни, где мы когда-либо отдыхали. Я
    увидел их одновременно и в одном месте, ибо все они были
    внутри, в душе. Так я узнал, что душа перешла за пределы
    иллюзии времени и пространства и вещей. Так я узнал, что
    освободился. Я увидел тебя, лежащего на кровати, и увидел тебя,
    падающего с горы вместе с язычником,— одновременно, в одном
    месте, в моей душе, которая, как я говорил, коснулась Великой
    Души. Я видел также неразумное тело Тешу-ламы, лежащее на
    земле, и хакима из Дак-хи, склонившегося над ним и кричащего

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    выражениях радости.
    — Клянусь Юпитером, мистер О’Хара, я действительно
    чертовски рад вас видеть. С вашего позволения я закрою дверь.
    Жаль, что вы больны! Вы очень больны?
    — Бумаги… бумаги из килты. Карты и мурасала!— Ким
    нетерпеливо протягивал ключ; в это мгновение душа его жаждала
    развязаться с добычей.
    — Вы совершенно правы. Это правильный, ведомственный
    подход к делу. У вас все в наличности?
    — Я взял все рукописи из килты. Остальное сбросил под
    гору.— Ким услышал лязг ключа в замке, мягкий треск медленно
    рвущейся клеенки и шелест быстро перебираемых бумаг. В течение
    праздных дней болезни он, без всяких на то причин, тяготился
    тем, что вещи лежат под его постелью и никому нельзя передать
    это бремя. Поэтому кровь закипела у него в жилах, когда Хари,
    подпрыгнув по-слоновьи, снова пожал ему руку.
    — Вот это здорово! Лучше некуда! Мистер О’Хара! Вы, ха!
    ха!— вы попали в самую точку! Одним выстрелом в семерых! Они
    говорили мне, что их восьмимесячная работа полетела к чертям.
    Клянусь Юпитером, как они колотили меня!.. Глядите, вот письмо
    от Хиласа!— Он прочел нараспев несколько строчек на придворном
    персидском языке, который служит языком официальной и
    неофициальной дипломатии.— Мистер раджа-сахиб попал ногой в
    яму. Ему придется давать официа-альные объяснения, какого
    дьявола он вздумал писать любовные письма царю… А карты
    весьма искусно составлены… Три или четыре премьер-министра
    этих областей причастны к данной переписке. Клянусь богом, сэр,
    британское правительство изменит порядок престолонаследия в
    Хиласе и Банаре и назначит новых наследников престола.
    «Преда-ательство самого низкого разбора»… Но вы не понимаете,
    а?
    — Ты все забрал?— спросил Ким. Это единственное, что его
    сейчас заботило.
    — Можете держать пари сами с собой, что забрал,— он
    рассовал всю добычу по разным местам своей одежды, как это
    умеют делать только восточные люди.— Все это тоже попадет в
    наше учреждение. Старая леди думает, что я навсегда поселился в
    ее доме, но я сейчас же удалюсь со всеми этими вещами…
    немедленно. Мистер Ларган будет горд. Вы официа-ально подчинены
    мне, но я включу вашу фамилию в свой устный доклад. Жаль, что
    нам не разрешается делать письменных докладов. Мы, бенгальцы,
    отличаемся в точных науках.— Он отложил в сторону ключ и
    показал Киму пустую шкатулку.
    — Хорошо. Это хорошо. Я чувствовал себя совсем разбитым.
    Мой святой тоже был болен. И он упал в…
    — О да-а! Я — его приятель, могу вас уверить. Он вел
    себя очень странно, когда я пришел сюда за вами, и я думал —
    не у него ли бумаги. Я следил за ним, когда он погружался в
    созерцание, а также обсуждал с ним некоторые этнологические
    вопросы. Теперь я, видите ли, играю здесь оч-чень маленькую
    роль в сравнении со всеми его талисманами. Клянусь Юпитером,
    О’Хара, вы знаете, что он иногда страдает припадками. Да-а,
    именно так, уверяю вас. Каталептическими, если не
    эпилептическими вдобавок. Я нашел его в таком состоянии под
    деревом in articulo mortem, и он вскочил, вошел в ручей и
    утонул бы, не будь меня. Я вытащил его.
    — Это потому, что меня с ним не было,— сказал Ким.— Он
    мог умереть.
    — Да, он мог умереть, но теперь он высох и уверяет, что
    пережил преображение.— Бабу со значительным видом постучал
    себя по лбу.— Я записал его показания для Королевского
    Общества… in posse. Вам придется поскорее совсем выздороветь
    и вернуться вСимлу, а я расскажу вам обо всем подробно у
    Ларгана. Вот было здорово! Брюки у них совершенно обтрепались
    внизу, и старый Нахан-раджа подумал, что это европейские
    солдаты, дезертиры.
    — Ах, русские? Как долго они пробыли с тобой?
    — Один был француз. О, они были со мной столько, столько.
    столько дней! Теперь все горцы уверены, что все русские —
    нищие. Клянусь Юпитером, ни единой крупинки своей у них не
    было, все я им доставал! А простому народу я рассказывал —
    о-а, такие истории и анекдоты! Я повторю их вам у старика
    Ларгана, когда вы подъедете. Мы, ах! весело проведем вечер! Это
    перо на вашу шляпу и на мою! Даа, они дали мне рекомендацию. Ну
    и потеха! Надо было вам поглядеть на них, когда они
    удостоверяли свои личности в Союзном банке! И, благодарение
    всемогущему богу, вы так хорошо добыли их бумаги! Сейчас вы не
    оч-чень смеетесь, но вы будете смеяться, когда поправитесь.
    Сейчас я прямо на железную дорогу и… прочь. У вас теперь все
    преимущества в Игре. Когда вы думаете подъехать? Все мы оч-чень
    гордимся вами, хотя вы здорово нас перепугали, и особенно
    гордится Махбуб.
    — А, Махбуб. А где он?
    — Продает лошадей здесь побли-изости, само собой
    разумеется.
    — Здесь! Как так? Говори медленно. У меня все еще голова
    тяжелая.
    Бабу скромно потупил глаза.
    — Ну, видите ли, я пугливый человек и не люблю
    ответственности. Вы были больны, видите ли, а я не знал, где
    именно находятся эти дьявольские бумаги и сколько их. Поэтому,
    придя сюда, я дал частную телеграмму Махбубу,— он был в это
    время в Миратхе, на скачках,— и сообщил ему, как обстоят дела.
    Он является со своими людьми и совещается с ламой, а потом
    обзывает меня дураком и ведет себя очень грубо…
    — Но почему… почему?
    — Вот именно почему, спрашивается? Я только намекнул,

    что, если кто-нибудь украл бумаги, я хотел бы иметь несколько
    крепких, сильных, храбрых ребят, чтобы выкрасть их обратно. В
    них, видите ли, сейчас острая нужда, а Махбуб Али не знал, где
    вы находитесь.
    — Махбуб Али стал бы грабить дом сахибы? Ты с ума сошел,
    бабу,— сказал Ким с возмущением.
    — Я хотел иметь бумаги. Представьте, что она бы их
    украла. Это было лишь практическое предложение, так я считаю.
    Вам это не нравится, а?
    Туземная пословица, привести которую немыслимо, выразила
    всю глубину неодобрения Кима.
    — Ну,— Хари пожал плечами,— о вкусах не спорят. Махбуб
    тоже рассердился. Он продавал лошадей тут, в окрестностях, и
    говорит, что старая леди пакка, настоящая старая леди, и она не
    унизится до таких неджентльменских поступков. Мне все равно, я
    получил бумаги и был рад моральной поддержке Махбуба. Говорю
    вам, я пугливый человек, но, так или иначе, чем я бываю
    пугливее, тем чаще попадаю в чертовски узкие места. Поэтому я
    был рад, что вы пошли со мной в Чини, и рад, что Махбуб
    находился тут, под рукой. Старая леди иногда весьма
    непочтительна ко мне и не доверяет моим чудесным пилюлям.
    — Аллах да помилует вас!— весело сказал Ким, опираясь на
    локоть.— Что за чудище этот бабу! И такой человек шел один,—
    если все это правда,— с ограбленными и рассерженными
    иностранцами.
    — О-а, эт-то была чепуха, после того как они перестали
    бить меня, но потеряй я бумаги, все вышло бы чертовски скверно.
    Махбуб чуть не поколотил меня. И он долго совещался с ламой.
    Отныне я ограничусь этнологическими изысканиями. Теперь до
    свидания, мистер О’Хара. Я успею попасть на поезд, отходящий в
    4.25 пополудни в Амбалу, если потороплюсь. То-то будет весело,
    когда мы с вами будем рассказывать эту историю у мистера
    Лар-гана. Я доложу официально, что вы чувствуете себя лучше. До
    свидания, дорогой мой, и когда в следующий раз вами овладеют
    эмоции, не употребляйте мусульманских выражений, нося тибетский
    костюм.
    Он дважды пожал руку Киму,— настоящий бабу с головы до
    пят,— и открыл дверь. Но едва солнце осветило его довольную
    физиономию, он тотчас же превратился в смиренного знахаря из
    Дакки.
    — Он ограбил их,— думал Ким, позабыв о своем собственном
    участии в Игре.— Он надул их. Он лгал им, как бенгалец. Они
    дали ему чит (удостоверение), он смеялся над ними, рискуя
    жизнью,— я ни за что бы не спустился к ним после револьверных
    выстрелов,— а потом говорит, что он пугливый человек… И он в
    самом деле труслив. Мне нужно вернуться в мир.
    Сначала ноги его гнулись, как скверные трубочные чубуки, а
    пронизанный солнечными лучами воздух опьянял его. Он сел на
    корточки у белой стены и мысленно стал перебирать все
    подробности долгого путешествия с доли, вспоминал о болезни
    ламы и, поскольку взволновавший его разговор был окончен,
    принялся думать о себе с жалостью, запас которой у него, как и
    у всех больных, был очень велик, Истомленный мозг его уходил от
    всего внешнего, как бросается в сторону необъезженная лошадь,
    впервые попробовавшая шпор. Содержимое килты теперь далеко…
    он сбыл это с рук… отделался и хватит с него. Он пытался
    думать о ламе… понять, почему тот упал в ручей, но широкая
    панорама, открывавшаяся из ворот переднего двора, мешала на
    чем-то сосредоточиться. Тогда он стал смотреть на деревья и
    просторные поля, где хижины с тростниковыми крышами прятались
    среди хлебов,— смотрел чужими всему глазами, неспособными
    охватить размеры и пропорции вещей и понять, на что они нужны,
    тихо и пристально смотрел целые полчаса. Он чувствовал, хотя и
    не мог бы выразить этого, что душа его потеряла связь с
    окружающим, что он похож на зубчатое колесо, отделенное от
    механизма, точь-в-точь как бездействующее колесо дешевого
    бихийского сахарного пресса, что валялось в углу. Легкий ветер
    обвевал его, попугаи кричали вокруг; шумы многолюдного дома —
    ссоры, приказания и упреки — врывались в его неслышащие уши.
    «Я Ким. Я Ким. Кто такой Ким?»— душа его снова и снова
    повторяла эти слова.
    Он не хотел плакать,— никогда в жизни он не был так далек
    от желания плакать,— но вдруг невольные глупые слезы
    покатились по его щекам и он почувствовал, что с почти слышным
    щелчком колеса его существа опять сомкнулись с внешним миром.
    Вещи, по которым только что бессмысленно скользил его глаз,
    теперь приобрели свои истинные пропорции. Дороги
    предназначались для ходьбы, дома — для того, чтобы в них жить,
    скот — для езды, поля — для земледелия, мужчины и женщины —
    для беседы с ними. Все они, реальные и истинные, твердо стояли
    на ногах, были вполне понятны, плоть от его плоти, не больше и
    не меньше. Он встряхнулся, как собака с блохой в ухе, и,
    шатаясь, вышел из ворот. Сахиба, которой какой-то
    наблюдательный человек сообщил об его уходе, промолвила:
    — Пусть себе идет. Я исполнила свою работу. Мать Земля
    довершит остальное. Когда святой человек выйдет из нирваны,
    сообщите ему.
    В миле от дома на холмике стояла пустая повозка, а за нею
    молодая смоковница, которая казалась стражем недавно
    распаханных равнин; веки Кима, омытые мягким воздухом,
    отяжелели, когда он подошел к ней. Почва была покрыта добротной
    чистой пылью — не свежими травами, которые в своем
    кратковременном бытии уже близки к гибели, а пылью, полной
    надежд, таящей в себе семя всяческой жизни. Он ощущал эту пыль
    между пальцами ног, похлопывал ее ладонями, и со сладостными
    вздохами. расправляя сустав за суставом, растянулся в тени
    повозки, скрепленной деревянными клиньями. И Мать Земля
    оказалась такой же преданной, как и сахиба. Она пронизывала его
    своим дыханием, чтобы вернуть ему равновесие, которое он
    потерял, так долго пролежав на ложе вдали от всех ее здоровых
    токов. Голова его бессильно покоилась на ее груди, а
    распростертые руки отдавались ее мощи. Глубоко укоренившаяся в
    земле смоковница над ним и даже мертвое спиленное дерево подле

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    — Мои заслуги! Подумаешь! Старый мешок с костями,
    стряпающий кари для людей, которые не спрашивают «Кто
    приготовил это?». Но если б я могла сохранить заслугу про запас
    для моего внука!..
    — Того, у которого болел живот?
    — Подумать только, что святой человек помнит об этом! Я
    скажу его матери! Это особенная честь для нее: «Того, у
    которого болел живот!» сразу вспомнил святой человек. Она будет
    гордиться.
    — Мой чела для меня то же, что сын для непросветленных.
    — Скажи лучше — внук. У матерей нет мудрости,
    свойственной нашим летам. Если ребенок плачет, им кажется, что
    небеса на землю валятся. Ну, а бабушка так далека от родовых
    мук и наслаждения кормить грудью, что разбирается, когда дети
    плачут просто от злости, когда от ветров в животике. И раз уж
    ты сам опять заговорил о ветрах, быть может, когда святой
    человек был здесь в последний раз, я оскорбила его, приставая к
    нему с талисманами?
    — Сестра,— сказал лама, называя ее так, как лишь изредка
    называют буддийские монахи монахинь,— если талисманы
    успокаивают тебя…
    — Они лучше, чем десять тысяч лекарей. — Повторяю, если
    они успокаивают тебя, то я, бывший настоятель Сач-Зена, напишу
    их столько, сколько ты пожелаешь. Я никогда не видал твоего
    лица…
    — Даже обезьяны, ворующие у нас локват ы, довольны, что
    не видели его. Хи! Хи!
    — Но, как сказал тот, кто спит вон там,— он кивнул на
    запертую дверь комнаты для гостей, расположенной по ту сторону
    переднего двора,— у тебя золотое сердце… А в духе он мне все
    равно, что «внук».
    — Ладно! Я корова святого человека.— Это было чисто
    индуистское выражение, но лама не обратил на него внимания.— Я
    стара. Я во плоти родила нескольких сыновей. О, некогда я умела
    услаждать мужчин! Теперь я умею лечить их.— Он услышал, как
    зазвенели ее браслеты, словно она засучивала рукава перед
    работой.— Я возьмусь за мальчика, буду пичкать его
    лекарствами, откармливать и верну ему здоровье. Хай! Хай! Мы
    старухи, кое-что еще знаем.
    Поэтому, когда Ким, у которого болели все кости, открыл
    глаза и собрался идти на кухню, чтобы взять еду для учителя, он
    понял, что утерял свободу: у дверей рядом с седовласым
    служителем стояла закутанная фигура, подробно разъяснившая
    Киму, чего он не должен делать.
    — Ты хочешь получить… Ничего ты не получишь. Что?
    Запирающийся ящик, чтобы хранить в нем священные книги? О, это
    дело другое. Сохрани меня небо становиться между жрецом и его
    молитвами! Тебе принесут сундук, и у тебя будет ключ от него.
    Под его кровать поставили сундук, и Ким со вздохом
    облегчения спрятал в него пистолет Махбуба, завернутый в
    клеенку пакет с письмами, непонятные книги и дневники. Эти вещи
    почему-то отягощали его плечи несравненно меньше, чем его
    бедную душу. Даже шея его болела по ночам при мысли об этой
    тяжести.
    — Болезнь твоя нечасто встречается среди молодежи в наши
    дни,— с тех пор как молодые люди перестали заботиться о
    старших. Тебя вылечат сон и некоторые лекарства,— говорила
    сахиба, и он был рад отдаться пустоте, которая казалась ему и
    угрожающей и успокаивающей.
    Старуха варила напитки в каком-то таинственном азиатском
    подобии перегонного куба. Эти лекарства пахли отвратительно, а
    на вкус были еще хуже. Она стояла над Кимом, покуда они не
    проходили ему в желудок, и подробно расспрашивала о том, как
    они вышли наружу. Она запретила всем заходить на передний двор
    и, чтобы распоряжение ее выполнялось, поставила на страже
    вооруженного человека. Правда, ему было добрых семьдесят лет;
    рукоятка меча торчала из пустых ножен, но страж олицетворял
    власть сахибы, и нагруженные телеги, болтливые служанки,
    телята, собаки, куры и все остальные обходили двор стороной.
    Больше того, когда тело Кима было очищено, она извлекла из
    толпы бедных родственников, ютившихся на задворках,— их
    прозвали домашними собаками — вдову своего двоюродного брата
    — женщину опытную в том искусстве, которое европейцы, ничего в
    этом не смыслящие, называют массажем. И обе они, положив Кима
    головой на восток, а ногами на запад, чтобы таинственные
    воздушные течения, возбуждающие наше тело, помогали им, а не
    мешали, стали растирать юношу и в течение всей второй половины
    дня перебрали ему кость за костью, мускул за мускулом, связку
    за связкой и, наконец, нерв за нервом. Вымешанный как тесто,
    превращенный в безгласную покорную мякоть, почти
    загипнотизированный непрестанными взмахами рук, оправлявших
    неудобные чадры, которые закрывали женщинам глаза, Ким
    погрузился в глубокий, глубиной в десять тысяч миль, сон —
    тридцать шесть часов сна, оросившего его, как дождь после
    засухи.
    Потом она стала кормить его, и у всех домашйих головы
    пошли кругом от ее окриков. Она приказывала бить птицу,
    посылала за овощами, и трезвый тугодум-огородник, почти такой
    же старый, как она, обливался потом; она сама отбирала
    пряности, молоко, лук, маленьких рыбок, выловленных в ручьях,
    лимоны для шербета, перепелок, пойманных в ловушку, цыплячью
    печень, поджаренную на шпильке и переложенную нарезанным
    имбиром.
    — Я кое-что видела в этом мире,— говорила она, глядя на
    заставленные едой подносы,— а в нем только два рода женщин:
    одни отнимают силу у мужчин, другие возвращают ее. Некогда я
    была одной из первых, теперь я — одна из вторых. Ну, нечего

    корчить из себя жреца передо мною. Это просто шутка. Если
    сейчас она тебе не по нраву,— понравится, когда опять пойдешь
    шляться по дорогам. Сестра,— обратилась она к бедной
    родственнице, никогда не устававшей превозносить милости своей
    благодетельницы,— кожа его порозовела, как у коня, только что
    вычищенного скребницей. Наша работа все равно что полировка
    драгоценных камней, которые потом будут брошены танцовщице, а?
    Ким сел на кровати и улыбнулся. Страшная слабость
    свалилась с него как старый башмак. Его снова тянуло поболтать,
    а всего неделю назад малейшее слово увязало в нем как в пепле.
    Боль в шее (должно быть, он заразился этим недугом от ламы)
    прошла, а с нею прошла и тропическая лихорадка,
    сопровождавшаяся острыми болями и неприятным вкусом во рту. Обе
    старухи теперь тщательнее, хотя и не слишком, закутались в
    покрывала и кудахтали весело, как куры, которые пробрались в
    комнату через открытую дверь. — Где мой святой?— спросил Ким.
    — Вы только послушайте его! Твой святой здоров,—
    подхватила сахиба ядовито,— здоров, хотя и не по своей
    милости. Знай я, что заговоры способны научить его уму-разуму,
    я продала бы свои драгоценности и купила бы ему талисман.
    Отказываться от хорошей пищи, которую я состряпала, и две ночи
    таскаться по полям на пустой желудок, а потом свалиться в ручей
    — да разве это святость?! А когда тревога за него чуть не
    разбила то немногое в моем сердце, что осталось после тревоги
    за тебя, он говорит мне, что приобрел заслугу. О, как все
    мужчины похожи друг на друга? Нет, не так: он сказал мне, что
    освободился от всякого греха. Я и сама могла бы сообщить ему
    это, прежде чем он промок насквозь. Теперь он здоров,— это
    случилось неделю назад,— только… ну ее совсем, такую
    святость! Трехлетний младенец поступил бы умнее. Не беспокойся
    о святом человеке! Он не сводит с тебя глаз, если не
    барахтается в наших ручьях.
    — Не припоминаю, чтобы я его видел. Помню, что дни и ночи
    чередовались, как белые и черные полосы,— открывались и
    закрывались! Я не был болен, я просто утомился.
    — Слабость, которой следовало бы наступить только через
    несколько десятков лет. Но теперь все прошло.
    — Махарани,— начал Ким, но, заметив выражение ее
    взгляда, заменил этот титул простым обращением, продиктованным
    любовью,— мать, я обязан тебе жизнью. Как отблагодарю я тебя?
    Десять тысяч благодарностей дому твоему и…
    — В… благословенье этому дому (невозможно передать в
    точности словечко старой хозяйки). Благодари богов как жрец,
    если хочешь, а меня благодари как сын, если вздумаешь. Небеса
    превышние! Неужто я растирала тебя, и поднимала тебя, и шлепала
    и крутила все десять пальцев на твоих ногах, чтобы в голову мне
    полезли священные изречения? Наверное, мать родила тебя, чтобы
    ты разбил ей сердце… Как называл ты ее… сын?
    — У меня не было матери, мать моя,— сказал Ким.—
    Говорят, она умерла, когда я был маленький.
    — Хай май! Так, значит, никто не посмеет сказать, что я
    украла хоть одно из ее прав… когда ты снова отправишься в
    путь. А ведь этот дом один из тысячи, дававших тебе приют и
    позабытых после небрежно брошенного благословения. Ничего. Мне
    благословения не нужны, но… но…— Она топнула ногой на
    бедную родственницу.— Отнести подносы в дом. Что хорошего,
    когда в комнате стоит несвежая пища, о женщина, сулящая беду?
    — Я то… тоже родила сына в свое время, но он умер,—
    захныкала согбенная фигура под чадрой.— Ты знаешь, что он
    умер. Я только ждала приказания унести поднос.
    — Это я — женщина, сулящая беду,— в раскаянии
    воскликнула старуха.— Мы, спускающиеся к чатри (большие навесы
    у гхатов сожжения, где жрецы собирают плату за погребальные
    обряды), изо всех сил цепляемся за несущих чати (кувшины с
    водой; она имела в виду молодых людей, полных жизни, но это
    неудачная игра слов). Когда не можешь плясать на празднестве,
    то вынужден смотреть на него из окна, а обязанности бабушки
    отнимают у женщины все время. Твой учитель дает мне столько та-
    лисманов для старшенького моей дочери, сколько я прошу,
    дает потому — потому ли?— что он совершенно свободен от
    греха. Ха-ким теперь совсем опустился. Он отравляет лекарствами
    моих слуг за неимением больных поважнее. — Какой хаким, мать?
    — Тот самый человек из Дакхи, который дал мне пилюлю,
    разорвавшую меня на три части. Он приплелся сюда, как
    заблудившийся верблюд, неделю назад, клялся, что вы с ним стали
    кровными братьями, когда шли в Кулу, и притворялся, что сильно
    встревожен состоянием твоего здоровья. Он был очень худой и
    голодный, так что я приказала подкормить его тоже и тем утешить
    его тревогу.
    — Хотелось бы повидаться с ним, если он здесь. — Он ест
    пять раз в день и вскрывает чирьи моим батракам, чтобы самому
    уберечься от апоплексического удара. Он столь полон тревоги за
    твое здоровье, что не отходит от кухонной двери и набивает себе
    живот объедками. Так он тут и останется. Никогда нам от него не
    отделаться.
    — Пошли его сюда, мать,— у Кима на мгновение заблестели
    глаза,— и я попробую с ним справиться.
    — Пошлю, но выгонять его нехорошо. Все-таки у него
    хватило разума вытащить святого человека из ручья и таким
    образом, хотя святой человек и не сказал этого, приобрести
    заслугу.
    — Очень мудрый хаким. Пошли его сюда, мать.
    — Жрец хвалит жреца? Ну, чудеса! Если он твой приятель (в
    прошлую встречу вы-таки поругались), я приволоку его сюда на
    аркане и… и потом угощу его обедом, подобающим только
    человеку нашей касты, сын мой… Вставай и погляди на мир!
    Лежанье в постели — мать семидесяти дьяволов… сын мой! Сын
    мой!
    Она засеменила вон из комнаты, чтобы тотчас поднять .целый
    тайфун на кухне, и едва успела исчезнуть ее тень, как вкатился
    бабу, задрапированный до самых плеч, словно римский император,
    зобастый, как Тит, заплывший жиром, без головного убора и в
    новых лакированных ботинках. Он рассыпался в приветствиях и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    бы людей, насмехающихся над его расой. Добродушные деревенские
    жители, памятуя о продавце лекарств из Дакхи, проходившем тут
    два месяца назад, дают ему прибежище от злых духов леса. Он
    видит во сне бенгальских богов, университетские учебники и
    «Королевское общество, Лондон, Англия». Наутро синий с белым
    зонтик, подрагивая, движется вперед.
    На границе Дуна, оставив Масури далеко позади себя, перед
    Равнинами, окутанными золотой пылью, стоят истрепанные носилки,
    в которых, как это знают все Горы, лежит больной лама, ищущий
    Реку, чтобы исцелиться ею. Деревня чуть не передралась за честь
    нести эти носилки, ибо, не говоря уже о том, что лама одарял их
    своими благословениями,— ученик его платил хорошие деньги —
    целую треть того, что обычно платят сахибы. Доли проходила по
    двенадцать миль в день, как это видно по засаленным истертым
    концам ее шестов, и двигалась по дорогам, которыми ходят лишь
    немногие сахибы. Через перевал Ниланг, в бурю, когда
    взвихренная снежная пыль засыпала каждую складку широких одежд
    невозмутимого ламы; между черными утесами Райенга, где
    слышалось рявканье диких коз за облаками; ныряя и снова
    поднимаясь на глинистых сланцах у подножья гор; крепко зажатая
    между плечом и челюстью, когда приходилось огибать опасные
    крутые повороты дороги на Бахгирати; качаясь и скрипя под
    равномерную рысцу носильщиков на спуске в Долину Вод; торопясь
    миновать туманное плоское дно этой замкнутой долины; снова
    поднимаясь вверх и вверх на простор, навстречу ревущим ветрам,
    дующим с Кедарнатха; в полдень, отдохнув в тусклом сумраке
    приветливых дубовых лесов; переходя от деревни к деревне по
    предрассветному морозу, когда даже верующим простительно ругать
    нетерпеливых святых, или при свете факелов, когда даже самый
    бесстрашный думает о привидениях,— двигалась доли и добралась,
    наконец, до последнего своего перехода. Малорослые горцы
    обливались потом на Сиваликских отрогах, даже когда солнце не
    слишком припекало, и обступили жрецов, желая получить от них
    благословение и жалованье.
    — Вы приобрели заслугу,— говорит лама.— Заслугу
    большую, чем сами вы способны понять. И вы вернетесь в Горы,—
    вздыхает он.
    — Еще бы! На высокие Горы, как можно скорей! Носильщик
    потирает плечо, пьет воду, выплевывает ее и поправляет свои
    травяные сандалии. Ким—лицо его осунулось и кажется утомленным
    — платит им очень мелкой серебряной монетой, вынутой из-за
    кушака, снимает мешок с пищей, сует за пазуху завернутый в
    клеенку пакет — в нем священное писание — и помогает ламе
    подняться на ноги.
    В глазах старика снова покой, и он уже не думает, что Горы
    рухнут и раздавят его, как думал в ту ужасную ночь, когда их
    задержала разлившаяся река.
    Носильщики подхватывают доли и скрываются из виду в
    зарослях кустарника.
    Лама поднимает руку, указывая на Гималаи; стоящие как
    крепостная стена.
    — Не в ваших пределах, о благословеннейшие из гор, упала
    Стрела нашего владыки! И никогда больше не придется мне дышать
    вашим воздухом!
    — Но на здешнем хорошем воздухе ты станешь вдесятеро
    сильнее,— говорит Ким, ибо его утомленную душу влекут пышно
    поросшие злаками приветливые равнины.— Здесь или поблизости
    упала Стрела; это так. Мы будем идти очень медленно, быть может
    только по одному косу в день, ибо Искание достигнет цели. —
    Да, наше Искание достигнет цели. Я преодолел великое Искушение.
    Теперь они проходили не больше двух миль в день, и вся
    тяжесть этого пути легла на плечи Кима: бремя старика, бремя
    тяжелого мешка с пищей и непонятными книгами, груз документов,
    лежащих у него за пазухой, и все ежедневные заботы. Он просил
    милостыню на заре, расстилал одеяла для ламы, когда тот
    погружался в созерцание, в полуденный жар держал у себя на
    коленях усталую голову старика, отгоняя от нее мух, пока рука
    его не начинала ныть, вечером снова просил милостыню и растирал
    ноги
    ламе, который вознаграждал его обещаниями достигнуть
    Освобождения сегодня, завтра или, в крайнем случае,
    послезавтра.
    — Никогда не бывало такого челы. Иной раз я сомневаюсь,
    что Ананда более преданно ухаживал за нашим владыкой. Неужели
    ты сахиб? Когда я был зрелым мужем — давным-давно — я забывал
    об этом. Теперь я часто смотрю на тебя и всякий раз вспоминаю,
    что ты сахиб. Странно…
    — Ты говорил, что нет ни белых, ни черных. Зачем же
    терзать меня такими разговорами, святой человек? Дай, я потру
    тебе другую ногу. Мне это неприятно,— я не сахиб. Я твой чела,
    и голова моя обременяет плечи.
    — Потерпи немного! Мы вместе достигнем Освобождения.
    Тогда мы с тобой, стоя на дальнем берегу Реки, будем вспоминать
    наши жизни, как в Горах вспоминали наш дневной переход,
    оставшийся позади нас. Быть может, и я был когда-то сахибом. —
    Никогда не было сахиба, похожего на тебя, клянусь! — Я уверен,
    что хранитель Священных Изображений в Доме Чудес был в прошлой
    жизни мудрейшим настоятелем монастыря. Но даже очки его не
    помогают глазам моим видеть. Когда я хочу смотреть пристально,
    перед ними проходит тень. Ничего, нам знакомы обманы бедного
    неразумного тела — тени, переходящей в другую тень. Я связан
    иллюзией времени и пространства… Как далеко прошли мы сегодня
    во плоти? — Пожалуй, с полкоса.
    Это три четверти мили, но переход показался им очень
    утомительным.
    — Полкоса. Ха! Я прошел десять тысяч тысячей косов в
    духе. Насколько все мы закутаны, спеленаты, забинтованы этими

    бессмысленными предметами.— Он взглянул на свою худую, в синих
    жилках руку, для которой четки стали теперь такими тяжкими.—
    Чела, тебе ни разу не хотелось покинуть меня?
    Ким вспомнил о завернутом в клеенку пакете и книгах в
    мешке с пищей. Если бы кто-нибудь, получивший на то полномочия
    свыше, мог забрать их с собой, Киму стало бы безразлично, как
    будет разыгрываться в дальнейшем Большая Игра. Он устал, голова
    у него горела, и глубокий кашель мучил его.
    — Нет,— сказал он почти сурово.— Я не собака и не змея,
    чтобы кусать, когда научился любить. — Ты слишком нежен ко
    мне.
    — И это не так. Кое-чем я распорядился, не
    посоветовавшись с тобой. Я известил женщину из Кулу, через
    женщину, давшую нам козьего молока нынче утром, о том, что ты
    немного ослаб и тебе нужны носилки. Я не перестаю бранить себя
    за то, что не подумал об этом, когда мы вступили в Дун. Мы
    останемся здесь, пока не придут носилки.
    — Я доволен. Она женщина с золотым сердцем, как ты
    говоришь, но разговорчива… ох, как разговорчива!
    — Она не будет надоедать тебе. Я и об этом позаботился.
    Святой человек, тяжело у меня на сердце от того, что я был так
    небрежен к тебе.— В груди его что-то заклокотало.— Я
    увел тебя слишком далеко, я не всегда доставал для тебя хорошую
    пищу, я не обращал внимания на жару, я болтал с людьми на
    дорогах, оставляя тебя одного… Я… Я… Хай-май! Но я люблю
    тебя… Теперь слишком поздно… Я был ребенком… О, зачем я
    не был мужчиной!— разбитый напряжением, усталостью и
    непосильной для его лет тяжестью в сердце, Ким рухнул к ногам
    ламы и зарыдал.
    — Что за пустяки!— ласково сказал старик.— Ты ни разу,
    ни на волос не отступил от Пути Послушания. Небрежен ко мне?
    Дитя, я жил, опираясь на тебя, как опирается старое дерево на
    новую стену. День за днем, начиная с Шемлегха и дальше, я крал
    твою силу. Поэтому, а не по своей вине ты ослабел. Тело, глупое
    неразумное тело говорит в тебе, а не твоя уверенная душа. Будь
    спокоен! Познай хотя бы тех демонов, с которыми ты борешься.
    Они рождены землей, они детища иллюзии. Мы пойдем к женщине из
    Кулу. Она приобретет заслугу, давая нам приют и особенно
    ус-лужая мне. Ты будешь свободен, пока не вернется твоя сила. Я
    позабыл о неразумном теле. Если это достойно осуждения, я
    принимаю его. Но мы слишком близки к вратам Освобождения, чтобы
    казниться в душе своей. Я мог бы похвалить тебя, но какая в
    этом нужда? Скоро, очень скоро мы не будем нуждаться ни в чем.
    Так он ласкал и утешал Кима мудрыми пословицами и
    глубокомысленными изречениями, касавшимися этого неразгаданного
    звереныша, нашего тела, этого обмана чувств, которое ради
    омрачения Пути и безграничного умножения ненужных демонов все
    равно настаивает, чтобы его считали душой.
    — Хай! Хай! Давай поговорим о женщине из Кулу. Как
    думаешь, не попросит ли она еще один талисман для своих внуков?
    Когда я был молодым человеком, давным-давно, меня терзали
    подобные мучительные чувства и кое-какие другие, и я пошел к
    одному настоятелю, очень святому человеку, искателю истины,
    чего я в то время не знал. Сядь и послушай, дитя моей души! Я
    поведал ему все. А он сказал мне: «Чела, знай, в мире много лжи
    и немало лжецов, но нет таких лжецов, как наши тела, если не
    считать ощущений в наших телах». Поразмыслив об этом, я
    успокоился, а он, по великому своему милосердию, позволил мне
    выпить чаю в его присутствии. Позволь же мне теперь попить чаю,
    ибо я чувствую жажду!
    Со смехом и слезами Ким поцеловал ламе ноги и стал
    готовить чай.
    — Ты опираешься на меня во плоти, святой человек, но ты
    служишь мне опорой в другом. Ты знаешь это?
    — Быть может, я угадал,— глаза ламы блеснули.— Нам
    придется изменить это.
    Поэтому, когда с шумом, ссорами и большой торжественностью
    до них добрался любимый паланкин сахибы, высланный навстречу за
    двадцать миль во главе с памятным седым стариком — урией, и
    когда они очутились в длинном, белом безалаберном доме за
    Сахаранпуром, где царил беспорядочный порядок, лама принял свои
    меры.
    После первых приветствий сахиба, сидевшая за окном в
    верхнем этаже, весело крикнула:
    — Что толку, когда старуха дает советы старику? Говорила
    я тебе, говорила, святой человек, не спускай глаз с челы. А ты
    послушался? Не спорь! Я знаю. Он бегал за женщинами. Погляди на
    его глаза,— как они запали и потускнели,— и на предательскую
    морщину, что тянется от носа вниз! Его всего высосали. Фай!
    Фай! А еще жрец!
    Ким взглянул вверх, слишком переутомленный, чтобы
    улыбнуться, и отрицательно покачал головой.
    — Не надо шуток,— сказал лама.— Теперь не время для
    этого. Мы пришли сюда по важным делам. В Горах меня одолела
    болезнь души, а его — болезнь тела. С тех пор я жил его силой,
    пожирая его.
    — Оба вы дети, и старый, и малый,— фыркнула она, но
    шутить перестала.— Наше гостеприимство да восстановит ваши
    силы! Посидите пока, потом я приду поболтать о высоких, славных
    Горах.
    Вечером,— зять ее вернулся, и ей не нужно было обходить
    дозором усадьбу,— она перешла к сути того дела, которое лама
    объяснил ей тихим голосом. Старые головы их с мудрым видом
    кивали одновременно. Ким, шатаясь, поплелся в какую-то комнату
    и заснул в ней мертвым сном. Лама запретил ему расстилать
    одеяла и добывать пищу.
    — Знаю, знаю. Кому и знать, как не мне?— не умолкала
    старуха.— Мы, идущие к гхатам сожжения, цепляемся за руки тех,
    кто поднимается от Реки жизни с кувшинами, полными воды, да, с
    кувшинами, полными до краев. Я несправедливо осудила мальчика.
    Он одолжил тебе свою силу? Истинно, старики ежедневно пожирают
    молодых. Теперь нам нужно вернуть ему здоровье. — Ты много раз
    приобретала заслугу…

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58