• ФАНТАСТИКА

    Трель певчей совы

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Трель певчей совы

    Лист, понятно, не переваривал, просто выталкивал за переделы полости,
    чтобы они могли без помех прорасти.
    Ло Хаст оторвался от дыры, прочищая легкие. Собственно, на другой
    исход надеяться и не приходилось.
    Больше вскрытых недавно полостей ло Хаст поблизости не обнаружил и
    нимало этому удивился. Выходит, ло Гри оставил свои крылья просто на
    Листе, а потом вернулся и на них же улетел. Неужели он знал, что здесь не
    растут клены? Но почему же тогда не предупредил ло Хаста?
    Он вернулся к уже затянувшейся полости с семенами клена,
    единственными на этом Листе. Пока дерево вырастет и начнет давать крылья
    пройдет не менее пятнадцати лет. За эти годы Лист раза четыре наведается к
    одному из полюсов во время Солнцестояния, чтобы соединиться с тысячами
    других в гигантский летающий ковер. Только тогда, в дни Большого
    Переселения ло Хаст сможет покинуть негостеприимный Лист. Но найдет ли он
    на бескрайнем ковре из многих чаш свой клан? Не факт, что новое
    пристанище, куда клан, без сомнения, в ближайшее время переселится,
    устремится к полюсу в это же Солнцестояние. А шастать без конца по разным
    Листам в межсезонье — во-первых долго, во-вторых и в-главных — весьма
    небезопасно. Враждебные кланы не тронут одиночку только во время Большого
    Переселения. Да и за изгнанника могут принять, а это почти верная смерть в
    любое время.
    Но все же это хоть какой-то шанс; лучше ли просидеть остаток жизни на
    дурацком Листе без крыльев? Охотники не могут без крыльев, Небо — их дом,
    Высота — их стихия. Охотник-ло без полета все равно что дерево без плодов.
    Ло Хаст вспомнил певчих сов и в сердцах пожелал всему их крылатому
    роду никогда больше не подняться в Небо.
    Издалека донеслась долгая трель — как показалось ло Хасту —
    возмущенная.
    Он вздрогнул и вернулся к своим мыслям.
    Лист, наверняка, лишь недавно летал к полюсу. Ло Хаст не раз
    заглядывал за край, за третью кромку и не заметил ни одного молодого
    побега. Так бывает лишь в первый год после Большого Переселения, когда
    юные Листы отделяются от материнских и с этих пор противостоят Высоте в
    одиночку.
    Значит, впереди у него три-четыре года полного одиночества. Ну, в
    лучшем случае два. Если больше никого не занесет на этот проклятый
    Небесами Лист.
    Или не вернется ло Гри.
    Ведь должен же он вернуться за другом? Ло Хаст обязательно вернулся
    бы, чего бы это ему не стоило.
    Он тяжело вздохнул. Постоял немного у кромки, слушая, как поет ветер
    Высот, и пошел готовить жилище, благо агавы, в отличие от кленов, здесь
    встречались в изобилии.
    А ветер пел неспроста. Поднявшийся еще выше Лист угодил в быстрый и
    узкий поток воздуха, царящий на этой высоте, и полетел на восток, прочь от
    родного Листа ло Хаста, оставшегося ниже и по-прежнему неспешно
    дрейфовавшего на юго-запад.

    С тех пор он не видел людей. Изредка на фоне небесной голубизны
    темнели силуэты далеких Листов, но все они величаво проплывали мимо.
    Однажды Хаст разглядел даже крохотную точку, планировавшую к зеленой чаше
    — счастливец, обладавший крыльями, возвращался домой. Но ни разу никто из
    охотников-ло даже не приблизился к Листу, так не любившему клены. За три
    года Хаст стал совсем другим — хмурым, злым; но и более терпеливым, чем
    раньше. Теперь он мог часами наблюдать за муравьиной кучей где-нибудь в
    лесу, или за дятлом, промышляющим жуков-джаров. Или, найдя удобное место у
    края, на Нижний Мир, проплывающий под Листом, непознанный и загадочный.
    Раньше такое просто не пришло бы ему в голову.
    Костры, дым которых на Высоте был виден издалека, никого не привели
    на помощь. Клен у разрубленной три года назад полости так и не пророс.
    Наверное, дело было в Листе: тот ненавидел клены так же сильно, как Хаст
    ненавидел певчих сов.
    Бывший охотник вполне благополучного клана и сам не мог понять причин
    своей ненависти. Однако за три года десятки взрослых птиц упали на Лист,
    пронзенные стрелами; сколько гнезд разорил он, убивая самку мечом, а яйца
    или беспомощных птенцов топча сапогами…
    Он мстил совам за свое одиночество. Хотя сознавал, что в общем-то не
    совы виноваты в произошедшем, а нелепая случайность. И от этого становился
    только злее. Лист, за исключением нелюбви к кленам, ничем не отличался от
    других парящих на Миром чаш. Та же неподатливая зеленая плоть под ногами;
    трава, деревья, запустившие корни в эту плоть. На «корме» росли лиственные
    породы, на «носу» — хвойные. Как и везде, на любом Листе, и никогда еще
    люди Поднебесья не слыхали о другом положении вещей. Хватало и дичи —
    зайцев, косуль, куропатов, кабанов. Хаст выследил и убил единственного на
    Листе волка; больше никого, кто посмел бы угрожать человеку, здесь не
    нашлось. На зайцев и куропатов охотилось почтенное семейство енотов; с
    ними Хаст никогда не враждовал. Жизнь текла неторопливо и размеренно и
    если бы не тоска по людям Хаст даже порадовался бы произошедшим в себе
    переменам. Он стал взрослее, что ли. Даже нет — мудрее. Теперь больше
    хотелось думать, чем действовать.
    Еще через три года Хаст осознал, что Лист никогда не летает на
    дневной полюс к Большому Переселению. Последняя надежда хоть когда-нибудь
    вернуться к людям рухнула, словно старая гнилая сосна во время бури.
    Воистину, он угодил на Лист, проклятый всеми ветрами Высот.
    Совы все так же упорно гнездились на «носу» Листа, сколько Хаст не
    разорял их кладки. У каждой убитой совы он отсекал средний коготь левой
    лапы — самый мощный и длинный — и нанизывал на прочную нить. За несколько
    лет ожерелье стало внушительным с виду и весьма тяжелым. Хаст вешал его у
    входа в жилище.
    Лист парил меж Миром и Небом, цветущий и безмятежный и никто со
    стороны не смог бы предположить, что здесь томится в одиночестве человек,
    бывший некогда ло-охотником.
    День походил на день, как хвоинки на ветке сосны, ничто не нарушало
    ровного течения времени. До тех пор пока Хаст, преследуя косулю, не
    наткнулся в зарослях бумбака на совенка-пуховичка, вывалившегося из
    гнезда. Рядом на мягкой летней траве камнем застыло тело мертвой

    совы-матери. Отчего она погибла Хаст так и не понял.
    Он нахмурился и потянулся за ножом. Снова совы! На этот раз они
    норовят отвлечь его от охоты.
    Солнце отразилось от холодного железа и глаза совенка, поймав этот
    отблеск, зажглись загадочным зеленым огнем. Клюв его раскрылся, выпуская
    на свободу крик — еще не трель взрослой птицы, но отчаянный призыв
    детеныша, мольбу о помощи и защите. Совенок прижался к неподвижному телу
    матери и тоже замер в наивной надежде остаться незамеченным. Только
    широкие листья бумбака величаво колыхались, точно диковинные зеленые руки.
    Хаст вздохнул. Никогда доселе он не давал пощады совам. А сейчас он
    вдруг узнал в испуганном и брошенном всеми птенце себя — одинокого и
    беззащитного в огромном и отнюдь не ласковом мире.
    Одновременно Хаст рассердился на себя за нелепую и непозволительную
    слабость. Ведь если бы не певчие совы они с ло Гри наверняка так и не
    заметили бы этот злосчастный Лист.
    Коротко выругавшись, Хаст вернул нож в чехол, перешагнул через
    застывшего птенца и ринулся по следу косули, отгоняя прочь назойливые
    мысли.
    Вечером, когда летнее Солнце достигло нижней точки на небосводе и
    стало снова подниматься, Хаст готовил на огне мясо добытой косули, вновь и
    вновь вспоминая обреченного совенка. Не выжить этому комочку теплой плоти,
    ясно как день, что не выжить. И никто не поможет, ибо законы леса добры
    лишь к сильным.
    Дважды Хаст порывался встать и дважды, сцепив зубы, оставался на
    месте. Он не должен никому помогать. Кому суждено погибнуть — погибнет,
    потому что это закон. И не ему, Хасту-одиночке, нарушать законы жизни.
    Но может быть именно потому, что никто не даст себе труда нарушить
    закон, он и торчит седьмой год на ненормальном Листе? Один, как Солнце в
    Небе?
    Да будь прокляты все законы! Все до единого!
    Хаст встал и торопливо зашагал к зарослям бумбака.
    Совенок пушистым шариком сидел у ствола молодой пихты. С мертвой
    мамашей уже расправлялись шустрые мыши-падальщики и белые жуки.
    Хаст кашлянул и мыши тотчас же исчезли в траве. Совенок вжался в кору
    пихты, сверкая глазищами. Если бы не глазищи, он стал бы совсем незаметным
    на фоне ствола. Хотя это вряд ли помогло бы: из чащи, колыхая листья
    бумбака, вытекла пестрая древесная змея. Длинная, почти шаг. Нахмурившись,
    Хаст подобрал валежину и прогнал змею прочь.
    Теперь назад пути не осталось: совенок уже считался съеденным, а
    однажды спасенного более не бросают Судьбе на забаву. Тем паче, если он
    мал и беспомощен.
    Спрятав кулак в рукав куртки, Хаст опустился на колени перед
    совенком. Тот окаменел, не сводя глаз с человека. Медленно-медленно Хаст
    протянул защищенную толстой шкурой зубра руку к птенцу и тот, словно
    заранее обученный, браво шагнул навстречу и взгромоздился на предложенный
    насест, аккуратно сомкнув когти вокруг запястья. Хаст затаил дыхание.
    Птенец несмело пискнул:
    — Ски-и-ит!
    Когти его прочно обхватили руку, но нигде не повредили куртки. Птенец
    словно подчеркивал, что доверяет человеку.
    — Эх ты, желторотина! — усмехнулся Хаст, вставая.
    Птенец раскинул крылья, балансируя, но когти прочнее не сжал, хотя
    при желании мог легко пропороть и куртку, и руку Хаста под ней.
    — Как, говоришь, тебя зовут? — обратился Хаст к совенку, отведя руку
    далеко в сторону.
    — Ски-и-ит!
    — Скиит?
    Птенец заворчал, будто разбуженный барсук.
    — Пошли домой, Скиит, — сказал Хаст и зашагал к жилищу, переполняемый
    невысказанной радостью.
    Потом он долго кормил совенка кусочками сырого мяса; тот жадно
    глотал, закатывая глаза. Разговаривать с кем-нибудь живым было на
    удивление приятно и впервые за несколько лет Хаст не чувствовал себя
    одиноким.

    Ло Гри бесшумно извлек из колчана стрелу и натянул тетиву. Наконечник
    из тусклого металла, казалось, обрел глаза; сейчас он глядел на жертву:
    крупную сову, дремлющую на толстом суку корявой веши.
    С тихим свистом стрела метнулась вперед, к ничего не подозревающей
    сове, вгрызлась в жаркую плоть, легко проткнув оперение и тонкую кожу. С
    хрустом ломая тонкие полые кости, окровавленный наконечник прошел сквозь
    тело и вышел наружу. Жизнь покинула беспечную птицу мгновенно: шурша
    ветками, сова мягко шлепнулась на прошлогоднюю хвою.
    Ло Гри приблизился, вытащил стрелу, распластав тушку отточенным
    охотничьим ножом, тщательно вытер наконечник о пестрые совиные перья и
    вернул стрелу в колчан. Еще один взмах ножа — и средний коготь с левой
    лапы перестал принадлежать законной хозяйке. Острием ножа ло Гри проделал
    в когте небольшое отверстие и нанизал на тонкий шнурок, где болталось
    десятка два таких же кривых, словно серп луны, когтей.
    Пнув коченеющий комок сапогом, ло Гри прошептал:
    — За ло Хаста, проклятая тварь! За друга…
    Он убивал сов уже седьмой год.

    Проснувшись, Хаст первым делом взглянул на жердь у входа: совенок
    мирно дремал, вцепившись в морщинистую кору веши когтями. Вчера Хаст
    приспособил этот нехитрый насест, решив, что птице удобнее отдыхать на
    ветке, нежели на полу. Рядом висело ожерелье из когтей убитых сов; Хаст
    наткнулся на него взглядом. Вздрогнул. Но птенец не обращал на
    свидетельство смертей своих соплеменников никакого внимания.
    Хаст поднялся, подошел ко входу. Глазищи птенца распахнулись,
    сверкнули в полумраке жилой полости.
    — С пробуждением! — бодро поздоровался Хаст и неловко снял с сучка
    ожерелье, стараясь, чтобы совенок не увидел. Но тот внимательно, словно бы
    даже с интересом, наблюдал за человеком.
    «Чего это я? — подумал Хаст с недоумением. — Будто он понимает…»
    Негромкий писк был ему ответом:
    — Ски-ит!
    «Надо его накормить…»
    Хаст взял лук и колчан со стрелами, подвесил к поясу меч, скорее по
    привычке, чем по необходимости, зафиксировал ножны на бедре, чтоб меч не
    мешал при ходьбе по лесу, велел совенку «сидеть тихо» и ушел в лес.

    Страницы: 1 2 3

  • ФАНТАСТИКА

    Трель певчей совы

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Трель певчей совы

    Владимир ВАСИЛЬЕВ

    ТРЕЛЬ ПЕВЧЕЙ СОВЫ

    Буря отнесла Листы далеко на юг, посвирепствовала напоследок и
    бессильно опала над обширными плоскогорьями. Хаст, два дня не покидавший
    жилища, наконец смог выйти и вдохнуть свежего воздуха. Не отравленного
    зловонными вулканическими газами дыхания бури, а настоящего, холодного,
    как ночь, воздуха Высоты. Ветер улегся; в этих широтах такое случалось.
    Вдоль Кольцевого Океана, то бишь в экваториальной области, свежий
    воздушный поток почти никогда не утихал, а бури задевали те места лишь
    краями. В средних же широтах полное спокойствие чередовалось с чудовищными
    ветрами, отголосками катаклизмов Нижнего Мира.
    За эти два дня Лист охладился и сильно потерял высоту. Обычно зеленые
    чаши парили в четырех-шести километрах от поверхности; теперь же
    пристанище Хаста отделяло от Низа неполных два. Впрочем, впереди не менее
    недели спокойной солнечной погоды и Лист, конечно, взберется повыше.
    Хорошо еще, что не на север отнесло — там сейчас зима…
    Солнце описывало круги в безоблачном небе, то спускаясь пониже к
    горизонту, то поднимаясь, но, пройдя лишь полпути к зениту, заваливалось в
    сторону и начинало сползать вниз.
    Хаст, как и все на Листах, знал, что на самом деле это не круги, а
    медленно сужающаяся спираль. Придет час и Солнце застынет в одной точке
    небосвода, но кто знает куда к этому времени отнесут Лист прихотливые
    ветры Высоты? Если ближе к экватору, солнце станет висеть невысоко над
    горизонтом, если к полюсу — тогда где-то рядом с зенитом. Может статься,
    что Лист окажется за экватором, в северном полушарии. В этом случае
    светило вовсе спрячется за горизонт и наступит ночь, достаточно долгая,
    чтобы деревья сбросили листву, а многие звери залегли в готовую каждое
    мгновение прерваться спячку.
    Почти все время пока бушевала стихия и Лист трепало, словно пушинку,
    Хаст дремал в дальнем жилище. Пробудившись, он не услышал скрипа веш и
    сосен, а из-за шкуры зубра, висящей у входа, пробивались желтые солнечные
    лучики. Хаст потянулся, отгоняя остатки сна и встал на колени.
    Снаружи донеслась трель певчей совы — чередование нежного свиста,
    щелчков и скрипа. Хаст выскочил наружу, словно за ним гнался
    рассвирепевший зубр.
    У него была причина ненавидеть певчих сов.

    Тогда он был еще ло Хастом — охотником клана логвита Стипо. Клан уже
    лет пять обитал на огромном старом Листе, жизнь в котором медленно
    угасала. Люди не особо волновались по этому поводу: угасать она будет еще
    лет тридцать, но давно уже решили при первом же удобном случае покинуть
    стареющий исполин, который дал людям щедрый и безопасный приют. К полюсам
    во время экваториальных зим он уже много лет не летал и об участии в
    Большом Переселении не могло быть и речи. Оставалось надеяться только на
    крылья. Ждали, когда рядом окажется подходящий незанятый Лист.
    Ло Хаст со своим неразлучным другом ло Гри долго и без особого успеха
    охотился в хвойной зоне. Под вечер их сморило у третьей кромки. Ло Гри
    подстрелил куропата, ло Хаст — двух зайцев, но этого было слишком мало для
    опытных охотников. Не должен же клан голодать!
    И тогда прозвучала призывная трель певчей совы. Ло Хаст приподнял
    голову: над бурым валиком кромки мелькнуло несколько крылатых силуэтов.
    Совы стремительными серыми молниями ныряли вниз, за край.
    «Внизу Лист!» — понял ло Хаст. Не станут же совы от нечего делать
    шнырять вдали от зеленых чаш!
    Ло-добытчики никогда не упускали случая поохотиться на соседнем
    Листе. А теперь еще и новое пристанище приходилось подыскивать. Упряжь
    захлестнулась на семенах клена, ветер упруго толкнулся в крылья и
    подставил тугой бок: летите, жители поднебесья! Ло Хаст и ло Гри по
    широкой дуге скользили к зеленоватой громаде парящего чуть ниже Листа.
    Стайка певчих сов уже успела затеряться в зарослях у первой кромки —
    птицам не нужно планировать, как людям, птичьи крылья несут без оглядки на
    ветер.
    Тело зеленой чаши спружинило под ногами ло Хаста, сок забрызгал
    мягкие кожаные сапоги. В тридцати шагах левее опустился ло Гри. Им даже не
    пришлось договариваться: много раз они охотились на чужих Листах.
    Сверкнул меч, вспарывая ближайшую полость, крылья зашуршали о стены и
    погрузились в темную жижу. Вскинув руку ло Хаст сунул упряжь в
    сумку-заплечник и, перепрыгивая через валики кромок, устремился в лес. Ло
    Гри, все еще возившийся с упряжью, отсалютовал ему.
    Ло Хаст не видел, как его приятель сложил упряжь, повертел головой в
    поисках полости (ближайшая виднелась в доброй полусотне шагов), нагнулся и
    поднял крылья. В тот же миг коварный порыв ветра из-за края вырвал их из
    рук и отнес к первым деревьям. Ло Гри насупился, но тут же увидел двух
    оленей. Рука сама потянулась к луку и колчану, но олени, почуяв неладное,
    оттянулись вглубь леса. Охотник в ло Гри победил: крылья так и остались
    лежать на опушке, а он с головой углубился в преследование.
    Очень скоро он вернулся с тушей оленя на плечах. Деловито посвистывая
    разделал тушу, уложил мясо и шкуру с специальный кожаный мешок и намертво
    закрепил на себе. Еще раньше огляделся, но кленов поблизости не нашлось и
    ло Гри захлестнул упряжь на своих же крыльях. Он рассчитывал доставить
    добычу клану и побыстрее вернуться: вдруг ло Хасту понадобится помощь?
    Тяжело нагруженный охотник ступил на третью кромку и шагнул в пустоту.
    Крылья запели в унисон с ветром; поймав восходящий поток ло Гри вписался в
    плавную спираль, взмывая над Листом, который покинул, и одновременно
    приближаясь к своему.
    Обратно он так и не вылетел.
    Ло Хаст к вечеру подстрелил косулю, а перед этим — четырех куропатов.
    Вполне пристойная добыча. Правда, преследуя косулю он долго кружил у
    границы хвойной и лиственной зон и потерял много времени. Он был убежден,
    что ло Гри давно отправился домой с добычей, ведь клан не должен ждать,

    голод враг людям.
    Бросив добычу за первой кромкой, ло Хаст с наслаждением выпрямился,
    созерцая свой родной Лист, исполинской громадой нависавший над ним. С
    кромок рыжими хлопьями сыпалась невесомая труха.
    Ну, где там клен, дающий крылья? Ло Хаст огляделся, высматривая
    взрослое дерево, семена которого подарили людям возможность летать.
    Странно, но у кромок охотник не заметил ни одного клена. Обычно здесь
    их росло больше, чем где бы то ни было: семена-крылья прорастали у
    полостей, куда опускали их ло-охотники.
    Ло Хаст пошел вдоль кромки, всматриваясь в зеленые силуэты деревьев.
    Веши, пихты, секвойи… Но нет кленов.
    Вдалеке запела сова, сзывая сородичей на трапезу. Ло Хаст насупился.
    Счастливые птицы! Им никогда не приходится искать подходящий клен, ведь
    крылья всегда у них за спиной. Да и не нужно им никуда возвращаться — у
    сов нет кланов и все равно им где жить.
    Скоро Солнце достигло нижней точки над горизонтом. Дома, наверное,
    пируют. Ло Гри удивляется: где застрял его верный товарищ?
    Ло Хаст вздохнул. Он успел отшагать уже добрых пять километров вдоль
    кромок. Судя по видимым размерам Листа оставалось еще километров тридцать
    пять-сорок, и тогда охотник замкнет круг, вернется в точку откуда вышел. И
    по-прежнему ни одного клена! Прямо наваждение какое-то…
    Пройдя еще немного, ло Хаст замедлил шаг. Его одолевал голод, а
    значит скоро одолеет и усталость. Нужно вернуться к добыче и подкрепить
    силы, а тогда уж приниматься за поиски. Видимо, на этом Листе клены —
    редкость.
    Если они здесь вообще есть.
    Когда он подходил к месту, где оставил тушку косули и пушистые
    комочки куропатов, вверх взвилась вспугнутая стая певчих сов. Летели они
    тяжело, словно изрядно поужинали, на лету обмениваясь мелодичными трелями.
    Ло Хаст приближался. О Небо!!! Вот куда совы слетались пировать!
    От куропатов остались только перья, от косули — окровавленный костяк
    с ошметками мяса у суставов. Вид у мяса был весьма неаппетитный. Певчие
    совы сожрали всю его добычу вместе со шкурой.
    Изрыгая проклятия, ло Хаст схватился за лук и метнулся к опушке, где
    несколько десятков сов расселись на нижних ветвях веши.
    — Мерзкие твари!
    Совы лениво снялись и лениво потянулись вглубь леса. Ло Хаст послал
    им вслед стрелу и бессильно опустился на колени. Ярость постепенно
    схлынула.
    Что же происходит? Он, опытный ло-охотник, позволил гневу управлять
    собой. Растерялся, как мальчишка, бросил добычу, не укрыв ее… Стрелу зря
    потерял…
    Скоро ло Хасту удалось восстановить в себе спокойствие. Он встал,
    прошел к лесу и пошарил под деревьями. Стрела, к счастью, не сломалась —
    завязла в плотной слежавшейся хвое, прочертив хорошо заметную неглубокую
    борозду. Ло Хаст сунул стрелу в колчан и потянулся за ножом.
    Первым делом — подкрепить силы.
    Сломал сухую вешу, разжег костер, срезал с несчастной косули еще
    пригодные в пищу кусочки мяса и нанизал их на струганные палочки. Испек
    над угольями. Достал из сумки лепешку.
    Утолив голод, ло Хаст сразу почувствовал себя много лучше. Бог с ней,
    с добычей. Надо искать клен.
    Проклятые совы! Ло Хаст представил, как вернется с пустыми руками,
    как будут хихикать женщины и презрительно коситься удачливые ло-охотники.
    «Слыхали? У ло Хаста совы отняли добычу!» Тяжелый вздох сам вырвался из
    груди.
    Затоптал остатки костра, подхватил сумку и устремился в лиственную
    зону. Может хоть в чаще найдется желанное дерево с семенами-крыльями.
    Солнце уже карабкалось вверх, стало немного светлее. Хорошо, что лето:
    очень долго ло Хаст не увидит ночи. Удобнее.
    Очень быстро он понял, что на этом Листе просто нет кленов. Совсем.
    Невероятно, но так. Охотник обошел чашу по периметру вдоль кромок — ни
    одного. И в лиственной зоне тоже. Акаций, браков, граба — сколько угодно.
    Даже парочка дубов встретилась, весьма редких на Листах. Кленов же — ни
    одного.
    Солнце замкнуло в небе три круга, прежде чем он это понял. Странный
    Лист ко времени прозрения взмыл, нагретый спокойным светилом, километра на
    три с половиной. Родной Лист еще виднелся далеко внизу у самого горизонта,
    старые Листы высоко не летают. Эх, сейчас бы крылья! Ринуться в эту
    зовущую бездну, ощутить плотные токи воздушных струй, поймать ветер и
    заскользить туда, к крохотной зеленой точке на границе Мира и Неба, к
    исполинской чаше, где ждет клан, братья-охотники, логвит, Семья…
    Оставалась одна надежда: ло Гри, обеспокоенный отсутствием друга,
    вернется.
    Но почему не вернулся до сих пор? Времени прошло достаточно.
    Ло Хаст устроился на буром валике третьей кромки и порывы ветра,
    всегда ощущающиеся у края, трепали его длинные вьющиеся волосы. Совсем
    рядом лежала пропасть, отделяющая Лист от Нижнего Мира.
    Тройка певчих сов, едва не задев крыльями сухую кромку, скользнула в
    пустоту. Ло Хаст проводил их злобным взглядом. Если бы не эти птицы,
    сидели бы сейчас они с ло Гри у костра или в хижине, пили бы эль или пиво
    после сытного обеда…
    И тут ло Хасту пришла в голову совершенно очевидная мысль, ранее
    почему-то не приходившая.
    Каким образом покинул этот Лист ло Гри?
    Единственный способ — на тех же крыльях, на которых прилетел. Два-три
    часа в полости крылья еще выдерживали. Больше — крайне редко.
    У охотника перехватило дыхание. Теперь-то уже поздно, его крылья
    расползлись, конечно, пораженные едким соком полости, но тогда, в первый
    день, когда совы позаботились о его добыче, крылья еще можно было спасти.
    Ло Хаст застонал от досады, отполз от края и бегом кинулся к месту их
    с ло Гри посадки. Вот и нужная полость со шрамом, затянувшимся несколько
    дней назад. Меч, чмокнув, пал на зеленое тело Листа. Охотник вскрыл
    наполненный легким газом пузырь трехметрового диаметра и отошел в сторону,
    тяжело дыша.
    Дурманящая струя, невидимая глазом, ударила из полости, края живой
    зеленой плоти зашевелились, истекая густой жидкостью, готовые в несколько
    минут зарастить отверстие. Обливать его соком агавы, чтоб не затянулось,
    было некогда. Отдышавшись, ло Хаст вновь взмахнул мечом. Отверстие
    увеличилось. Набрав в грудь побольше свежего воздуха, он глянул вниз.
    От крыльев, конечно же, ничего не осталось. Лист усвоил их полностью,
    только темные пятна да бугристые натеки все той же вязкой жидкости
    остались в местах, где Лист втянул в плоть обнажившиеся семени клена. Их

    Страницы: 1 2 3

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    ему на ухо. Тогда душа моя осталась одна, и я ничего больше не
    видел, ибо сам стал всем, коснувшись Великой Души. И я
    погрузился в созерцание на тысячи и тысячи лет, бесстрастный,
    отчетливо сознающий Причину Всего Сущего. Тогда чей-то голос
    крикнул: «Что будет с мальчиком, если ты умрешь?» и,
    потрясенный, я вернулся в себя из сострадания к тебе и сказал:
    «Я вернусь к моему челе, чтобы он не заблудился на Пути». Тут
    моя душа, душа Тешу-ламы отделилась от Великой Души, с
    сопротивлением, и тоской, и напряжением, и муками несказанными.
    Как икринка из рыбы, как рыба из воды, как вода из облака, как
    облако из плотного воздуха — так отошла, так оторвалась, так
    отлетела душа Тешу-ламы от Великой Души. Тогда чей-то голос
    крикнул: «Река! Иди к Реке!» и я взглянул на весь мир, который
    был таким, каким я видел его раньше,— единый во времени,
    единый в пространстве, и я ясно увидел Реку Стрелы у своих ног.
    В тот час душе моей мешало некое зло, от которого я не совсем
    очистился, и оно лежало у меня на руках и обвивалось вокруг
    моего пояса, но я скинул его и бросился, как летящий орел, к
    месту моей Реки. Ради тебя я отталкивал один мир за другим. Я
    увидел под собой Реку, Реку Стрелы, и когда вошел в нее, вода
    сомкнулась надо мной. Но вот я снова очутился возле Тешу-ламы,
    но уже свободным от греха, и хаким из Дакхи поднял мою голову
    над водами Реки. Она здесь! Она за манговой рощей — вот здесь.
    — Аллах карим! Счастье, что бабу был рядом. Ты сильно
    промок?
    — Что мне до этого? Я помню, как хаким тревожился за тело
    Тешуламы. Он своими руками вытащил его из святых вод, а потом
    пришел твой барышник с Севера с носилками и людьми, и они
    положили тело на носилки и понесли его в дом сахибы. — А что
    сказала сахиба?
    — Я размышлял в этом теле и не слышал. Итак, Искание
    завершено. За ту заслугу, которую я приобрел. Река Стрелы
    оказалась здесь. Она выбилась из земли у нас под ногами, как я
    и говорил. Я нашел ее. Сын души моей, я оторвал мою душу от
    порога Освобождения, чтобы освободить тебя от всякого греха,—
    сделать тебя свободным, как я, и безгрешным. Справедливо
    Колесо! Впереди у нас Освобождение. Пойдем!
    Он сложил руки на коленях и улыбнулся как человек,
    обретший спасение для себя и для того, кого он любит.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    него знали его мысли лучше, чем он сам. Несколько часов лежал
    он в оцепенении более глубоком, чем сон.
    К вечеру, когда пыль, поднятая стадами, возвращавшимися с
    пастбищ, окутала дымом весь горизонт, появились лама с
    Мах-бубом Али: они шли пешком, осторожно ступая, ибо домашние
    рассказали им, куда ушел юноша.
    — Аллах! К чему разыгрывать такие штуки на открытом
    месте?— пробормотал барышник.— Его могли сто раз
    пристрелить… Впрочем, здесь не Граница.
    — Никогда не было такого челы,— промолвил лама, повторяя
    много раз сказанное,— сдержанный, добрый, мудрый, не
    ворчливый, всегда веселый в дороге, ничего не забывающий,
    ученый, правдивый, вежливый! Велика будет его награда! — Я
    знаю мальчика, как я уже говорил. — Таким он был и раньше?
    — Кое в чем да, но у меня пока нет амулета, которым
    владеют красношапочники, чтобы сделать его вполне правдивым. За
    ним, очевидно, был хороший уход.
    — У сахибы золотое сердце,— серьезно сказал лама.— Она
    смотрит на него как на родного сына.
    — Хм! Мне кажется, половина Хинда смотрит так. Я только
    хотел увериться, что мальчик не попал в беду и свободен в своих
    поступках. Как тебе известно, мы с ним были старыми приятелями
    еще в первые дни вашего совместного паломничества.
    — В этом связь между мной и тобой,—лама опустился на
    землю.— Мы теперь завершили паломничество.
    — Не себя благодари, что неделю назад паломничеству
    твоему помешали навсегда прекратиться. Я слышал, что сказала
    тебе сахиба, когда мы принесли тебя на койке,— Махбуб
    рассмеялся и дернул себя за бороду, выкрашенную заново.
    — В то время я размышлял о других предметах. Хаким из
    Дакхи прервал мои размышления.
    — Не будь его,— Махбуб из приличия произнес эти слова на
    языке пушту,— ты закончил бы свои размышления на знойном краю
    ада,— ведь ты неверующий, идолопоклонник, хотя и прост как
    младенец. А теперь, красношапочник, что нужно делать?
    — В нынешнюю же ночь — торжественные слова текли
    медленно, и голос ламы дрожал — в нынешнюю же ночь он, как и
    я, будет свободен от всякой скверны греха… Он, как и я,
    получит уверенность, что, покинув тело, освободится от Колеса
    Всего Сущего. Мне дано знамение,— он положил руку на порванную
    хартию, лежавшую у него на груди,— что срок мой близок, но его
    я обезопасил на все грядущие годы. Запомни, как уже тебе
    говорил, я достиг знания всего три ночи назад.
    — Должно быть, правда, как сказал тирахский жрец, когда я
    выкрал жену его двоюродного брата, что я суфи
    (свободомыслящий), ибо я сижу здесь, слушая немыслимое
    богохульство,— сказал себе Махбуб.— Я помню твой рассказ.
    Так, значит, он этим путем попадет вджаннатулади (Сады Эдема) ?
    Но каким образом? Убьешь ты его или утопишь в той чудесной
    Реке, из которой тебя вытащил бабу?
    — Меня не вытаскивали ни из какой реки,— простодушно
    сказал лама.— Ты забыл, что произошло. Я нашел Реку через
    Знание.
    — О да! Верно,— буркнул Махбуб, в котором негодование
    боролось с неудержимым весельем.— Я забыл, как это случилось.
    Ты нашел ее сознательно.
    — …И говорить, что я собираюсь отнять его жизнь… это
    не грех, а просто безумие. Мой чела помог мне найти Реку. Он
    вправе очиститься от греха вместе со мной.
    — Да, он нуждается в очищении; ну, а дальше, старик, что
    же дальше?
    — Разве это важно под небесами? Н и б а н ему обеспечен,
    когда он получит просветление, как и я.
    — Хорошо сказано. Я боялся, как бы он не вскочил на коня
    Магомета и не ускакал на нем. — Нет… Он должен идти дальше и
    стать учителем. — Аха! Теперь понимаю. Самый подходящий аллюр
    для такого жеребенка. Конечно, он должен идти дальше и стать
    учителем. Так, например, государство срочно нуждается в его
    услугах как писца.
    — К этому он был подготовлен. Я приобрел заслугу, помогая
    ему в учении. Доброе дело не пропадет. Он помог мне в моем
    Искании. Я помог ему в его Искании. Справедливо Колесо, о
    продавец коней, пришедший с Севера! Пусть он будет учителем,
    пусть будет писцом — не все ли равно? В конце концов он
    достигнет Освобождения. Все прочее — иллюзия.
    — Все равно? А если мне нужно взять его с собой в Балх
    через шесть месяцев? Я приезжаю сюда с десятком хромых коней и
    тремя крепкими парнями,— все по милости этого цыпленка-бабу,—
    чтобы силой вытащить больного мальчика из дома старой бабы. А
    выходит, что я стою в сторонке, в то время как молодого сахиба
    волокут в Аллах его знает какое языческое небо усилиями старого
    красношапочника. А ведь я тоже, в некотором роде, считаюсь
    участником Игры! Но этот сумасшедший любит мальчика, а я,
    должно быть, тоже с ума сошел.
    — Что это за молитва?— спросил лама, слыша, как резкие
    звуки на языке пушту вырывались из красной бороды.
    — Пустяки, но теперь, когда я понял, что мальчик,
    которому обеспечен рай, все же может поступить на
    государственную службу, на душе у меня полегчало. Мне нужно
    пойти к своим лошадям. Темнеет. Не буди его! Я не хочу слышать,
    как он называет тебя учителем.
    — Но он мой ученик. Кто же он еще?
    — Он говорил мне,— Махбуб стряхнул охватившую его печаль
    и со смехом встал на ноги.— Моя вера не совсем похожа на твою,
    красношапочник… если тебя интересуют такие пустяки. — Это
    ничего,— сказал лама.
    — А я думал иначе. Поэтому тебя не обрадует, если я тебя,

    безгрешного, свежевымытого и на три четверти утонувшего, назову
    хорошим человеком, очень хорошим человеком. Мы четыре или пять
    вечеров проговорили с тобой, и хоть я и лошадник, я все же
    умею, как говорится в пословице, видеть святость из-за
    лошадиных ног. Да, и я также понимаю, почему наш Друг Всего
    Мира вложил свою руку в твою с самого начала. Обращайся с ним
    хорошо и позволь ему вернуться в мир учителем, когда ты…
    омоешь ему ноги, если только это принесет пользу жеребенку.
    — Почему бы тебе самому не вступить на Путь, чтобы
    сопровождать мальчика?
    Махбуб уставился на него, пораженный этой неслыханной
    дерзостью, на которую за Границей он ответил бы не одним
    ударом. Потом смешная сторона этого предложения открылась его
    мирской душе.
    — Постепенно… постепенно… сперва одной ногой, потом
    другой, как прыгал через препятствия хромой мерин в Амбале.
    Быть-может, я попаду в рай позже… меня сильно тянет на этот
    путь… так и манит. И я обязан этим твоему простодушию. Ты
    никогда не лгал?
    — К чему?
    — О Аллах, послушай его только! К чему лгать в этом мире?
    И ты ни разу не поранил человека?
    — Раз… пеналом… до того, как я достиг мудрости.
    — Вот как? Ты возвысился в моем мнении. Учение твое
    доброе. Ты совратил одного моего знакомого с тропы борьбы,— он
    громко расхохотался.— Он приехал сюда, намереваясь совершить
    дакайти (ограбление дома с применением насилия). Да, резать,
    грабить, убивать и увезти то, чего он желал.
    — Великое неразумие!
    — О! А также великий позор. Так решил он, после того как
    увидел тебя… и некоторых других людей — мужчин и женщин.
    Поэтому он оставил свое намерение, а теперь отправляется
    колотить большого толстого бабу.
    — Не понимаю.
    — Слава Аллаху, что ты не понял! Некоторые люди сильны
    знанием, красношапочник. Твоя сила еще сильнее. Сохраннее…
    Думаю, что сохранишь. Если мальчишка будет плохо тебе служить,
    дери его за уши.
    Махнув концом широкого бухарского кушака, патхан исчез в
    сумерках, а лама настолько спустился со своих облаков, что даже
    взглянул на его широкую спину.
    — Этому человеку недостает учтивости, и он обманут тенью
    явлений. Но он хорошо отзывался о моем челе, который нынче
    обретет награду. Надо помолиться… Проснись, о счастливейший
    из всех рожденных женщиной! Проснись! Она найдена!
    Ким очнулся от глубокого сна, а лама смотрел, с каким
    наслаждением он зевает, и добросовестно щелкал пальцами, чтобы
    отогнать злых духов.
    — Я спал сто лет. Где?.. Святой человек, ты долго тут
    сидел? Я заснул по дороге. Теперь я здоров. Ты ел? Давай пойдем
    домой. Много дней прошло с тех пор, как я перестал служить
    тебе. А сахиба хорошо тебя кормила? Кто мыл тебе ноги? Как твои
    недуги — живот и ше и шум в ушах? — Прошли, все прошли. Разве
    ты не знаешь? — Я ничего не знаю; знаю только, что
    давным-давно тебя не видел. А что я должен знать?
    — Странно, что знание не коснулось тебя, когда все
    помыслы мои тянулись к тебе.
    — Я не вижу твоего лица, но голос твой звучит как гонг.
    Или сахиба своей стряпней вернула тебе молодость?
    Он смотрел на фигуру, сидящую скрестив ноги, вычерченную
    черным силуэтом на лимонном фоне вечерней зари. Так сидит
    каменный Бодисатва, глядя на автоматические турникеты
    Лахор-ского музея.
    Лама безмолвствовал. Их окутала мягкая, дымная тишина
    индийского вечера, нарушаемая лишь щелканьем четок да едва
    слышным звуком удаляющихся шагов Махбуба.
    — Слушай меня! Я принес весть.
    — Но давай же…
    Длинная желтая рука взмахнула, призывая к молчанию. Ким
    послушно спрятал ноги под подол халата.
    — Слушай меня! Я принес весть! Искание завершено. Теперь
    приходит Награда… Итак. Когда мы были в Горах, я жил твоей
    силой, пока молодая ветвь не погнулась и едва не сломалась.
    Когда мы спустились с Гор, я тревожился о тебе и о других вещах
    и у меня было неспокойно на сердце. Ладья моей души потеряла
    направление. Я не мог увидеть Причину Всего Сущего. Поэтому я
    оставил тебя на попечении добродетельной женщины. Я не принимал
    пищи. Я не пил воды. И все же я не видел Пути. Меня уговаривали
    есть и кричали у моей запертой двери. Тогда я удалился в
    ложбину, под дерево. Я не принимал пищи. Я не пил воды. Я
    сидел, погруженный в созерцание, два дня и две ночи, отвлекая
    мой ум, вдыхая и выдыхая, как предписано… На вторую ночь —
    так велика была моя награда — мудрая душа отделилась от
    неразумного тела и освободилась. Подобного я еще никогда не
    достигал, хотя и стоял на пороге этого. Поразмысли, ибо это
    чудо!
    — Поистине чудо! Два дня и две ночи без пищи! Куда же
    девалась сахиба?— сказал Ким едва слышно.
    — Да. Душа моя освободилась и, взлетев, как орел,
    увидела, что нет ни Тешу-ламы, ни вообще какой-либо иной души.
    Как капля падает в воду, так душа моя приблизилась к Великой
    Душе, которая вне Всего Сущего. Тут, возвышенный созерцанием, я
    увидел весь Хинд, от Цейлона среди морей и до Гор, вплоть до
    моих раскрашенных скал у Сач-Зена, я увидел все, до последнего
    лагеря и последней деревни, где мы когда-либо отдыхали. Я
    увидел их одновременно и в одном месте, ибо все они были
    внутри, в душе. Так я узнал, что душа перешла за пределы
    иллюзии времени и пространства и вещей. Так я узнал, что
    освободился. Я увидел тебя, лежащего на кровати, и увидел тебя,
    падающего с горы вместе с язычником,— одновременно, в одном
    месте, в моей душе, которая, как я говорил, коснулась Великой
    Души. Я видел также неразумное тело Тешу-ламы, лежащее на
    земле, и хакима из Дак-хи, склонившегося над ним и кричащего

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    выражениях радости.
    — Клянусь Юпитером, мистер О’Хара, я действительно
    чертовски рад вас видеть. С вашего позволения я закрою дверь.
    Жаль, что вы больны! Вы очень больны?
    — Бумаги… бумаги из килты. Карты и мурасала!— Ким
    нетерпеливо протягивал ключ; в это мгновение душа его жаждала
    развязаться с добычей.
    — Вы совершенно правы. Это правильный, ведомственный
    подход к делу. У вас все в наличности?
    — Я взял все рукописи из килты. Остальное сбросил под
    гору.— Ким услышал лязг ключа в замке, мягкий треск медленно
    рвущейся клеенки и шелест быстро перебираемых бумаг. В течение
    праздных дней болезни он, без всяких на то причин, тяготился
    тем, что вещи лежат под его постелью и никому нельзя передать
    это бремя. Поэтому кровь закипела у него в жилах, когда Хари,
    подпрыгнув по-слоновьи, снова пожал ему руку.
    — Вот это здорово! Лучше некуда! Мистер О’Хара! Вы, ха!
    ха!— вы попали в самую точку! Одним выстрелом в семерых! Они
    говорили мне, что их восьмимесячная работа полетела к чертям.
    Клянусь Юпитером, как они колотили меня!.. Глядите, вот письмо
    от Хиласа!— Он прочел нараспев несколько строчек на придворном
    персидском языке, который служит языком официальной и
    неофициальной дипломатии.— Мистер раджа-сахиб попал ногой в
    яму. Ему придется давать официа-альные объяснения, какого
    дьявола он вздумал писать любовные письма царю… А карты
    весьма искусно составлены… Три или четыре премьер-министра
    этих областей причастны к данной переписке. Клянусь богом, сэр,
    британское правительство изменит порядок престолонаследия в
    Хиласе и Банаре и назначит новых наследников престола.
    «Преда-ательство самого низкого разбора»… Но вы не понимаете,
    а?
    — Ты все забрал?— спросил Ким. Это единственное, что его
    сейчас заботило.
    — Можете держать пари сами с собой, что забрал,— он
    рассовал всю добычу по разным местам своей одежды, как это
    умеют делать только восточные люди.— Все это тоже попадет в
    наше учреждение. Старая леди думает, что я навсегда поселился в
    ее доме, но я сейчас же удалюсь со всеми этими вещами…
    немедленно. Мистер Ларган будет горд. Вы официа-ально подчинены
    мне, но я включу вашу фамилию в свой устный доклад. Жаль, что
    нам не разрешается делать письменных докладов. Мы, бенгальцы,
    отличаемся в точных науках.— Он отложил в сторону ключ и
    показал Киму пустую шкатулку.
    — Хорошо. Это хорошо. Я чувствовал себя совсем разбитым.
    Мой святой тоже был болен. И он упал в…
    — О да-а! Я — его приятель, могу вас уверить. Он вел
    себя очень странно, когда я пришел сюда за вами, и я думал —
    не у него ли бумаги. Я следил за ним, когда он погружался в
    созерцание, а также обсуждал с ним некоторые этнологические
    вопросы. Теперь я, видите ли, играю здесь оч-чень маленькую
    роль в сравнении со всеми его талисманами. Клянусь Юпитером,
    О’Хара, вы знаете, что он иногда страдает припадками. Да-а,
    именно так, уверяю вас. Каталептическими, если не
    эпилептическими вдобавок. Я нашел его в таком состоянии под
    деревом in articulo mortem, и он вскочил, вошел в ручей и
    утонул бы, не будь меня. Я вытащил его.
    — Это потому, что меня с ним не было,— сказал Ким.— Он
    мог умереть.
    — Да, он мог умереть, но теперь он высох и уверяет, что
    пережил преображение.— Бабу со значительным видом постучал
    себя по лбу.— Я записал его показания для Королевского
    Общества… in posse. Вам придется поскорее совсем выздороветь
    и вернуться вСимлу, а я расскажу вам обо всем подробно у
    Ларгана. Вот было здорово! Брюки у них совершенно обтрепались
    внизу, и старый Нахан-раджа подумал, что это европейские
    солдаты, дезертиры.
    — Ах, русские? Как долго они пробыли с тобой?
    — Один был француз. О, они были со мной столько, столько.
    столько дней! Теперь все горцы уверены, что все русские —
    нищие. Клянусь Юпитером, ни единой крупинки своей у них не
    было, все я им доставал! А простому народу я рассказывал —
    о-а, такие истории и анекдоты! Я повторю их вам у старика
    Ларгана, когда вы подъедете. Мы, ах! весело проведем вечер! Это
    перо на вашу шляпу и на мою! Даа, они дали мне рекомендацию. Ну
    и потеха! Надо было вам поглядеть на них, когда они
    удостоверяли свои личности в Союзном банке! И, благодарение
    всемогущему богу, вы так хорошо добыли их бумаги! Сейчас вы не
    оч-чень смеетесь, но вы будете смеяться, когда поправитесь.
    Сейчас я прямо на железную дорогу и… прочь. У вас теперь все
    преимущества в Игре. Когда вы думаете подъехать? Все мы оч-чень
    гордимся вами, хотя вы здорово нас перепугали, и особенно
    гордится Махбуб.
    — А, Махбуб. А где он?
    — Продает лошадей здесь побли-изости, само собой
    разумеется.
    — Здесь! Как так? Говори медленно. У меня все еще голова
    тяжелая.
    Бабу скромно потупил глаза.
    — Ну, видите ли, я пугливый человек и не люблю
    ответственности. Вы были больны, видите ли, а я не знал, где
    именно находятся эти дьявольские бумаги и сколько их. Поэтому,
    придя сюда, я дал частную телеграмму Махбубу,— он был в это
    время в Миратхе, на скачках,— и сообщил ему, как обстоят дела.
    Он является со своими людьми и совещается с ламой, а потом
    обзывает меня дураком и ведет себя очень грубо…
    — Но почему… почему?
    — Вот именно почему, спрашивается? Я только намекнул,

    что, если кто-нибудь украл бумаги, я хотел бы иметь несколько
    крепких, сильных, храбрых ребят, чтобы выкрасть их обратно. В
    них, видите ли, сейчас острая нужда, а Махбуб Али не знал, где
    вы находитесь.
    — Махбуб Али стал бы грабить дом сахибы? Ты с ума сошел,
    бабу,— сказал Ким с возмущением.
    — Я хотел иметь бумаги. Представьте, что она бы их
    украла. Это было лишь практическое предложение, так я считаю.
    Вам это не нравится, а?
    Туземная пословица, привести которую немыслимо, выразила
    всю глубину неодобрения Кима.
    — Ну,— Хари пожал плечами,— о вкусах не спорят. Махбуб
    тоже рассердился. Он продавал лошадей тут, в окрестностях, и
    говорит, что старая леди пакка, настоящая старая леди, и она не
    унизится до таких неджентльменских поступков. Мне все равно, я
    получил бумаги и был рад моральной поддержке Махбуба. Говорю
    вам, я пугливый человек, но, так или иначе, чем я бываю
    пугливее, тем чаще попадаю в чертовски узкие места. Поэтому я
    был рад, что вы пошли со мной в Чини, и рад, что Махбуб
    находился тут, под рукой. Старая леди иногда весьма
    непочтительна ко мне и не доверяет моим чудесным пилюлям.
    — Аллах да помилует вас!— весело сказал Ким, опираясь на
    локоть.— Что за чудище этот бабу! И такой человек шел один,—
    если все это правда,— с ограбленными и рассерженными
    иностранцами.
    — О-а, эт-то была чепуха, после того как они перестали
    бить меня, но потеряй я бумаги, все вышло бы чертовски скверно.
    Махбуб чуть не поколотил меня. И он долго совещался с ламой.
    Отныне я ограничусь этнологическими изысканиями. Теперь до
    свидания, мистер О’Хара. Я успею попасть на поезд, отходящий в
    4.25 пополудни в Амбалу, если потороплюсь. То-то будет весело,
    когда мы с вами будем рассказывать эту историю у мистера
    Лар-гана. Я доложу официально, что вы чувствуете себя лучше. До
    свидания, дорогой мой, и когда в следующий раз вами овладеют
    эмоции, не употребляйте мусульманских выражений, нося тибетский
    костюм.
    Он дважды пожал руку Киму,— настоящий бабу с головы до
    пят,— и открыл дверь. Но едва солнце осветило его довольную
    физиономию, он тотчас же превратился в смиренного знахаря из
    Дакки.
    — Он ограбил их,— думал Ким, позабыв о своем собственном
    участии в Игре.— Он надул их. Он лгал им, как бенгалец. Они
    дали ему чит (удостоверение), он смеялся над ними, рискуя
    жизнью,— я ни за что бы не спустился к ним после револьверных
    выстрелов,— а потом говорит, что он пугливый человек… И он в
    самом деле труслив. Мне нужно вернуться в мир.
    Сначала ноги его гнулись, как скверные трубочные чубуки, а
    пронизанный солнечными лучами воздух опьянял его. Он сел на
    корточки у белой стены и мысленно стал перебирать все
    подробности долгого путешествия с доли, вспоминал о болезни
    ламы и, поскольку взволновавший его разговор был окончен,
    принялся думать о себе с жалостью, запас которой у него, как и
    у всех больных, был очень велик, Истомленный мозг его уходил от
    всего внешнего, как бросается в сторону необъезженная лошадь,
    впервые попробовавшая шпор. Содержимое килты теперь далеко…
    он сбыл это с рук… отделался и хватит с него. Он пытался
    думать о ламе… понять, почему тот упал в ручей, но широкая
    панорама, открывавшаяся из ворот переднего двора, мешала на
    чем-то сосредоточиться. Тогда он стал смотреть на деревья и
    просторные поля, где хижины с тростниковыми крышами прятались
    среди хлебов,— смотрел чужими всему глазами, неспособными
    охватить размеры и пропорции вещей и понять, на что они нужны,
    тихо и пристально смотрел целые полчаса. Он чувствовал, хотя и
    не мог бы выразить этого, что душа его потеряла связь с
    окружающим, что он похож на зубчатое колесо, отделенное от
    механизма, точь-в-точь как бездействующее колесо дешевого
    бихийского сахарного пресса, что валялось в углу. Легкий ветер
    обвевал его, попугаи кричали вокруг; шумы многолюдного дома —
    ссоры, приказания и упреки — врывались в его неслышащие уши.
    «Я Ким. Я Ким. Кто такой Ким?»— душа его снова и снова
    повторяла эти слова.
    Он не хотел плакать,— никогда в жизни он не был так далек
    от желания плакать,— но вдруг невольные глупые слезы
    покатились по его щекам и он почувствовал, что с почти слышным
    щелчком колеса его существа опять сомкнулись с внешним миром.
    Вещи, по которым только что бессмысленно скользил его глаз,
    теперь приобрели свои истинные пропорции. Дороги
    предназначались для ходьбы, дома — для того, чтобы в них жить,
    скот — для езды, поля — для земледелия, мужчины и женщины —
    для беседы с ними. Все они, реальные и истинные, твердо стояли
    на ногах, были вполне понятны, плоть от его плоти, не больше и
    не меньше. Он встряхнулся, как собака с блохой в ухе, и,
    шатаясь, вышел из ворот. Сахиба, которой какой-то
    наблюдательный человек сообщил об его уходе, промолвила:
    — Пусть себе идет. Я исполнила свою работу. Мать Земля
    довершит остальное. Когда святой человек выйдет из нирваны,
    сообщите ему.
    В миле от дома на холмике стояла пустая повозка, а за нею
    молодая смоковница, которая казалась стражем недавно
    распаханных равнин; веки Кима, омытые мягким воздухом,
    отяжелели, когда он подошел к ней. Почва была покрыта добротной
    чистой пылью — не свежими травами, которые в своем
    кратковременном бытии уже близки к гибели, а пылью, полной
    надежд, таящей в себе семя всяческой жизни. Он ощущал эту пыль
    между пальцами ног, похлопывал ее ладонями, и со сладостными
    вздохами. расправляя сустав за суставом, растянулся в тени
    повозки, скрепленной деревянными клиньями. И Мать Земля
    оказалась такой же преданной, как и сахиба. Она пронизывала его
    своим дыханием, чтобы вернуть ему равновесие, которое он
    потерял, так долго пролежав на ложе вдали от всех ее здоровых
    токов. Голова его бессильно покоилась на ее груди, а
    распростертые руки отдавались ее мощи. Глубоко укоренившаяся в
    земле смоковница над ним и даже мертвое спиленное дерево подле

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    — Мои заслуги! Подумаешь! Старый мешок с костями,
    стряпающий кари для людей, которые не спрашивают «Кто
    приготовил это?». Но если б я могла сохранить заслугу про запас
    для моего внука!..
    — Того, у которого болел живот?
    — Подумать только, что святой человек помнит об этом! Я
    скажу его матери! Это особенная честь для нее: «Того, у
    которого болел живот!» сразу вспомнил святой человек. Она будет
    гордиться.
    — Мой чела для меня то же, что сын для непросветленных.
    — Скажи лучше — внук. У матерей нет мудрости,
    свойственной нашим летам. Если ребенок плачет, им кажется, что
    небеса на землю валятся. Ну, а бабушка так далека от родовых
    мук и наслаждения кормить грудью, что разбирается, когда дети
    плачут просто от злости, когда от ветров в животике. И раз уж
    ты сам опять заговорил о ветрах, быть может, когда святой
    человек был здесь в последний раз, я оскорбила его, приставая к
    нему с талисманами?
    — Сестра,— сказал лама, называя ее так, как лишь изредка
    называют буддийские монахи монахинь,— если талисманы
    успокаивают тебя…
    — Они лучше, чем десять тысяч лекарей. — Повторяю, если
    они успокаивают тебя, то я, бывший настоятель Сач-Зена, напишу
    их столько, сколько ты пожелаешь. Я никогда не видал твоего
    лица…
    — Даже обезьяны, ворующие у нас локват ы, довольны, что
    не видели его. Хи! Хи!
    — Но, как сказал тот, кто спит вон там,— он кивнул на
    запертую дверь комнаты для гостей, расположенной по ту сторону
    переднего двора,— у тебя золотое сердце… А в духе он мне все
    равно, что «внук».
    — Ладно! Я корова святого человека.— Это было чисто
    индуистское выражение, но лама не обратил на него внимания.— Я
    стара. Я во плоти родила нескольких сыновей. О, некогда я умела
    услаждать мужчин! Теперь я умею лечить их.— Он услышал, как
    зазвенели ее браслеты, словно она засучивала рукава перед
    работой.— Я возьмусь за мальчика, буду пичкать его
    лекарствами, откармливать и верну ему здоровье. Хай! Хай! Мы
    старухи, кое-что еще знаем.
    Поэтому, когда Ким, у которого болели все кости, открыл
    глаза и собрался идти на кухню, чтобы взять еду для учителя, он
    понял, что утерял свободу: у дверей рядом с седовласым
    служителем стояла закутанная фигура, подробно разъяснившая
    Киму, чего он не должен делать.
    — Ты хочешь получить… Ничего ты не получишь. Что?
    Запирающийся ящик, чтобы хранить в нем священные книги? О, это
    дело другое. Сохрани меня небо становиться между жрецом и его
    молитвами! Тебе принесут сундук, и у тебя будет ключ от него.
    Под его кровать поставили сундук, и Ким со вздохом
    облегчения спрятал в него пистолет Махбуба, завернутый в
    клеенку пакет с письмами, непонятные книги и дневники. Эти вещи
    почему-то отягощали его плечи несравненно меньше, чем его
    бедную душу. Даже шея его болела по ночам при мысли об этой
    тяжести.
    — Болезнь твоя нечасто встречается среди молодежи в наши
    дни,— с тех пор как молодые люди перестали заботиться о
    старших. Тебя вылечат сон и некоторые лекарства,— говорила
    сахиба, и он был рад отдаться пустоте, которая казалась ему и
    угрожающей и успокаивающей.
    Старуха варила напитки в каком-то таинственном азиатском
    подобии перегонного куба. Эти лекарства пахли отвратительно, а
    на вкус были еще хуже. Она стояла над Кимом, покуда они не
    проходили ему в желудок, и подробно расспрашивала о том, как
    они вышли наружу. Она запретила всем заходить на передний двор
    и, чтобы распоряжение ее выполнялось, поставила на страже
    вооруженного человека. Правда, ему было добрых семьдесят лет;
    рукоятка меча торчала из пустых ножен, но страж олицетворял
    власть сахибы, и нагруженные телеги, болтливые служанки,
    телята, собаки, куры и все остальные обходили двор стороной.
    Больше того, когда тело Кима было очищено, она извлекла из
    толпы бедных родственников, ютившихся на задворках,— их
    прозвали домашними собаками — вдову своего двоюродного брата
    — женщину опытную в том искусстве, которое европейцы, ничего в
    этом не смыслящие, называют массажем. И обе они, положив Кима
    головой на восток, а ногами на запад, чтобы таинственные
    воздушные течения, возбуждающие наше тело, помогали им, а не
    мешали, стали растирать юношу и в течение всей второй половины
    дня перебрали ему кость за костью, мускул за мускулом, связку
    за связкой и, наконец, нерв за нервом. Вымешанный как тесто,
    превращенный в безгласную покорную мякоть, почти
    загипнотизированный непрестанными взмахами рук, оправлявших
    неудобные чадры, которые закрывали женщинам глаза, Ким
    погрузился в глубокий, глубиной в десять тысяч миль, сон —
    тридцать шесть часов сна, оросившего его, как дождь после
    засухи.
    Потом она стала кормить его, и у всех домашйих головы
    пошли кругом от ее окриков. Она приказывала бить птицу,
    посылала за овощами, и трезвый тугодум-огородник, почти такой
    же старый, как она, обливался потом; она сама отбирала
    пряности, молоко, лук, маленьких рыбок, выловленных в ручьях,
    лимоны для шербета, перепелок, пойманных в ловушку, цыплячью
    печень, поджаренную на шпильке и переложенную нарезанным
    имбиром.
    — Я кое-что видела в этом мире,— говорила она, глядя на
    заставленные едой подносы,— а в нем только два рода женщин:
    одни отнимают силу у мужчин, другие возвращают ее. Некогда я
    была одной из первых, теперь я — одна из вторых. Ну, нечего

    корчить из себя жреца передо мною. Это просто шутка. Если
    сейчас она тебе не по нраву,— понравится, когда опять пойдешь
    шляться по дорогам. Сестра,— обратилась она к бедной
    родственнице, никогда не устававшей превозносить милости своей
    благодетельницы,— кожа его порозовела, как у коня, только что
    вычищенного скребницей. Наша работа все равно что полировка
    драгоценных камней, которые потом будут брошены танцовщице, а?
    Ким сел на кровати и улыбнулся. Страшная слабость
    свалилась с него как старый башмак. Его снова тянуло поболтать,
    а всего неделю назад малейшее слово увязало в нем как в пепле.
    Боль в шее (должно быть, он заразился этим недугом от ламы)
    прошла, а с нею прошла и тропическая лихорадка,
    сопровождавшаяся острыми болями и неприятным вкусом во рту. Обе
    старухи теперь тщательнее, хотя и не слишком, закутались в
    покрывала и кудахтали весело, как куры, которые пробрались в
    комнату через открытую дверь. — Где мой святой?— спросил Ким.
    — Вы только послушайте его! Твой святой здоров,—
    подхватила сахиба ядовито,— здоров, хотя и не по своей
    милости. Знай я, что заговоры способны научить его уму-разуму,
    я продала бы свои драгоценности и купила бы ему талисман.
    Отказываться от хорошей пищи, которую я состряпала, и две ночи
    таскаться по полям на пустой желудок, а потом свалиться в ручей
    — да разве это святость?! А когда тревога за него чуть не
    разбила то немногое в моем сердце, что осталось после тревоги
    за тебя, он говорит мне, что приобрел заслугу. О, как все
    мужчины похожи друг на друга? Нет, не так: он сказал мне, что
    освободился от всякого греха. Я и сама могла бы сообщить ему
    это, прежде чем он промок насквозь. Теперь он здоров,— это
    случилось неделю назад,— только… ну ее совсем, такую
    святость! Трехлетний младенец поступил бы умнее. Не беспокойся
    о святом человеке! Он не сводит с тебя глаз, если не
    барахтается в наших ручьях.
    — Не припоминаю, чтобы я его видел. Помню, что дни и ночи
    чередовались, как белые и черные полосы,— открывались и
    закрывались! Я не был болен, я просто утомился.
    — Слабость, которой следовало бы наступить только через
    несколько десятков лет. Но теперь все прошло.
    — Махарани,— начал Ким, но, заметив выражение ее
    взгляда, заменил этот титул простым обращением, продиктованным
    любовью,— мать, я обязан тебе жизнью. Как отблагодарю я тебя?
    Десять тысяч благодарностей дому твоему и…
    — В… благословенье этому дому (невозможно передать в
    точности словечко старой хозяйки). Благодари богов как жрец,
    если хочешь, а меня благодари как сын, если вздумаешь. Небеса
    превышние! Неужто я растирала тебя, и поднимала тебя, и шлепала
    и крутила все десять пальцев на твоих ногах, чтобы в голову мне
    полезли священные изречения? Наверное, мать родила тебя, чтобы
    ты разбил ей сердце… Как называл ты ее… сын?
    — У меня не было матери, мать моя,— сказал Ким.—
    Говорят, она умерла, когда я был маленький.
    — Хай май! Так, значит, никто не посмеет сказать, что я
    украла хоть одно из ее прав… когда ты снова отправишься в
    путь. А ведь этот дом один из тысячи, дававших тебе приют и
    позабытых после небрежно брошенного благословения. Ничего. Мне
    благословения не нужны, но… но…— Она топнула ногой на
    бедную родственницу.— Отнести подносы в дом. Что хорошего,
    когда в комнате стоит несвежая пища, о женщина, сулящая беду?
    — Я то… тоже родила сына в свое время, но он умер,—
    захныкала согбенная фигура под чадрой.— Ты знаешь, что он
    умер. Я только ждала приказания унести поднос.
    — Это я — женщина, сулящая беду,— в раскаянии
    воскликнула старуха.— Мы, спускающиеся к чатри (большие навесы
    у гхатов сожжения, где жрецы собирают плату за погребальные
    обряды), изо всех сил цепляемся за несущих чати (кувшины с
    водой; она имела в виду молодых людей, полных жизни, но это
    неудачная игра слов). Когда не можешь плясать на празднестве,
    то вынужден смотреть на него из окна, а обязанности бабушки
    отнимают у женщины все время. Твой учитель дает мне столько та-
    лисманов для старшенького моей дочери, сколько я прошу,
    дает потому — потому ли?— что он совершенно свободен от
    греха. Ха-ким теперь совсем опустился. Он отравляет лекарствами
    моих слуг за неимением больных поважнее. — Какой хаким, мать?
    — Тот самый человек из Дакхи, который дал мне пилюлю,
    разорвавшую меня на три части. Он приплелся сюда, как
    заблудившийся верблюд, неделю назад, клялся, что вы с ним стали
    кровными братьями, когда шли в Кулу, и притворялся, что сильно
    встревожен состоянием твоего здоровья. Он был очень худой и
    голодный, так что я приказала подкормить его тоже и тем утешить
    его тревогу.
    — Хотелось бы повидаться с ним, если он здесь. — Он ест
    пять раз в день и вскрывает чирьи моим батракам, чтобы самому
    уберечься от апоплексического удара. Он столь полон тревоги за
    твое здоровье, что не отходит от кухонной двери и набивает себе
    живот объедками. Так он тут и останется. Никогда нам от него не
    отделаться.
    — Пошли его сюда, мать,— у Кима на мгновение заблестели
    глаза,— и я попробую с ним справиться.
    — Пошлю, но выгонять его нехорошо. Все-таки у него
    хватило разума вытащить святого человека из ручья и таким
    образом, хотя святой человек и не сказал этого, приобрести
    заслугу.
    — Очень мудрый хаким. Пошли его сюда, мать.
    — Жрец хвалит жреца? Ну, чудеса! Если он твой приятель (в
    прошлую встречу вы-таки поругались), я приволоку его сюда на
    аркане и… и потом угощу его обедом, подобающим только
    человеку нашей касты, сын мой… Вставай и погляди на мир!
    Лежанье в постели — мать семидесяти дьяволов… сын мой! Сын
    мой!
    Она засеменила вон из комнаты, чтобы тотчас поднять .целый
    тайфун на кухне, и едва успела исчезнуть ее тень, как вкатился
    бабу, задрапированный до самых плеч, словно римский император,
    зобастый, как Тит, заплывший жиром, без головного убора и в
    новых лакированных ботинках. Он рассыпался в приветствиях и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    бы людей, насмехающихся над его расой. Добродушные деревенские
    жители, памятуя о продавце лекарств из Дакхи, проходившем тут
    два месяца назад, дают ему прибежище от злых духов леса. Он
    видит во сне бенгальских богов, университетские учебники и
    «Королевское общество, Лондон, Англия». Наутро синий с белым
    зонтик, подрагивая, движется вперед.
    На границе Дуна, оставив Масури далеко позади себя, перед
    Равнинами, окутанными золотой пылью, стоят истрепанные носилки,
    в которых, как это знают все Горы, лежит больной лама, ищущий
    Реку, чтобы исцелиться ею. Деревня чуть не передралась за честь
    нести эти носилки, ибо, не говоря уже о том, что лама одарял их
    своими благословениями,— ученик его платил хорошие деньги —
    целую треть того, что обычно платят сахибы. Доли проходила по
    двенадцать миль в день, как это видно по засаленным истертым
    концам ее шестов, и двигалась по дорогам, которыми ходят лишь
    немногие сахибы. Через перевал Ниланг, в бурю, когда
    взвихренная снежная пыль засыпала каждую складку широких одежд
    невозмутимого ламы; между черными утесами Райенга, где
    слышалось рявканье диких коз за облаками; ныряя и снова
    поднимаясь на глинистых сланцах у подножья гор; крепко зажатая
    между плечом и челюстью, когда приходилось огибать опасные
    крутые повороты дороги на Бахгирати; качаясь и скрипя под
    равномерную рысцу носильщиков на спуске в Долину Вод; торопясь
    миновать туманное плоское дно этой замкнутой долины; снова
    поднимаясь вверх и вверх на простор, навстречу ревущим ветрам,
    дующим с Кедарнатха; в полдень, отдохнув в тусклом сумраке
    приветливых дубовых лесов; переходя от деревни к деревне по
    предрассветному морозу, когда даже верующим простительно ругать
    нетерпеливых святых, или при свете факелов, когда даже самый
    бесстрашный думает о привидениях,— двигалась доли и добралась,
    наконец, до последнего своего перехода. Малорослые горцы
    обливались потом на Сиваликских отрогах, даже когда солнце не
    слишком припекало, и обступили жрецов, желая получить от них
    благословение и жалованье.
    — Вы приобрели заслугу,— говорит лама.— Заслугу
    большую, чем сами вы способны понять. И вы вернетесь в Горы,—
    вздыхает он.
    — Еще бы! На высокие Горы, как можно скорей! Носильщик
    потирает плечо, пьет воду, выплевывает ее и поправляет свои
    травяные сандалии. Ким—лицо его осунулось и кажется утомленным
    — платит им очень мелкой серебряной монетой, вынутой из-за
    кушака, снимает мешок с пищей, сует за пазуху завернутый в
    клеенку пакет — в нем священное писание — и помогает ламе
    подняться на ноги.
    В глазах старика снова покой, и он уже не думает, что Горы
    рухнут и раздавят его, как думал в ту ужасную ночь, когда их
    задержала разлившаяся река.
    Носильщики подхватывают доли и скрываются из виду в
    зарослях кустарника.
    Лама поднимает руку, указывая на Гималаи; стоящие как
    крепостная стена.
    — Не в ваших пределах, о благословеннейшие из гор, упала
    Стрела нашего владыки! И никогда больше не придется мне дышать
    вашим воздухом!
    — Но на здешнем хорошем воздухе ты станешь вдесятеро
    сильнее,— говорит Ким, ибо его утомленную душу влекут пышно
    поросшие злаками приветливые равнины.— Здесь или поблизости
    упала Стрела; это так. Мы будем идти очень медленно, быть может
    только по одному косу в день, ибо Искание достигнет цели. —
    Да, наше Искание достигнет цели. Я преодолел великое Искушение.
    Теперь они проходили не больше двух миль в день, и вся
    тяжесть этого пути легла на плечи Кима: бремя старика, бремя
    тяжелого мешка с пищей и непонятными книгами, груз документов,
    лежащих у него за пазухой, и все ежедневные заботы. Он просил
    милостыню на заре, расстилал одеяла для ламы, когда тот
    погружался в созерцание, в полуденный жар держал у себя на
    коленях усталую голову старика, отгоняя от нее мух, пока рука
    его не начинала ныть, вечером снова просил милостыню и растирал
    ноги
    ламе, который вознаграждал его обещаниями достигнуть
    Освобождения сегодня, завтра или, в крайнем случае,
    послезавтра.
    — Никогда не бывало такого челы. Иной раз я сомневаюсь,
    что Ананда более преданно ухаживал за нашим владыкой. Неужели
    ты сахиб? Когда я был зрелым мужем — давным-давно — я забывал
    об этом. Теперь я часто смотрю на тебя и всякий раз вспоминаю,
    что ты сахиб. Странно…
    — Ты говорил, что нет ни белых, ни черных. Зачем же
    терзать меня такими разговорами, святой человек? Дай, я потру
    тебе другую ногу. Мне это неприятно,— я не сахиб. Я твой чела,
    и голова моя обременяет плечи.
    — Потерпи немного! Мы вместе достигнем Освобождения.
    Тогда мы с тобой, стоя на дальнем берегу Реки, будем вспоминать
    наши жизни, как в Горах вспоминали наш дневной переход,
    оставшийся позади нас. Быть может, и я был когда-то сахибом. —
    Никогда не было сахиба, похожего на тебя, клянусь! — Я уверен,
    что хранитель Священных Изображений в Доме Чудес был в прошлой
    жизни мудрейшим настоятелем монастыря. Но даже очки его не
    помогают глазам моим видеть. Когда я хочу смотреть пристально,
    перед ними проходит тень. Ничего, нам знакомы обманы бедного
    неразумного тела — тени, переходящей в другую тень. Я связан
    иллюзией времени и пространства… Как далеко прошли мы сегодня
    во плоти? — Пожалуй, с полкоса.
    Это три четверти мили, но переход показался им очень
    утомительным.
    — Полкоса. Ха! Я прошел десять тысяч тысячей косов в
    духе. Насколько все мы закутаны, спеленаты, забинтованы этими

    бессмысленными предметами.— Он взглянул на свою худую, в синих
    жилках руку, для которой четки стали теперь такими тяжкими.—
    Чела, тебе ни разу не хотелось покинуть меня?
    Ким вспомнил о завернутом в клеенку пакете и книгах в
    мешке с пищей. Если бы кто-нибудь, получивший на то полномочия
    свыше, мог забрать их с собой, Киму стало бы безразлично, как
    будет разыгрываться в дальнейшем Большая Игра. Он устал, голова
    у него горела, и глубокий кашель мучил его.
    — Нет,— сказал он почти сурово.— Я не собака и не змея,
    чтобы кусать, когда научился любить. — Ты слишком нежен ко
    мне.
    — И это не так. Кое-чем я распорядился, не
    посоветовавшись с тобой. Я известил женщину из Кулу, через
    женщину, давшую нам козьего молока нынче утром, о том, что ты
    немного ослаб и тебе нужны носилки. Я не перестаю бранить себя
    за то, что не подумал об этом, когда мы вступили в Дун. Мы
    останемся здесь, пока не придут носилки.
    — Я доволен. Она женщина с золотым сердцем, как ты
    говоришь, но разговорчива… ох, как разговорчива!
    — Она не будет надоедать тебе. Я и об этом позаботился.
    Святой человек, тяжело у меня на сердце от того, что я был так
    небрежен к тебе.— В груди его что-то заклокотало.— Я
    увел тебя слишком далеко, я не всегда доставал для тебя хорошую
    пищу, я не обращал внимания на жару, я болтал с людьми на
    дорогах, оставляя тебя одного… Я… Я… Хай-май! Но я люблю
    тебя… Теперь слишком поздно… Я был ребенком… О, зачем я
    не был мужчиной!— разбитый напряжением, усталостью и
    непосильной для его лет тяжестью в сердце, Ким рухнул к ногам
    ламы и зарыдал.
    — Что за пустяки!— ласково сказал старик.— Ты ни разу,
    ни на волос не отступил от Пути Послушания. Небрежен ко мне?
    Дитя, я жил, опираясь на тебя, как опирается старое дерево на
    новую стену. День за днем, начиная с Шемлегха и дальше, я крал
    твою силу. Поэтому, а не по своей вине ты ослабел. Тело, глупое
    неразумное тело говорит в тебе, а не твоя уверенная душа. Будь
    спокоен! Познай хотя бы тех демонов, с которыми ты борешься.
    Они рождены землей, они детища иллюзии. Мы пойдем к женщине из
    Кулу. Она приобретет заслугу, давая нам приют и особенно
    ус-лужая мне. Ты будешь свободен, пока не вернется твоя сила. Я
    позабыл о неразумном теле. Если это достойно осуждения, я
    принимаю его. Но мы слишком близки к вратам Освобождения, чтобы
    казниться в душе своей. Я мог бы похвалить тебя, но какая в
    этом нужда? Скоро, очень скоро мы не будем нуждаться ни в чем.
    Так он ласкал и утешал Кима мудрыми пословицами и
    глубокомысленными изречениями, касавшимися этого неразгаданного
    звереныша, нашего тела, этого обмана чувств, которое ради
    омрачения Пути и безграничного умножения ненужных демонов все
    равно настаивает, чтобы его считали душой.
    — Хай! Хай! Давай поговорим о женщине из Кулу. Как
    думаешь, не попросит ли она еще один талисман для своих внуков?
    Когда я был молодым человеком, давным-давно, меня терзали
    подобные мучительные чувства и кое-какие другие, и я пошел к
    одному настоятелю, очень святому человеку, искателю истины,
    чего я в то время не знал. Сядь и послушай, дитя моей души! Я
    поведал ему все. А он сказал мне: «Чела, знай, в мире много лжи
    и немало лжецов, но нет таких лжецов, как наши тела, если не
    считать ощущений в наших телах». Поразмыслив об этом, я
    успокоился, а он, по великому своему милосердию, позволил мне
    выпить чаю в его присутствии. Позволь же мне теперь попить чаю,
    ибо я чувствую жажду!
    Со смехом и слезами Ким поцеловал ламе ноги и стал
    готовить чай.
    — Ты опираешься на меня во плоти, святой человек, но ты
    служишь мне опорой в другом. Ты знаешь это?
    — Быть может, я угадал,— глаза ламы блеснули.— Нам
    придется изменить это.
    Поэтому, когда с шумом, ссорами и большой торжественностью
    до них добрался любимый паланкин сахибы, высланный навстречу за
    двадцать миль во главе с памятным седым стариком — урией, и
    когда они очутились в длинном, белом безалаберном доме за
    Сахаранпуром, где царил беспорядочный порядок, лама принял свои
    меры.
    После первых приветствий сахиба, сидевшая за окном в
    верхнем этаже, весело крикнула:
    — Что толку, когда старуха дает советы старику? Говорила
    я тебе, говорила, святой человек, не спускай глаз с челы. А ты
    послушался? Не спорь! Я знаю. Он бегал за женщинами. Погляди на
    его глаза,— как они запали и потускнели,— и на предательскую
    морщину, что тянется от носа вниз! Его всего высосали. Фай!
    Фай! А еще жрец!
    Ким взглянул вверх, слишком переутомленный, чтобы
    улыбнуться, и отрицательно покачал головой.
    — Не надо шуток,— сказал лама.— Теперь не время для
    этого. Мы пришли сюда по важным делам. В Горах меня одолела
    болезнь души, а его — болезнь тела. С тех пор я жил его силой,
    пожирая его.
    — Оба вы дети, и старый, и малый,— фыркнула она, но
    шутить перестала.— Наше гостеприимство да восстановит ваши
    силы! Посидите пока, потом я приду поболтать о высоких, славных
    Горах.
    Вечером,— зять ее вернулся, и ей не нужно было обходить
    дозором усадьбу,— она перешла к сути того дела, которое лама
    объяснил ей тихим голосом. Старые головы их с мудрым видом
    кивали одновременно. Ким, шатаясь, поплелся в какую-то комнату
    и заснул в ней мертвым сном. Лама запретил ему расстилать
    одеяла и добывать пищу.
    — Знаю, знаю. Кому и знать, как не мне?— не умолкала
    старуха.— Мы, идущие к гхатам сожжения, цепляемся за руки тех,
    кто поднимается от Реки жизни с кувшинами, полными воды, да, с
    кувшинами, полными до краев. Я несправедливо осудила мальчика.
    Он одолжил тебе свою силу? Истинно, старики ежедневно пожирают
    молодых. Теперь нам нужно вернуть ему здоровье. — Ты много раз
    приобретала заслугу…

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    словам — один сахиб смотрел на меня благосклонно. Когда-то,
    давным-давно, я носила европейское платье в миссионерском доме,
    вон там.— Она показала в сторону Котгарха.— Когда-то,
    давным-давно, я была кирлистиянкой и говорила по-английски, как
    говорят сахибы. Да. Мой сахиб говорил, что вернется и женится
    на мне… Он уехал,— я ухаживала за ним, когда он был болен,—
    но он не вернулся. Тогда я поняла, что боги кирлистиян лгут, и
    вернулась к своему народу… С тех пор я и в глаза не видела ни
    одного сахиба. (Не смейся надо мной — наваждение прошло,
    маленький жрец!) Твое лицо, твоя походка и твой говор напомнили
    мне о моем сахибе, хотя ты всего только бродячий нищий,
    которому я подаю милостыню. Проклинать меня? Ты не можешь ни
    проклинать, ни благословлять!— Она подбоченилась и рассмеялась
    горьким смехом.— Боги твои — ложь, слова твои — ложь, дела
    твои — ложь. Нет богов под небесами. Я знаю это… Но я на
    мгновение подумала, что вернулся мой сахиб, а он был моим
    богом. Да, когда-то я играла на фортепиано в миссионерском доме
    в Котгархе. Теперь я подаю милостыню жрецам-язычникам.— Она
    произнесла последнее слово по-английски и завязала набитый
    доверху мешок.
    — Я жду тебя, чела,— промолвил лама, опираясь на дверной
    косяк.
    Женщина окинула глазами высокую фигуру. — Ему идти! Да он
    и полмили не пройдет. Куда могут идти старые кости?
    Тут Ким, и так уже расстроенный слабостью ламы и
    предвидевший, каким тяжелым будет мешок, совершенно вышел из
    себя.
    — Тебе-то какое дело, зловещая женщина, как он пойдет?
    Что ты хочешь накаркать?
    — Мне дела нет… А вот тебя это касается, жрец с лицом
    сахиба. Или ты понесешь его на своих плечах?
    — Я иду на Равнины. Никто не должен мешать моему
    возвращению. Я боролся с душой своей, пока не обессилел.
    Неразумное тело истощено, а мы далеко от Равнин.
    — Смотри!— просто сказала она и отступила в сторону,
    чтобы Ким мог убедиться в своей полнейшей беспомощности.—
    Проклинай меня! Быть может, это придаст ему силы. Сделай
    талисман! Призывай своего великого бога! Ты — жрец,— она
    повернулась и ушла.
    Лама, пошатываясь, присел на корточки, продолжая держаться
    за дверной косяк. Если ударить старика, он не сможет оправиться
    в одну ночь, как юноша. Слабость пригнула его к земле, но глаза
    его, цепляющиеся за Кима, светились жизнью и мольбой.
    — Ничего, ничего,— говорил Ким.— Здешний разреженный
    воздух расслабляет тебя. Мы скоро пойдем. Это горная болезнь. У
    меня тоже немного болит живот…— Он встал на колени и
    принялся утешать ламу первыми пришедшими на ум словами.
    Тут вернулась женщина: она держалась еще более прямо, чем
    обычно.
    — От твоих богов толку мало, а? Попробуй воспользоваться
    услугами моих. Я — Женщина Шемлегха.— Она хрипло крикнула, и
    на крик ее из коровьего загона вышли двое ее мужей и трое
    других мужчин, тащивших доли— грубые горные носилки, которыми
    пользуются для переноски больных или для торжественных
    визитов.— Эти скоты,— она даже не удостоила их взглядом,—
    твои, покуда они будут нужны тебе.
    — Но мы не пойдем по дороге, ведущей в Симлу. Мы не хотим
    приближаться к сахибам,— крикнул первый муж.
    — Они не убегут, как убежали те, и не будут красть вещи.
    Двое, правда, слабоваты. Становитесь к заднему шесту, Сону и
    Тари.— Они торопливо повиновались.— Опустите носилки и
    поднимите святого человека. Я буду присматривать за деревней и
    вашими верными женами, пока вы не вернетесь.
    — А когда это будет?
    — Спросите жрецов. Не докучайте мне! Мешок с пищей
    положите в ноги. Так лучше сохранится равновесие.
    — О святой человек, твои Горы добрее наших Равнин! —
    воскликнул Ким с облегчением, в то время как лама, пошатываясь,
    двинулся к носилкам.— Это поистине царское ложе,— место
    почетное и удобное. И мы обязаны им…
    — Зловещей женщине. Твои благословения нужны мне столько
    же, сколько твои проклятия. Это мой приказ, а не твой.
    Поднимайте носилки — и в путь! Слушай! Есть у тебя деньги на
    дорогу?
    Она позвала Кима в свою хижину и нагнулась над потертой
    английской шкатулкой для денег, стоявшей под ее кроватью.
    — Мне ничего не нужно,— Ким рассердился, хотя, казалось,
    должен был испытывать благодарность.— Я уже перегружен
    милостями.
    Она взглянула на него со странной улыбкой и положила руку
    ему на плечо.
    — Так хоть спасибо скажи. Я противна лицом и рождена в
    Горах, но, как ты говоришь, приобрела заслугу. Но показать ли
    тебе, как благодарят сахибы?— и твердый взгляд ее смягчился.
    — Я просто бродячий жрец,— сказал Ким, и глаза его
    ответно блеснули.— Тебе не нужны ни благословения мои, ни
    проклятия.
    — Нет. Но подожди одно мгновение,— ты в десять шагов
    сможешь догнать доли… Будь ты сахибом… ты сделал бы… Но
    показать ли тебе, что именно?
    — А что, если я догадаюсь?— сказал Ким и, обняв ее за
    талию, поцеловал в щеку, прибавив по-английски:— Очень вам
    благодарен, дорогая.
    Поцелуи почти неизвестны азиатам, поэтому она отпрянула с
    испуганным лицом и широко раскрытыми глазами.
    — В следующий раз,—продолжал Ким,—неслишком доверяйтесь
    языческим жрецам… Теперь я скажу: до свидания,— он

    по-английски протянул руку для рукопожатия. Она машинально
    взяла ее.— До свидания, дорогая.
    — До свидания и… и…— она одно за другим припоминала
    английские слова.— Вы вернетесь? До свидания и… бог да
    благословит вас.
    Спустя полчаса, в то время как скрипучие носилки тряслись
    по горной тропинке, ведущей на юго-восток от Шемлегха, Ким
    увидел крошечную фигурку у двери хижины, машущую белой тряпкой.
    — Она приобрела заслугу большую, чем все прочие,— сказал
    лама.— Ибо она направила человека на Путь к Освобождению, а
    это почти так же хорошо, как если бы она сама нашла его.
    — Хм,— задумчиво произнес Ким, вспоминая недавний
    разговор.— Быть может, и я приобрел заслугу… По крайней
    мере, она не обращалась со мной, как с младенцем.— Он обдернул
    халат спереди, где за пазухой лежал пакет с документами и
    картами, поправил драгоценный мешок с пищей в ногах у ламы,
    положил, руку на край носилок и постарался приноровиться к
    медленному шагу ворчавших мужчин.
    — Они тоже приобретают заслугу,— сказал лама, когда
    прошли три мили.
    — Больше того, им заплатят серебром,— произнес Ким.
    Женщина Шемлегха дала ему серебра, и он рассудил, что будет
    только справедливо, если ее мужья заработают это серебро.

    ГЛАВА XV

    Не страшен мне
    император,
    Дороги не дам царю.
    Меня не согнут все
    власти, но тут
    Другое я говорю:
    Подчиняюсь воздушным
    силам!
    Мост опусти, страж!
    Мечтатель идет, чьей
    мечты полет
    Победил — он
    властитель наш!
    «Осада фей»

    В двух милях к северу от Чини, на голубом сланце Ладагха,
    Енклинг-сахиб, веселый малый нетерпеливо водит биноклем по
    хребтам, высматривая, нет ли где следов его любимого загонщика
    — человека из Ао-Чанга. Но этот изменник, взяв с собой новое
    ружье системы Манлихера и двести патронов, где-то совсем в
    другом месте промышляет кабаргу для продажи, и на будущий год
    Енклинг-сахиб услышит о том, как тяжело он был болен.
    Вверх по долинам Башахра торопливо шагает некий бенгалец
    — дальнозоркие гималайские орлы отлетают прочь, завидев его
    новый синий с белым, полосатый зонтик,— бенгалец, некогда
    полный и красивый, а теперь худой и обветренный. Он получил
    благодарность от двух знатных иностранцев, которых умело провел
    Машобрским туннелем к большой и веселой столице Индии. Не его
    вина, что, заблудившись в сыром тумане, они не заметили
    телеграфного отделения и европейской колонии Котгарха. Не его
    вина — вина богов, о которых он так увлекательно рассказывал,
    что они очутились у границ Нахана, где раджа ошибочно принял их
    за британских солдат-дезертиров. Хари-бабу расписывал величие и
    славу его спутников на их родине до тех пор, пока заспанный
    владетельный князек не улыбнулся. Он рассказывал об этом
    всякому, кто его спрашивал, много раз, громогласно и в разных
    вариантах. Он выпрашивал пищу, находил удобные помещения,
    искусно лечил ушиб в паху — ушиб, который можно получить,
    скатившись в темноте с каменистого горного склона,— и вообще
    во всех отношениях был незаменим. Причина его любезности делала
    ему честь. Вместе с миллионами своих порабощенных
    соотечественников он привык смотреть на Россию как на великую
    северную освободительницу. Он пугливый человек. Он боялся, что
    не сумеет спасти своих высокопоставленных господ от гнева
    возбужденных крестьян. Да и сам он не прочь дать по уху
    какому-нибудь подвижнику, но… Он глубоко благодарен и от души
    радуется, что «по мере своих слабых сил» сумел привести
    рискованное предприятие (если не считать потери багажа) к
    успешному концу. Он позабыл о пинках; даже отрицает, что
    получал эти пинки в ту неприятную первую ночь под соснами. Он
    не просит ни пенсии, ни жалованья, но, если его считают
    достойным, не соблаговолят ли джентльмены дать ему письменную
    рекомендацию? Она, быть может, пригодится ему впоследствии,
    если другие люди, их друзья, придут на Перевалы. Он просит их
    вспомнить его в их будущем величии, ибо «осмеливается
    надеяться», что даже он, Махендра-Лал-Дат М. И. из Калькутты,
    «оказал некоторую услугу государству».
    Они дали ему бумагу, в которой восхваляли его учтивость,
    услужливость и замечательную сноровку проводника. Он засунул
    бумагу за кушак и всплакнул от переизбытка чувств; ведь они
    вместе подвергались стольким опасностям. В полдень он провел их
    по людному бульвару Симлы до Союзного банка, где они
    намеревались удостоверить свои личности. Дойдя до банка, он
    исчез, как предрассветное облако на Джеко.
    Смотрите на него! Он слишком исхудал, чтобы потеть,
    слишком торопитс, чтобы рекламировать препараты из обитой медью
    шкатулочки, он поднимается по Шемлегхскому склону — настоящее
    воплощение добродетели. Смотрите, как позабыв все время
    изображать бабу, он в полдень курит, сидя на койке, а женщина в
    украшенном бирюзой головном уборе показывает пальцем на голые
    травянистые склоны, уходящие к юго-востоку. По ее словам,
    носилки не могут двигаться так быстро, как люди порожняком, но
    его друзья теперь, наверное, уже на Равнинах. Святой человек не
    хотел остаться, хотя она, Лиспет, и уговаривала его. Бабу
    тяжело вздыхает, препоясывает свои могучие чресла и вновь
    отправляется в путь. Он не любит путешествовать в сумерках, но
    дневные его переходы — некому записать их в книгу — поразили

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    так же легко, как утром, когда она вышла в путь.
    — Я послал весточку хакиму,— объяснил Ким, в то время
    как она приветствовала собравшихся.
    — Он присоединился к идолопоклонникам? Нет, я вспоминаю,
    он исцелил одного из них. Он приобрел заслугу, хотя
    исцелившийся употребил свою силу во зло. Справедливо Колесо.
    Ну, а что же хаким?
    — Я боялся, что тебе худо и… и я знал, что он мудр.—
    Ким взял залепленную воском ореховую скорлупу и прочел строки,
    написанные по-английски на обороте его записки: «Ваше
    уведомление получено. Сейчас не могу покинуть это общество,
    проведу их в Симлу. Затем надеюсь присоединиться к вам. Нелегко
    сопровождать разгневанных джентльменов. Возвращайтесь той же
    дорогой — догоню! Весьма удовлетворен сообщением, оправдавшим
    мое предвидение». Он пишет, святой человек, что сбежит от
    идолопоклонников и вернется к нам. Так не подождать ли нам его
    в Шемлегхе?
    Лама долго и с любовью смотрел на Горы, затем покачал
    головой.
    из Европы. Бирманский рубин в две рати без порока и бледный
    но это запрещено. Я видел Причину Всего Сущего.
    — Почему же? Ведь Горы день за днем возвращали тебе твою
    силу? Вспомни, как мы были слабы и утомлены там, внизу, в Дуне.
    — Я стал сильным для того, чтобы сотворить зло и забыть свой
    долг. Драчуном и убийцей стал я на горных склонах.— Ким,
    закусив губы, не позволил себе улыбнуться.— Справедливо и
    совершенно Колесо и не отклонетс оно ни на один волос. Когда я
    был зрелым мужем, давнымдавно, я совершил паломничество в
    Гуру-Чван, место среди тополей (он показал в сторону Бхутана),
    где хранится священный конь.
    — Тише, тише!— всполошился весь Шемлегх.— Он говорит о
    Джам-ЛинНин-Коре, коне, который может обежать вокруг света за
    один день.
    — Я обращаюсь только к моему чела,— сказал лама с мягким
    упреком, и все испарились, как иней, тающий утром на южных
    скатах крыш.— В те дни я стремился не к Истине, но к беседам о
    догматах. Все иллюзия! Я пил пиво и ел хлеб в Гуру-Чване. На
    следующий день один монах сказал: «Мы идем вниз, в долину,
    сражаться с монастырем Сангар-Гатаком (заметь еще раз, как
    Вожделение связано с Гневом!), чтобы узнать, какой из
    настоятелей, их или наш, будет главенствовать в долине, и чтобы
    воспользоваться молитвами, которые печатаются в Сангар-Гатаке.
    Я пошел, и мы сражались целый день.
    — Но как, святой человек?
    — Нашими длинными пеналами, как я мог бы тебе показать…
    Да, мы сражались под тополями, оба настоятеля и все монахи, и
    один рассек мне лоб до кости. Гляди!— Он сдвинул назад шапку и
    показал сморщенный белеющий шрам.— Справедливо и совершенно
    Колесо! Вчера этот шрам стал зудеть, и через пятьдесят лет я
    вспомнил, как мне рассекли лоб, и лицо того, кто это сделал,
    забыл, что все это иллюзия. Что было потом, ты сам видел —
    ссора и неразумие. Справедливо Колесо! Удар идолопоклонника
    пришелся по шраму. Я был потрясен до глубины души, душа моя
    потемнела, и ладья души моей закачалась на водах иллюзии. Не
    раньше, чем я попал в Шемлегх, смог я размышлять о Причине
    Всего Сущего или проследить за направлением побегов зла. Я
    боролся всю долгую ночь напролет.
    — Но, святой человек, ты неповинен ни в каком зле. Да
    буду я твоей жертвой!
    Ким был искренне расстроен печалью старика, и выражение
    Махбуба Али вырвалось у него помимо воли.
    — На заре,— продолжал тот еще более торжественно,
    перемежая медлительные фразы постукиванием четок, бывших при
    нем всегда,— на заре пришло просветление. Оно здесь… Я
    старик… в Горах рожденный, в Горах вскормленный, и никогда
    больше не придется мне жить среди моих Гор. Три года я
    путешествовал по Хинду, но разве может земля быть сильнее, чем
    Мать Земля? Оттуда, снизу, неразумное тело мое стремилось к
    Горам и горным снегам. Я говорил, и это правильно, что Искание
    мое до^ стигнет цели. Итак, в доме женщины из Кулу я обратился
    в сторону Гор, обманув самого себя. Хакима не надо осуждать.
    Он, повинуясь Желанию, предсказывал, что Горы сделают меня силы
    ным. Они укрепили мою силу, чтобы я совершил зло и позабыл о
    своем Искании. Я радовался жизни и наслаждениям жизни. Я
    радовался крутым склонам и взбирался на них. Я намеренно
    отыскивал их. Я мерился силой моего тела, которое есть зло, с
    высокими горами. Я смеялся над тобой, когда ты задыхался под
    Джамнотри. Я подшучивал, когда ты отступал перед снегами
    перевала.
    — Но что тут худого? Мне действительно было страшно. Я
    этого заслуживал. Я не горец, и твоя обновленная сила
    увеличивала мою любовь к тебе.
    — Не раз, помнится,— лама горестно оперся щекой на
    руку,— я стремился услышать от тебя и хакима похвалы только за
    то, что ноги мои стали сильными. Так зло следовало за злом,
    пока чаша не наполнилась. Справедливо Колесо! Весь Хинд в
    течение трех лет оказывал мне всяческие почести. Начиная от
    Источника Мудрости в Доме Чудес и вплоть до,— он улыбнулся,—
    маленького ребенка, игравшего у большой пушки, мир расчищал мне
    дорогу. А почему?
    — Потому что мы любили тебя. Просто у тебя лихорадка,
    вызванная ударом. Я сам все еще расстроен и потрясен.
    — Нет! Это было потому, что я шел по Пути, настроенный
    как синен (цимбалы) на то, чтобы следовать Закону. Но я
    отклонился от этого Закона. Музыка оборвалась. Потом
    последовала кара. В моих родных Горах, на границе моей родины,
    именно в обители моего суетного желани наносится удар —

    сюда!— (он коснулся лба). Как бьют послушника, когда он
    неправильно расставляет чашки, так бьют меня, который был
    настоятелем Сач-Зена. Заметь себе, чела, слов не было — был
    удар.
    — Но сахибы не знали, кто ты такой, святой человек.
    — Мы стоили друг друга. Невежество с Вожделением
    встречают на дороге Невежество с Вожделением и порождают Гнев.
    Удар был мне знамением, мне, который не лучше заблудившегося
    яка, знамением, указавшим, что место мое не здесь. Кто может
    доискаться причины какого-либо действия, тот стоит на полпути к
    освобождению! «Назад на тропинку,— говорит Удар.— Горы не для
    тебя. Не можешь ты стремиться к освобождению и одновременно
    предаваться радостям жизни».
    — И зачем только встретились мы с этим трижды проклятым
    русским?!
    — Сам владыка наш не может заставить Колесо покатиться
    вспять, но за одну заслугу, приобретенную мною, мне дано и
    другое знание.— Он сунул руку за пазуху и вытащил изображение
    Колеса Жизни.— Гляди! Я обдумал и это, когда размышлял. Почти
    все это разорвано идолопоклонниками, и целым остался лишь край
    не шире моего ногтя.
    — Вижу.
    — Столько, значит, я пробуду в этом теле. Я служил Колесу
    во все мои дни. Теперь Колесо служит мне. Если бы не заслуга,
    которую я приобрел, указав тебе Путь, мне предстояла бы новая
    жизнь, раньше чем я нашел бы мою Реку. Понятно ли тебе, чела?
    Ким уставился на жестоко изуродованную хартию. Слева
    направо тянулся разрыв — от Одиннадцатого Дома, где Желание
    порождает ребенка (как рисуют тибетцы), через мир человеческий
    и животный к Пятому Дому — пустому Дому Чувств. На такую
    логику возразить было нечего.
    — Прежде чем наш владыка достиг просветления,— лама
    благоговейно сложил хартию,— он подвергся искушению. Я тоже
    подвергся искушению, но все это кончено. Стрела упала на
    Равнинах, а не на Горах. Что нам здесь делать?
    — Не подождать ли нам все-таки хакима?
    — Я знаю, как долго мне осталось жить в этом теле. Что
    может сделать хаким?
    — Но ты совсем болен и расстроен. Ты не в силах идти. —
    Как я могу быть болен, если вижу освобождение?—он, шатаясь,
    встал на ноги.
    — Тогда мне придется собрать пищу в деревне. О
    утомительная Дорога!— Ким почувствовал, что и ему нужен отдых.
    — Это не противоречит уставу. Поедим и пойдем. Стрела
    упала на Равнинах… но я поддался Желанию. Собирайся, чела!
    Ким обернулся к женщине в украшенном бирюзой головном
    уборе, которая от нечего делать бросала камешки в пропасть. Она
    ласково ему улыбнулась.
    — Я нашла твоего бабу, и он был как буйвол, заблудившийся
    в кукурузном поле,— сопел и чихал от холода. А голоден он был
    так, что, позабыв о своем достоинстве, начал говорить мне
    любезности. У сахибов нет ничего.— Она махнула раскрытой
    ладонью.— У одного сильно болит живот. Твоя работа? Ким кивнул
    головой, и глаза его блеснули. — Сначала я поговорила с
    бенгальцем, потом с людьми из соседней деревни. Сахибам дадут
    пищи, сколько им потребуется… и люди не спросят с них денег.
    Добычу всю уже разделили. Бабу говорит сахибам лживые речи.
    Почему он не уйдет от них?
    — Потому что у него большое доброе сердце.
    — Нет такого бенгальца, чье сердце было бы больше сухого
    грецкого ореха. Но не об этом речь… Теперь насчет грецких
    орехов. После услуги дается награда. Я говорю, что вся деревня
    твоя.
    — В том-то и горе,— начал Ким.— Вот сейчас только я
    обдумывал, как осуществить некоторые желания моего сердца,
    которые…— но не стоит перечислять комплименты, подходящие
    для такого случая. Он глубоко вздохнул.— Но мой учитель,
    побуждаемый видением…
    — Ха! Что могут видеть старые глаза, кроме полной чашки
    для сбора милостыни?
    — …уходит из этой деревни назад, на Равнины.
    — Попроси его остаться.
    Ким покачал головой.
    — Я знаю своего святого и ярость его, когда ему
    противоречат,— ответил он выразительно.— Его проклятия
    сотрясают горы.
    — Жаль, что они не спасли его от удара по голове. Я
    слышала, что ты именно тот человек с сердцем тигра, который
    отколотил сахиба. Дай ему еще немного отдохнуть. Останься!
    — Женщина гор,— сказал Ким с суровостью, которой все же
    не удалось сделать жесткими черты его юного овального лица,—
    такие предметы слишком высоки для твоего понимания.
    — Боги да смилуются над нами! С каких это пор мужчины и
    женщины стали отличаться от мужчин и женщин?
    — Жрец всегда жрец. Он говорит, что пойдет сей же час. Я
    его чела и пойду с ним. Нам нужна пища на дорогу. Он почетный
    гость во всех деревнях, но,— Ким улыбнулся мальчишеской
    улыбкой,— пища здесь хорошая. Дай мне немного.
    — А что, если не дам? Я главная женщина этой деревни.
    — Тогда я прокляну тебя… чуть-чуть… не очень сильно,
    но так, что ты это запомнишь,— он не мог не улыбнуться.
    — Ты уже проклял меня опущенными ресницами и вздернутым
    подбородком. Проклятие? Что для меня слова?!- она сжала руки на
    груди…— Но я не хочу, чтобы ты ушел в гневе и дурно думал
    обо мне, собирающей коровий навоз и траву в Шемлегхе, но
    все-таки не простой женщине.
    — Если я о чем и думаю,— сказал Ким,— так это только о
    том, что мне не хочется уходить отсюда, ибо я очень устал, а
    также о том, что нам нужна пища. Вот мешок.
    Женщина сердито схватила мешок.
    — Глупа я была,— сказала она.— Кто твоя женщина на
    Равнинах? Светлая она или смуглая? Когда-то я была светлая. Ты
    смеешься? Когда-то — давно это было, но можешь поверить моим

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    туземные письма. О-хо!.. и особенно мурасала.— Он понюхал
    вышитую сумку.— Это, наверное, от Хиласа или Банара, значит
    Хари-бабу говорил правду. Клянусь Юпитером! Хороший улов. Если
    бы Хари знал об этом… Остальное полетит в окно.— Он потрогал
    пальцем великолепный призматический компас и блестящую
    поверхность теодолита.— Но, в конце концов, сахибу не к лицу
    воровать, и предметы эти впоследствии смогут оказаться опасными
    вещественными доказательствами».— Он рассортировал все клочки
    исписанной бумаги, все карты и письма туземцев. Все вместе
    образовало внушительную пачку. Три книги в переплетах, запертых
    на замок, и пять истрепанных записных книжек он отложил в
    сторону.
    «Письма и мурасалу придется носить за пазухой и под
    кушаком, а рукописные книги положить в мешок с едой. Он будет
    очень тяжелым. Нет. Не думаю, что у них было еще что-нибудь! А
    если и было, так носильщики сбросили это в кхад, так что все в
    порядке. Ну, летите и вы туда же…— Он набил килту всеми
    вещами, с которыми решил расстаться, и поднял ее на подоконник.
    На тысячу футов ниже лежал длинный неподвижный закругленный на
    концах слой тумана, еще не тронутого утренним солнцем, а еще на
    тысячу футов ниже рос столетний сосновый бор. Когда порыв ветра
    рассеивал туманное облако, Ким различал зеленые верхушки
    деревьев, похожие на мох.— Нет! Не думаю, чтобы кто-нибудь
    пошел вас искать».
    Корзина, падая, завертелась и извергла свое содержимое.
    Теодолит стукнулся о выступающий край скалы и разбился с шумом
    взорвавшейся гранаты, книги, чернильницы, ящики с красками,
    компасы, линейки несколько секунд казались пчелиным роем.
    Потом они исчезли, и хотя Ким, высунувшись до половины из
    окна, напряг свой острый слух, из пропасти не долетало ни
    звука.
    «За пятьсот… за тысячу рупий не купить этого,— думал он
    с огорчением.— Прямое мотовство, но у меня все прочие их
    материалы… Все, что они сделали… полагаю. Но как же мне
    теперь сообщить об этом Хари-бабу и вообще — как мне быть,
    черт побери? А мой старик болен. Придется завернуть письма в
    клеенку. Это надо сделать прежде всего, не то они отсыреют от
    пота… И я совсем один!»— Он аккуратно сложил письма, загнул
    на углах твердую, липкую клеенку: беспокойная жизнь приучила
    его к аккуратности как старого охотника, собирающегося в путь.
    Потом он с удвоенным тщанием спрятал книги на дне мешка с
    пищей. Женщина постучалась в дверь.
    — Но ты не написал талисман,— сказала она, оглядываясь
    вокруг.
    — В нем нет нужды.— Ким совершенно забыл, что должен с
    ней поболтать.
    Женщина непочтительно смеялась над его смущением. —
    Тебе-то нет. Ты можешь приворожить человека, едва подмигнув
    глазом. Но подумай о нас, несчастных: что будет с нами, когда
    ты уйдешь? Все мужчины слишком сильно перепились вчера, чтобы
    слушать женщину. Ты не пьян?
    — Я — духовное лицо.— Ким перестал смущаться, а так как
    женщина отнюдь не была красивой, он решил вести себя, как
    подобает человеку в его положении.
    — Я предупреждала их, что сахибы разгневаются, начнут
    дознание и пожалуются радже. С ними какой-то бабу. У писцов
    длинные языки.
    — Ты только об этом беспокоилась?— в уме Кима возник
    вполне готовый план, и он обворожительно улыбнулся.
    — Не только об этом,— сказала женщина, протягивая
    жесткую смуглую руку, унизанную бирюзой, оправленной в серебро.
    — Это я смогу уладить в одно мгновение,— быстро
    проговорил он.—Бабу тот самый хаким (ты слыхала о нем!),
    который странствовал по горам в окрестностях Зиглаура. Я знаю
    его.
    — Он донесет, чтобы получить награду. Сахибы не умеют
    отличить одного горца от другого, но у бабу есть глаз на
    мужчин. и на женщин.
    — Отнеси ему весточку от меня.
    — Нет ничего, что я бы для тебя не сделала. Он спокойно
    принял комплимент, как положено в странах, где женщины
    ухаживают за мужчинами, оторвал листок от записной книжки и,
    взяв нестирающийся карандаш, стал писать неуклюжим шакаста—
    почерком, которым скверные мальчишки пишут на стенах
    неприличные слова. «У меня все то, что они написали: их карты и
    много писем. Особенно мурасала. Скажи, что мне делать. Я в
    Шемлегхе под Снегами. Старик болен».
    — Отнеси ему записку. Это ему сразу же закроет рот. Он не
    мог уйти далеко.
    — Конечно, нет. Они все еще в лесу за тем склоном. Наши
    дети бегали смотреть на них, когда они тронулись в путь.
    На лице Кима отразилось изумление, но с края овечьего
    пастбища несся пронзительный крик, похожий на крик коршуна…
    Ребенок, стороживший скот, подхватил крик брата или сестры,
    стоявшей на дальнем конце склона, вздымавшегося над долиной
    Чини.
    — Мои мужья тоже там — собирают дрова.— Она вынула
    из-за пазухи горсть грецких орехов, аккуратно разгрызла один из
    них и начала его есть. Ким притворился ничего не понимающим.
    — Разве ты не знаешь значения грецких орехов, жрец?—
    сказала она застенчиво и подала ему обе половинки скорлупы.
    — Хорошо придумано.— Он быстро сунул бумажку в
    скорлупу.— Нет ли у тебя кусочка воска, чтобы залепить их?
    Женщина громко вздохнула, и Ким смягчился.
    — Платят не раньше, чем оказана услуга… Отнеси это бабу
    и скажи, что послано оно Сыном Талисмана.
    — Да. Истинно так! Волшебником, похожим на сахиба.

    — Нет, Сыном Талисмана, и спроси, не будет ли ответа.
    — Но если он станет ко мне приставать? Я… я боюсь.
    Ким расхохотался.
    — Я не сомневаюсь, что он устал и очень голоден. Горы
    охлаждают любовников. А ты,— у него вертелось на языке слово
    «мать», но он решил назвать ее сестрой,— ты, сестра, мудрая и
    находчивая женщина. Теперь все деревни уже знают, что случилось
    с сахибами, а?
    — Верно. До Зиглаура новости дошли в полночь, а завтра
    они долетят до Котгарха. Народ в деревнях напуган и сердит.
    — Ну и зря! Прикажи жителям деревень кормить сахибов и
    провожать их с миром. Нам нужно, чтобы они подобру-поздорову
    убирались из наших долин. Воровать — одно, убивать — другое.
    Бабу поймет это и задним числом жаловаться не будет. Поспеши.
    Мне нужно ухаживать за моим учителем, когда он проснется.
    — Пусть так. За услугой,— так ты сказал?— следует
    награда. Я — Женщина Шемлегха и подчиняюсь только радже. Я
    гожусь не только на то, чтобы рожать детей. Шемлегх твой:
    копыта и рога, и шкуры, молоко и мясо. Бери или отказывайся!
    Она решительно зашагала в гору, навстречу утреннему
    солнцу, встающему из-за вершины, которая вздымалась в полутора
    тысячах метрах над ними, и серебряные ожерелья звенели на ее
    широкой груди.
    В это утро Ким, залепляя воском края клеенки на пакетах,
    думал на местном языке.
    «Как может мужчина идти по Пути или играть в Большую Игру,
    если к нему вечно пристают женщины? В Акроле, у Брода, это была
    девушка, а потом, за голубятней,— жена поваренка, не считая
    остальных, а теперь еще и эта. Когда я был ребенком, куда ни
    шло, но теперь я мужчина, а они не хотят смотреть на меня, как
    на мужчину. Грецкие орехи, скажи пожалуйста! Хо! Хо! А на
    Равнинах — миндали».
    Он пошел по деревне собирать дань, но не с чашкой нищего,
    которая годилась для южных областей, а как принц.
    Летом в Шемлегхе живут только три семейства — четыре
    женщины и восемь или девять мужчин. Все они набили себе животы
    консервами и смесью из всевозможных напитков, начиная от
    нашатырно-хинной настойки до белой водки, ибо они получили свою
    долю вчерашней добычи. Опрятные европейские палатки были
    изрезаны, ткань их давно уже разошлась по рукам, и все
    обзавелись фирменными алюминиевыми кастрюлями.
    Но люди считали присутствие ламы надежной защитой и без
    угрызений совести угощали Кима всем, что у них было лучшего,
    даже чангом — ячменным пивом, которое привозится из Ла-дакха.
    Потом они высыпали на солнце и сидели, свесив ноги, над
    бездонной пропастью, болтая, смеясь и покуривая. Они судили об
    Индии и ее правительстве только по тем странствующим сахибам,
    которые нанимали их или их друзей в шикари. Ким слушал рассказы
    о неудачных выстрелах в горных козлов, сарау или маркхоров,
    сделанных сахибами, которые уже двадцать лет лежали в могилах;
    причем каждая подробность отчетливо выделялась, как выделяются
    ветви на верхушках деревьев при блеске молнии. Они рассказывали
    ему о своих немудреных хворях и, что важнее, о болезнях своего
    малорослого, но крепкого скота, о путешествиях в Котгарх, где
    живут чужеземные миссионеры, и дальше — в чудесную Симлу, где
    улицы вымощены словно серебром и, представьте себе, каждый
    человек может наняться на службу к сахибам, которые ездят в
    двуколках и швыряют деньги лопатами. Но вот важный и
    отчужденный, тяжело ступая, появился лама, присоединился к
    кружку, болтающему под навесами, и все широко раздвинулись,
    давая ему место. Освеженный чистым воздухом, он сидел на краю
    пропасти с почтеннейшими из жителей и, когда разговор умолкал,
    бросал камешки в пустоту. В тридцати милях по прямой линии
    лежала следующая горная цепь, изрубцованная, изрезанная и
    изрытая, с небольшими щетинистыми пятнами — лесами, каждый из
    которых отнимал день пути в сумраке чащи. За деревушкой гора
    Шемлегха загораживала вид на юг. Казалось, что сидишь в
    ласточкином гнезде под навесом крыши мира.
    Время от времени лама протягивал руку и, руководствуясь
    тихими подсказками собеседников, описывал дорогу на Спити и
    дальше к Северу через Парангла.
    — По ту сторону, там, где горы стоят теснее одна к
    другой, находится Де-Чен (он имел в виду Хан-Ле) — большой
    монастырь. Его построил Таг-Тан-Рас-Чен, и о нем ходит такое
    предание.— Он рассказал это предание — фантастическое
    нагромождение всякого колдовства и чудес, от которого у
    шемлегхцев дух захватывало. Поворачиваясь к западу, он
    показывал на зеленые горы Кулу и отыскивал под ледниками
    Кайланг.
    — Оттуда я пришел давным-давно. Я пришел из Леха через
    Баралача.
    — Да, да, мы знаем эти места,— говорили бывалые люди
    Шемлегха.
    — Я две ночи ночевал у монахов Кайланга. Вот Горы моего
    счастья! Тени благословенные превыше всех теней! Там глаза мои
    открылись на этот мир, там обрел я просветление и там препоясал
    я свои чресла перед тем, как начать Искание. С Гор я пришел, с
    высоких Гор и от сильных ветров. О, справедливо Колесо!— Он
    благословлял Горы, каждую гряду и вершину в отдельности одну за
    другой — обширные ледники, голые скалы, нагроможденные морены
    и выветренные сланцы; сухие плоскогорья, скрытые соленые озера,
    вековые леса и плодородные, орошенные водопадами долины — как
    умирающий благословляет своих родственников, и Ким дивился его
    страстности.
    — Да… да… Нет лучше мест, чем наши Горы,— говорили
    шемлегхские жители. И они удивлялись, как может человек жить в
    жарких, страшных Равнинах, где волы, рослые, как слоны, не
    годятся для пахоты по горным склонам, где, как они слышали, на
    протяжении сотни миль одна деревня соприкасается с другой, где
    люди шайками ходят воровать, а чего не стащат разбойники, то
    заберет полиция.
    Так время незаметно прошло до полудня, и, наконец,
    женщина, посланная Кимом, спустилась с крутого пастбища, дыша

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58