• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    — Гляди, мальчонка!
    Человек вынырнул из темноты буквально в двух шагах. Именно вынырнул,
    сразу, как из воды. В бушлате, на голове фуражка со звездой. Это был Се-
    мен Алексеевич Красильников. Рядом встал еще один человек, с винтов-
    кой…
    Проводив Кольцова, Красильников в тот же день выехал на автомобиле в
    прифронтовую полосу. Фролов остался в Очеретино, в дивизии.
    После наступления белых в районе Луганска была спешно разработана
    операция, которая, по мнению командования, могла приостановить быстрое
    продвижение противника… Для этого предполагалось скрытно передислоци-
    ровать несколько дивизионов тяжелых орудий к рокадной дороге, в район
    предполагаемого движения противника. Расчет был такой: когда пехота и
    конница белых втянутся в пойму реки, по которой проходила дорога, все
    артдивизионы одновременно на десятки километров обстреляют противника
    ураганным огнем. После этого из засад выдвинутся батареи трехдюймовых
    орудий и накроют его шрапнелью. Остальное доделают броневики с пулемета-
    ми и конница. Секретность операции обеспечивали сотрудники Особого отде-
    ла.
    К вечеру Красильников добрался до «своего» артиллерийского дивизиона,
    неподалеку от села Иванополье, и тут же отправился осмотреть окружающую
    местность, проверить, не упущено ли что-нибудь важное. В это время он и
    наткнулся на Юру…
    Юра враждебно всматривался в стоящих перед ним незнакомых людей.
    «Красные, — неприязненно подумал он, — а может, бандиты, те, что налете-
    ли на поезд». И он невольно подался назад.
    — Ну-ну, не бойся, — ласково и в то же время предостерегающе сказал
    Красильников. — Куда идешь? Откуда?
    Юра молчал.
    — Ну и долго мы так в молчанку играть будем? — уже строго сказал Кра-
    сильников. — Отвечай!
    Юра долго с ненавистью смотрел на Красильникова. Все накопившееся в
    его душе горе, вся невысказанная обида вдруг сдавили ему горло, и он ис-
    терично закричал:
    — Я ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу!.. — и, опустившись на траву,
    бессильно разрыдался.
    Красильников склонился к Юре, тихо сказал:
    — Чудно получается! Мы только увидели друг друга… познакомиться не
    успели, а ты уже ненавидишь! Это за что же?
    — Всех вас! Бандиты вы! Бандиты!.. — глотая слезы, еще более слабея
    от отчаяния, чувствуя себя беспомощным, маленьким и никому не нужным,
    выкрикивал Юра.
    — Давай мы с тобой вот о чем договоримся! — Красильников положил ши-
    рокую, успокаивающую ладонь на худенькое плечо Юры. — Ты не кричи. Я
    ведь вот не кричу. А если, брат, закричу, громче твоего выйдет.
    — Все вы бандиты! — исступленно твердил Юра, глядя затравленными гла-
    зами на часового и на этого спокойного, неторопливого человека в бушла-
    те.
    Красильников поморщился. Он понимал, что такое отчаяние от чего-то
    непоправимого, страшного, и жалел мальчонку. Стараясь быть как можно
    спокойней и мягче, произнес:
    — Ну, так мы с тобой ни до чего не договоримся. Заладил свое: «Банди-
    ты, бандиты».
    — А кто же вы? — Мальчик исподлобья с недоверчивым любопытством
    взглянул на Красильникова.
    — Вот это уже другой разговор. Я — командир Красной Армии, — полунас-
    тавительно-полушутливо, как обычно говорят с капризными детьми, сказал
    Красильников. — А зовут меня Семеном Алексеевичем. Можешь меня звать
    просто дядей Семеном.
    А тебя как величать? Юра помедлил с ответом, огляделся по сторонам.
    Эх, сейчас бы вскочить и броситься в кустарник — не догнали бы! А дальше
    что? Снова идти куда глаза глядят, неизвестно к кому, неизвестно
    навстречу чему?
    — Так как же тебя зовут? — с мягкой настойчивостью повторил вопрос
    Семен Алексеевич.
    Что-то дрогнуло в сердце мальчика, и он безразличным тоном, чтобы не
    подумали, что он струсил и сдался, ответил:
    — Ну, Юра…
    — Ну вот! Юрий, значит?.. — неподдельно обрадовался Красильников,
    проникаясь непонятной нежностью к этому настороженному, но умеющему са-
    мостоятельно держаться мальчику. — Познакомились! Пойдем, как говорится,
    дальше. Поскольку ты, человек гражданский, оказался на территории, где
    располагаются военные, я по долгу службы обязан выяснить, кто ты, откуда
    и куда идешь.
    — Какой же вы военный? — с презрительной усмешкой сказал Юра. — Я вот
    возьму наган и тоже буду военным?
    — Хм, — озабоченно вздохнул Красильников. — Кто же тогда, по-твоему,
    будет военный?
    — У кого погоны! — с вызовом выпалил мальчик, лгать он не умел.
    — Вот теперь все понятно!.. Должно быть, у твоего отца есть погоны? —
    многозначительно взглянув на стоящего рядом часового, сказал Красильни-
    ков.
    Юра не ответил.
    — Скажи, а с кем же он воюет, твой отец? С гражданским населением,
    что ли?.. Ну, брат, и полова у тебя в голове! — энергично покачал голо-
    вой Красильников. — Ладно! Разговор у нас с тобой завязался серьезный. А
    время позднее, так что иди за мной.
    Юра осторожно шагнул в темноту следом за Красильниковым. Сзади к ним
    пристроился боец с винтовкой. Так, гуськом, они шли довольно долго. Юра
    хорошо видел спину того, кто назвался Семеном Алексеевичем. Он шел лег-
    ко. Спина была гибкая, широкая. Выпирающие лопатки мерно двигались
    вверх-вниз. У пояса покачивался маузер в деревянной колодке.
    Вскоре деревья расступились, и они вышли на большую поляну. Здесь го-
    рели костры, вокруг которых группами сидели люди. В отсветах пламени на
    фуражках поблескивали звезды. У коновязей фыркали и шуршали сеном лоша-
    ди.
    Они остановились возле красноармейцев, устанавливающих орудие.
    — Где командир? — спросил Красильников.

    — Кто это там спрашивает меня? — раздался недовольный голос, и перед
    ними встал высокий человек с биноклем на груди. Склонив голову набок, он
    внимательно рассматривал Юру. — А это что за личность?
    — Да вот, мальчонку в лесу подобрали, — сказал Красильников.
    — Кто таков? Откуда и куда направлялся? — спросил командир дивизиона,
    ловко скручивая козью ножку. — Почему оказался в лесу? Один шел или с
    тобой еще кто был?
    Человек спрашивал коротко и сердито. Казалось, он не обращал внимания
    на то, что перед ним мальчик, и оттого его вопросы звучали казенно.
    — Я с поезда… — тихо сказал Юра. — Ехал с мамой в Киев, к родствен-
    никам. А по дороге на поезд напала банда… Мама умерла. Ее похоронили
    там, в степи. — Юра дальше ничего не мог вымолвить — горло снова перех-
    ватили слезы, перехватило дыхание.
    Подходили бойцы, понимающе слушали. Один не выдержал, выругался, ска-
    зал:
    — Это Ангел, его работа.
    Командир хмуро подтвердил:
    — Да, это банда Ангела. Мне докладывали, они тут неподалеку на хуто-
    рах объявились. — Он перевел невеселый, недоуменный взгляд на Красильни-
    кова и, хмуро кивнув на Юру, спросил, тем самым как бы отстраняясь от
    участия в судьбе мальчишки: — Ну и куда ж ты его, Семен Алексеевич?
    Моряк решительно заявил:
    — А куда ему ночью! До утра пусть в дивизионе побудет, а там подума-
    ем!..
    Юре отвели самое лучшее место — на снарядных ящиках, аккуратно сло-
    женных друг на друга. Поверх камышовой подстилки Семей Алексеевич бросил
    агатную попону, от которой исходил легкий запах лошадиного пота и све-
    жей, луговой травы, и укрыл Юру шинелью.
    — Намаялся ты за день, парень! — сочувственно и чуть грубовато, чтобы
    не показать своей жалости и доброты, сказал Красильников… — Спи.
    Над головой у Юры в небесной вышине мерцали большие зыбкие звезды, а
    еще дальше, там, в глубине желтого неба, как желтый речной песок,
    явственно проступала звездная даль. Такими яркими звезды видятся только
    в лесу или в горах, где воздух чист и прозрачен. Юра смотрел на звезды и
    невольно прислушивался к ночной жизни артиллерийского дивизиона. Вот не-
    подалеку от него гулко стуча сапогами, на ходу перебрасываясь словами и
    переругиваясь, пробежали артиллеристы. Сквозь густую вязкость, дремы Юра
    расслышал, как командир, тот, что недавно так хмуро расспрашивал его,
    сказал бойцам:
    — Хочу объявить — вам задачу батареи… На рассвете противник по всей
    вероятности начнет движение к селу Иванополье. Двигаться будет по этой
    дороге…
    Потом Юра, все больше погружаясь в сон, думал о том, что ему нужно
    будет во что бы то ни стало добираться, как велела мама, в Киев, к дяде,
    что красные отступают и, наверное, скоро оставят этот город и что папа
    обязательно приедет в Киев и разыщет его. А может быть, даже возьмет его
    с собой на войну. Ведь он не кто-нибудь, а полковник, и ему, конечно,
    это не составит труда. И они будут вместе воевать и вместе разобьют
    красных, и его, Юру, наградят каким-нибудь орденом, и все будут говорить
    о том, какой он смелый.
    На цыпочках к изголовью Юры подошел Красилльников, озабоченно спро-
    сил:
    — Спишь?
    Юра не отозвался. Ему не хотелось сейчас ни с кем разговаривать.
    — Жаль… Хотел тебя чаем побаловать… — тихо, скорее самому себе,
    сказал моряк и, поправив на Юре шинель, бесшумно исчез в темноте.
    Еще какое-то время Юра думал о папе, о войне, об этом странном чело-
    веке в бушлате и незаметно для себя заснул.
    …Проснулся Юра от грохота.
    Все вокруг было в грязно-желтом дыму. И в нем, как призраки, метались
    изломанные человеческие фигуры. Кто-то склонился к самому Юриному уху и
    закричал:
    — Вставай, сынок!.. Ох, мать их, продали нас!..
    Это был командир дивизиона. Он дернул ошарашенного Юру за руку, пота-
    щил за собой.
    Дрогнула земля. Воздух стал нестерпимо твердым. Сноп огня взметнулся
    там, где только что спал Юра.
    И снова нарастающий вой снаряда. Взрывной волной Юру швырнуло на зем-
    лю…
    Раскрыв глаза, Юра отыскал взглядом командира дивизиона. И тотчас
    увидел его, лежащего шагах в двух, с лицом залитым кровью. Командир нес-
    колько раз произнес:
    — Беги, сынок… Беги! — и затих.
    Юра боязливо еще раз взглянул в его сторону. Глаза командира были ши-
    роко раскрыты и незряче смотрели в небо. В углах губ пузырилась кровь.
    Юре стало так страшно, что отнялись руки и ноги — ни никак не мог сдви-
    нуться с места. Потом откуда-то вынырнул запыхавшийся Красильников, нес-
    колько мгновений он, склонившись, стоял — над командиром, словно размыш-
    ляя, что же предпринять, затем поднял Юру и, весь во власти бессильного
    гнева, хрипло, но решительно сказал:
    — Пошли.
    Они спустились в неглубокий овраг, торопливо двинулись по его дну.
    Шагая рядом, моряк сумрачно поглядывая на Юру, потом сказал:
    — Ну прямо тебе расстрел, — и через несколько шагов добавил: — Вот
    что может сделать один предатель. — И вдруг резко остановился, придержал
    рукой Юру: — Послушай, а ну-ка скажи мне толком, кто ты есть?
    Юра растерянно молчал.
    — Ну! — с нарастающей подозрительностью сказал моряк. — Тебя кто сюда
    прислал?
    — Никто меня не посылал… — Юра смотрел прямо в его, внезапно став-
    шие недоверчивыми глаза и угрюмо добавил: — Я же говорил — ехал с мамой
    в Киев.
    — Ну да, к дяде. Это я уже слыхал. А ты правду выкладывай. Всю как
    есть! Все равно ведь узнаем! — торопливо, словно пытаясь уверить себя в
    своем подозрении, бормотал моряк.
    — Я и так правду!.. Я же вам правду!.. — так же торопливо и обиженно
    старался его уверить мальчик.
    Но тут моряк, к чему-то настороженно прислушиваясь, схватил Юру за
    руку. Послышался конский топот, громыханье. Моряк потянул Юру вниз, на
    землю, прошептал:
    — Не шевелись! Может, беляки. — А сам осторожно поднял голову, осмот-
    релся. Потом вдруг вскочил, замахал руками: — Э-гей, товарищи, погодите!
    Теперь и Юра безбоязненно поднял голову и увидел несколько телег с

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    он первым обнаружил шубу.
    — Не трогайте маму! — уже закричал Юра. — Слышите, вы!
    Не тро…
    Мирон схватил Юру за воротник. На миг взгляд Юры в упор уткнулся в
    тусклые зрачки, в рябое лицо.
    — Что, любишь мамочку? — Мирон поволок Юру к двери и с силой толкнул.
    А сам торопливо вернулся к Павло, который — уже с шубой в руках — обыс-
    кивал других, перепуганных насмерть пассажиров и старательно рассовывал
    по оттопыренным карманам бумажники, кольца, часы.
    — Так… здесь все чисто, — удовлетворенно сказал он.
    Но тут его внимание привлекла толстая, аккуратно обернутая в газету
    книга, лежавшая на полу. Он поднял ее, послюнявив палец, перевернул пер-
    вую страницу и, медленно шевеля губами, прочитал по слогам:
    — «Ка-ли-тал…» Ого! — восторженно удивился он. — Гляди, чего чита-
    ют!
    — Возьми, — посоветовал Мирон.
    — Зачем? — удивленно взглянул на него Павло.
    — Прочитаешь, будешь по-ученому капитал наживать, — наставительно
    произнес Мирон.
    Павло внимательно посмотрел на него, сунул книгу за пояс и пошел
    дальше.
    Мирону же что-то почудилось, легкий какой-то шорох наверху. Он встал
    на лавку, затем на столик, потянулся к самой верхней полке. И уперся
    глазами в черный ствол нагана, который направил на него Кольцов.
    Павло, вышагивая по вагону, обернулся, издали полюбопытствовал:
    — Ну что, есть там кто?
    — Н-никого, — выдавил из себя Мирон и, повинуясь движению неумолимого
    зрачка нагана, медленно, как лунатик, сполз вниз. Не оглядываясь, так же
    медленно и осторожно, словно боясь задеть за что-нибудь хрупкое, вышел в
    коридор, сделал несколько шагов. Остановился. И вдруг резко рванулся в
    соседнее купе, выхватил кольт и разрядил всю обойму в верхнюю часть пе-
    регородки. Полетели щепки.
    Настороженно прислушался. Тишина.
    — Ты чего? — спросил прибежавший с револьвером в руке Павло.
    — А ну погляди, прикончил я того гада, что наверху? — приказал Мирон.
    Павло боязливо привстал на столик и так же боязливо заглянул на полку
    — там никого не было. Павло облегченно покачал головой.
    …Юра еле-еле поднялся с насыпи. Болела шея, саднило локти, по всему
    телу разливалась вязкая, ватная слабость, удушливый комок подступил к
    горлу. Возле состава суматошно метались бандиты, тащили узлы, чемоданы,
    по жнивью тряслась тачанка с пулеметом.
    Поравнявшийся с вагоном всадник, бросив поводья на луку седла, с удо-
    вольствием разглядывал новенькие «трофейные» сапоги. И вдруг что-то
    большое, темное пронеслось мимо Юры, обрушилось на всадника. Бандит ох-
    нул и выронив сапоги, по-
    летел на землю. А в седле уже оказался другой человек. Вздыбив коня,
    он повернул его в степь. Лицо всадника на мгновение открылось Юре — он
    узнал Кольцова.
    Раздались крики, кто-то выстрелил. И еще… Всадник скакал по жнивью.
    И тут наперерез ему, круто развернувшись, помчалась тачанка.
    Юре было хорошо видно, как здоровенный детина, прильнув к пулемету,
    долго старательно целился — видимо, никак не мог поймать скачущего всад-
    ника в рамку прицела.
    — Живьем его! Живьем его берите! — услышал Юра чей-то хриплый, зло-
    радный крик.
    Резанули очереди — и конь рухнул на всем скаку. Всадник вылетел из
    седла и кубарем покатился по земле. Затем торопливо вскочил, чтобы бе-
    жать. Но к нему со всех сторон уже неслись ангеловцы.

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    Юрина мама умерла тихо, не приходя в сознание.
    Когда ангеловцы умчались в степь, когда их последняя, тяжело гружен-
    ная награбленным добром бричка скрылась за горизонтом и за ней рассея-
    лось рыжее облако ныли, людей покинуло оцепенение, они задвигались, за-
    говорили, стали выходить из вагонов.
    Вынесли убитых и уложили их рядышком на траву. Убитых было одиннад-
    цать.
    Двое мужчин подхватили легкое тело Юриной матери и тоже вынесли из
    вагона, положили в ряд с убитыми.
    Юра, натыкаясь на людей, как слепой, пошел следом, присел возле мате-
    ри. Он не плакал — слезы где-то внутри его перегорели. Он отрешенно
    смотрел на изменившееся, внезапно удлинившееся мамино лицо, как будто
    она вдруг чему-то раз и навсегда удивилась…
    С Юрой пытались разговаривать, но он не отвечал. Кто-то сердобольный
    настойчиво пытался всунуть ему в руку вареное яйцо и пирожок с гороховой
    начинкой. Он молча принял и бережно положил у изголовья матери, еще не
    смея поверить в то, что она умерла. Все вокруг казалось Юре зыбким, не-
    реальным.
    Трое паровозников принесли лом и две лопаты. Стали долбить землю пря-
    мо возле дороги. Но потом подошел еще кто-то и посоветовал копать
    дальше, под деревьями. Земля там мягче, и место заметнее.
    Наскоро вырыли неглубокую яму, стали переносить мертвых. Юра оглядел-
    ся, увидел разрытую землю, людей, которые осторожно поднимали убитых…
    Какая-то неясная, неоформившаяся мысль не давала ему покоя. Что-то он
    должен был сделать для мамы. «Но что, что?» — не мог он сосредоточиться.
    Юра погладил ее голову, лицо, непривычно холодное и отчужденное.
    Рядом железнодорожники покрывали рогожей тело убитого. Юра всматри-
    вался — это был тот здоровенный голубоглазый па — рень, который невольно
    помог ему пробраться к поезду. «И он тоже? — вяло подумал Юра. — Только
    что был живой, такой сильный, и вот нет его. И мамы нет… Сейчас ее
    унесут, положат вместе со всеми…»
    И вдруг понял, что должен сделать, беспокойно задвигался, отвернул
    полу своей гимназической куртки, нащупал под подкладкой небольшой паке-
    тик: это мама зашила ему, когда они собирались в дорогу. Там были два
    колечка, сережки, еще какаято безделушка. Нетерпеливыми, непослушными

    пальцами Юра пытался оторвать подкладку, но зашито было крепко, и тогда,
    нагнувшись, он рванул ее зубами — вот он, пакетик. Вскочив, Юра напра-
    вился к железнодорожникам, напряженно вглядываясь в их лица.
    Потом он никак не мог вспомнить, что же говорил, как упросил их вы-
    рыть для мамы отдельную могилу. Вначале его и слушать не хотели, а когда
    он раскрыл ладонь с мамиными драгоценностями, самый старший из железно-
    дорожников, еще больше посуровев лицом, решительно отодвинул его руку:
    — Эх, баринок, не все купить можно, а ты… Убери, спрячь.
    И Юра, испугавшись, что рассердил этих людей, что сам все испортил,
    заговорил еще горячей, бессвязней. И его боль, его горе, видимо, и по-
    могли. Тут же, рядом с общей могилой, железнодорожники выкопали еще од-
    ну, совсем маленькую. И Юра копал вместе с ними, второпях, неумело, не
    помогая ничуть, а скорее мешая, но никто не сказал ему об этом, никто не
    отстранил. И вновь все звуки, все движения возле него ушли куда-то дале-
    ко, прикрылись плотной пеленой.
    К Юре подходили мужчины и женщины, говорили, что скоро уйдет поезд,
    что ему нужно ехать, что маму не вернуть и следует подумать о себе.
    Юра оцепенело сидел возле могилы, не поднимая головы, и единственное
    желание владело им — чтобы все ушли, оставили его в покое. Ему нужно бы-
    ло разобраться, понять происшедшее.
    Потом несколько раз протяжно гудел паровоз. Заскрежетали, трогаясь с
    места, вагоны. И вскоре все затихло…
    Словно подчеркивая глубокую, степную тишину, где-то неподалеку от Юры
    закричала перепелка: «пить-полоть!» Отозвалась другая. Взметнулись в не-
    бо жаворонки. Жизнь продолжалась…
    Только теперь, когда вокруг никого не было, Юра дал волю слезам. Он
    плакал, прижав лицо к земле, не ощущая ее колючей сухости. И еще долго
    лежал, прижавшись к могильному холмику. Видения прошлого вдруг встали
    перед ним, и он так обрадовался, так жадно к ним потянулся, желая удер-
    жать их как можно дольше, хотя бы мысленно побыть в той своей жизни, где
    все было привычно, светло и защищено, в той жизни, которую так безжа-
    лостно смяли грозные непонятные события последнего времени.
    Он увидел большую комнату в их имении под Таганрогом, свою любимую
    комнату с высокими зеркальными окнами, с камином, перед которым мог про-
    сиживать часами, безотрывно следя за причудливой игрой огня, своей фан-
    тазией оживляя страницы прочитанных книг. Описания путешествий стали са-
    мым любимым чтением. Он жил как бы двойной жизнью — одна состояла из
    ежедневных, привычных занятий: еды, уроков музыки, французского и немец-
    кого языков, поездок в гости, позже этот ряд продолжили гимназия и до-
    машние задания. В этой жизни он был по обязанности. Но вот, сидя перед
    камином с книгой в руках, он вступал в иной мир, где было столько опас-
    ностей, смены картин и лиц!
    Бесконечно долго мог бродить Юра в этом выдуманном мире, и только го-
    лос мамы и ласковые ее руки возвращали его к привычному теплу родного
    дома.
    На краю их огромного парка росли густо сплетенные кусты бузины, про-
    бивавшаяся сквозь них тропинка вела к пруду. Здесь, среди тишины и пол-
    ного безлюдья, были у Юры места не менее любимые, чем старое кресло у
    камина. Возле пруда и разыскал его в тот летний день их старый садовник.
    «Барин, вас зовут», — сказал он. А по тропинке к пруду бежала мама в бе-
    лом платье, праздничная, сияющая, следом за — нею легко и — упруго шел
    высокий офицер с загорелым лицом. Это был отец.
    Весь день они втроем ходили по парку, и мама тихо и напевно читала
    стихи. Ее голос то звенел, то замирал, глаза мерцали, лицо бледнело от
    волнения, и Юра заражался этим волнением, ощущением чего-то невыразимо
    прекрасного, ряди чего хотелось жить и мечтать.
    «Ты мужчина, — как-то сказала — мать. — И конечно, должен быть
    сильным и ловким. Но душа — твоя должна чувствовать красоту, Юра. Без
    этого жизнь никогда не будет полной…»
    Тот приезд отца был последним — началась революция. С тех пор в Юрину
    жизнь ворвалось так много непонятного, трудного, произошло так много пе-
    ремен. Знакомые, посещавшие — Львовых, прежде такие уверенности, спо-
    койствия, стали суетливыми, они часто спорили. Мама отсылала Юру из ком-
    наты, но он слышал обрывки их разговоров, хотя и велись они вполголоса.
    Из этих обрывков он пытался сложить картину происходящего. Единственное,
    что он понял — это противоборство красные и белых. Красные подняли сму-
    ту, разрушили прежнюю жизнь, а белые встали на ее защиту; и скоро, очень
    скоро все будет по-прежнему.
    Проходили дни, но ничего не возвращалось… Незадолго до их отъезда в
    Киев незнакомый человек принес маме весть, что папа жив и находится в
    Ростове. Этот человек и посоветовал маме ехать в Киев. Юра слышал, как
    он сказал: «Наши скоро там будут, и вы встретитесь с мужем…»
    Что же теперь станет с Юриной — жизнью, теперь, когда все рухнуло?
    …Склонилось к горизонту большое, расплавленное от зноя солнце. Тень
    от деревьев легла на могилу. Прошелестел сухими листьями ветер — пред-
    вестник наступающей ночи.
    Юра не знал, как ему жить дальше, что делать, как поступить. Доби-
    раться ли к дяде в Киев или, быть может, вернуться обратно, в пустой,
    покинутый ими дом?
    В звонкой степной тиши он вдруг явственно, услышал далекие раскаты
    грома. Впрочем, небо было ясное, без единого облачка. Юра, понял, что
    это не гром, а звуки далекой артиллерийской канонады. Значит, там идет
    сражение.
    Юра быстро поднялся, сразу решив идти туда — ведь там воюет с красны-
    ми его отец. Он так обрадовался канонаде, подсказавшей ему выход из этой
    безысходности. Он не думал о том, как найдет отца во фронтовой неразбе-
    рихе и найдет ли. Вернее, эти мысли вспыхивали в глубине его сознания,
    но он не задерживался на них, потому что перед ним забрезжила надежда и
    потерять ее было невозможно. И Юра пошел в сторону канонады. Он шел,
    часто оглядываясь на могильный холмик, пока не затерялся этот холмик
    среди неровностей степи.
    Впереди темной гребенкой встал лес.
    Не колеблясь, Юра вошел в него. Он не выбирал дороги, шел напрямик,
    иногда продирался через низкорослый кустарник, — брел в высоких росных
    травах.
    — Стой! — Окрик прозвучал неожиданно, резко, — как удар. И Юра, при-
    сев, ткнулся толовой в кусты. — Кто идет? — спросил тот же голос, клац-
    нул затвор. И через мгновение кто-то по-прежнему невидимый приказал: —
    Выходи, стрелять буду!
    Втянув голову в плечи, всматриваясь в темноту, Юра медленно пошел
    вперед. Исподлобья глядел туда, откуда звучал голос,
    — Подойди ближе!
    Юра сделал еще несколько шагов и оказался в центре крохотной поляны.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    стараясь не глядеть мальчику в глаза.
    Губы у Юры задрожали.
    — Нам надо в Киев…
    — Так сколько еще до того Киева? До Екатеринослава-то никак не дое-
    дем! А она, сдается, у тебя тифует. Заразная.
    — Не тронь мальчонку, без тебя ему тошно. — С верхней полки свесился
    человек в форме железнодорожника. — С такой ряшкой тебе на фронте вое-
    вать, а не тут с мальчонкой.
    Юра вышел в коридор, встал возле соседнего купе. Там ехали военные.
    Среди них Юра увидел и своего спасителя.
    Высокий военный со смуглым, калмыцким лицом, щеголевато затянутый в
    новенькие, поскрипывающие при каждом движении ремни, возбужденно расска-
    зывал:
    — Что и говорить, Шкуро мы прохлопали. Его конный корпус зашел к нам
    в тыл и ударил по тринадцатой армии. И конечно, белые прорвались к Лу-
    ганску…
    «Наверно, красный командир, — с неприязнью подумал о нем Юра, — вон
    как огорчается!»
    — Это как же вас понимать, товарищ? — заинтересованно переспросил си-
    девший против рассказчика человек с глубокими залысинами, и Юре показа-
    лось, что слово «товарищ» он произнес с едва заметной иронией. — Выхо-
    дит, красные… мы то есть… оставили Луганск?
    — Да, позавчера там уже были деникинцы, — подтвердил человек с кал-
    мыцким лицом, передернув плечами, отчего ремни на нем тонко заскрипели.
    Юрин спаситель в разговор не вмешивался. Он встал, равнодушно потя-
    нулся и полез на самую верхнюю, багажную, полку.
    — А вы что же, товарищ Кольцов, решили поспать? — спросил все тот же,
    с глубокими залысинами. И Юра вновь приметил, что слово «товарищ» теперь
    прозвучало в иной тональности — в том круге людей, среди которых он жил
    с родителями, так произносили слово «господин».
    — Да, вздремну немного, — уже с полки ответил Кольцов.
    В купе стало тихо. Юра отвернулся к окну, начал смотреть на пробегаю-
    щую мимо степь…
    Полотно железной дороги было перегорожено завалом из старых шпал.
    Вокруг завала сновали люди. Одеты они были кто во что: в офицерские
    френчи, кожаные куртки, зипуны, армяки, гимнастерки, сюртуки, в жилетки
    поверх огненно-красных рубах. Мелькали среди них люди в бурках, в укоро-
    ченных поповских рясах и даже в гусарских ментиках. Многие крест-накрест
    перепоясаны пулеметными лентами, на широких ремнях и на поясных веревках
    — рифленые гранаты, револьверы, у большинства в руках винтовочные обре-
    зы. На головах картузы, бараньи шапки, шляпы и даже котелки.
    Неподалеку, у больших дуплистых деревьев, было привязано десятка два
    лошадей. Тут же стояла тачанка с впряженной в нее тройкой гнедых коней.
    На задке тачанки косо прибита фанера с надписью: «Вей красных, пока не
    побелеют! Бей белых, пока не покраснеют!» В тачанке рядом с пулеметом
    стояла пишущая машинка. Над нею склонился огромный верзила, выполняющий
    обязанности пишбарышнн. По другую сторону пулемета сидел сам батька Ан-
    гел, в сером «зипуне — кряжистый мужик с темным угрюмым лицом и неухо-
    женной старообрядческой бородой.
    Ровным сумрачным голосом батька Ангел диктовал очередной приказ:
    — А еще объявляю по армии, что Мишка Красавчик и Колька Филин, кото-
    рые вчерась на хуторе Чумацком изъяли из сундука тамошнего селянина
    двадцать золотых царской чеканки и утаили их от нашей денежной казны,
    будут мной самолично биты плетью по двадцать раз каждый. По разу За каж-
    дый золотой. Все. Точка. Стучи подпись. Командующий свободной анар-
    хо-пролетарской армией мира и так далее…
    Огромный детина печатал приказ на «Ундервуде» с такой легкостью и
    быстротой, что самая первоклассная машинистка лопнула бы от зависти. При
    этом он еще успевал грызть семечки, кучей насыпанные рядом с машинкой.
    — Написал?.. Так… Пиши еще один приказ… Не, не приказ, а письмо.
    Пиши. Разлюбезный нашему сердцу брат и соратник Нестор Иванович! Пишу
    вам письмо из самой гущи боев за нашу анархо-пролетарскую государствен-
    ность…
    В это время возле тачанки возник на запаленном коне парень в залом-
    ленной набок смушковой шапке.
    — Батько, потяг подходит! — ликующе объявил он, и глаза у него бешено
    заплясали под смушком.
    — Ну, ладно. Опосля боя допишем, — сказал Ангел «машинистке» и, встав
    на тачанке во весь рост, протяжно скомандовал: — Готовсь к бою!..
    Бандиты забегали, засуетились. Дождались! Наконец добыча! Те, что по-
    бойчей да порасторопней, повскакали на коней и, вытаптывая последние
    хлеба, гикая и азартно выкрикивая матерную брань, помчались навстречу
    приближающемуся поезду.
    …Тревожно загудел паровоз, резко, толчками стал останавливаться. И
    тотчас с двух сторон дробно застучали лошадиные копыта. Сухие щелчки
    выстрелов смешались с конским ржанием, выкриками и разбойничьим посвис-
    том.
    Пассажиры повскакивали с мест, кинулись к окнам и увидели мчащихся к
    вагонам пестро одетых всадников. Следом тряслись несколько бричек. А уж
    за ними, изо всех сил волоча по пыли винтовки, бежали пешие.
    Несколько пуль щелкнуло по крыше вагона. Со звоном разбилось стекло.
    Пассажиры отхлынули от окон.
    Первым к площадке вагона подскакал широкоплечий парень с развевающи-
    мися соломенными волосами. У него было круглое благообразное лицо, прав-
    да побитое оспой, — в другое время и в иной ситуации он бы скорее сошел
    за добросовестного пахаря и примерного прихожанина, нежели за грабителя.
    Лихо, прямо с седла он прыгнул на вагонную площадку. Следом, цепляясь
    друг за друга оружием, в вагон ввалилось еще несколько человек.
    В коридор навстречу бандитам выскочили командиры Красной Армии, за
    ними — всполошенные гиканьем и выстрелами Волин и Дудицкий. Но от двери
    в конце коридора неистово крикнули:
    — Наза-ад! Не выходить!
    Один из командиров поспешно отстегнул кобуру, рванул наган.
    Светловолосый бандит кинулся всем корпусом вперед и, почти не целясь,
    привычно, навскидку выстрелил — командир выронил наган и, недоуменно
    прижимая руки к животу, рухнул на пол.
    Остальные шарахнулись обратно на свои места.

    — Молодец, Мирон! — похвалил светловолосого тот, что был в смушковой
    шапке. Поигрывая плетками, они пошли по вагону.
    — У кого еще пистоли есть?
    Пассажиры подавленно молчали, отводя глаза в сторону: не дай бог
    что-то во взгляде не понравится!
    Светловолосый встал перед командирами Красной Армии. У него не было
    передних зубов, и он нещадно шепелявил:
    — Кто такие будете?
    Командир с калмыцким лицом посмотрел на убитого товарища, зло отве-
    тил:
    — Не видишь, что ли? Командиры Красной Армии!.. А дальше что?
    — Ты гляди, еще шебуршатся! — удивленно покачал головой бандит в
    смушковой шапке. — А ну, выходь на свет божий! Там поглядим, что с вами
    делать дальше!..
    Командир с калмыцким лицом взглянул на еще одного своего, совсем юно-
    го, товарища, и тот встал рядом с ним. Они молча вышли из вагона.
    — Мирон! Как думаешь, в расход их или же батьке показать? — обернув-
    шись к напарнику, спросил — ангеловец в смушковой шапке. Его так и рас-
    пирало от сознания, что в руках столько людских жизней.
    — Всех военных батько велел сперва ему показывать! — неохотно сказал
    Мирон и уставился на поручика Дудицкого: — А ты почему не выходишь?
    Вконец растерявшийся поручик сбивчиво заговорил:
    — Видите ли, мы… мы с этими людьми ничего общего не имеем и к Крас-
    ной Армии тоже… мы…
    — Короче! — потребовал Мирон и недобрыми глазами посмотрел прямо в
    переносье поручику, словно прикидывая, куда выстрелить.
    Тогда Волин отстранил Дудицкого и сухим, официальным голосом сказал:
    — Я так понимаю, что вы наши союзники в борьбе с красными?
    — Чего? — не понял Мирон.
    — Мы — офицеры. Офицеры белой армии, — пояснил Волин. — Я — ротмистр,
    он — поручик, еще с нами…
    — Беляки, значит? — криво ухмыльнулся Мирон. — К Деникину чесали?..
    Ступайте туда же, до компании с красными!
    — Нас что… расстреляют? — испуганно спросил Дудицкий.
    — Може, расстреляют, а може, нет. Как батько решит! — ощерился Мирон,
    наслаждаясь замешательством господ белогвардейцев.
    — Какой еще батька? — не понял Волин.
    Мирон с головы до ног смерил его удивленно-насмешливым взглядом, пре-
    небрежительно сказал:
    — На сто верст вокруг тут только один батько, Батько Ангел. Если он
    пожелает, может, перед смертью будете иметь счастье побеседовать с
    ним…
    Затем ангеловцы согнали всех военных в одну группу. Кольцова среди
    них не было.
    Мирон угрюмо и деловито оглядел красных командиров и офицеров, словно
    отыскивая, к чему придраться, задержал взгляд на начищенных до блеска
    сапогах ротмистра Волина, отставив ногу вперед, спросил:
    — Какой размер?
    — Что? — Волин поднял на него глаза, в которых были одновременно и
    презрение, и льстивость.
    — Сапоги, спрашиваю, какого размеру? — бесцеремонно разглядывая выра-
    жение волинского лица, бросил Мирон.
    — Сорок второй.
    — Павло, а Павло! — бросил ангеловец куда-то вдаль вагонов.
    — Чего? — донеслось издалека.
    — Погляди на сапоги, вроде получше моих будут! — выказал хозяйствен-
    ную жилку Мирон и строго прикрикнул на Волина: — А ну, ваш благородь,
    скидывайте сапоги! Все одно они вам уж больше не пригодятся… Да пожи-
    вей, рас-тара-рах! Что за народ! А еще офицеры!
    Волин нехотя сел на землю и стал снимать сапоги, губы у него дрожали
    от обиды и бессилия.
    Мирон насмешливо любовался унижением ротмистра, а когда ему это нас-
    кучило, перевел взгляд своих беловатых глаз на Дудицкого, впавшего в
    растерянную неподвижность. Из левого кармана кителя поручика свешивалась
    цепочка. Мирон ловким движением потянул за цепочку, извлек часы и опус-
    тил их себе за пазуху.
    — Ах, лучше бы я их подарил Софье Николаевне! — невольно вырвалось у
    поручика.
    — Чего бормочешь? Ну, чего бормочешь, белогвардейская шкура! — лениво
    ощетинился Мирон. Он уже утратил интерес к пленным и с безразличным ви-
    дом отвернулся.
    Несколько конных ангеловцев с карабинами на изготовку окружили плен-
    ных военных и погнали их в сторону от железной дороги, напрямик через
    степь.
    А Мирон и Павло, сбыв пленных, заторопились обратно в вагон, где про-
    должался грабеж, слышались истошные крики, бабья визгливые причитания,
    униженные мольбы владельцев тучных узлов. Иногда раздавались гулкие оди-
    ночные выстрелы.
    Затравленно прижимаясь к больной матери, Юра расширенными от ужаса
    глазами смотрел, как вооруженные люди стаскивали с полок чемоданы, швы-
    ряли их на пол и разбивали, как тащили узлы, корзины с едой и скарбом и
    бросали через окна вагонов.
    Внезапно Юра почувствовал толчок в спину носком сапога. И кто-то над
    его головой весело и зычно гаркнул:
    — Мирон, я тут шубу нашел! В аккурат такая, как Оксана просила.
    Юра обернулся, но увидел перед собой сапоги с тяжелыми подошвами,
    длинные ноги в фасонистых галифе. Рядом, как змея, покачивалась ременная
    плеть.
    — Бери! — послышался другой голос.
    — Так в ей человек!
    Мирон возник рядом с Павлом как из-под земли. Хозяйски оглядел шубу,
    которой была укрыта мать Юры, и даже не выдержал — погладил своей
    большой рукой нежно струившийся мех.
    — Хороша-а шуба-а! — медленно и удивленно протянул он, еще чувствуя
    на ладони влажный холодок от прикосновения к меху.
    Юра вскочил, глаза у него горели негодованием, он быстро заговорил,
    запинаясь и размахивая руками:
    — Не трогайте маму! Она больна. У нее температура!
    — Смотри, слова-то какие знает! Господчик! — насмешливо сказал Павло
    и выразительно поиграл плетью. У него было грубое скуластое лицо с крас-
    новатыми, обветренными щеками, из-под заломленной смушковой шапки на лоб
    ниспадали темные волосы.
    — Живее, Павло! Торопись! — нетерпеливо приказал Мирон, жалея, что не

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    они рано: в середине мая — слыханное ли дело! — зерно уже плохо держа-
    лось в колосе и, сморщенное, жалкое, просыпалось на землю.
    Степь поражала малолюдством. Лишь кое-где Кольцов замечал мужиков,
    словно нехотя машущих косами. Косилок вовсе не было. Видно, даже старые
    и хромые лошади были заняты на войсковых работах.
    Кольцов стоял на площадке вагона и курил.
    — Слышь-ка, парень, оставь покурить, — попросил бдительно сидящий на
    узле небритый дядька с мрачно Сросшимися бровями.
    Кольцов оторвал зубами конец цигарки и протянул дядьке окурок.
    Устало стучали колеса. В вагоне было душно, пахло карболкой, потом и
    овчинами. На полках и в проходах густо скучились люди. Сидели и лежали
    на туго набитых наторгованной рухлядью мешках, на крепко сколоченных из
    толстой фанеры чемоданах. Жевали хлеб. Дымили самосадом. Лениво перего-
    варивались, Кольцов слышал отрывки чужих разговоров — ему было интересно
    знать, о чем думают люди, к чему стремятся, как пытаются разобраться в
    сложных событиях гражданской войны. В дороге человек обыкновенно любит
    пооткровенничать; даже те, кто привык отмалчиваться, в дороге бросаются
    в спор.
    — Мени уже все одно какая власть, остановилась бы только, — жалея се-
    бя, выговаривала наболевшее баба с рябым, простоватым лицом и в мужиц-
    ких, не по ноге, сапогах. — Я вже третий день на оцэй поезд сидаю. Може,
    батько вже и помэр…
    Было странно слышать, что кто-то сейчас, в такое время, может поми-
    рать своей собственной смертью, и люди отводили от женщины равнодушные
    глаза.
    В другой компании дядька в чапане под ленивый перестук колес певучим
    голосом рассказывал соседям про свои мытарства, а выходило, что не
    только про свои — про общие.
    — Кажду ночь убегаем из свово хутора в степь. То архангелы — трах-та-
    рарах! — набегут верхами, то Маруся — горела бы она ясным огнем! — прис-
    качет, то батька Ус припожалует. А теперь еще и батька Ангел в уезде
    объявился.
    — Ну и с кем же они войну держат? — поинтересовался разговором про-
    толкавшийся поближе мужик со сросшимися бровями.
    Павел, прислонясь к двери, слушал: разговор поворачивался на самое
    главное — как жить теперь крестьянину, какой линии держаться.
    — Бис их знает, — признался разговорчивый дядька в чапане, и в его
    голосе прозвучала уже не жалоба, а ставшая равнодушием обреченность. —
    Скачут по полю, пуляют друг у дружку, а хлеба им дай, сала им дай, само-
    гону дай и конягу тоже дай. Скотину всю повыбили, хлеб вон на корню го-
    рит, осыпается…
    — Беда, беда, — качнул головой небритый дядька, старательно заворачи-
    вая в тряпицу кольцовский окурок, — ружьем его, сало, не испекешь…
    — Выходит, нашим салом нам же по мурсалам, — философски заключил
    дядька в кожухе.
    Разговор как костер: были бы слова — сам разгорится. С верхней полки
    — не выдержал! — отозвался мужик с тщательно расчесанной старообрядчес-
    кой бородой:
    — У нас то же самое. Налетели. Всех обобрали. Бумагу, правда, остави-
    ли для успокою. С печатью. Пригляделись, а на печати — дуля.
    — «Всех обобрали»… У злыдня что возьмешь? — тихо сказал сидящий в
    уголочке на мешках маленький горбатый мужичок. Он оценивающе стрельнул
    по сторонам живыми цыганскими глазками и, убедившись, что публика вокруг
    него такая же мешочная да чемоданная, добавил: — За красных они.
    — Може, за красных, може, и за белых, — дипломатично сказал мужик с
    верхней полки и с равнодушным видом почесал бороду. — Моему соседу Степ-
    ке теперь все равно, за кого они были. Коня забрали и полруки шашкой
    отхватили, чтоб, значит, за коня не цеплялся. Так что ему теперь все од-
    но, кто это были, белые или красные. У него-то руки нету — все!..
    За тонкой перегородкой, в соседнем купе на нижней полке, лежала еще
    довольно молодая женщина. Она была покрыта шубкой, а ноги — пледом. Ее
    бил озноб. Открыв затуманенные жаром глаза, она прошептала пересохшими,
    белыми губами:
    — Пить…
    Узкоплечий мальчик в гимназической форме, который тоже прислушивался
    к разговору мужиков, встрепенулся, поднес к губам матери бутылку:
    — Пей, мама!
    Женщина стала пить маленькими глотками, слегка приподняв голову, и
    тут же бессильно уронила ее на грудь.
    — Что белые, что красные — все одно, — доносился из-за перегородки
    задумчивый голос дядьки с верхней полки. Видно, такой он человек: не
    выскажется до конца — не уймется. — Мужик на мужика петлю надевает.
    Про-опала Россия!
    — Ты слышишь, мама… — прошептал мальчик, недружелюбно прислушиваясь
    к разговорившимся мужикам.
    — Что? — тихо, отрешенно спросила женщина.
    — Они белых ругают! — тихо возмутился мальчик.
    — Они заблуждаются, Юра… Сейчас многие заблуждаются… — Несколько
    мгновений она молчала, откинув голову назад и закрыв глаза. Отдыхала или
    собиралась с мыслями. Затем снова прошептала: — Красные, Юра… красные
    — это… разбойники. Россию в крови потопить хотят. А белые против…
    против них… все равно как Георгий Победоносец… в белых одеждах… —
    Язык у нее стал заплетаться, потрескавшиеся от внутреннего жара губы еще
    плотнее сомкнулись, но ей, видно, хотелось объяснить сыну смысл происхо-
    дящего. Она собралась с силами н, превозмогая слабость и головокружение,
    продолжила почти восторженно: — Да, в белых одеждах… И совесть белос-
    нежная, чистая. Поэтому белые… — И в самое ухо, словно дыша словами,
    совсем неслышно закончила: — Ты, Юра, должен гордиться, что твой отец в
    белой армии… Ты слышишь? Ты должен гордиться…
    Мальчик слушал слова матери, и сердце его переполняла гордость за от-
    ца, потому что отец у него был красивый и добрый, а значит, и дело его
    должно быть красивым и добрым.
    Юра заботливо поправил в ногах матери плед и ответил:
    — Да, мама. Слышу.
    Вдали пронзительно загудел паровоз. Мать Юры открыла глаза, темные от
    боли или оттого, что в вагоне было темно, и беспокойно спросила:
    — Уже Киев?

    — Нет, мама. Киев еще далеко.
    Женщина бессильно откинулась назад, пряди волос открыли ее высокий,
    чистый лоб, и в неясной тревоге она сказала:
    — Ты адрес помнишь?
    — Помню, помню, мама, — успокоил ее мальчик. — Никольская улица.
    — В случае чего, — через силу выговорила она, — дядя тебя примет…
    Он многим обязан папе…
    — Не нужно об этом, — испуганно попросил мальчик: его все больше пу-
    гали слова матери, ее безнадежный тон, прерывистое, учащенное дыхание и
    холодный пот на ее лбу.
    — Папа тебя разыщет… и вы будете вместе, — продолжала в горячке ле-
    петать женщина.
    — Не нужно! Не нужно! — настойчиво, в каком-то недетском оцепенении
    стал твердить Юра, и на глазах его выступили слезы жалости и первой оби-
    ды на мир. — Я не хочу, чтобы ты говорила об этом.
    — Да, да, конечно, — отстранение от жизни ответила мать. — Это я так.
    …Возле ничем не примечательной станции поезд остановился. Из окна
    вагона хорошо была видна старая, с обшарпанными стенами водокачка.
    Мать время от времени просила воды, Юра взял пустую грелку и поднял-
    ся.
    — Не отходи от меня, Юра, — последним усилием воли прошептала женщи-
    на, хотела взять его за рукав, потянуть к себе, но тут же впала в за-
    бытье.
    Прижимая к груди грелку, переступая через узлы и вповалку спящих лю-
    дей, Юра поспешно выбрался из вагона. Вокруг было пустынно. Минута-две
    понадобились ему, чтобы набрать в грелку воды и вернуться. Но вокруг ва-
    гона уже гудела толпа: люди набежали с пыльной привокзальной площади, из
    низкорослого пропыленного леска, который тянулся вдоль путей.
    Всего несколько шагов отделяло Юру от вагона, но к нему никак нельзя
    было ни протиснуться, ни прорваться — густая стена неистово орущих, цеп-
    ляющихся за поручни вагонов людей загородила ему путь. В слепом отчаянье
    мальчик кидался на чьи-то спины, узлы, чемоданы. Все это закрывало доро-
    гу, высилось непроходимой стеной, в которой не было даже самой маленькой
    лазейки.
    — Пустите! Пожалуйста, пропустите! — громко просил мальчик, пытаясь
    пробиться, протиснуться, вжаться в толпу — лишь бы поближе к вагону, где
    была его больная мать. — Пропустите! Я с этого поезда! Я уже ехал!.. —
    Но его голос тонул в истошном крике, визге и ругани множества глоток,
    крике, вобравшем в себя яростные проклятия отчаявшихся людей, громкий
    плач и мольбу…
    Пронзительно, коротко свистнул паровоз, и на мгновение толпа умолкла,
    оцепенела, словно наткнулась на пропасть, и вдруг еще неистовей взорва-
    лась гулом и подалась вся разом к вагонам, сминая тех, кто был вплотную
    к ним. Поверх взметенных голов, поднятых узлов, поверх чьего-то судорож-
    но рубившего воздух кулака Юра увидел, как внезапно сместились, неотвра-
    тимо поплыли вправо облепленные раскрасневшимися мужиками и бабами крыши
    вагонов, и, рванувшись в последнем, отчаянном порыве, почувствовал впе-
    реди себя пустоту и на какое-то мгновение, словно зависнув над бездной,
    потерял равновесие, но тут на него всей своей тяжестью опять надвинулась
    толпа, и, сжатый со всех сторон людьми и узлами, задыхаясь от бессилия и
    страха, он наткнулся на ту же непреодолимую, неистово орущую стену.
    Теперь на Юру давили сзади, сильно давили в спину чем-то твердым. Он
    задохнулся было, захлебнулся собственным стоном и вдруг вылетел к самому
    краю насыпи. На мгновение обернувшись, увидел вплотную за собой высокого
    здорового парня в распахнутом, разорванном пиджаке, его широко открытый
    рот, выпученные глаза. Взмахнув большим баулом, которым действовал как
    тараном, парень забросил его на головы стоящих на подножке и вцепился в
    кого-то. Все это Юра охватил взглядом в мгновение и тут же забыл о пар-
    не. С трудом сохраняя равновесие, он стоял на самом краю насыпи и думал:
    вот сейчас он не удержится и полетит под колеса. Теперь все одно, теперь
    надо прыгать… Но куда? За что ухватиться?.. Юра весь сжался и в этот
    момент увидел, как человек во френче, расталкивая стоящих в тамбуре лю-
    дей, ринулся к подножке, свесился, протянул руку… Неужели ему?..
    Стараясь умерить дыхание, Юра стоял в тамбуре против Кольцова, благо-
    дарно и преданно смотрел ему в лицо карими продолговатыми глазами, губы
    его, по-мальчишечьи припухлые и чуть-чуть обиженные, особенно яркие на
    бледном узком лице, силились сложиться в улыбку.
    — Благодарю вас, — сказал Юра. — Большое спасибо.
    Голос его прерывался: ему никак не удавалось сладить с дыханием.
    Кольцов ободряюще похлопал Юру по плечу, ласково заглянул ему в гла-
    за.
    — Я с мамой. Она очень больна. Я, правда, пойду. Спасибо вам. Спаси-
    бо… — бормотал с радостной облегченностью мальчик, и в сердце его с
    опозданием хлынул ужас: а что, если бы отстал?
    В вагоне было все так же душно, но теперь этот спертый воздух не ка-
    зался Юре таким противным, как в первые часы пути. И эти люди, пропахшие
    махоркой, неопрятные, суматошные и крикливые, сейчас уже почему-то не
    раздражали. Они были его попутчики, и он понемногу привыкал к их лицам,
    к их то раздраженным, то крикливо-властным, то спокойным голосам. Там,
    на насыпи, этот тесный, душный клочок мира ему представлялся чуть ли не
    землей обетованной, обжитой и хоть как-то защищенной от человеческой су-
    мятицы и неразберихи.
    Когда Юра добрался до своего купе, он увидел, что мама его лежит не-
    подвижно лицом вверх, с плотно сомкнутыми веками, но как только рука
    мальчика легла на лоб, она шевельнулась, открыла глаза.
    — Юра, — заговорила она, едва слышно, с паузами, трудно проговаривая
    слова. — Юра, ты здесь… Никуда не уходи… — И слабой, сильно увлаж-
    нившейся рукой попыталась сжать его руку.
    — Мама, ты попей, вот я принес… Тебе станет легче, да? —
    Юра осторожно приподнял ей голову, поднес к губам горлышко грелки.
    Она тяжело, задыхаясь, сделала несколько глотков, хотела было улыб-
    нуться, но не совладала с губами, прошептала:
    — Хорошо… Мне сразу лучше… но я отдохну еще. Мне нужно отдохнуть,
    — повторяла она, словно оправдываясь перед сыном за свое бессилие. И,
    опять закрыв глаза, затихла.
    Поезд набрал скорость. Торопливо стучали колеса, вагон покачивало,
    что-то скрипело, дребезжало…
    В купе, в котором ехал Юра с матерью, было немного просторней: на
    верхних полках люди лежали по одному, на нижней сидели трое. Один из
    них, мордатый, в поддевке, угрюмо сказал Юре:
    — Слышь, барчук, надо бы вам сойти где-нибудь!
    — Как сойти, почему? — встрепенулся Юра.
    — Уж больно плохая твоя матушка, не довезешь, гляди! — сказал тот,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    — Прошу… присаживайтесь. — И сама села рядом, немигающими глазами
    бесцеремонно и пристально рассматривая гостя, который начинал ей нра-
    виться; манерой держаться он напоминал молодых поручиков. Затем она по-
    велительно сказала: — Так я вас слушаю… — Но в глазах ее уже не было
    прежней озабоченной настороженности.
    — Простите, значит, Софья Николаевна — это вы? — любезно спросил
    Кольцов.
    — Да.
    Кольцов встал, щегольски щелкнул каблуками, склонил голову.
    — Капитан Кольцов!.. Я к вам за помощью! — И лишь после этого он изв-
    лек из кармана кусок картона, на котором химическим карандашом были вы-
    ведены всего три буквы: СЭР — и чуть ниже витиеватая подпись.
    — А все же где вы встречали Петра Николаевича? — поинтересовалась да-
    ма, становясь более любезной. — Помнится, он собирался переходить через
    фронт к нашим.
    — Нет, мадам. Обстоятельства, как вам известно, изменились. Началось
    наступление. В армию влилось много новых сил, и Антон Иванович нуждается
    в офицерах. Поэтому Петр Николаевич выехал в Славянок, там собралось
    много офицеров, которых надо переправить через фронт. Затем Петр Никола-
    евич выедет в Екатеринослав. По тем же делам, — сказал Кольцов и многоз-
    начительно умолк, продолжая любезно смотреть в глаза хозяйке.
    Софья Николаевна тяжело вздохнула и мелко перекрестила себе грудь.
    — Помоги ему всевышний.
    Кольцов набожно опустил глаза, понимая, что каждый его жест, каждое
    движение проверяются хозяйкой.
    А Софья Николаевна торопливо поднялась с дивана и неожиданно легко
    для ее грузной фигуры заспешила к двери в другую комнату, с некоторым
    смущением отдернула портьеру.
    — Войдите, господа, — сказала она кому-то, и голос ее прозвучал успо-
    каивающе.
    В комнату вошли двое. Вероятно, они все время стояли за портьерой,
    потому что вошли тотчас. Человек, выступивший первым, — высокий, с глу-
    бокими залысинами — недружелюбно скользнул острыми, слегка выпуклыми
    глазами по лицу Кольцова, и что-то в госте ему явно не понравилось.
    — Знакомьтесь, господа! Капитан Кольцов! — представила Софья Никола-
    евна.
    — Ротмистр Волин! — сухо произнес высокий и, чтобы не подать руки,
    тотчас же отвернулся.
    Товарищ Волина — круглолицый юноша в кителе с высокой талией — лихо
    щелкнул каблуками:
    — Поручик Дудицкий… — и, подойдя вплотную к Кольцову, сказал: — Ка-
    питан, мне определенно знакомо ваше лицо! Честное слово, мы встречались!
    Да-да! Но где же?
    Кольцов вопросительно посмотрел на поручика — начиналось именно то,
    чего он больше всего опасался. Вполне возможно, что это — всего лишь
    проверка. Но не исключено, что и встречались. Вот только где? При каких
    обстоятельствах?.. Выгадывая время, Кольцов небрежно спросил:
    — В армии вы давно?
    — С шестнадцатого…
    — В германскую я воевал на Юго-Западном… Поручик широко заулыбался:
    — Так и есть! Я служил в сто первой дивизии, у генерала Гильчевского.
    Разговор принимал неожиданно удачный поворот. «Теперь, чтобы как мож-
    но быстрее сломать ледок отчужденности у ротмистра, надо выложить нес-
    колько фактов, подробностей», — подумал Кольцов и с нескрываемым друже-
    любием спросил поручика:
    — Насколько мне помнится, вы квартировали в КаменецПодольске?
    — Совершенно верно, капитан!.. Значит, и вы тоже бывали там?
    — Я имел честь принимать участие в смотре войск, который производил в
    Каменец-Подольске государь император. — Вздохнув, Кольцов опустил голо-
    ву, словно предлагая присутствующим почтить молчанием далекие уже дни
    империи.
    — Вот где я мог вас видеть! — воскликнул Дудицкий. — Ах, господа, ка-
    кое было время! Войска с винтовками «На краул!». Тишина. И только шаги
    государя! Он прошел совсем близко от меня, ну совершенно рядом, честное
    слово. Я даже заметил слезы на его глазах! Потом церемониальный марш!..
    Ах, а вечером!.. Бал, музыка, цветы… Вы были в тот вечер в Дворянском
    собрании, капитан?
    — Не довелось… Вечером я был в наряде по охране поезда его вели-
    чества.
    — Да-да! Я определенно встречался с вами в Каменец-Подольске, капи-
    тан! У меня удивительная память на лица!.. Ах как было тогда славно! Ка-
    залось, все обрело ясность! Казалось, вотвот объявят перемирие и вернут-
    ся добрые старые времена… — Поручик окончательно признавал в Кольцове
    своего.
    Глаза ротмистра Волина, до сих пор сохранявшие ледяную напряженность,
    слегка оттаяли, и оказалось, что они совсем не холодные и даже чуть-чуть
    лукавые. Ротмистр щелкнул портсигаром и, словно объявляя мир, гостепри-
    имно предложил Кольцову:
    — Отведайте моих! Преотменнейшие, смею доложить вам, папиросы! — и
    улыбнулся краешками губ; улыбка, как улитка из раковины, высунулась и
    тут же спряталась.
    — Благодарю, — потянулся за папиросой Кольцов, показывая, что и он
    обрадован примирением.
    Поручик Дудицкий тоже протянул руку к портсигару:
    — Разрешите, ротмистр! Я, знаете, вообще-то не курю, но в такой
    день… — поспешно оправдывался он, с почтительностью беря папиросу из
    портсигара.
    Ротмистр Волин понимающе кивнул и присел к столу. Откинувшись на вы-
    сокую спинку кресла и не спеша затянувшись папиросой, он поочередно пос-
    мотрел на Дудицкого и Кольцова:
    — Значит, вы сослуживцы, господа?
    — Относительно, — благодушно уточнил Кольцов. — Дивизия Гильчевского
    была в восьмой армии Юго-Западного фронта. А я служил в девятой. На
    смотр, как известно, были выведены отборные части этих двух армий.
    Волин удовлетворенно кивнул головой и старательно стряхнул пепел па-
    пиросы в пепельницу:
    — Давно в тылах красных?

    — Порядочно уже… Был тяжело ранен, — стараясь, чтобы разговор тек
    по-домашнему, запросто, а не состоял из вопросов и ответов, с готов-
    ностью отозвался Кольцов. — Спасибо добрым людям — выходили… Мне бы
    еще месяц-два отлежаться, но…
    — Да, правильно, что спешите… За месяц-два, от силы за полгода, по-
    лагаю, все закончится, — глубокомысленно сказал Волин. — Простая арифме-
    тика, капитан. Здесь, на Южном фронте, у Советов до недавнего времени
    было семьдесят пять тысяч штыков и сабель. А у нас — сто тысяч. Далее.
    Восстание донских казаков отвлекло на себя тысяч пятнадцать штыков и са-
    бель, не меньше…
    — Остановитесь, ротмистр! А то окажется, что нам уже и воевать не с
    кем! — поощрительно пошутил Кольцов.
    — Но это ведь факты! — с неожиданной горячностью возразил Волин. —
    Да, воевать уже практически не с кем.
    — А генералы, господа! — вклинился в разговор поручик Дудицкий. — У
    красных войсками командуют мужики. Неграмотные мужики. Посему и этот
    фактор не следует сбрасывать со счетов.
    Волин коротко взглянул на Дудицкого и снисходительно улыбнулся. Затем
    небрежно, почти по-свойски спросил у Кольцова:
    — А где, позвольте узнать, вы познакомились с Петром Николаевичем?
    Кольцов нахмурился и, выдержав паузу, сухо ответил:
    — Видимо, нам не следует задавать друг другу подобных вопросов, гос-
    подин ротмистр!
    Волин засмеялся:
    — Что ж, может, вы и правы!..
    Софья Николаевна, о чем-то пошептавшись с Дудицким, вышла.
    Волин продолжал:
    — Но я спросил о Петре Николаевиче потому, что меня предупредили: мы
    с поручиком — последние, кто идет через это «окно».
    — Я тоже об этом предупрежден, — спокойно подтвердил Кольцов. — С тем
    лишь уточнением, что последним буду я!
    В гостиную с подносом в руках вошла сияющая Софья Николаевна.
    — Ах, господа, прекратите проверять друг друга! И так кругом сплошное
    недоверие, распри, вражда! — воскликнул поручик Дудицкий, скосив глаза
    на рюмки и граненый хрустальный графин, в котором покачивалась густая
    малиновая жидкость. — Важно лишь одно: мы живы, мы встретились, мы скоро
    будем у своих… А с такой наливочкой и в такой превосходной компании я
    не против и здесь подождать нашего освобождения. Дней через семь, от си-
    лы через десять наши точно будут здесь! — И затем он деловито обратился
    к хозяйке: — Я угадал, Софья Николаевна, это наливка?
    — Конечно же, это не шустовский коньяк, поручик. — И, расставляя рюм-
    ки на столе, хозяйка многозначительно добавила: — Кстати, войска Антона
    Ивановича перешли на реке Маныч в общее наступление. Красные бегут…
    — Кто это вас так хорошо информировал, Софья Николаевна? — скептичес-
    ки поднял брови ротмистр.
    — Зря иронизируете. Я читала газету красных. Они сообщают, что оста-
    вили Луганск! — решительно произнесла Софья Николаевна, и ее величест-
    венный подбородок заколыхался.
    — Ну, а об этом общем наступлении тоже там написано? — тем же уста-
    ло-насмешливым тоном спросил Волин.
    — Видите ли, между строк многое можно прочесть, — вспыхнув, ответила
    Софья Николаевна.
    Вся ее фигура выражала возмущение. Софья Николаевна умела выражать
    чувства всей своей фигурой. Когда-то ей сказали, что внешностью, до-
    родством она похожа на Екатерину Великую, и с тех пор предметом ее забот
    стали величественность и дородство.
    — Что ж, господа! Отличные новости! — Дудицкий нетерпеливо поднял
    рюмку — его раздражала любая задержка. — Я предлагаю тост, господа,
    за… за Антона Ивановича Деникина, за Ковалевского, за всех нас, черт
    возьми, за…
    — За хозяйку дома! — галантно продолжил Волин.
    — За удачу, — предложил Кольцов, ни к кому не обращаясь, словно отве-
    чая на какие-то свои потаенные мысли.
    Они выпили.
    — Я буду молиться, чтоб господь послал вам удачу, — посвоему поняла
    тост Кольцова Софья Николаевна. — С моей легкой руки через линию фронта
    благополучно перешло уже сорок два человека… Завтра в одиннадцать вы
    выедете поездом до Демурино. Пропуска уже заготовлены…
    — Фальшивые? — поинтересовался Волин.
    — Какая вам разница?! — обидчиво поджала губы Софья Николаевна. — По
    моим пропускам еще ни один человек не угодил в Чека.
    — Вы думаете, нам будет легче от сознания, что мы первые окажемся в
    Чека с вашими пропусками? — с язвительной озабоченностью произнес
    Кольцов, всем своим видом показывая, что опасается за ненадежность доку-
    ментов.
    — Пропуска настоящие! — успокоила офицеров хозяйка…
    Она подробно рассказала, кого и как отыскать в Демурино и как дальше
    их поведут по цепочке к линии фронта.
    Рано утром огородами и пустырями она проводила их до вокзала, дожда-
    лась, пока тронулся поезд, и еще долго махала им рукой.
    Поручик Дудицкий неожиданно растрогался и даже смахнул благодарную
    слезу.
    А Кольцов в самое последнее мгновение среди толпы провожающих успел
    выхватить взглядом сосредоточенные лица Красильникова и Фролова. Они не
    смотрели в его сторону — это тоже страховка, — хотя и приехали в Очере-
    тино вместе с ним и теперь пришли на вокзал удостовериться, что все идет
    благополучно… Кольцов понимал, им хочется проститься, но они только
    сосредоточенно курили. Лишь на мгновение взгляд Краснльникова задержался
    на нем — и это было знаком прощания…
    Обсыпая себя угольной пылью, поезд двигался медленно, точно страдаю-
    щий одышкой старый, больной человек. Подолгу стоял на станциях — отдува-
    ясь и пыхтя, отдыхал, — и тогда его остервенело осаждали люди с мешками,
    облезлыми чемоданами, всевозможными баулами. Они битком набивались в
    тамбуры, висели на тормозных площадках. Станционная охрана бессильно
    стреляла в воздух, однако выстрелы никого не останавливали — к ним при-
    выкли. Казалось, что вся Россия, в рваных поддевках и сюртуках, в заду-
    бевших полушубках и тонких шинельках, снялась с насиженных мест и заспе-
    шила сама не зная куда»: одни — на юг, поближе к хлебу, другие — на се-
    вер, дальше от фронта, третьи и вовсе метались в поисках невесть чего…
    Мимо поезда тянулась продутая суховеями, унылая, полупустая степь,
    тщетно ожидавшая уже больше месяца дождя. Но дождя не было. Сухое, нака-
    ленное небо дышало зноем, проливая на землю лишь белый сухой жар.
    Кое-где стояли низкорослые и редкие, с пустыми колосьями, хлеба. Вызрели

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Председатель Чека ловко нас припер к стенке. Но важно не отвечать. Иначе
    — дискуссия. А в споре большевики сильны… Нет, лучше отмолчаться».
    Колен же смотрел несколько рассеянно, он тоже не ожидал такого харак-
    тера беседы, таких несокрушимых доводов.
    Словно давая журналистам время для раздумий, Лацис поднялся с места,
    неторопливо подошел к окну. С улицы доносились звуки проезжающих проле-
    ток, редкое цоканье копыт, мерный шаг патрульных красноармейцев. Жизнь
    шла своим чередом, и Лацис знал, что ее нужно направлять железной и неп-
    реклонной рукой. Он почему-то сейчас вспомнил Кольцова. Была в этом че-
    ловеке какая-то прочная основательность, заставлявшая с первого взгляда
    поверить в него и в успех задуманного. И еще — артистичность, без кото-
    рой не бывает разведчика, способность к перевоплощению. Но и этого мало.
    Нужно умение располагать к себе сразу. Разведчик должен нравиться. И у
    Кольцова все эти качества налицо. Ах, если бы задуманная операция уда-
    лась, многие заговоры были бы раскрыты задолго до того, как они больно
    ударят по республике.
    Молчание явно затянулось. Вернувшись от окна, Лацис подсел к журна-
    листам, пододвинул к ним стоявшую на столике деревянную шкатулку с таба-
    ком:
    — Закуривайте, господа. Отменный крымский «Дюбек».
    — Но, похоже, «Дюбек» скоро кончится, — осторожно сказал Колен, имея
    в виду успехи Деникина на юге.
    — Возможно, вы правы, — спокойно подтвердил Лацис, — в таком случае
    временно будем курить махорку.
    — Вот вы, господин Лацис, сказали «временно». Этот оптимизм на
    чем-нибудь основан? — Англичанин внимательно следил за лицом Лациса: мо-
    жет, наконец-то разговор вступит в нужную колею.
    — Да, основан, — тотчас ответил Лацис, — на исторической неизбежности
    победы рабочих и крестьян.
    — Но вы же сами сказали, что в скорейшем торжестве белых сил заинте-
    ресованы не только русские генералы, — вступил снова в разговор Жапризо,
    — но и иностранные коммерсанты.
    — Сказал, — кивнул Лацис. — И совершенно ответственно могу добавить:
    насколько я знаю, коммерсант должен быть дальновидным человеком, ваши же
    коммерсанты, довольно опрометчиво рискнувшие вложить деньги в нашу вой-
    ну, — никудышные коммерсанты. Плакали их денежки. А ваши политики и ге-
    нералы, пославшие к нам своих солдат, — никчемные политики и генералы.
    Ибо с древнейших времен известно: наемники — плохие солдаты.
    — Вы пытаетесь нам навязать свои убеждения, — не выдержав, пошел в
    наступление Колен. — Но положение в городах Украины да и на фронтах…
    Было понятно и без слов, о чем сейчас будет говорить Колен: о том,
    что белые победоносно наступают; что красноармейцы плохо вооружены, пло-
    хо одеты; что в Красной Армии мало обученных командиров…
    — Знаю! — иронично подхватил Лацис, и голос его зазвучал холодно и
    резко. — Мы, большевики, умеем не закрывать глаза на правду, какой бы
    жестокой она ни была. Мы отлично понимаем, какое неимоверно трудное для
    республики сложилось положение, и ни на кого не рассчитываем! Только на
    себя!..
    — Извините, господин Лацис! — Колен поспешно сменил ледяное выражение
    лица на более располагающее. — Но мы с вами так откровенно говорим пото-
    му, что надеемся у себя достаточно объективно осветить… э-э… как
    сказать, все, что у вас происходит…
    — На это мы тоже не очень рассчитываем, — с жесткой откровенностью
    уточнил Лацис. — Обычно говорят: кто заказывает музыку, тот и пляшет. А
    музыку, насколько я понимаю, заказываете не вы!
    — И все-таки!.. — попробовал возразить Колен, но ничего не мог проти-
    вопоставить железным доводам собеседника.
    — И все-таки, — в тон ему продолжил Лацис, спокойно глядя прямо в ли-
    ца своих гостей, — и все-таки, — повторил он, — если вы этого и не сде-
    лаете по известным причинам, но говорите сейчас искренно, то я не пожа-
    лею, что разрешил вам провести эти две недели на нашей территории. Пото-
    му что вы хотя бы кому-то расскажете правду о большевиках, о наших зада-
    чах, наших целях…
    — Мы увозим из вашей страны массу фотографий, надеемся их опублико-
    вать! — сказал Жапризо. Ему начинал нравиться этот умный, неторопливый
    человек, умеющий побеждать в спорах, ему была по душе волевая направлен-
    ность его характера.
    — Я уверен, что вы крупно разбогатеете, господа, — сказал Лацис, пря-
    ча лукавинки в глазах.
    — О! Каким образом?
    — Мы победим, и, естественно, интерес к Советской России значительно
    возрастет! Тогда у вас купят все фотографии. — Лацис встал, давая по-
    нять, что беседа подошла к концу.
    Встали и журналисты. Жапризо, весело потирая руки; Колен — медли-
    тельно, с какой-то старческой неохотой: не было удовлетворения, не сумел
    задать нужные вопросы, не оказался хозяином положения.
    — Если мы кому-нибудь скажем, что в Чека работают веселые, остроумные
    люди, нам никто не поверит. — И Жапризо, ловко выдернув из папки, поло-
    жил перед Лацисом фотографию Киева: — Подпишите, пожалуйста!..
    Лацис склонился к фотографии, черкнул несколько скупых слов о том,
    что верит в их объективность…
    Журналисты вышли от Лациса явно обескураженные. Сенсации не получи-
    лось. Только факт самого пребывания в Чека. Только это…
    А тем временем Фролов, Красильников и Кольцов, наскоро пообедав здесь
    же, в кабинете, вновь вернулись к прерванным делам, к выработке правдо-
    подобной версии. Для разведчика версия — это так много! Ошибка в версии
    — провал.
    — Следующее соображение, — сказал Фролов. — Генерал Казанцев помнит
    тебя как боевого офицера и конечно же попытается использовать на передо-
    вой. Нам же необходимо, чтобы ты осел у него в штабе.
    — Это уж как получится, — качнул головой Кольцов. — Мне самому в сво-
    их стрелять не с руки. Но и настаивать на том, чтобы оставили в штабе,
    опасно…
    — Это верно, в штабе не оставят. Потому что ты для них черная кость,
    сын клепальщика. Хоть и офицер, но сын рабочего, вряд ли такому они ока-
    жут доверие.
    — Что делать, Петр Тимофеевич, родителей себе не я выбирал.

    — А ты их на время смени. — Фролов вынул из ящика стола объемистую
    книгу «Списки должностных лиц Российской империи на 1916 год». Раскрыл
    книгу на букве «К». — Среди нескольких десятков Кольцовых мы нашли впол-
    не для тебя подходящего: Кольцов Андрей Константинович. Действительный
    статский советник. Уездный предводитель дворянства. Начальник Сыз-
    рань-Рязанской железной дороги… По наведенным справкам, в семнадцатом
    году уехал во Францию, там умер. Вдова и сын живут под Парижем… Ну
    как, такой родитель тебе подойдет?
    — Листай дальше, Петр Тимофеевич! — обречено махнул рукой Кольцов. —
    Может, найдешь кого-нибудь попроще! Ну, какого-нибудь акцизного. За дво-
    рянина-то я вряд ли сойду.
    — Ну почему? — недовольно поморщился Фролов. — Мне приходилось не
    только потомственных допрашивать, но и отпрысков их сиятельств. В
    большинстве своем невежественные ферты попадались…
    Красильников, внимательно оглядев Кольцова, добродушно и простовато
    обронил:
    — Не сомневайся, по виду ты чистый беляк. Глянешь на тебя — рука сама
    за наганом тянется…
    — Вот видишь! — весело подтвердил Фролов. — Ладно, мы еще подумаем
    над этим. А сейчас Семен Алексеевич отвезет тебя в Свяюшино на нашу да-
    чу. Поживешь там дня три, подумаешь, подготовишься. — Фролов подошел к
    книжному шкафу, достал стопку книг: — Обязательно прочитай вот это: ме-
    муары контрразведчиков Семенова, Рачковского и Манасевича-Мануйлова. Ав-
    торы-жандармы; дело в том, что контрразведка белых ничем не отличается
    от третьего отделения царской охранки: те же методы и приемы, и работают
    в ней те же бывшие жандармские офицеры. А вот это записки капитана Бена-
    ра из второго бюро французской разведки. Пройдоха, нужно сказать, из
    пройдох! А лихо описывает свои похождения в германском тылу. Тут много
    ерунды, но некоторые наблюдения и аналитические суждения очень професси-
    ональны. Обрати на них внимание.
    Кольцов взял книги и не удержался, спросил:
    — Петр Тимофеевич, а как собираешься переправить меня через линию
    фронта?
    — Есть одна мысль. Через день-два скажу окончательно… Мы тут, в
    Очеретино, засекли цепочку, по которой господ офицеров переправляют к
    Деникину. Отправим тебя и — прихлопнем эту лавочку.

    ГЛАВА ВТОРАЯ

    С наступлением густых сумерек, убаюканный шелестом старинных тополей,
    городок засыпал. Вернее, это была видимость сна: сквозь щели закрытых
    наглухо ставен пробивался на улицу слабый, дремотный огонь коптилок, до-
    носились приглушенные до опасливого шепота голоса, из сараев раздавалось
    позднее мычание застоявшихся коров. Люди проводили ночи в тревожном,
    настороженном забытьи, вскидываясь при каждом шуме или шорохе.
    Много бед пережил этот степной городок за последние полтора года.
    Несколько раз его оставляли красные, ободряя жителей обещанием вер-
    нуться. Вступали деникинцы — начинались повальные грабежи, ибо пообноси-
    лись белопогонники изрядно, а затем — под меланхолическую музыку местно-
    го оркестра — меланхолические кутежи. А когда наскучивало и это господам
    офицерам, поднималась стрельба под колокольный звон оживающих церквушек.
    Несколько раз с лихим посвистом и гиканьем залетали на взмыленных конях
    одуревшие от попоек махновцы — и снова на улочках наступали грабежи и
    разносилась пьяная стрельба.
    За последние дни положение на фронте резко изменилось. Части Добро-
    вольческой армии захватили Луганск и теперь пытались изо всех сил раз-
    вить успех.
    До Очеретино было еще далеко. Но по ночам занимались над горизонтом
    багряные отсветы. Они совсем не походили на те спокойные и плавные зар-
    ницы, освещающие степь в пору созревания хлебов. Вот и не спалось людям
    в предчувствии новой беды. Ни души на улицах, ни тени. Над запыленными
    плетнями свешивались потяжелевшие ветви вишен и яблонь.
    Павел Кольцов торопливо прошел в конец пустынно-тихой Базарной улицы,
    вышел к кладбищу. В эти годы люди мало думали о мертвых — хватало забот
    о живых. Кладбище поросло тяжелой, могильной травой. А над нею, как пни
    в сгоревшем лесу, торчали верхушки массивных каменных крестов и остовы
    истлевших от сырости и забвения деревянных, отчего кладбище странно по-
    ходило на пожарище.
    Пройдя кладбище и за ним пустырь, Кольцов увидел старый дом, обнесен-
    ный с трех сторон высоким, уже успевшим покоситься забором. Стараясь
    быть незамеченным, вдоль забора прошел к дому, внимательно оглядел окна,
    закрытые изнутри громоздкими дубовыми ставнями. Было тихо и мертво,
    словно дом давно покинули хозяева.
    Павел осторожно поднялся на крыльцо и негромко постучал в дверь три
    раза и, сделав небольшую паузу, еще три раза, затем, отойдя на шаг, за-
    курил.
    Дверь долго не открывали. Несколько минут он вообще не слышал никаких
    признаков жизни, хотя каким-то шестым чувством ощутил, что его оттуда,
    изнутри, осторожно разглядывают. Затем в глубине дома едва послышались
    легкие шаги, и щель входной двери затеплилась красноватым светом. Встре-
    воженный женский голос спросил:
    — Вам кого?
    — Софью Николаевну, — тихо и спокойно сказал Кольцов и, немного по-
    медлив, добавил со значением: — Я от Петра Николаевича.
    Там, в доме, видать, не торопились впускать. Раздумывали. Прошло нес-
    колько томительных мгновений, и было неизвестно, поняли ли обитатели до-
    ма полупароль или нет.
    — Вы один? — наконец отозвался тот же голос.
    И тогда Кольцов, отступая от железных правил конспирации, сердито
    сказал:
    — Боюсь, если еще минут пять простою, то буду уже не один.
    Эти слова возымели действие: прогремел отодвигаемый засов, резко
    звякнули защелки и замки. Воистину, здесь жили потаенно. Дверь открыла
    пожилая дама с грузными, мужскими плечами. В руках она держала керосино-
    вую лампу.
    Придирчиво оглядев Кольцова с ног до головы, хозяйка посторонилась,
    пропуская его в дом. Павел подождал, пока она задвигала все засовы, за-
    пирала с какой-то неуклюжей тщательностью все замки. Затем, освещая путь
    лампой, провела Павла в большую комнату, заставленную громоздкой старин-
    ной мебелью с бронзовыми нашлепками, причудливыми вензелями и хитрыми
    завитушками. Вещи говорили, что еще совсем недавно здесь жили по-барски.
    Поставив на стол лампу, дама указала Павлу на диван:

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    зации ушли на фронт.
    Эти хорошо известные факты в устах Лациса приобретали выразительность
    и силу.
    — И все-таки мы с этим справляемся, трудно, но справляемся. И уверен
    — справимся!.. Но есть участок работы, который мы еще недостаточно нала-
    дили. Это — разведка.
    В кабинете стало тихо, лишь Фролов несколько раз осторожно чиркнул
    спичкой, разжигая погасшую папиросу.
    Лацис легкой походкой прошелся до окна, мельком устало взглянул на
    купола, вернулся, присел напротив:
    — Я имею в виду не войсковую разведку, в которой вы, как говорил мне
    товарищ Фролов, служили на фронте.
    — Да, в германскую командовал ротой разведчиков в пластунской бригаде
    генерала Казанцева, — сообщил Кольцов.
    — Знаю… В данном же случае речь идет об иной разведке.
    Мы, по существу, ничего не знаем ни о силах противника, ни — о его
    резервах. Боремся с ним вслепую. А нам нужно знать, что делается у него
    в тылу. Какие настроения… Вот с такой разведкой дело у нас пока обсто-
    ит неважно. Все, что мы сейчас имеем, — это в основном донесения под-
    польщиков. — Лацис здесь сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность после-
    дующих слов. — В тылу белых работают воистину замечательные люди. Во
    многих городах уже появились подпольные большевистские ревкомы, созданы
    партизанские отряды, ведется большая подрывная и агитационная работа, но
    возможностей для квалифицированной разведки у них мало. Нам нужны люди,
    которые могли бы внедриться во вражескую офицерскую среду. Вы понимаете,
    к чему я все это говорю?
    — Да, Мартин Янович. Товарищ Фролов меня вкратце информировал, — тихо
    произнес Кольцов.
    — Мы намерены предложить вам такую работу, — спокойно сказал Лацис.
    Кольцов какое-то время сидел молча. Он — понял, что сегодня держит,
    может быть, самый трудный в жизни экзамен. Ведь слова Лациса «мы должны,
    мы обязаны выстоять» обращены и к нему…
    — Вы хотите что-то сказать? — Лацис в упор смотрел на Кольцова, и Па-
    вел не отвел глаз, спокойно произнес:
    — Я военный человек и привык подчиняться приказам.
    — Это не приказ, товарищ Кольцов. Это — предложение.
    — Я рассматриваю его как приказ, — упрямо повторил Кольцов. — Приказ
    партии!
    Лагун одобрительно улыбнулся.
    — Все подробности обсудите с товарищем Фроловым. — Он коротко взгля-
    нул на часы, встал: — К сожалению, на три часа у меня назначена встреча,
    и уклониться от нее или перенести я никак не могу. Поэтому прошу изви-
    нить и желаю успеха! — Лацис проводил их до двери, еще раз крепко,
    по-дружески пожал Кольцову руку и повторил: — Да-да! Желаю успеха! Он
    сейчас для нас так важен, ваш успех!
    После ухода гостей Лацис несколько минут стоял у окна. Нет, он не лю-
    бовался собором. Он собирался с мыслями: в три часа ему предстояло при-
    нимать иностранных журналистов…
    Ровно в три — ни минутой раньше, ни минутой позже — Лацис сам вышел в
    приемную, где его дожидались из нетерпеливого любопытства приехавшие
    раньше назначенного времени корреспондент английской газеты «Тайме» Ко-
    лен и обозреватель французского еженедельника «Матэн» Жапризо. Несколько
    смущенные, — все-таки первые из газетчиков в самой Чека! — они последо-
    вали за Лацисом в кабинет. Обоих иностранцев кабинет председателя ВУЧК
    откровенно разочаровал: они ожидали увидеть нечто мрачное, нелюдимое, а
    увидели обыкновенную комнату с самым обыкновенным столом и стульями. И
    как всегда бывает при встрече с обыденным, привычным, все сомнения и
    страхи пропали, они почувствовали себя непринужденно и почти смело нас-
    только, что стали с нескрываемым любопытством разглядывать хозяина каби-
    нета.
    Ничего в нем не было ни таинственного, ни устрашающего. Им даже нра-
    вилось, что обличьем и манерами он походил на людей их круга. Они оба не
    были новичками в своем деле, за долгие годы репортерского труда им при-
    ходилось интервьюировать недоступных премьер-министров и коронованных
    особ, выдающихся ученых и всемирно знаменитых писателей, удачливых ко-
    миссаров полиции и не менее удачливых преступников, так что ранги и ти-
    тулы, равно как самые блестящие, так и рожденные скандальными сенсация-
    ми, уже давно перестали быть предметом их репортерского поклонения или
    трепета.
    Но эта встреча была совершенно иного рода. Она обещала небывалую сен-
    сацию.
    Прежде всего впечатляло само учреждение-Чека, о которой по страницам
    западных газет катилась зловещая молва. А человек, с которым предстояло
    им беседовать, стоял во главе этой железной организации здесь, на Украи-
    не, и, следовательно, был наделен, по привычному разумению журналистов,
    неограниченной властью над тысячами людских жизней.
    И вместе с тем эта власть каждый день могла рухнуть. Колен и Жапризо
    немало поколесили по этой взбудораженной стране, правда, на фронт они —
    так и не сумели попасть, но и того, что удалось им повидать, было пре-
    достаточно для твердого приговора: наспех сколоченная республика больше-
    виков обречена. Она вся — во власти разрухи и бесхозяйственности. И бе-
    зусловно, в самое ближайшее время рухнет. Гибнущей, по их представлению,
    новой русской государственности могло помочь лишь животворное экономи-
    ческое влияние с Запада. Но журналисты твердо знали, что никакой помощи,
    даже мизерной, не будет.
    Как же в этой обстановке поведет себя главный чекист всей Украины?
    Разумеется, профессиональная деликатность, журналистская этика не позво-
    лили господам журналистам включить в круг своих вопросов прямой: на что
    вы, большевики, надеетесь? А так хотелось спросить! Задать вопрос и пос-
    мотреть, как будет реагировать этот неприступный чекист. И в то же время
    они рассчитывали, что их проницательная опытность, несомненно, поможет
    им найти в любом ответе Лациса интересующий их смысл. Затем, придав это-
    му ответу нужную форму, они подадут его как сенсацию. Важно, чтобы Лацис
    много говорил. Надо так построить беседу, чтоб главный чекист разоткро-
    венничался — тут его можно и подловить.
    Но первой неожиданностью для них была внешность Лациса, его манера
    держаться, вести беседу — в общем, весь облик и линия поведения этого

    человека. О да, конечно, они не верили тем своим не в меру впечатли-
    тельным и нервным коллегам, которые представляли чекистов эдакими людое-
    дами, дикарями в кожаных куртках и с заряженными наганами в руках. Одна-
    ко они ожидали увидеть человека, в котором его происхождение из низов не
    сможет нивелировать никакой высокий ранг. А тут все иное — внешность Ла-
    циса никак не вписывалась в этот предварительный портрет. Тонкий мужест-
    венный профиль, выказывающий в Лацисе умный и сильный характер. И глаза
    тоже поразили господ журналистов: чего в них было больше — спокойствия,
    ироничной насмешливости, уверенной основательности? Такой человек, судя
    по всему, стремится видеть вещи такими, каковы они есть в действи-
    тельности, а не такими, какими хотелось бы ему их видеть.
    Лацис, как надлежало хозяину, первым нарушил почтительное молчание
    журналистов. И к тому же заговорил с журналистами по-английски:
    — Как себя чувствуете у нас, господа?
    — О, мосье, хорошо! — заулыбался Жапризо. — Мы увезем самые теплые
    воспоминания.
    — И неплохой материал для своих газет. Не правда ли? — в свою очередь
    улыбнулся Лацис.
    — Объективный, — корректно вставил Колен, а про себя подумал: «Похо-
    же, что чекист берет инициативу в свои руки. Не мы его интервьюируем, а
    он нас!»
    Лацис остро посмотрел на Колена, лицо его посуровело.
    — На страницах вашей газеты последнее время печатается особенно много
    небылиц о Советской России. Недавно в одном из номеров я прочитал даже,
    что русский народ ждет не дождется, чтобы его поскорей завоевала Англия.
    Колен сидел подтянутый, сдержанный и не без ехидцы заметил, смело
    глядя на правоверного чекиста:
    — Мистер Лацис, это пишут русские.
    — Кого вы имеете в виду? — быстро спросил Лацис.
    — За границей сейчас много русских. Очень много. А у нас печать — де-
    мократическая. Вот и пишут…
    — Вот вы о ком… Но, господа, вы ведь понимаете, что эти русские,
    равно как и воюющие в армиях Деникина и Колчака, давно потеряли право
    говорить от имени русского народа, став наемниками у вас, иностранцев: у
    англичан, французов, американцев… Ведь победи вы, никакой «единой, не-
    делимой России» не будет. — Лацис с усмешкой посмотрел на Колена: — Для
    вас, я полагаю, не является секретом конвенция о размежевании зон влия-
    ния между союзниками. По этому документу в английскую сферу входят Кав-
    каз, Кубань, Дон… — Лацис перевел взгляд на Жапризо, торопливо писав-
    шего в блокноте — А во французскую включены Крым, Бессарабия, Украина. Я
    не говорю уже о землях, на которые зарится Япония, и о претензиях Амери-
    ки.
    В кабинете воцарилась тишина. Ее нарушил Жапризо:
    — Господин Лацис, позвольте задать несколько вопросов?
    — Пожалуйста. — В голосе Лациса прозвучали насмешливые нотки.
    — Правильно я понял, что всех, бежавших за границу, вы расцениваете
    как ваших врагов? — Жапризо казалось, что этим вопросом он поставил Ла-
    цису ловушку.
    — Нет, конечно! Я убежден в том, что среди русской эмиграции в Париже
    и Лондоне есть порядочные, честные люди, хотя и не разделяющие идей
    большевиков, — сдержанно и спокойно ответил Лацис, все более отчуждаясь
    от своих собеседников.
    — Идея большевизма создать государство рабочих и крестьян… — убеж-
    денно начал было француз.
    — Оно уже создано, господин Жапризо. Вы две недели вояжируете по тер-
    ритории первого в мире рабоче-крестьянского государства! — жестко прер-
    вал его Лацис.
    — Простите за неточность. Тогда я сформулирую вопрос проще. Как в ва-
    шем государстве рабочих и крестьян относятся к дворянству?
    «Ну, уж на этот крючок он должен обязательно попасться», — лукаво по-
    думал француз.
    — Пушкин и Толстой были дворянами. Смешно не понимать значения пере-
    довой части дворянства в истории русской культуры и в истории революци-
    онного движения. Тогда нужно отказаться от Радищева, от декабристов. —
    Лацис внимательно посмотрел на журналиста. — Но, задавая этот вопрос,
    мне кажется, вы имели в виду другое. У вас там кричат, что мы репресси-
    руем всех, власть имущих в прошлом, что в застенках Чека томятся лица,
    виновные лишь в том, что они родовитого происхождения. Ваши газеты взы-
    вают к спасению этих жертв большевистского террора.
    Лацис снова пристально взглянул в глаза журналистам — он пытался до-
    копаться до их человеческой сути: кто они? Честные, но заблудшие люди?
    Или ловкачи-писаки, ищущие сенсаций? Правда ли им нужна или только прав-
    доподобие? А может, им не нужна ни правда, ни ложь — они еще до приезда
    сюда знали, о чем будут писать?.. И все же Лацис продолжал выкладывать
    им, подавшись вперед:
    — А известно ли вам, господа, что до недавнего времени мы великодушно
    и зачастую излишне мягко относились к врагам, применяя в отношении них
    такие меры, как выдворение из страны, ссылка в трудовые лагеря, а неко-
    торых просто отпускали под честное слово. Вот как, например, генерала
    Краснова, руководителя первого мятежа против революции. Он же, дав слово
    чести не воевать против Советов, удрал на Дон и стал во главе тамошней
    белогвардейщины. И не он один изменил своему слову. Достопочтенные гене-
    ралы Загряжский и Политковский, очутившись на свободе, приняли участие в
    заговоре Локкарта и других иностранных дипломатов.
    — Это известно, господин Лацис, — воспользовался паузой Колен, — наши
    газеты много писали об этом… — он поискал слова, — об этом инциденте.
    Но, судя по сообщениям газет, ваше правительство допустило незаконные
    действия по отношению к иностранным дипломатам… — Колен замялся. —
    Много писали и о произволе Чека…
    — А что еще оставалось делать буржуазным газетам, господин Колен? Че-
    ка вскрыла заговор английских, французских и американских дипломатов,
    которые, прикрываясь правом неприкосновенности, поставили перед собой
    задачу уничтожить руководителей Советского правительства, того прави-
    тельства, которое их так гостеприимно приняло. И как бы ни извращали
    факты буржуазные газеты, Чрезвычайная комиссия доказала преступные наме-
    рения начальника английской миссии Брюса Локкарта, лейтенанта английской
    службы Сиднея Рейли, кстати, агента Интеллидженс сервис, французского
    генерального консула Гренара и американскою гражданина Каламатиано. За-
    говорщики пытались организовать государственный переворот. Намерения
    серьезнейшие, не правда ли? И оставить их без последствий мы, чекисты,
    естественно, не могли. Надеюсь, вы согласитесь со мной? — В голосе Лаци-
    са прозвучали иронические нотки.
    Жапризо, торопливо записывая за Лацисом, одобрительно подумал: «Ого!

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    дит в России.
    Кольцов стал просматривать документы. Но они оказались в порядке —
    всевозможные печати подтверждали это. Кольцов вернул документы вла-
    дельцам.
    — Чем вас мог заинтересовать этот мародер?
    — Уличная сценка… жанровый снимок… всего лишь… — поспешно
    объяснил англичанин, но глаза его смотрели обеспокоено.
    Корреспондент еженедельника «Матэн» произнес несколько фраз по-фран-
    цузски и уставился на Кольцова. Англичанин с готовностью перевел:
    — Мой коллега говорит, что он, э-э, намерен дать материал о ваших…
    как это… — тут англичанин досадливо щелкнул пальцами, — продо-
    вольственных затруднениях. Он говорит, что это заставит капиталистов
    раскошелить себя… и они пришлют вам много-много продуктов…
    — До рождества как будто еще далеко, господа, зачем же сочинять свя-
    точные рассказы?! — отрезал Кольцов и, резко повернувшись, пошел к трам-
    вайной остановке. Не мог знать он тогда, что у этой мимолетной встречи
    будет продолжение, необычное продолжение, едва не стоившее ему жизни…
    Часов в десять утра Кольцов отыскал на площади Богдана Хмельницкого
    дом, указанный в предписании Житомирского военного комиссариата. Прочи-
    тал четко выведенную надпись, извещавшую о том, что здесь помещается
    Всеукраинская Чрезвычайная комиссия, и, невольно одернув видавший виды
    командирский френч, поправив ремни снаряжения, с подчеркнутой подтяну-
    тостью вошел в подъезд.
    В вестибюле его встретил юноша в студенческой куртке. Они прошли в
    ногу, как в строю, через небольшой зал, где двое пожилых красноармейцев
    деловито возились с пулеметом. Над ними, прямо на стене, размашистыми,
    угловатыми буквами было написано: «Чекист, твое оружие — бдительность».
    Так же в ногу поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Сопровождаю-
    щий открыл перед Кольцовым дверь, обитую черным, вязкого отлива коленко-
    ром.
    Из-за стола поднялся и пошел навстречу Кольцову худощавый, с ввалив-
    шимися щеками человек. Его глубоко запавшие глаза, окаймленные синевой,
    улыбчиво смотрели на Кольцова.
    «Какие знакомые глаза! — мгновенно промелькнула мысль. — Кто это?» А
    худощавый человек протянул уже руку и весело произнес:
    — Ну, здравствуй, Павел!
    И тут Кольцова озарило: да это же Петр Тимофеевич! Петр Тимофеевич
    Фролов! Павел радостно шагнул ему навстречу…
    И опять память вернула Кольцова в былые, далекие, тревожные, дни,
    когда, расстреляв мятежный «Очаков», царские власти напустили на Севас-
    тополь своих ищеек. Те денно и нощно рыскали по усмиренному городу, вы-
    нюхивая и высматривая повсюду ускользнувших от расправы бунтовщиков.
    В одну из ночей Павел проснулся от чьего-то сдержанного стона. Возле
    плотно зашторенного окна стоял таз с водой, рядом лежали ножницы и пучки
    лечебной травы. Мать бинтовала руку и плечо бессильно привалившемуся к
    стене темноволосому мужчине. Когда Павел с любопытством посмотрел на не-
    го, он тут же натолкнулся на пристальный, цепкий взгляд светло-серых
    глаз. Мужчина морщился. Но, поймав мальчишечий взгляд, улыбнулся и под-
    мигнул Павлу. А глаза его продолжали оставаться неспокойными, страдающи-
    ми.
    Мать сказала Павлу, что Петр Тимофеевич пока поживет у них в темной
    боковушке-чулане. Летом там спал Павел, а зимой держали всякую хо-
    зяйственную утварь. И еще мать строгонастрого наказала, что никто не
    должен знать о человеке, который будет теперь жить у них.
    Фролов отлеживался в боковушке, и вскоре Павел стал проводить там все
    свободное время, слушая его рассказы об «Очакове», о товарищах — рабочих
    доков и еще о многом-многом другом…
    Как же изменился Петр Тимофеевич с тех пор! Лицо потемнело, осуну-
    лось, грудь впала, спина ссутулилась. Лишь в глазах еще резче обозначи-
    лась все та же, прежняя, дерзновенная решительность.
    Они крепко обнялись. Петр Тимофеевич перехватил взгляд Кольцова.
    — Что, постарел?.. Война, понимаешь, не красит. — Он развел руками и
    перешел на деловито-серьезный тон: — Ну, садись, рассказывай, как жи-
    вешь? Как здоровье?
    — Здоровье?.. Здоров, Петр Тимофеевич!
    — Ты ведь недавно из госпиталя?
    — Заштопали как следует. Не врачи, а прямо ткачи. — Кольцов улыбнул-
    ся, присел возле стола. — В госпитале мне сказали, что звонили из Киева,
    спрашивали. Никак не мог придумать, кто бы это мог интересоваться моей
    персоной…
    Осторожным, незаметным взглядом Фролов тоже изучал Павла. Сколько ему
    лет? Двадцать пять, должно быть! Не больше! А выглядит значительно стар-
    ше. Френч со стоячим воротником, безукоризненная выправка. Подтянут, ши-
    рок в плечах…
    Кольцов положил на стол предписание и вопросительно взглянул на Фро-
    лова. В предписании значилось: «Краскома тов. Кольцова Павла Андреевича
    откомандировать в город Киев в распоряжение особого отдела ВУЧК».
    — Тебя что-то смущает? — спросил Фролов.
    — Смущает? Пожалуй, нет. Скорее, удивляет… Зачем я понадобился Все-
    украинской Чека?
    Ответил Фролов не сразу. Он достал тощенькую папиросу и стал сосредо-
    точенно обминать ее пальцами. Кольцов помнил эту его привычку — она оз-
    начала, что Петру Тимофеевичу нужно время обдумать и взвесить что-то
    серьезное, важное.
    Фролов раз-другой прошелся по кабинету, неторопливо доминая папиросу,
    остановился возле стола, крутнул ручку телефона.
    — Товарища Лациса! — строго произнес он в трубку и, чуть помедлив,
    доложил: — Мартин Янович, Кольцов прибыл… Да, у меня… Хорошо!
    Когда Фролов положил трубку, Кольцов спросил:
    — Мартин Янович — это кто?
    — Лацис. Председатель Всеукраинской Чека, — пояснил Фролов и опять не
    спеша прошелся по кабинету: от стола до стены и обратно. Раскурив папи-
    росу, присел к столу. — Дело вот какое. Нам, то есть Всеукраинской Чека,
    нужны люди для работы во вражеских тылах. Иными словами, нужны разведчи-
    ки. Я вспомнил о тебе, рассказал товарищу Лацису. Он заинтересовался и
    попросил тебя вызвать… Чаю хочешь? Настоящего, с сахаром?
    — Спасибо, — растерянно произнес Кольцов.

    Всего он ожидал, направляясь сюда, только не этого… Стать чекистом,
    разведчиком?.. Обладает, ли он таким талантом? Способностями? Глубокая
    зафронтовая разведка — это не просто риск. Неосторожный, неумелый шаг
    может погубить не только тебя, но и людей, которых тебе доверят, и дело.
    Сумеет ли он? Сумеет ли жить среди врагов и ничем не выдать себя? Прит-
    воряться, что любишь, когда ненавидишь, восхищаться, когда презираешь…
    — Но откуда у меня это умение? — подумал вслух и посмотрел на Фроло-
    ва. — И потом… Вы же знаете, почти всю германскую я был в армии, ко-
    мандовал ротой. На той стороне могу столкнуться с кем-нибудь из знакомых
    офицеров. А это — провал!..
    — Мы все учли, Павел, — улыбнулся Фролов. — И твою службу в царской
    армии, и твои капитанские погоны. На Западном фронте, насколько я знаю,
    ты служил у генерала Казанцева?
    Кольцов удивился такой осведомленности Фролова и подтвердил:
    — Да. Командовал ротой разведчиков.
    — По нашим сведениям, генерал Казанцев формирует сейчас в Ростове ка-
    зачью бригаду… Вот и пойдешь к своему командиру. Выглядеть это будет
    примерно так: капитан Кольцов, как и некоторые другие бывшие офицеры
    царской армии, бежит из Совдепии под знамена Деникина. Узнав, что гене-
    рал Казанцев находится в Ростове, капитан Кольцов направляется к нему.
    Разве не естественно желание офицера служить под началом того генерала,
    с которым вместе воевал?..
    — А что! Вполне правдоподобно! — Кольцов даже улыбнулся.
    А Фролов продолжал:
    — Перед тем как мы пойдем к товарищу Лацису, а он хочет сам погово-
    рить с тобой, познакомься с фронтовой обстановкой. Ты ведь из госпиталя,
    многого не знаешь. — Фролов подошел к висевшей на стене карте Украины: —
    Так вот. Деникин полностью овладел Донской областью и большей частью До-
    нецкого бассейна. Бои идут за Луганск. Если Луганск падет — на очереди
    Харьков. Впечатление создается такое, что до наступления на Москву Дени-
    кин решил сначала захватить Украину, чтобы использовать ее богатейшие
    ресурсы. Мы знаем, что сил для этого у него достаточно. Добровольческие
    полки укомплектованы опытными офицерами, которые дерутся уверенно. У них
    — броневики, аэропланы, бронепоезда и автомобили. Силы, как видишь, вну-
    шительные. В Новороссийском порту выгружается посылаемое Антантой, и
    прежде всего Англией, оружие. Это — винтовки, пулеметы. Это-обмундирова-
    ние, продовольствие. Все, вплоть до сигарет и сгущенного молока… — Го-
    лос Фролова стал громче и вместе с тем сдержанней — чувствовалось, что
    он заговорил о наболевшем, о чем говорить всегда трудно. — А у нас? Вче-
    ра мне звонили из Луганска, из штаба восьмой армии: красноармейцам выда-
    ли по полкомплекта патронов на винтовку. Нет снарядов. Люди раздеты и
    разуты… — Фролов снова вернулся к столу и уже ровнее, спокойнее закон-
    чил: — Рассказываю тебе все это для того, чтобы ты правильно представил
    себе всю степень серьезности нашего положения.
    Открылась дверь, и в кабинет, немного косолапя, вошел плотный невысо-
    кий моряк в расстегнутом бушлате, флотские брюки его были тщательно зап-
    равлены в сапоги. Остановился у порога.
    Фролов гостеприимным движением руки пригласил моряка:
    — Проходи, Семен Алексеевич. Знакомься: товарищ Кольцов.
    — Красильников, — представился моряк и потряс в жесткой своей ладони
    руку Кольцова. — Бывший комендор эскадренного миноносца «Беспощадный».
    — Ныне же один из самых недисциплинированных сотрудников Особого от-
    дела Всеукраинской Чека, — с усмешкой добавил Фролов. — Сколько ни би-
    лись, никак с бушлатом не расстанется. Говорит: не могу без него.
    Еле-еле заставил бескозырку сменить.
    Красильников тяжело переступил с ноги на ногу:
    — Непривычна мне сухопутная снасть. — Он даже повел плечами, словно
    призывал Кольцова убедиться, что ему никакая другая одежда не по плечу.
    Кольцов сочувственно улыбнулся. Не раз доводилось ему на фронте,
    встречаться с такими вот моряками. За редким исключением, это были люди
    дисциплинированные, выдержанные, политически грамотные, беззаветно храб-
    рые, но вот сменить матросскую робу на другую форму или, что еще хуже,
    на цивильную одежду — было для них чуть ли не трагедией.
    — Больше года моря не видел, а все «снасть», «снасть», — беззлобно
    передразнил Красильникова Фролов. Затем встал, сказал ему: — Ты посиди
    здесь. Должны звонить из штаба восьмой армии. Я скоро буду! — И обернул-
    ся к Кольцову: — Идем! Представлю тебя Лацису!
    Они спустились вниз, где старательные красноармейцы попрежнему разби-
    рались в пулемете, прошли мимо двух часовых, которым Фролов на ходу бро-
    сил: «Товарищ со мной!» — и вошли в большую комнату, из окон которой
    виднелись, словно на картине, обрамленной рамой, недвижные купола Со-
    фийского собора. Входя в комнату, Кольцов прежде всего увидел эти свер-
    кающие на солнце купола и лишь затем уже стоящего у окна хозяина-Мартина
    Яновича Лациса. Выше среднего роста, с черной аккуратной бородкой, с
    тонкими чертами интеллигентного лица, на котором выделялись Слегка при-
    щуренные серые спокойные глаза, он скорее был похож на ученого, нежели
    на военного, а хорошего покроя, тщательно отглаженный костюм, голубой
    белизны сорочка и умело подобранный галстук подчеркивали в нем человека
    тонкого вкуса.
    Лацис предложил Кольцову сесть и несколько мгновений, не таясь, не
    боясь смутить гостя, неторопливо, в упор рассматривал его, словно хотел
    лично убедиться во всем том, что рассказывал ему об этом человеке Фро-
    лов. И странно, под этим прямым взглядом Кольцов не чувствовал себя ни
    неловко, ни беспомощно — это был доброжелательный взгляд, взгляд челове-
    ка, который хотел верить ему, Кольцову.
    — Фронтовую обстановку товарищи вам, конечно, уже доложили?
    — Рассказывал, Мартин Янович, — ответил за Кольцова Фролов.
    Лацис вернулся к столу:
    — Трудно нам сейчас! Но мы должны, мы обязаны выстоять.
    Поскольку белые бросили в наступление все, что имели, — дела вот-вот
    дойдут до кульминации. Струна натянулась до предела, должна лопнуть. Ес-
    ли мы сумеем выстоять — им конец. В этом сейчас тактика революции.
    — Мартин Янович, успехи на фронте во многом зависят от тыла. —
    Кольцов посчитал долгом поделиться своими первыми впечатлениями от Кие-
    ва. — Я прошел по городу… Рестораны, кабаки, казино… Это же «пир во
    время чумы».
    Лацис сощурился, усмехнулся, продолжил тем же ровным, спокойным голо-
    сом:
    — Рестораны, кабаки и фланирование господ по Крещатику — это самое
    невинное из того, что вам довелось увидеть… Мы ежедневно сталкиваемся
    с саботажем, спекуляцией, изготовлением фальшивых денег. Сталкиваемся с
    заговорами и шпионажем… Сложная обстановка, чего там! И людей у нас не
    хватает, и взять их неоткуда: почти все коммунисты по партийной мобили-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Болгарин И. Я., Северский Г.Л.
    Адъютант его превосходительства

    Изд. Воениздат, 1979.
    OCR Палек, 1998 г.

    Анонс

    Роман о гражданской войне на юге России, о разгроме деникинщины моло-
    дой Красной Армией. Главный герой произведения — разведчик Павел
    Кольцов, действовавший по заданию красного командования в штабе дени-
    кинских войск.
    Изображенные в романе события и его герой широко известны по однои-
    менному телевизионному фильму.

    ПЕРВЫМ ЧЕКИСТАМ ПОСВЯЩАЕТСЯ

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Весна в тысяча девятьсот девятнадцатом году началась сразу, без замо-
    розков.
    Уставший за две трудные, продутые сквозняками Рады и Директории зимы
    Киев вдруг повеселел, наполнился шумом и гомоном людских голосов. В до-
    мах пооткрывались крепко заколоченные форточки. И все пронзительней и
    явственней повеяло каштановым запахом.
    Выйдя из вагона, Павел Кольцов понял, что приехал прямо в весну, что
    фронтовая промозглость, пронизывающие до костей ветры, орудийный гул и
    госпитальные промороженные стены — все это осталось там, далеко позади.
    Некоторое время он растерянно стоял на шумном перроне, глядя куда-то по-
    верх голов мечущихся мешочников, и они обтекали его, как тугая вода об-
    текает камень. Он стоял и жадно вдыхал чуть-чуть горьковатый, влажный от
    цветения воздух.
    Город удивил Павла пестротой и беспечностью. Сверкали витрины роскош-
    ных магазинов, мимо которых сновали молодые женщины в кокетливых шляп-
    ках. За прилавками многочисленных ларьков стояли сытые, довольные люди.
    Из ресторанов и кафе доносились звуки веселой музыки.
    По Владимирской, украшенной, словно зажженными свечами, расцветающими
    каштанами, неспешными вереницами тащились извозчики: одни — к драмати-
    ческому театру, другие — к оперному. Сверкнул рекламой мюзик-холл. На
    углу Фундуклеевской Кольцов сошел с трамвая и, спустившись к Крещатику,
    сразу попал в шумный водоворот разношерстной толпы. Кого только не вып-
    леснула на киевские улицы весна девятнадцатого года!
    Высокомерно шествовали господа действительные, титулярные и надворные
    советники, по-старорежнмному глядя неукоснительно прямо перед собой;
    благодушно прогуливали своих раздобревших жен и привядших в военной
    раструске дочерей российские помещики и заводчики, прохаживались делови-
    то, поблескивая перстнями, крупные торговцы. Тут же суетились в клетча-
    тых пиджаках бравые мелкие спекулянты, жались к подъездам раскрашенные
    девицы с застывшими зазывными глазами. С ними то нехотя, с ленцой, то
    снисходительно, по-барственному, перебрасывались словами стриженные «под
    ежик» мужчины в штатском, но с явной офицерской выправкой.
    Вся эта публика в последние месяцы сбежалась со всех концов России в
    Киев к «щирому» гетману Скоропадскому под защиту дисциплинированных гер-
    манских штыков. Но и незадачливый «гетман всея Украины», и основательные
    германцы, и пришедшие им на смену петлюровцы в пузырчатых шароварах не
    усидели, не смогли утвердиться в Киеве, сбежали. Одни — тихо, как гер-
    манцы, другие — лихо, с надрывом, с пьяной пальбой, как петлюровцы. А
    те, кто рассчитывал на их надежную защиту, остались ничейными, никому не
    нужными и вели теперь странное существование, в котором отчаяние сменя-
    лось надеждой, что это еще не конец, что еще вернется прежняя беспечаль-
    ная жизнь — без матросов, без продуктовых карточек, — что вызываю-
    ще-красные знамена на улицах — все это временно, временно…
    Тишайшим шепотком, с оглядкой, передавались новости: на Черноморском
    побережье высадились союзники, Петлюра — в Виннице! Да-да, сами слышали
    — в Виннице! И самая свежая новость — Деникин наконец двинулся с Дона и
    конечно же скоро, очень скоро освободит от большевиков Харьков и Киев.
    Кольцову казалось, что он попал на какой-то странный рынок, где все
    обменивают одну новость на другую. Он брезгливо шел по самому краю тро-
    туара, сторонясь этих людей. Взгляд его внимательных, слегка сощуренных
    глаз то и дело натыкался на вывески ресторанов, анонсы варьете, непри-
    вычные еще афиши синематографа. В «Арсе» показывали боевик «Тюрьма на
    дне моря» с великолепным Гарри Пилем в заглавной роли. «Максим» огромны-
    ми, зазывными буквами оповещал, что на его эстраде поет несравненная Ве-
    ра Санина. В варьете «Шато» давали фарс «Двенадцать девушек ищут приста-
    нища». На углу Николаевской громоздкие, неуклюжие афиши извещали о том,
    что в цирке начался чемпионат французской борьбы, и, конечно, с участием
    всех сильнейший борцов мира. Кондитерская Кирхейма гостеприимно пригла-
    шала послушать чудо двадцатого века — механический оркестрион.
    Вся эта самодовольная крикливость, показная беспечность раздражали
    Кольцова. Они были неуместны, более того — невозможны в соседстве с той
    апокалипсической разрухой, которой была охвачена страна, рядом с огнен-
    ными изломами многочисленных фронтов, где бились и умирали в боях с бе-
    лыми армиями и разгульными бандитами разных батьков бойцы революции; ря-
    дом с холодными и сидящими на осьмушке хлеба городами, как Житомир, где
    Кольцов совсем недавно лежал в госпитале. Нет, он никогда не забудет
    этою прифронтового города, в котором давно уже не было ни хлеба, ни
    электричества, ни керосина и растерянные люди деловито, никого не таясь,
    разбирали на дрова плетни, сараи и амбары. Всю ночь напролет стояли у
    магазинов молчаливые, длинные, продрогшие очереди, так похожие на похо-
    ронные процессии.
    Но именно там, в не раз расстрелянном пулеметами белых Житомире, —
    Кольцов явственно почувствовал это сейчас, — именно там шла настоящая
    жизнь страны, собравшей все свои силы для невероятной по напряжению

    схватки, а эта разряженная, беспечно самодовольная толпа, бравурная му-
    зыка — все это казалось не настоящим, а чем-то вроде декорации в фильме
    о прошлом, о том, чего давно уже нет и что вызвано к жизни больной фан-
    тазией режиссера. Едва закончатся съемки — погаснут огни, прервется му-
    зыка, унесут афиши и разбредутся усталые
    статисты…
    Не доходя до Александровской площади, Кольцов увидел освещенную вы-
    веску гостиницы «Европейская». В холле гостиницы толпились обрюзгшие
    дельцы и женщины в декольтированных платьях. Застекленная дверь вела в
    ресторан.
    Кольцов подошел к портье, спросил комнату.
    — Все занято. — Портье сокрушенно развел руками. — Ни в одной гости-
    нице места вы не найдете. Жильцы сейчас постоянные. — Он ощупал взглядом
    перетянутый ремнями портупеи френч Кольцова: — Вы ведь военный? Тогда
    вам нужно на Меринговскую, в комендатуру. Это недалеко. Там вам помогут.
    На Меринговской, в городской комендатуре, все устроилось просто. Де-
    журный выписал Кольцову направление в гостиницу для военных.
    Было уже совсем поздно, когда Кольцов разыскал на Подоле Кирилловскую
    улицу и на ней двухэтажный дом, оборудованный под гостиницу.
    Одноногий, на култышке, служитель записал его в журнал для приезжих и
    после этого показал комнату. Кольцов потушил свет и лег, но заснуть дол-
    го не мог. Разбуженная новизной обстановки память перенесла его в прош-
    лое — в Севастополь. Ясно предстал перед глазами маленький, похожий на
    забытую на берегу лодчонку домик, в котором он вырос. Небольшая, чисто
    прибранная горница, заткнутые под стволок ссохшиеся пучки травы, вобрав-
    шей в себя запахи степи, гор и моря, и сам стволок, потемневший от вре-
    мени, потрескавшийся, похожий на старую кость. И еще виднелись веселые
    ситцевые занавески, которые отбрасывали на пол причудливые узоры. Это
    были узоры его детства.
    Из кухоньки доносятся привычные домашние звуки: мягкие шаги, осторож-
    ное позвякиванне посуды — это мама уже давно встала и неутомимо хлопочет
    у плиты. И все было как будто наяву — и звуки, и запахи родного дома,
    такие добрые и такие далекие…
    Где-то за полночь мысли Павла стали путаться, набегать друг на друга,
    и он уснул А проснулся от гула за окнами гостиницы. По улице ехали гру-
    женые повозки, шли толпы людей.
    В Киеве, как ни в одном городе, много базаров: Сенной, Владимирский,
    Галицкий, Еврейский, Бессарабский. Но самое большое торжище — на Подоле.
    Площадь за трамвайным кольцом и прилегающие к ней улицы заполняли толпы
    осторожных покупателей, отважных перекупщиков и бойких продавцов. Здесь
    можно было купить все — от дверной ручки и диковинного граммофона до ис-
    тертых в седле брюк галифе и меховой шубы, от сушеной воблы до шоколада
    «Эйнем». Люди суматошно толпились, торговались до хрипоты, истово хлопа-
    ли друг друга по рукам, сердито расходились, чтобы снова вскоре сойтись.
    Тут же на булыжной мостовой, поближе к длинной тополиной тени, чадили
    мангалы с ведерными кастрюлями, и торговки привычно-зычными голосами за-
    зывали откушать борща, потрохов с кашей или горячей кровяной колбасы.
    Неподалеку своевольной стайкой сидели на корточках беспризорники с наро-
    чито бесстрастными лицами, ожидая нечаянной удачи. Чуть подальше, на
    привозе, пахло навозом и сеном — тут степенные, домовитые селяне торго-
    вали прямо с бричек свининой, птицей, мукой.
    Кольцов терпеть не мог базаров и все же сейчас вынужден был проби-
    ваться сквозь эту вопящую и отчаянно жестикулирующую толпу, потому что
    здесь был кратчайший путь к трамвайной остановке.
    — Нет, вы только подумайте! — требовательно тронул его за рукав воз-
    мущенный человек в пенсне. — За жалкий фунт сала этот тип без стыда и
    совести требует с меня полумесячное жалованье!
    Сидящий на возу крестьянин, лениво усмехаясь, объяснил:
    — А на кой ляд мне твои гроши? Гроши ныне — ненужные… Пшик, одним
    словом. Дай мне хотя бы две швейные иголки да еще шпульку ниток, и я те-
    бе за милую душу к этому шмату сала добавлю еще шось…
    И вдруг совсем близко раздался пронзительный крик. Увлекая за собой
    Кольцова, грузно стуча сапогами, толпа повалила на этот крик, окружила
    причудливо перепоясанного крест-накрест патронами-лентами здоровенного
    детину, растерянно озирающегося вокруг. Рядом с ним причитала женщина:
    — Горжетку из рук выхватил!
    — Ох, бандюга! Он и вчера таким же манером…
    — Управы на них нет!..
    — Лисья горжетка, почти новая!.. От себя оторвала, для детей! — иска-
    ла сочувствия толпы женщина, мельком остановившись заплаканными глазами
    на Кольцове.
    Толпа распалялась все сильней, люди размахивали руками, плотнее окру-
    жая стоявшего с нагловатым видом грабителя. А тот вдруг, резким движени-
    ем надвинув на глаза кепку, выхватил из кармана лимонку и занес ее над
    собой.
    — А ну, разбегайсь!.. — закричал он неожиданно тонким, бабьим, голо-
    сом. — Подорву всех в три господа бога вашего!
    Кольцов внимательно взглянул в расплывшееся лицо детины, увидел ма-
    ленький, перекошенный яростью рот, лишенные цвета глаза. «Этот может, —
    подумал Павел, — вполне может рвануть». И, стараясь глядеть бандиту в
    глаза, двинулся на него. Тот вобрал голову в плечи, еще крепче сжимая в
    руке гранату. Глаза его беспокойно метнулись по лицу Кольцова:
    — Тебе шо?
    Кольцов коротко взмахнул рукой. Бандит, громко охнув, как мешок, по-
    летел на мостовую, граната осталась в руках у Кольцова.
    Через несколько минут упирающегося грабителя уводил подоспевший пат-
    руль, а к Кольцову торопливо подошел тот самый человек в пенсне, который
    возмущенно торговался с крестьянином.
    — Посмотрите туда! — сказал он заговорщически, движением глаз показы-
    вая на двоих в штатским. — Те двое фотографируют, и я слышал, разговари-
    вают не по-нашему, не по-российскому.
    Действительно, двое в штатском, судя по одежде, иностранцы, как-то
    странно суетились поодаль. Один из них, более высокий, загораживал спи-
    ной своего спутника, а тот из-за спины навскидку щелкал фотоаппаратом.
    Павел подошел к ним и властно спросил:
    — Кто такие?
    — О, сэр, мы имеем мандат! — торопливо отозвался один из иностранцев,
    высокий, сухощавый, с квадратной челюстью. — Да-да, документ от вашей
    власти! — Он готовно достал документы, протянул их Кольцову и чуть высо-
    комерно представился: — Корреспондент английской газеты «Таймс». А это,
    — англичанин с гостеприимной улыбкой указал на своего товарища, — это
    мой французский коллега… э-э… знаменитый корреспондент еженедельника
    «Матэн». Наши читатели… как это… очень интересуют себя, что происхо-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ФАНТАСТИКА

    ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    одежда, не требующая утюга, красные, как у наркомана, глаза. И появляется
    Вика, красивая и стройная, модно одетая… или нет, может быть и хуже.
    Появляется сутулая очкастая девушка в мешковатом платье и плащике
    позапрошлогодней моды…
    Что хуже — бог знает…
    Я тихонечко застонал, заранее переживая наш общий позор и взаимное
    разочарование. Двери лифта как раз разошлись, и маленькая девочка с
    эрделем на поводке испуганно отступила на шаг.
    Ну вот, даже дети шарахаются…
    Я протиснулся мимо жизнерадостного пса и побрел вниз.
    — Доброе утро! — тихо сказала девочка вслед.
    Отвык я здороваться…
    — Доброе утро, — сказал я, запоздало улыбнувшись, и выскочил из
    подъезда.
    Почему-то я уверен, Неудачник не забыл бы поздороваться. Он бы еще
    потрепал эрделя по загривку, и пес шлепнулся бы на пол от удовольствия.
    У меня хватало сейчас денег, можно было даже гордо поехать в аэропорт
    на такси, но спешить не хотелось. Боялся я этого ожидания, ох как
    боялся… Я позавтракал у какого-то ларька гамбургерами, разогретыми, но
    явно несвежими. Хотелось пива, но под снисходительным взглядом продавца я
    решился лишь на лимонад.
    Автобус, идущий в аэропорт, был почти пустым. Какая-то сонная
    компания с огромными баулами, очень ярко, под очередные требования моды,
    раскрашенные девчонки. Я стоял сзади, глядя на уползающую ленту дороги.
    Может не ехать…
    Без четверти десять автобус остановился у аэропорта. Я выполз из него
    с оптимизмом приговоренного к казни, постоял под моросящим дождичком,
    прежде чем пройти в здание.
    Может, погода нелетная…
    В аэропорту было тепло и шумно. Носились вокруг родителей
    возбужденные предстоящим полетом дети, угрюмо перли свои тюки челноки,
    очередь легко одетых граждан тянулась к регистрации на какой-то южный
    рейс. Я изучил номера рейсов на табло — отложенных не было.
    Может, Вика не полетела…
    За последние полчаса сели четыре самолета. Вика могла прилететь из
    Ташкента, из Риги, из Хабаровска, из Москвы… А если она назначила время
    встречи с запасом, то в ее распоряжении — вся Россия и почти все
    зарубежье.
    Я побрел к справочному бюро. Там стояло несколько человек, но ни одна
    женщина на Вику не походила. Это я почувствовал с первого взгляда.
    Все лица — такие разные. Столько некрасивых, столько усталых и
    озабоченных. Этого нет в глубине, и может быть — зря…
    Прислонившись к стене, я ждал. Полчаса — моя неизменная поблажка
    женской необязательности… Но для Вики сделаю исключение, буду ждать час.
    Или два. Прирасту к этой стене, пока милиция не отлепит.
    Сейчас бы хороший ноутбук, с радиомодемом. Прогнать дип-программу,
    нырнуть, прочесать все файлы авиакомпаний…
    Я закрыл глаза.
    Глубина лежала передо мной.
    Черный бархат, бездонная пропасть, пронизанная разноцветными нитями.
    Маленький шарик Земли, примерившей новый наряд. Глубина ждала. Я видел
    искры самолетов, взлетающих и заходящих на посадку, водовороты информации,
    перерабатываемой компьютерами, видел далекие здания Диптауна. Потянуться —
    и оказаться там. Мне больше не нужны машины.
    Где-то рядом, прямо в аэропорту, кто-то использовал компьютер не по
    назначению. Входил в глубину. Я на миг встал за его спиной, посмотрел его
    глазами.
    Это мой мир.
    Щедрый и безграничный, шумный и безалаберный. Человеческий. Он станет
    лучше, изменится вместе с нами, только надо верить в это. Не блуждать в
    лабиринтах, когда выход рядом. Не влюбляться в отражения, если рядом живые
    люди.
    И, может быть, следующий гость глубины не станет единственным
    Неудачником, не умеющим стрелять в людей.
    Я вышел из сети. На электронных часах сменились цифры — ровно десять.
    — А где красная роза?
    Это было страшнее всего — повернуться и посмотреть на Вику. Труднее,
    чем все подвиги в виртуальном мире…
    Она была именно той девушкой, которую я рисовал. Той, что улыбалась
    мне с экрана по утрам. Той, что жила в моих снах.
    Только волосы чуть светлее, а стрижка чуть короче, и глаза не смеются
    — они испуганные… как и у меня сейчас. Но это моя Вика. Перепуганная
    насмерть девушка, в джинсах и легкой курточке, с сумкой через плечо.
    Мы оба жили в своих настоящих телах, погружаясь в глубину. Лучшая в
    мире маска — собственное лицо.
    — Эту розу еще растят, — говорю я.
    Вика чуть-чуть расслабляется.
    — Я боялась… вдруг ты пообещаешь ее нарисовать.
    — Нет уж, — шепчу я. — Хватит нарисованных цветов…
    Я беру ее за руку. Мы постоим так секунду, глядя друг другу в глаза.
    Прежде чем пойти домой.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59