• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    лир, коротко взглянув на него своими остренькими вопросительными глаза-
    ми, продолжил:
    — Я понимаю, в вашем департаменте не покупают и не продают. Вы прямо
    говорите: в чем состоит ваш интерес?
    Фролов положил перед Либерзоном список:
    — Здесь ювелиры, которые живут сейчас в Киеве. Расскажите о каждом из
    них.
    — Извиняюсь, но я так до конца и не понял, в чем состоит ваш интерес?
    — въедливо переспросил Либерзон, искоса просматривая список.
    — Что вы о каждом из них знаете? — снова повторил свой вопрос Фролов.
    — Хорошо. — Ювелир ненадолго задумался, побарабанил по столу тонкими
    костлявыми пальцами, словно под ними должны были быть клавиши, потом
    как-то решительно тряхнул головой: — Хорошо. В таком случае я попытаюсь
    сам догадаться о том, кто может вас интересовать. — Он с грустной улыб-
    кой всматривался в список: — Самсонов — нет. Этот все сдал, да, откро-
    венно говоря, у него и было не так много… Фесенко. Хороший ювелир. Зо-
    лотые руки. Но он всегда уважал закон. При царе уважал царские законы, а
    пришли вы — уважает ваши… Сараев! Кто не знает фирму «Сараев и сын»!
    Москва, Петербург, Киев, Нижний Новгород, Варшава, Ревель! Лучшие мага-
    зины — его! Поставщик двора его императорского величества! Но… — Ли-
    берзон развел руками и с легкой иронией усмехнулся, — все, как говорит-
    ся, в прошлом. Восемь обысков — это кое-что значит, боюсь, я сегодня бо-
    гаче, чем он, хотя у меня, кроме Софы, ничего нет.
    — Так-таки ничего? — сощурил глаза Красильников.
    — Так вы пришли ко мне? — снисходительно поглядел на него ювелир.
    — Нет. Мы посоветоваться по поводу списка, — успокоил его Фролов.
    — Так! Кто тут у нас еще? — Либерзон вел окуляром пенсне по строчкам
    списка. Он ушел в свои мысли, и лицо его ожило. Он то хмурился, то с
    сомнением кривил рот, то отрицательно качал головой.
    Дверь в комнату внезапно приоткрылась, из-за нее нетерпеливо выгляну-
    ла жена Либерзона.
    — Исаак, не валяй дурака! Им же Федотов нужен!
    Все трое даже вздрогнули от неожиданности. Но дверь тут же захлопну-
    лась.
    — Вот чертова баба! — не удержался Красильников, но, увидев осуждаю-
    щий взгляд Фролова, виновато потупился.
    Ювелир тоже укоризненно покачал головой и тихо, словно вслушиваясь в
    себя, сказал:
    — Между прочим, у этой «чертовой бабы» полгода назад петлюровцы убили
    сына. Просто так. Ни за что. И потом… она говорит дело. Лев Борисович
    Федотов — это, наверное, тот человек, который не очень ищет знакомства с
    вами. Вот видите, его даже в вашем списке нет.
    — Расскажите о нем поподробнее, — заинтересовался Фролов, все еще
    глядя осуждающими, невеселыми глазами на своего помощника.
    Либерзон немного помолчал, собираясь с мыслями, от напряжения у него
    шевелились губы, брови и ресницы — какая-то огромная сила, казалось,
    привела его всего в движение. Либерзон глубоко вздохнул и продолжил:
    — Вот я вам называл Сараева. Этого знает весь Киев. Да что Киев! Вся
    империя… простите, Россия! А Лев Борисовичон не броский. У него был
    всего лишь один небольшой магазин. И еще сын — горький пьяница. Это,
    знаете, такая редкость в еврейской семье. Сейчас он где-то не то у Дени-
    кина, не то у Колчака. Но это так, между прочим… Так вот, Лев Борисо-
    вич не поставлял кольца и ожерелья двору его императорского величества,
    ничем особенно не выделялся среди других ювелиров. И если бы мне в свое
    время не довелось у него работать, я бы тоже не знал, какими миллионами
    он ворочал… Думаю, что и сейчас у него денег чуть побольше, чем у вас
    в карманах галифе и еще в киевском казначействе.
    Фролов и Красильников многозначительно переглянулись.
    — Где он живет? — опять не утерпев, спросил первым Красильников.
    — А все там же, где и жил. Большая Васильковская, двенадцать. Все там
    же… — с бесстрастным спокойствием отозвался ювелир.
    Повезло Мирону на этот раз. Едва пришел в Харьков, не успел еще отой-
    ти от страха, не успел отоспаться, как ему велели опять собираться в до-
    рогу. И не куда-нибудь — в Киев.
    Еще месяц назад ему было все равно куда идти, куда ехать. А сейчас,
    после того как снова увидел Оксану, что-то перевернулось в его сердце…
    С нетерпеливой радостью отправился он по знакомой дороге. Шел не один.
    Сопровождал какого-то важного и молчаливого чина.
    На окраинах Куреневки он оставил своего спутника в какихто развали-
    нах, а сам торопливо отправился к дому Оксаны. Прокрался к калитке, ос-
    торожно шагнул в маленький, обсаженный цветущими подсолнухами двор, ог-
    ляделся вокруг, прислушался к тишине. Было тихо-тихо… И Мирон успоко-
    ился.
    Прогремев щеколдой. Мирон вошел в сумрак сеней, и тотчас из горницы
    выглянула Оксана, одетая по-домашнему, в ситцевый сарафан, простоволо-
    сая, властная и притягательная. Передник подоткнут, руки — в тесте. Ос-
    тановилась, недружелюбно нахмурилась. Мирон тут же сник, будто его в од-
    ночасье сморила страшная, нечеловеческая усталость. Движением просящего
    стянул с головы картуз, провел им по потному, побитому оспой лицу.
    — Мирон? — не выказав ни радости, ни удивления, с отчужденной уста-
    лостью тихо спросила Оксана. Если бы ее сейчас спросить, каков он собой,
    Мирон, — высокий или низкорослый, со шрамами на лице или нет, — она бы
    затруднилась ответить, потому что забыла всех других людей, кроме Пав-
    ла… Больше всего она боялась, что проснется однажды и не вспомнит, ка-
    ким был Павло — ни единой черточки… И тогда, значит, она его потеряет
    во второй раз и он, живой до сих пор в ее сердце, я вправду станет на
    веки вечные мертвым…
    Осадчий бессильно прислонился к дверному косяку и выдохнул:
    — Я, Ксюша! — и быстро, словно хотел разом высказать все наколенное в
    душе, заговорил: — А я загадал… я загадал… слышь, Ксюша, еще там,
    фронт когда переходили… подумал: ежели днем попаду к тебе и тебя зас-
    тану — к счастью, значит, к счастьицу. — И вздохнул счастливо. — И ты
    вот — дома!
    Оксана по-прежнему стояла не двигаясь, даже не шелохнувшись, в безра-
    достном оцепенении, стояла, не пропуская его в горницу.
    И тогда он тяжело шагнул к ней, схватил за руки выше кистей, порывис-
    то наклонился к ней. Но она, налитая враждебной, непримиримой силой, тут

    же отстранилась.
    — Зачем ты… ко мне? — выдохнула она горько. — Не надо! Не жена я
    тебе… Домой иди!..
    И, сразу обессилев от страха совсем ее потерять, Мирон беспомощно от-
    пустил ее руки.
    — Не гони меня, Ксюша! — горячо забормотал он. — Ежели бы тебя здесь
    не было, на той стороне остался…
    Она молчала. Слова Мирона никак не могли достать ее сердца. Выгнать
    его? Что-то мешало ей сделать это, навсегда закрыть перед ним дверь. С
    детства знают друг друга, всегда жалела его. А теперь в чем его вина пе-
    ред ней? Что не уберег Павла? Что горькую весть принес? А если не смог
    уберечь? Не сумел промолчать… Выходит, нет вины, это боль ее виновата,
    боль и горе ее. Да не все ли равно — пусть уходит, пусть приходит, ей
    все одно…
    Мирон вдруг всполошился — он вспомнив об ожидающем его в развалинах
    спутнике, просительно заговорил:
    — Я не один пришел… С человеком… Ты на стол собери чего. И вот
    это припрячь. — Он суетливо полез в карман, выволок небольшой узелок,
    хотел вложить его насильно Оксане в руки, но передумал — добро надо по-
    казывать лицом — и стал так же суетливо разворачивать. — Ты погляди, что
    здесь?.. Гляди! на развернутой тряпице лежали, сверкая тяжелыми золотыми
    отблесками, — кольца, кресты, отливали желтизной и казенной синевой
    царские червонцы.
    — Все тебе! Бери! — возбуждаясь от вида золота, заговорил Мирон. —
    Когда-то всего капитала моего папаши не хватило бы, чтобы все это ку-
    пить. А теперь вот за это, — он благоговейно взял в руки кольцо, — всего
    две буханки отдал. А этот крест за полпуда пшена выменял. Всего-то! При-
    бери. Еще придет время, и золото будет иметь настоящую цену. Мы своего
    дождемся.
    Мирон решительно натянул картуз.
    — Пойду за тем человеком. — И не удержался, снова прихвастнул, чтобы
    знала Оксана, с каким добычливым человеком имеет она дело: — За то, что
    я их сюда, в Киев, вожу, тоже золотом платят. Червонцами? — Он ласково,
    тем же взглядом, каким только что смотрел на золото, посмотрел на нее и
    снисходительно добавил: — Дурные! Оки же не знают, что мне в Киев и так
    идти — награда? — Он спустился с крыльца и тут же вернулся, попросил
    смиренно: — Я сказал тому человеку, что ты — жена мне. Так ты это… ну,
    чтоб он не догадался. Так лучше будет. Ладно?
    Оксана ничего не ответила, повела взглядом поверх него и ушла в гор-
    ницу. А Мирон все стоял и ждал ответа. Не оборачиваясь, она бросила из
    горницы:
    — Яичницу сжарю, это скоро.
    Мирон обрадованно закивал головой, принимая ее слова за некий знак
    примирения. И бодро, однако не теряя настороженности, двинулся по улице,
    держась, по привычке, в тени. В сердце Мирона пела надежда — все-таки не
    гонит, привечает.
    — Что бабья душа? Трава — душа ихняя. Приходит пора — и сама под косу
    ложится… Вранье, что женщины сильных любят. Сильные — ломкие. А любят
    они, Миронушка, удачливых да настырных. Так-то… — разговаривал сам с
    собой повеселевший Мирон. Несколько раз оглянулся по сторонам — не наб-
    людает ли кто за ним? — и нырнул в развалины.
    Навстречу Мирону из тени настороженно выступил высокий человек в бре-
    зентовом плаще и в парусиновом картузе.
    — Не слишком ли долго вы заставляете себя ждать?! — нетерпеливо и
    резко сказал он.
    — Пока, ваше бла… Сергей Христофорыч, с женой поговорил…
    — Кроме нее, дома никого? — начальственно допрашивал он Мирона.
    — Так точно, никого, — совсем по-солдатски ответил тот, памятуя, что
    это нравится начальству.
    — Жена как?
    — Как за себя ручаюсь, — безбоязненно пообещал Мирон.
    — Ведите! — И зашагал следом за Мироном, держась от него на некотором
    расстоянии.
    Они вошли в чистенькую, аккуратную горницу, сплошь завешанную вышив-
    ками, заставленную чуть привядшими комнатными цветами. Оксана быстро
    накрыла на стол, нашелся и графинчик, до половины наполненный мутноватой
    жидкостью. Однако гость, выразительно взглянув на Мирона, отодвинул са-
    могон на край стола. И Мирон, сглотнув слюну, подчинился.
    Ел гость сосредоточенно, молча, и чувствовалось, что он весь насторо-
    же.
    Оксана входила в горницу лишь за тем, чтобы убрать посуду или что-ни-
    будь принести. Молча, не глядя ни на кого, входила и так же молча выхо-
    дила.
    — Может, ва… Сергей Христофорыч, сегодня уже никуда не пойдем?..
    Переночуем. А завтра… как говорится, утро вечера мудренее, — попытался
    убедить гостя Мирон, встревоженный окаменелым молчанием Оксаны и тем,
    что — не ровен час — ночью же придется уйти обратно.
    Гость ничего не ответил. Деловито доел. Отложил в сторону нож и вил-
    ку. Промокнул вышитым рушником губы, встал.
    — На перины потянуло? — ядовито и угрюмо спросил он Мирона, и щека
    его нервно задергалась. — За-щит-нич-ки отечества!.. Пока мы тут с вами
    яичницу ели, тысячи человек захлебнулись кровью на поле брани!.. — Он
    сердито шагнул к вешалке, стал натягивать плащ.
    Мирон тоже покорно надел поддевку, нахлобучил картуз:
    — Куда прикажете?
    — На Никольскую! — Гость мотнул головой, как бы прогоняя нервный тик,
    и достал из кармана брюк золотые часы. Мирон с жадностью взглянул на
    них. — Мы должны быть там ровно в девять!
    — Успеем! — с наигранной веселинкой произнес Мирон, а про себя выру-
    гался: «Черт бы тебя побрал с твоей спешкой!»
    Проскрипела дверь, гость вышел в сени. Мирон, идущий сзади, по-хо-
    зяйски осмотрел скрипящие дверные петли, качнул головой. Обернулся к
    стоящей в горнице Оксане, сказал:
    — Ты, Ксюша, не жди. Вернемся — три раза стукну!
    С Куреневки до Никольской — путь не близкий. Молча шли по пустынным
    улочкам, сторонясь освещенных мест и одиноких прохожих. Ступали медлен-
    но, вкрадчиво, — каменные мостовые Гулки! — чтобы ничем не нарушить нас-
    тороженной тишины. В ней Острее и явственнее ощущается опасность, все
    чувства напрягаются до предела. Иногда, заслышав стук копыт или громкие
    шаги патруля, подолгу пережидали в каких-то нишах, в тени заборов, в
    глухих закоулках.
    Чернота ночи поблекла — взошла луна, белая, летняя, сочная, и в ее
    свете улицы стали шире, просторней…

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Ювелиров в городе немало. Некоторые, правда, бежали, но иные оста-
    лись. Один из них — самый опасный враг. Как же узнать, кто именно? Как
    выявить его? Как узнать того неизвестного щукинского посланца, который
    не сегодня-завтра придет в город? А может быть, уже пришел?
    В маленьком кабинете Фролова стало совсем сизо от табачного дыма,
    можно было и не курить, просто вдыхать этот загустевший, настоянный на
    дыме воздух. Фролов наконец подошел к окну и распахнул его настежь.
    Угас летний день. Затихал город, и по углам неосвещенных улиц копи-
    лись, сгущаясь все больше и больше, синеватые сумерки. Малиновый свет
    преклоненного к горизонту солнца переливно отражался в стеклах домов,
    пропитывал червонными бликами дали. От раскаленных камней тянуло засто-
    явшимся жаром.
    Покончив с дневными заботами, спешили куда-то горожане: одни — домой,
    чтобы отдохнуть от суеты и забот, другие — к друзьям поделиться тревога-
    ми и сомнениями о том, что происходит вокруг, третьи… Быть может, вот
    в этой толпе идет сейчас по городу тот самый ювелир, конечно, так же
    бедно одетый, стремящийся слиться с нею, затеряться в будничной сутоло-
    ке… Интересно, какой он облик принял? Может быть, вон того человека в
    серой потрепанной шинельке, так браво размахивающего руками? Или вон то-
    го, судя по всему, довольного собой господина, что промелькнул на лиха-
    че. Какие они, люди, состоящие в Киевском центре? Эти незаметные серые
    пауки, неутомимо и расчетливо плетущие нити заговора, стремящиеся опу-
    тать мелкой, ядовитой паутиной весь город, чтобы в нужный для них момент
    неожиданно выскользнуть из своих углов и залить улицы Киева кровью.
    Фролов отошел от окна и, заложив руки за солдатский ремень, стал мед-
    ленно прохаживаться по кабинету. И хотя в кабинете стало темно, Фролов
    не зажигал света. Прикуривал одну от другой тощенькие папиросы. Думал.
    Значит, Киевский центр… О его существовании чекисты догадывались
    давно. Чувствовали, что он есть, что он где-то рядом, продуманно законс-
    пирированный, укрывшийся за толстыми стенами богатых особняков, мещанс-
    ких домишек, за тяжелыми гардинами окон домов, подслеповатых, с виду бе-
    зобидных хаток на тихих городских окраинах. Как зверь перед прыжком,
    враг копил силы и только время от времени, как бы пробуя их, давал о се-
    бе знать то взрывом, то поджогом, то убийством из-за угла. Но чекисты
    понимали, что все это не главное, что единичные случаи, быть может спе-
    циально рассчитанные на то, чтобы распылить их силы на мелочи и за этими
    мелочами скрыть то главное, что готовилось, что висело в воздухе,
    чувствовалось в наэлектризованной обманчивой тишине. Сколько раз чекис-
    там казалось: вот-вот они ухватятся за нить, которая приведет к самому
    гнезду заговорщиков. И каждый раз эта нить оказывалась непрочной, обры-
    валась, оставляя в руках клочки каких-то сведений, событий, имен. Но
    всего этого было слишком мало для того, чтобы добраться до сердца заго-
    вора.
    Вот уже несколько дней Фролов казнил себя за оплошность с Загладиным.
    Не понял сразу, насколько это серьезно. Не допросил сам, доверил все
    Красильникову. В результате еще одно подтверждение существования крупно-
    го антисоветского заговора — и ничего больше.
    Размышляя над донесением Кольцова о ювелире, Фролов понимал, какой
    отчетливой логики, продуманности и осторожной изворотливости потребует
    проверка этих сведений. Он чувствовал, что благодаря Кольцову держит в
    руках самую главную нить, но как ко всему этому подступиться, еще не
    знал. Вот и морил себя табачным дымом, нервно вышагивал по кабинету, со-
    поставлял факты, размышлял.
    …Половину следующего дня Красильников занимался выявлением прожива-
    ющих в Киеве ювелиров. Пришел к Фролову в кабинет только после обеда,
    присел, положил на колени фуражку и, отчего-то тяжело вздохнув, пригла-
    дил седеющие волосы.
    — Ну так сколько ювелиров осталось в Киеве? — приступил к делу Фро-
    лов.
    — Вроде двадцать семь. По реестру шестнадцатого года было шестьдесят
    два, но которые померли, которые драпанули, — стал обстоятельно доклады-
    вать Красильников, положив перед Фроловым исписанный крупными каракулями
    список.
    Фролов стал внимательно просматривать фамилию за фамилией и тихо, по-
    хоже сам с собой, разговаривать.
    — «Самсонов… Фесенко… Сараев…» Кого же из них можно считать вне
    подозрений? — невозмутимо называл он фамилии ювелиров, и это было похоже
    на перекличку.
    — А никого. Предлагаю всех подозревать и за всеми установить слежку,
    — не раздумывая сказал преисполненный ретивой решительностью. Семен
    Алексеевич. — К кому-то же он придет, гость с той стороны!
    — Придет, конечно. К одному из двадцати семи. Это верно. «Будченко…
    Черевичин… Полищук… Шагандин…» — продолжал читать список Фролов.
    — Гм-м… А куда ему деваться? — Красильников не понял, одобряет или
    нет его план Фролов. — Так ведь?
    — Так, конечно. Только пассивно это очень, Семен. Допусти мы малейшую
    ошибку — и все, и опять, как с Загладиным… — Фролов снова уставился в
    список: — «Шварц… Доброхотов… Либерзон…»
    — А что ты предлагаешь? — нетерпеливо спросил Красильников.
    — То же, что и ты: установить за всеми слежку. Это правильно, — сухо
    сказал Фролов, не желая дискутировать напрасно. — Но не ждать, пока рыба
    попадет в сети, а самим ее искать.
    — Как? — С прежней решительностью Красильников пытался докопаться до
    сути.
    — Если бы я знал… — вздохнул Фролов. — Вот, к примеру, Шварц или
    Доброхотов. Что за люди? Как жили, как живут сейчас? Какие у них были
    доходы?
    Семен Алексеевич заглянул в список через плечо Фролова.
    — Шварц? Парализованный. Его петлюровцы избили, второй год не подни-
    мается с постели. А Доброхотов — это штучка. Когда-то ворочал крупными
    капиталами. У него даже была своя гранильная мастерская.
    — Вот видишь, Шварц нас может намного меньше интересовать, чем, ска-
    жем, Доброхотов… Либерзон — этот что за ювелир? — раздумывая над
    чем-то, спросил Фролов.
    — Та боже, это самый никудышный из всего списка! — с простодушной и
    нетерпеливой досадой воскликнул Семен Алексеевич.
    — Как это понимать? — поднял строгие глаза на Красильникова Фролов.

    — А вот так и понимать: самый что ни на есть замухрышистый. У него и
    магазина-то своего отродясь не было — всю жизнь в найме работал… Не,
    этот как раз отпадает!..
    Фролов ненадолго задумался, потом, прищурив глаза, — значит, что-то
    придумал! — произнес:
    — Вот к нему для начала нам и надо пойти!
    Либерзон жил в конце Миллионной улицы, где с утра до вечера лениво
    купались в пыли куры. Замкнутый колодец грязного двора был опоясан гале-
    реями и переходами. В этом-то колодце и находилось жилище ювелира. Бо-
    гатству и благополучию сопутствует скрытность и тишина. А настоящая без-
    надежная нищета обычно не прячет своих бед, хотя и не любит выставлять
    их напоказ. На ветхих галереях протекала вся жизнь обитателей дома.
    Здесь они пекли и варили, сорились и мирились, открыто любили и открыто
    ненавидели. Это была жизнь на виду у всех. Здесь обсуждались новости,
    праздновались негромкие свадьбы, устраивались поминки. Бедность спаяла в
    этом дворе в единый коллектив людей разных национальностей, людей раз-
    ных, но чутких к чужим: радостям и чужому горю и готовых прийти в самый
    трудный момент на помощь соседу, поделиться с ним последними крохами.
    Богатых в этом дворе не было, ибо, как только к кому-то приходил дол-
    гожданный достаток, тот торопился сразу же и навсегда покинуть этот дом
    и этот двор.
    Вот в таком, затхлом, отгороженном от солнечного света дворе жил юве-
    лир Либерзон, по словам Красильникова, «самый замухрышистый» из всех
    ювелиров.
    Появление чекистов привлекло внимание обитателей двора. На Фролова и
    Красильникова со всех сторон уставились десятки глаз: любопытных, беспо-
    койных, безучастных, грустных и веселых.
    — Скажите, — обратился Фролов к замершей в обнаженном любопытстве
    старухе, — в какой квартире проживает гражданин Либерзон?
    — Либерзон? Ювелир, что ли? — переспросила старуха и махнула рукой
    куда-то вверх: — Во-она ихняя дверь!
    Фролов и Красильников стали пробираться наверх по бесконечным галере-
    ям, замысловатым переходам, покачивающимся лесенкам и обшарпанным зако-
    улкам, за которыми виднелись до скуки похожие друг на друга грязные ком-
    наты, колченогая, давно состарившаяся мебель, неэастелееные постели с
    лежащими навскидку потертыми одеялами, остатки еды на столах. Мимо них
    сновал полуодетые торговые женщины и безучастные мужчины, грязные, неу-
    мытые дети. Однообразный и невеселый шум людского бедного общежития,
    утих на время, вспыхнул с новой силой. Появилась новая темка для разго-
    воров, толков и догадок.
    — К кому? — понеслось из двери? — в дверь поползло по бесчисленным
    закоулкам.
    — К ювелиру! К ювелиру! — побежало впереди них.
    — С наганами, видать, из Чеки, — звучало слева и справа.
    — Наверное, с обыском, — раздались, прозорливые голоса.
    — Нет, понятых не берут.
    Фролов повернул ручку пружинного звонка. Дверь осторожно приоткры-
    лась, однако цепочку хозяин не снял — изучающе глянули острые глаза-бу-
    равчики.
    — Ну-ну, открывайте! — суховато потребовал Семен Алексеевич.
    — А вы, собственно, к кому? — раздался певучий старческий Голос.
    — К вам, если вы гражданин Либерзон. Из Чека, — снова сухо бросил Се-
    мен Алексеевич.
    — Странно, — пробормотал за дверью человек и загремел запорами. Осто-
    рожно открыв дверь, встал перед ними, как бы преграждая путь в комнату.
    Был он низенький, щуплый, со свалявшимися на затылке седыми, тусклыми
    волосами и воинственно торчащими ключицами. Пошарив рукой на груди, хо-
    зяин наконец нащупал висящее на нитяном шнурке пенсне, на дел его и лишь
    после удивленно спросил:
    — Так вы правда ко мне? Чем могу быть полезен? — я впился взглядом в
    стоящего впереди Красильникова.
    — Может быть, все же разрешите войти? — спросил Фролов.
    Либерзон после этого готовно отстранился, пропустил чекистов в комна-
    ту. В углу, возле стены, зябко кутаясь в платок, стояла худая, похожая
    на подростка пожилая женщина.
    Фролов окинул беглым, но внимательным взглядом комнату. Ничего приме-
    чательного здесь не было: старинный буфет, овальный стол в окружении
    стульев с протертыми сиденьями, диван под чехлом, кадки «; увесистыми
    фикусами.
    — Разрешите присесть? — спросил Фролов у хозяина.
    — Да, очень прошу. Садитесь! — Либерзон суетливо пододвинул стулья.
    Ни к кому не обращаясь, женщина сказала:
    — Вот и у Горелика так. Пришли двое, посидели. А теперь Горелик уже
    два месяца в — Чека сидит.
    Либерзон всплеснул руками:
    — Слушай, Софа! Не загоняй меня в гроб! Оставь, пожалуйста, эти наме-
    ки!
    А Семен Алексеевич, любящий, чтобы все было по форме, нахмурившись,
    попросил:
    — Вы вот что, гражданка! Тут у нас, откровенно говоря, мужской разго-
    вор предвидится, так что давайте-ка быстренько выйдите!
    Женщина, еще плотнее закутавшись в платок, сердито повела глазами по
    Красильникову, словно выискивая в его облике какой-нибудь изъян, и выш-
    ла.
    — Мужской разговор, — тихо сказал Либерзон. — Какой может быть мужс-
    кой разговор при таком пайке. Смешно.
    Фролов улыбнулся и какое-то время молча рассматривал ювелира, его
    тонкие длинные, как у пианиста пальцы, синие прожилки на руке. Тот молча
    вытирал вспотевшее лицо, не не казался испуганным.
    — Товарищ Либерзон, мы к вам по делу, — наконец сказал Фролов, стара-
    ясь быть приветливым с этим всклокоченным и сразу к себе расположившим
    человеком.
    — Вы знаете, я догадываюсь, — понятливо улыбнулся Либерзон.
    — Нам нужна небольшая справка. Вы, наверное, знаете всех ювелиров в
    городе?.. — басовито поддержал своего начальника Красильников, все еще
    пытаясь найти нужный тон в общении с ювелиром.
    Либерзон грустно покачал головой:
    — Сорок лет — не один год. За сорок лет можно кое-чему научиться и
    кое-что узнать. Покажите мне на секундочку любой драгоценный камень, и я
    скажу вам, какой он воды, сколько в нем карат; сколько он стоит… Назо-
    вите мне любого ювелира, и я вам скажу… сколько он стоит.
    Фролов задумался, не зная, как дипломатичней, чтобы не встревожить
    старика и не раскрыть своих карт, задать интересующий его вопрос. А юве-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Спросил у Кольцова, холодно и испытующе глядя на него:
    — Владимир Зенонович у себя?
    — Да, господин полковник, — учтиво склонил голову Кольцов, несколько
    уязвленный высокомерным и холодным взглядом Щукина.
    Полковник скрылся в кабинете. А Кольцов несколько раз прошелся по
    приемной, мягко и укоризненно сказал сидевшему в другом конце своему по-
    мощнику:
    — Микки! Вы опять забыли принести телеграммы.
    Подпоручик готовно вскочил и вскоре принес стопку телеграмм. Кольцов
    разложил их у себя на столе и затем деловито поспешил в жилые апартамен-
    ты командующего.
    — Я сейчас, Микки! — сказал он на ходу.
    В гостиной он осторожно подошел к двери, ведущей в кабинет, остано-
    вился, прислушался. Голос Щукина доносился из кабинета глухо — Кольцов с
    трудом разбирал слова:
    — …В район восьмой и девятой армий красных продолжается переброска
    войск с Туркестанского и Северного фронтов, — докладывал Щукин.
    Потом он еще что-то сказал, но Кольцов не расслышал… И вот опять
    явственно прозвучал голос Ковалевского:
    — По моим предположениям, этого не должно быть. На что они в таком
    случае рассчитывают там?
    — Не знаю. Вероятно, Москва для них важнее, — с холодной проница-
    тельностью произнес Щукин.
    — Откуда у вас эти сведения? По линии Киевского центра?
    — Нет. Это информация… Николая Николаевича, — выразительно понизил
    голос Начальник контрразведки.
    — Да. Источник надежный. Известите об этом Антона Ивановича Деникина.
    Какое-то время Кольцов снова не мог разобрать ни одного слова, хотя и
    слышал голоса. Затем прозвучали шаги, и Щукин совсем близко произнес:
    — Совсем даже наоборот, Владимир Зенонович! Киевский центр действует,
    и довольно активно. Постигшая его неудача почти не отразилась на боевом
    ядре… Днями пошлю туда своего человека и после этого доложу вам более
    подробно.
    Вероятно, Щукин расхаживал по кабинету, потому что голос его опять
    медленно удалился. Тогда Кольцов слегка приоткрыл дверь — из кабинета
    этого не могли увидеть, так как ее скрывала тяжелая портьера.
    — …И надо помочь! — в ответ на какую-то фразу Щукина с директивными
    нотками в голосе сказал Ковалевский. — Будем помогать — сможем и требо-
    вать. А требовать надо одного — всемерной активизации действий. Всемер-
    ной активизации! Я вас прошу, Николай Григорьевич, доведите до генерала
    Деева мою точку зрения: пусть на этом не экономит!.. Сколько просит Ки-
    евский центр?
    — Переправлять деньги через линию фронта нет необходимости, — отчет-
    ливо произнес полковник. — Я прошу вас, Владимир Зенонович, подписать
    это письмо.
    Сухо прошелестела бумага, и наступила пауза: вероятно, Ковалевский
    водружал на нос пенсне.
    — Кому оно адресовано? — спросил командующий.
    — Одному ювелиру. Он уже передавал крупные суммы денег на нужды Цент-
    ра. Но ему нужны гарантии, — с усмешкой в голосе сказал Щукин.
    — Он что, в Киеве?.. — не то усомнился, не то удивился Ковалевский.
    Дальнейших слов Кольцов не мог расслышать, так как сзади до него до-
    несся радостный голос Микки:
    — Павел Андреевич! Павел Андреевич!
    Кольцов поспешно отпрянул от кабинетной двери, торопливо — как ни в
    чем не бывало — прошел в приемную.
    Микки был в приемной не один. Рядом с ним стояла очень миловидная
    стройная девушка лет восемнадцати в широкополой соломенной шляпке; каза-
    лось, она только-только вернулась с пляжа.
    — Познакомьтесь, Павел Андреевич! — излучая галантность, сказал Микки
    Кольцову. — Дочь полковника Щукина.
    — Таня, — солнечно улыбнулась Кольцову девушка и сделала изящный
    книксен.
    Уверенные жесты, стройная, но не хрупкая фигура, крепкие плечи-все
    это сразу бросилось в глаза Павлу. Таня решительно не походила на изне-
    женную барышню, какой, по его мнению, должна была быть дочь полковника
    Щукина. В лице ее, еще очень юном, но с явно определившимися чертами,
    проглядывала устойчивая уверенность; темные глаза под густыми черными
    бровями излучали дружелюбие, и взгляд их был, как у Щукина, нетерпеливый
    и прямой — в упор… В затянувшейся паузе, пока Кольцов рассматривал де-
    вушку дольше, чем позволяли приличия, она не отвела в сторону взгляда,
    только что-то словно дрогнуло в глубине ее зрачков и померкло, но не
    сразу.
    Наконец Павел отвел глаза и запоздало представился:
    — Павел Андреевич… Кольцов. Право, если бы я знал, что у Николая
    Григорьевича такая дочь, я бы непременно попросился под его начало.
    — Уверена, что вы бы прогадали. Здесь у вас всегда люди и, должно
    быть, интересно. А у папы на окнах решетки и затворническая работа, —
    открыто, с интересом рассматривая Кольцова смутными глазами, сказала Та-
    ня. — Я о вас много слышала, Павел Андреевич. От папы.
    Кольцову понравилось, как Таня просто, не жеманно вела разговор.
    Обыкновенно в ее возрасте стараются казаться умней и значительней, под-
    лаживаются под других. А здесь — простота без вызова, без надумки.
    — Я так недавно здесь, что смею надеяться: папа не говорил обо мне
    плохо, — с мимолетной улыбкой сказал Кольцов.
    — Он рассказывал о ваших подвигах. Мне они показались намного инте-
    реснее подвигов Козьмы Крючкова.
    — Папа все преувеличил, мадемуазель.
    — Ну что ж, в таком случае я рада, — тоже с легкой ироничной велико-
    душностью ответила Таня. — У папы склонность преувеличивать все плохое,
    хорошее — редко.
    — Профессиональная склонность, мадемуазель, — на этот раз с открытой
    приязнью улыбнулся Кольцов.
    Ему все больше нравилась Танина манера держаться свободно, непринуж-
    денно, говорить без колебаний то, что хотелось сказать, смотреть прямо,
    не отводя глаз. Предельная раскованность чувствовалась в каждом Танином
    жесте, в каждом слове, пленительная естественность, свойственная обычно

    натурам собранным, сильным и цельным.
    Бившее в окно солнце обливало Таню, обрисовывая с подчеркнутой чет-
    костью ее Силуэт, а лицо, затененное полями шляпы, казалось немного та-
    инственным, в глубине же глаз что-то переливалось, мерцало.
    «Необычная девушка, — подумал Кольцов. — Да, необычная, солнечная…»
    Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Кольцову казалось,
    что взгляд Таниных глаз медленно втекает в его глаза. «Что это со мной?»
    — встревоженно подумал Павел. А Таня отвела, вернее, заставила себя от-
    вести глаза в сторону Микки и, мило улыбнувшись, спросила:
    — Что с вами, Микки? Вы уже графин воды выпили.
    — Слишком жарко сегодня — смутился Микки, и рука его, потянувшаяся
    было за графином с водой, остановилась на полпути.
    — Пожалуй, да, — великодушно согласилась Таня и посмотрела в окно. —
    Вероятно, гроза будет. Смотрите, какие на горизонте тучи. — Прищурив-
    шись, она помолчала, потом сказала тихо, мак будто одному Кольцову, сто-
    явшему рядом: — В детстве я жила у тети под Севастополем и любила встре-
    чать грозу на берегу моря… Вы когда-нибудь видели море, Павел Андрее-
    вич? — Имя Кольцова она произнесла на какой-то особой, задушевной ноте.
    — Конечно… — Кольцов чуть было не сказал: «Я вырос на море», но тут
    же спохватился: — Я бывал в Севастополе…
    — Вот как? — озаренно взглянула она на Кольцова. — А я училась там…
    Это удивительный город…
    Таня еще что-то говорила о Севастополе, но Кольцов теперь уже почти
    не слушал ее. Он ругал себя за то, что забылся и чуть не произнес того,
    чего наверняка невозможно было бы поправить. Ведь скажи он, что вырос в
    Севастополе, и это было бы равносильно провалу. Он с ужасом представил,
    как Таня с беспечной простотой говорит отцу: «А знаешь, папа, Павел Анд-
    реевич вырос в Севастополе, может, мы даже встречались!» Представил
    взгляд Щукина — цепкий, проницательный… Небольшое сопоставление с би-
    ографией сына начальника Сызрань-Рязанской железной дороги и…
    Чутко уловив внезапную перемену в настроении Кольцова, Таня оборвала
    свой рассказ, сказала:
    — Знаете, я не буду ждать папу! — и, озорно, совсем по-девчоночьи
    тряхнув головой, с вызовом добавила: — Я и заходила-то к папе только за-
    тем, чтобы он показал мне вас. — И Таня стремительно направилась к выхо-
    ду из приемной.
    Кольцов заспешил ей вслед и, опережая движение Таниной руки, распах-
    нул перед нею дверь, пропуская ее вперед.
    На лестнице Таня замедлила шаги и, полуобернувшись к Кольцову, лукаво
    кивнула:
    — На днях мы наконец закончим ремонт дома и попытаемся принимать. По
    пятницам. Буду рада, если вы навестите нас.
    — Благодарю! — учтиво склонил голову Павел и, немного помедлив, от
    души добавил: — С удовольствием!
    Уже у самого выхода из здания она еще раз повторила:
    — Смотрите же. — И из глаз ее брызнули веселые солнечные зайчики. —
    Вы дали слово?.. В пятницу!
    Кольцов еще несколько мгновений постоял внизу, у лестницы, смутно
    предчувствуя важность этой встречи. Ему даже показалось, что он был об-
    речен на эту встречу с Таней. И от этого ощущения неотвратимости сегод-
    няшнего знакомства в сердце Павла вошла какая-то печальная радость…
    Чтобы успокоиться и прийти в прежнее, спокойно-настороженное расположе-
    ние, ему нужно было время. Но сколько? Мгновение? День? Павел не знал.
    В приемной Микки многозначительно сказал ему:
    — Ну, Павел Андреевич! Похоже, я присутствовал при историческом собы-
    тии… Между прочим, я знаю ее давно, по гимназии. Обычно — само равно-
    душие. И вдруг…
    — Полковник не выходил?! — резко оборвал его Кольцов.
    — Еще нет, господин капитан! — уже официальным тоном ответил слегка
    обиженный Микки.

    ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

    Получив доставленный по эстафете пакет из Харькова, Красильников отп-
    равился к Фролову. После двух совершенно бессонных ночей Фролов с час
    назад прилег прямо в кабинете на диване, наказав разбудить его, если
    случится что-то важное. Полученный пакет несомненно относился к катего-
    рии наиважнейшего, но, увидев, какое измученное у Фролова лицо, как
    страдальчески он морщит лоб, как будто и во сне обдумывает что-то неот-
    ложное и трудное, Красильников замялся у порога, заколебался: стоит ли
    будить, может» подождать немного? Но, подумав, что вестей из Харькова
    Петр Тимофеевич ждал с особым нетерпением, решительно прошагал к дивану
    и тихонечко тронул Фролова за плечо.
    Фролов тотчас же сбросил ноги с дивана, сел, провел рукой по лицу и,
    словно бы стерев этим коротким движением остатки сонной расслабленности,
    сразу уставился острым взглядом на изрядный потрепанный конверт.
    — По эстафете. Из Харькова, — кратко пояснил Красильников.
    Нетерпеливо разорвав конверт, Фролов вынул несколько бумажек и, пере-
    листывая их, стал быстро просматривать. По тому, как размягчалось, слов-
    но разглаживалось, его лицо, Красильников понял: пришли очень радостные
    вести.
    — Ну, Семен, все-таки удача! — подтвердил его мысли Фролов. — У Кова-
    левского действительно появился новый адъютант… — Он сделал короткую,
    выразительную, паузу, прежде чем продолжить: — Павел Андреевич Кольцов.
    Красильников не удержался от возгласов:
    — Скажи, куда вознесся крестничек! Ну, молодцом, братишка! Я и гово-
    рил — вылитый беляк. Видно, не мне одному он так показался!
    А Фролов думал о том, что еще несколько дней назад Лацис снова справ-
    лялся о Кольцове, с надеждой спрашивал, не получили ли о нем каких-либо
    вестей. Теперь он может доложить Лацису о том, что вести есть. Хорошие
    вести!..
    Одно из присланных Кольцовым донесений озадачило Фролова больше все-
    го.
    «В Киеве активно действует контрреволюционная организация, именуемая
    Киевский центр. Ее субсидирует ювелир, фамилию или какие-либо его приме-
    ты установить не удалось. По всей видимости, он проживает или находится
    в настоящее время в Киеве.
    В ближайшие дни в Киев направляется сотрудник контрразведки для акти-
    визации Киевского центра. По заданию Щукина навестит ювелира…
    Старик.
    И все! Никаких подробностей. Ни фамилии, ни примет, которые бы дали
    хоть какую-то конкретность началу поиска.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    Много страху натерпелся в тот день Мирон Осадчий. Спрыгнув с воза, он
    стремительно метнулся в толпу, затерялся в ней, понимая, что здесь ему в
    случае погони будет легче схорониться. Почувствовав себя наконец в безо-
    пасности, он нервно Скрутил цигарку, стал размышлять: «Домой?.. Домой не
    следует, а ну как чекисты что-то пронюхали и уже ждут меня в засаде?..»
    Оксане он тоже не очень доверял, молчаливая она встала, замкнулась, сло-
    ва лишнего не скажет… «И все же переждать у Оксаны спокойнее», — решил
    он. Придавив каблуком начавшую жечь пальцы цигарку, нырнул в ближайшую
    подворотню, юркнул меж времянок и сарайчиков, теснившихся во дворе, пе-
    релез через забор и вышел на соседнюю улицу, Несколько раз оглянулся.
    Нет, никто не шел за ним. Окончательно успокоившись, тихими переулками,
    проходными дворами, минуя центр, к вечеру добрался до Куреневки.
    Дернув заскрипевшую калитку и вздрогнув от скрипа, в который раз за
    этот длинный день огляделся. Но на пустынной улочке в свете угасающего
    дня не видно было ни души.
    В маленьком дворике по-вечернему пахли цветы, а за задернутым зана-
    веской окошком теплился мирный свет. Неслышно ступая, вошел в сени.
    Здесь пахло сухой травой, пылью и молоком.
    Оксана сидела в горнице, что-то шила. Молча и неприязненно оглядела
    Мирона, запыленные его сапоги, порванные на колене штаны, осунувшееся,
    почерневшее лицо. Ни о чем не спросила. В затянувшемся молчании было
    слышно, как потрескивает в коптилке огонь и бьются в окно мотыльки.
    — Кинь мне на чердак в сараюшке тулуп, подушку. Пару дней там перебу-
    ду, — угрюмо попросил Мирон, боясь встретиться с ее взглядом.
    На чердаке сарая было сумеречно и сухо. Шуршал по соломенной крыше
    зарядивший с ночи легкий летний дождь. Время от времени Мирон смотрел в
    щелку, видел кусок двора, мокрых кур и Оксану, изредка преходившую по
    двору. От мерного шуршания капель и от отчужденной молчаливости Оксаны
    на душе было тревожно, муторно.
    Прошло несколько дней, но ничего не случилось. Из дому тоже сообщили,
    что все спокойно. Понял Мирон: обошлось.
    А потом сюда, к Оксане, наведался дядька Мирона. Узнал о постигшей
    его неудаче. Посочувствовал.
    — Куда ж теперь? — хитровато прищурив угрюмоватые глаза, поинтересо-
    вался у Мирона.
    — Свет велик, — неопределенно ответил Мирон, понимая, что нельзя ни-
    чего выкладывать вот так зря, с бухты-барахты.
    — И деревьев с суками много, это верно, — загадочно сказал дядька Ле-
    онтий и неспешно стал ждать, что ответит Мирон.
    — При чем тут деревья? — не понял Мирон.
    — А при том, что на первом же суку вздернут тебя чекисты, а то и де-
    рево искать не будут — к стенке приставят.
    Мирон набычился, промолчал и, подумав, ответил:
    — На ту сторону буду пробираться. На Дон или же на Кубань. Мирон и
    сам не знал еще, куда подастся, но понимал, что уходить куда-нибудь все
    равно придется — не век же сидеть на чердаке!
    — А гроши у тебя как? Имеются? — с несокрушимой невозмутимостью поин-
    тересовался дядька. — И само собой, документ, бумага?
    — Раздобуду, — неуверенно ответил Мирон.
    — Я тебе вот что, парень, хочу сказать, — лениво тянул свое дядька, —
    коль ты и взаправду от красных деру дать собирался, то есть люди, они-то
    тебе прямо и укажут куда и к кому. Деньги заплатят и бумаги, какие на-
    добны, выдадут.
    — Ты, дядя Леонтий, не темни, — начал вскипать Мирон, и глаза у него
    сузились — в непримиримый щелки, — Ты прямо выкладывай.
    — А я и говорю прямо, — обиделся дядька Леонтий или сделал вид, что
    обиделся. — Людей этих доподлинно знаю, говорил тебе в прошлые разы о
    них. Ты — человек, бойкий, сорвиголова, словом, такие им нужны.
    — Где они, эти люди? — неприязненно спросил Мирон, донимая, что ника-
    кого другого выхода у него все равно нет. На следующий день дядька поз-
    накомил Мирона с Бинским. Бинский объяснил, что он будет работать у него
    связным, сказал ему пароль, дал адреса людей, которые проведут его по
    цепочке до Харькова, растолковал, к кому надобно будет Мирону там обра-
    титься. Под вечера с запрятанным в подметку сапога письмом повеселевший
    и все же настороженный Мирон отправился к линии фронта…
    В пути Мирон в новой мере хлебнул хлопот и понял, для чего нужен
    связному острый слух, далекий глаз и быстрые ноги. Все пришлось испытать
    ему — и прятаться, и убегать, и притворяться та слабоумным, то увечным.
    И все же удача не обошла его и на сей раз — он благополучно добрался до
    Харькова.
    Капитан Осипов, получив от Мирона письмо, тут же отправился для док-
    лада к полковнику Щукину.
    — Вести из Киева, господин полковник! — без стука, что означало чрез-
    вычайность сведений, войдя в кабинет, доложил он. — Получено сообщение
    от Сперанского. У них провал. Чекисты арестовали штабс-капитана Заглади-
    на, но в перестрелке он погиб. Так что более или менее все обошлось бла-
    гополучно.
    — Что означает эта туманная формулировка — более или менее? — не под-
    нимая головы от срочных бумаг, иронично и строго спросил Щукин.
    — Провал не коснулся Киевского центра, — невольно подтянулся Осипов.
    — Ведь со смертью Загладина нить, ведущая от него к Центру, оборвалась.
    — А как чекисты вышли на Загладина? — все так же не поднимая головы,
    продолжал задавать вопросы Щукин.
    — Сперанский пишет — случайно. Во время транспортировки оружия, — по-
    чувствовав тяжелое настроение своего начальника, внес в доклад слова ус-
    покоения Осипов.
    Щукин настороженно постучал костяшками пальцев по столу, оторвал на-
    конец взгляд от бумаги и, сурово посмотрев на Осипова, сказал, отделяя
    каждое слово:
    — В случайность не верю.
    Осипов растерянно молчал. Он, как это часто бывало с ним, почти мгно-
    венно принял точку зрения полковника, ощутив холодок опасности.
    — Что еще сообщают? — спросил Щукин.
    — Напоминают о деньгах.
    — Они могли бы обойтись и собственными средствами, — недовольно вы-

    молвил полковник. — Пусть тряхнут мошной киевские рябушинские и терещен-
    ки, которых там осталось немало. Ювелиры, например.
    — Да, но им нужны долговые гарантии, — осмелился возразить Осипов.
    — Гарантии?.. Если они пишутся на бумаге, а не на чистом золоте, мы
    можем их давать сколько угодно и кому угодно! — жестко отчеканил Щукин.
    — Понял, господин полковник! — Осипов повернулся, чтобы уйти.
    Но Щукин поднял руку, останавливая его:
    — Минуточку, Виталий Семенович! Садитесь! Я просил вас навести обсто-
    ятельные справки о капитане Кольцове и ротмистре Волине. Вы это сделали?
    — Я располагаю только теми сведениями, которые имел честь уже доло-
    жить вам, Николай Григорьевич, — тихо произнес Осипов. — А родословную
    Кольцова проверить сейчас нет никакой возможности. Сызрань пока еще у
    красных… — Он выжидательно помолчал и затем с едва заметной иронией
    спросил полковника: — В чем, собственно, вы его подозреваете, Николай
    Григорьевич? Не в большевизме же?..
    Щукин плотно сжал губы, так что обозначились кругляши желваков,
    встал, нервно поворошил на столе бумаги и затем негромко, но убежденно
    заговорил:
    — Верей и правдой служат большевикам сейчас многие боевые офицеры. Но
    дело не в этом. Я просил досконально проверить Кольцова и Волина лишь
    потому, что они оставлены у нас на ответственной работе. Вы представляе-
    те, какая это находка для разведчика — попасть в штаб армии?
    — Кольцов — агент большевиков? — хмыкнул Осипов. — Это, право слово,
    смешно, Николай Григорьевич! Вы же читали аттестацию Кольцова, написан-
    ную генералом Казанцевым…
    — А разве я сказал, что Кольцов агент? — с холодным возмущением спро-
    сил Щукин. — Я только предполагаю… понимаете, предполагаю, что он мог
    бы им быть. Может, это Волин. Может, еще кто-нибудь… В нашем деле нуж-
    но предусмотреть все, казалось бы, немыслимые варианты.
    — Волин?.. Николай Григорьевич, Волин — жандармский офицер. Работая в
    охранке, он столько большевиков перевешал, что, попади он к ним, его на
    первом же суку вздернули бы… без суда, как говорится, и следствия… —
    убежденно раскрывал цепь своих доказательств Осипов.
    В этом, казалось бы, обычном, деловом разговоре сталкивались между
    собою инстинктивная настороженность Щукина, любящего проверять и переп-
    роверять любой факт, если он может иметь отношение к делу, и житейская,
    страдающая некоторой неопределенностью сметка Осипова. И вместе они оба
    — Щукин и Осипов, — составляли одно целое. Они дополняли друг друга. И
    полковника вполне устраивало такое их сочетание.
    Вот почему Щукин сейчас позволил себе усмехнуться:
    — Виталий Семенович! Я и вас подозреваю… ну, скажем, в легкомыслии.
    — И тут же Щукин погасил свою улыбку. Осипову на мгновение показалось,
    что полковник ее перекусил, как что-то живое. — Возьмите наконец во вни-
    мание следующее немаловажное обстоятельство. Большевистская контрразвед-
    ка все больше и больше переходит в наступление.
    — Убежден, Николай Григорьевич, вы переоцениваете способности больше-
    виков, — вежливо отпарировал Осипов.
    — А вы, как и очень многие, недооцениваете, — сухо ответил Щукин, не
    привыкший оставаться в долгу. — Давайте порассуждаем! Аппарат Чека су-
    ществует всего лишь полтора года, и за это время они провели ряд удачных
    операций, как ни прискорбно нам это признавать. В прошлом году перед ни-
    ми спасовали даже такие боги британской разведки, как Сидней Рейли и ка-
    питан Кроми. В чем тут дело? Откуда у них взялись эти необыкновенные
    способности? Ну вот вы, например, можете ответить? — Осипов молча пожал
    плечами, и полковник продолжил: — У Дзержинского, к сожалению, блестящий
    талант организатора: он создал Чека на голом месте, если так можно выра-
    зиться, из ничего. Опыт, стиль работы, структуру ему негде было за-
    имствовать: подобной организации еще никогда не было. И что предпринима-
    ет Дзержинский? Он подбирает группу людей, имеющих многолетний опыт
    большевистского подполья и, значит, имеющих огромный, даже уникальный
    опыт борьбы с жандармской агентурой. Они прошли самые невероятные про-
    верки ссылками и тюрьмами…
    Щукин открыл ключом ящик стола, достал какие-то бумаги и многозначи-
    тельно стал листать их. Потом взглянул поверх головы Осипова и поучи-
    тельно произнес:
    — Вот, к примеру, наш непосредственный противник Мартин Лацис, возг-
    лавляющий Всеукраинскую Чека. В прошлом он тоже профессиональный револю-
    ционер — подпольщик, очень опытный человек, не случайно он является од-
    новременно и членом коллегии Всероссийской Чека. Такая биография вырабо-
    тала в нем особые качества борца. А что у нас, если честно положить руку
    на сердце? Все в прошлом — благополучные
    — Люди, чиновники, заседатели и прочая… Думаю, вам нелишне знать и
    о его заместителе Фролове… — Здесь Щукин для внушительности сделал па-
    узу. — Послушайте, что это за человек… «Фролов Петр Тимофеевич, член
    партии большевиков с 1903 года, партийная кличка-Учитель… помог бежать
    из ссылки Феликсу Дзержинскому и сам бежал дважды… В 1906 году был
    арестован, приговорен к смертной казни через расстрел и совершил дерзкий
    побег из одиночной камеры…» — Щукин отложил бумаги в сторону. — Те-
    перь, Виталий Семенович, я надеюсь, вы понимаете, что, имея таких про-
    тивников, нужно постоянно быть готовым ко всему, к любым неожиданностям.
    Посерьезневший Осипов утвердительно кивнул головой.
    — Ладно! Мы еще вернемся к этому разговору, — отпуская Осипова, ска-
    зал Щукин и тут же добавил: — Теперь о деньгах. Долговую гарантию мы им
    подготовим. Кого вы предполагали послать в Киев?
    — Поручика Наумова.
    — Нет-нет! Только не Наумова. Здесь нужен человек не только смелый,
    но и осторожный. — Полковник помолчал, раздумывая. — Я думаю, не послать
    ли подполковника Лебедева?
    Лебедев был опытнейший разведчик. Недавно он вернулся из Москвы,
    удачно выполнив задание. Ясно, что и в Киеве он ошибок не допустит — вы-
    держан, осторожен. Высоко развито чувство ориентировки в необычных обс-
    тоятельствах. И все же… Вот это «и все же» сейчас очень беспокоило Щу-
    кина, потому что в случайность ареста Загладина он не мог поверить. Че-
    кисты, очевидно, вышли на него после пожара на Ломакинских складах. Но
    на одного ли Загладина они вышли? Сейчас этого никто не знает. И поэтому
    посылать в Киев Лебедева очень рискованно. Но тогда кого? Кто сможет
    сразу и точно определить, что же там произошло?
    — Да, решено! Пошлем Лебедева! — еще раз, теперь уже твердо, сказал
    Щукин. — Мне нужны точные данные о численности и о реальных возможностях
    Киевского центра. Приблизительные сведения меня ни в коем случае не уст-
    раивают. Во время наступления на Киев нам необходимо будет скоординиро-
    вать действия армии с выступлением Центра.
    …Несколько позже полковник Щукин зашел в приемную командующего.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    невысокого полного человека с гладкой, до блеска выбритой головой. Это и
    был Прохоров. Он выжидательно смотрел на Юру.
    — Викентий Павлович послал за маслом и крупой! — тяжело дыша, сказал
    Юра.
    — За маслом? И за крупой? — переспросил Прохоров и поспешно провел
    Юру в комнату, сухо сказал: — Раздевайся!
    Скрипнула дверь, и в комнату вошел Бинский.
    — А, кадет! — сказал он, ничуть не удивившись появлению Доры.
    — Он пришел за крупой! — многозначительно сказал Прохоров Бинскому и
    добавил: — И за маслом тоже!
    Словно тень набежала на холодные глаза Бинского, он тревожно взглянул
    на Прохорова, краешки его плотно сжатого рта опустились.
    Юра привычно снял курточку, повесил ее на спинку стула и беспечно от-
    вел глаза в сторону, как бы давая понять, что он все понимает. Они оба
    одновременно положили руки на курточку, и так же разом отдернули их. Пе-
    реглянулись. И Бинский все тем же скрипучим голосом привычно сказал:
    — Вот что, кадет! Ты пока погуляй во дворе. Ну, пока мы все пригото-
    вим!
    Юра пожал плечами и вышел во двор. Добрел до сарайчика, возле которо-
    го среди густых кустов бузины стояла полендвица дров. Полусгнившая дверь
    сарая была приоткрыта, и Юра заглянул туда. С шумом выпорхнула стайка
    воробьев, которая пригнездилась в сарае среди штабелей полуразбитых ящи-
    ков, пустых рассохшихся бочек и боченков. Он еще немного послонялся по
    двору, но, не найдя ничего примечательного, присел На корягу возле по-
    ленницы. Пригревало отходящее к закату солнце, от поленницы тянуло
    прельцой, шелестела листьями бузина. И Юре вдруг показалось, что он на
    берегу пруда, сейчас послышится мамин голос, он откроет глаза и увидит
    на тропинке ее и отца — рядом, вместе…
    — Но, открыв глаза, Юра увидел, как к крыльцу торопливо прошел обор-
    ванный человек, постучал в дверь. К нему вышел Бинский. Они о чем-то ко-
    ротко поговорили, и незнакомец так же торопливо ушел. А Бинский исчез в
    доме и вскоре появился во дворе, держа в руках завернутый в тряпье ка-
    кой-то длинный предмет. На ходу он сказал Юре:
    — Вы извините, кадет! Но масла не оказалось, и я сейчас за ним схожу!
    Я быстро!.. — И ушел, смешно подпрыгивая и клоня вперед сухое угловатое
    тело.
    Юре ничего не оставалось, как ждать. Он снова присел возле поленницы,
    и память опять вернула его в прошлое…
    Парк, окружавший усадьбу, переходил в непролазные заросли бузины, а
    за ними начинался заповедный, вечно наполненный гулом листвы и птичьим
    гомоном лес. Петляющая тропинка приводила к пруду, куда Юре запрещали
    ходить одному.
    Но он часто нарушал запрет, считая и заросли бузины и пруд самыми та-
    инственными и интересными местами в имении.
    В тот день он пошел к пруду с садовником дядей Семеном, Добрый седо-
    бородый садовник вырезал из дерева кораблики.
    Куски крепкого дерева превращались в дредноуты и броненосцы. Дядя Се-
    мен должен был командовать германскими кораблями, а Юра был командующим
    русской эскадрой. Он обрушивал на германские корабли сокрушительный
    огонь, топил их и десантом врывался во вражеские порты, а дядя Семен
    только разводил руками и ласково признавался в своем неумении командо-
    вать.
    …Бинский торопливо миновал несколько сонных улочек, лесопилку и
    очутился возле кладбища паровозов и вагонов. Крадучись, прошел на край
    кладбища, затаился среди зияющих прогнившими ребрами вагонов, стал ожи-
    дающе высматривать что-то на глухой тропке, ведущей к поселку. И вскоре
    увидел: четверо чекистов вели к кладбищу Загладина. Загладин шел впере-
    ди. Во всей его фигуре была видна обреченность. Рядом с ним широко выша-
    гивал Семен Алексеевич. Замыкали шествие остальные трое чекистов, среди
    которых был и Сазонов. Все пятеро подошли к кладбищу и пошли вдоль ваго-
    нов.
    Напряженно следя за чекистами и Загладиным, Бинский торопливо развер-
    нул тряпье, и в его руках тускло блеснула короткостволая кавалерийская
    винтовка. Он сунул ее в щель между досками и, приложившись щекой к прик-
    ладу, продолжал наблюдать за всеми пятерыми.
    Вот Загладин, а следом за ним и чекисты свернули к вагонам, и Бинский
    на какое-то время потерял их из виду. Появились они совсем близко от не-
    го, прошли мимо. На мушку винтовки Бинского попал Семен Алексеевич и
    долго так шел всего в одном мгновении от смерти. Потом ствол переместил-
    ся на Сазонова, но почти тотчас неотвратимо сдвинулся еще раз — и теперь
    в прорези прицела покачивалась голова Загладина.
    Когда Загладин приостановился, Бинский не спеша, как на учениях,
    спустил курок. Грянул выстрел. Весовщик удивленно распрямился и поднял
    руку, точно хотел показать на крышу вагона или дотянуться до неба. И
    так, с поднятой к небу рукой, рухнул на землю.
    Семен Алексеевич и трое чекистов привычно выхватили оружие и шарахну-
    лись к старым вагонам, припали к доскам, вжались в них. Поводили глазами
    по сторонам, пытаясь разобраться, откуда последовал выстрел.
    Но было тихо, очень тихо. Мертвый Загладин лежал между такими же
    мертвыми и никому не нужными вагонами.
    Семен Алексеевич послушал еще немного и осторожно двинулся вдоль ва-
    гонов. Заскрипел под его сапогами ракушечник.
    Этого только и ждал Бинский. Тенью скользнул он к насыпи, бесшумно
    нырнул в густой кустарник, прошелестел листьями. А уже на другой стороне
    насыпи не удержался и — была не была! — побежал, петляя, точно заяц, и
    жадно хватая широко открытым ртом воздух, ожидая всем своим устремленным
    вперед телом, что вот-вот в спину ему ударит пуля.
    Возле поселка он пробежал огородами, перелез через забор лесопилки,
    затерялся среди штабелей леса. Тяжело дыша, остановился, смахнул руками
    с лица пот. Прислушался. Погони не было. Теперь можно было чуть передох-
    нуть. И едва установил дыхание, снова, крадучись, двинулся дальше.
    …Юра терпеливо ждал Бинского. Ему наскучило сидеть, и он снова хо-
    дил по двору, гонял длинной веткой воробьев и голубей, бесцельно сбивал
    чурками другие чурки, и все равно ему было невесело и одиноко.
    Несколько раз на крыльцо выходил Лысый-Прохоров, молча с тревогой
    смотрел, словно не замечая Юры, на улицу, прислушивался. И так же молча
    уходил.

    Когда Лысый в четвертый раз вышел во двор, Юра с пророческой беспеч-
    ностью сказал ему:
    — А может, он и вовсе сегодня не вернется.
    — Как то есть не вернется?! — испуганно обернулся к нему Лысый. — Ты
    что мелешь?!
    Но Бинский, вскоре пришел. Вернее, почти приполз. Уставший до изнемо-
    жения, осунувшийся. Лицо и одежда были мокрыми, будто он только что по-
    бывал под душем.
    — А, кадет, — глотнув воздух, сказал он тусклым голосом и тяжело под-
    нялся по ступеням. — Сейчас!..
    Не поняв, приглашали его в дом или нет, Юра направился вслед за ними.
    Дверь из коридора в комнату была открыта, и он увидел, что Лысый и Бинс-
    кий колдуют над его курточкой: кажется, заталкивают под подкладку лист
    бумаги. И Юра окончательно все понял. Так вот почему и Бинский, и Прохо-
    ров каждый раз так настойчиво поили его чаем и заставляли снимать кур-
    точку! Это же неблагородно — без его согласия использовать его как тай-
    ного почтальона!..
    Бинский и Лысый почти одновременно увидели Юру и сразу же стыдливо
    отдернули руки от курточки.
    — Еще минутку, кадет, — смущенно пробормотал Бинский, воровато отводя
    глаза в сторону.
    — Я все видел, — сказал Юра и обиженно добавил: — Но почему… почему
    вы не сказали мне все прямо? Не доверяете? Думаете, испугаюсь чекистов?
    — Не шумите, кадет! Не надо! — миролюбиво, без прежней насмешливости
    сказал Лысый и многозначительно взглянул на Бинского: — Достойная смена
    растет у нас с вами, поручик, гордитесь!
    — Так точно, господин штабс-капитан! — в лад ему готовно отозвался
    Бинский и протянул Юре курточку: — Идите домой, кадет, и скажите Викен-
    тию Павловичу, чтоб за маслом… Ну, в общем, скажите, что все в поряд-
    ке! И смотрите, чтобы записка не попала куда не надо!
    — Не попадет! — твердо сказал Юра.
    — Ну, вот и хорошо, — едва заметно осклабился Лысый и весело перемиг-
    нулся с Бинским. — Будем считать, что одним борцом с большевиками стало
    больше! Беги!
    И хотя Юре не понравилось, как с ним покровительственно разговарива-
    ли, он все же в приподнятом настроении вышел на улицу. Побежал, футболя
    носками сандалий отшлифованный днепровской водой галечник. Иногда, тща-
    тельно осмотревшись вокруг, с тайной гордостью проводил рукою по курточ-
    ке, чтобы убедиться, что записка на месте.
    Красильников послал одного из чекистов за машиной, а сам с двумя по-
    мощниками стал досконально осматривать кладбище. Заглядывали в каждый
    вагон, поднимали с земли полусгнившие доски, копали под ними.
    — Вроде он нас куда-то сюда вел, — раздумчиво сказал Сазонов и по ка-
    кому-то наитию неспешно направился в совсем заброшенный и поросший гус-
    той травой угол кладбища. Вагоны здесь зияли щелями и проломами, проржа-
    вевшие двери с трудом открывались. Всюду виднелись пятна уже успевшего
    усохнуть мазута. Постепенно чекисты приблизились к большому четырехосно-
    му пульману, лежащему на боку. Сазонов, кряхтя и отфыркиваясь, словно он
    забирался в воду, а не на крышу вагона, взобрался наверх, попытался но-
    гой толкнуть дверь. Следом за ним на вагон забрались Красильников и по-
    жилой чекист. Втроем они навалились на дверь — и она со скрежетом пода-
    лась.
    Пожилой чекист протиснул голову в щель. Какое-то время всматривался в
    темноту, тихо буркнул скорее сам себе, чем товарищам:
    — Фу ты, дьявольщина, похоже, что-то там есть… Солома какая-то или
    ящики…
    Сазонов, не дожидаясь команды, пролез в щель, спрыгнул внутрь вагона,
    зашуршал там соломой. И через мгновение раздался его взволнованный го-
    лос:
    — Семен Алексеевич!.. Товарищ Красильников! Вы поглядите, чего тут
    делается!..
    Красильников тоже забрался внутрь вагона. Когда глаза привыкли к тем-
    ноте, он увидел слегка притрушенные соломой, аккуратно сложенные горкой
    винтовки и несколько ручных пулеметов «льюис», в другом углу вагона ле-
    жали цинковые ящики с патронами.
    — Ну, дела! — поскреб пятерней затылок Красильников. — Надо еще шу-
    кать! Вполне может быть, что тут у них не один такой склад.
    Громыхая, к кладбищу примчался открытый «бенц», и Красильников подк-
    лючил к поискам двух вновь прибывших чекистов. Искали до позднего вече-
    ра. Все исшарили, все оглядели, но ничего больше, кроме брошенной Бинс-
    ким в кустах винтовки, ее нашли.
    Когда солнце окончательно приклонилось к закату, они погрузили най-
    денное оружие и патроны в малину, уложили сверху уже задеревеневшее тело
    Загладина и пешим ходом, следом за машиной, отправились в город.
    — Около полуночи Красильников пришел на Богдана Хмельницкого. Фролов
    ждал его, и Красильников подробно рассказал о дневных злоключениях.
    — Нет, все-таки везучий я, — в завершение сказал Красильников. — На-
    верняка, подлец, в меня метил. Я ведь с этим… с Загладиным рядом
    шел…
    — Боюсь, Семен, заблуждаешься ты насчет своего везения, — грустно
    улыбнулся Фролов и побарабанил пальцами по столу. — Уверен, что оружие,
    которое вы обнаружили, — лишь малая толика из того, что заготовили
    контрреволюционеры. Всего Загладин, конечно, тоже не знал. Но знал он,
    бесспорно, многое. Вот его и убрали.
    — Шут его знает, может, и так, — легко вдруг согласился Красильников.
    — А могло быть иначе, не навороти ты столько глупостей, — безжалостно
    и жестко упрекнул его Фролов.
    — Ну, знаешь!.. — обиженно вскинулся Красильников. — Какие ж такие
    глупости я сотворил?
    — Много. И одна другой глупее. И одна другой дороже… Ну, во-первых,
    арестовывать Загладина надо было тихо, чтоб никто не видел, никто не
    слышал…
    — Допустим, — согласился Красильников. — Но так уж получилось, не мог
    иначе.
    — А раз так получилось, все остальное ты должен был высчитать. И то,
    что они оружие постараются перезахоронить, и то, что попытаются убрать
    Загладина, и еще многое другое.
    — Так потому я и торопился!
    — Торопиться в нашем деле, Семен, надо тоже медленно, — невесело ска-
    зал Фролов. — Ну да ладно, что теперь! Придется все начинать заново!
    Опустив голову, Красильников мрачно смолил цигарку.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Бинский встретил Юру своим обычным дурацким возгласом:
    — А, кадет пришел! Раздевайтесь! Будем пить чай!
    Юра привычно снял курточку и покорно вышел на кухню. Он даже не успел
    сделать глоток, как вернулся Бинский со свертком в руках.
    — Держите масло, кадет! Викентию Павловичу желаю здравствовать. Ксе-
    нии Аристарховне тоже нижайший поклон. — И проводил Юру на улицу.
    Неподалеку от Федоровской церкви Юра увидел мальчишек, которые играли
    в «чижа». Юра хорошо знал все тонкости этой игры и поэтому, присев в
    сторонке на камешках, стал наблюдать за ходом мальчишечьего состязания.
    Пожалел, что не может сам принять участие в игре, так как пришлось бы
    надолго застрять здесь.
    Затем он прошел мимо церкви и хотел было свернуть к трамвайной оста-
    новке, но увидел знакомого, воспоминание о котором вызвало в его душе
    странное беспокойство. По малолюдной улице быстро шагал весовщик Лома-
    кинских складов Загладин.
    Юра остановился, даже уже открыл рот, чтобы поздороваться с ним, да
    так и застыл, пораженный: следом за Загладиным, на некотором удалении,
    вразвалочку шел, глазея по сторонам, еще один Юрин знакомый… чекист
    Семен Алексеевич. Да-да, Юра не мог ошибиться — он самый, Семен Алексее-
    вич, в том же потертом бушлате, что и тогда в Очеретино! Только теперь
    не висел у него через плечо маузер во внушительной деревянной кобуре и
    из-под расстегнутого бушлата скромно выглядывала косоворотка, а не
    тельняшка.
    Юра спрятался за угол дома, затаился и, выждав время, осторожно выг-
    лянул. Загладин стоял нагнувшись, завязывая шнурок ботинка. Семен Алек-
    сеевич тоже остановился, засунул руки в карманы и с независимым видом
    разглядывал фасад ничем не примечательного дома. Юрино сердце тревожно
    забилось в предчувствии необыкновенного приключения. Его окончательно
    осенило: эти двое как-то связаны друг с другом. Впрочем, почему
    «как-то»? Яснее ясного: Семен Алексеевич выслеживает Загладина.
    И тотчас же пришло решение. Юра уже и раньше догадывался, что в доме
    Сперанских кроме видимой, размеренной жизни идет и другая, вкрадчивая,
    непонятная, связанная с тайной. Об этом свидетельствовали и визит позд-
    него гостя, и красноречивое молчание родных при его появлении, и та-
    инственнее недомолвки при разговорах с тетей Ксеней, и многое другое.
    Обидно, конечно, что его в эту жизнь не пускают, может быть, от неверия
    в его силы, может, берегут от неприятностей. Но вот сейчас, когда нужно
    проявить выдержку и сметку, он непременно докажет свое право участвовать
    в ней — он найдет, он должен найти способ предупредить Загладина о слеж-
    ке. Да-да, он пойдет незаметно следом, улучит момент и шепнет Загладину
    о чекисте, а сам как ни в чем не бывало отправится дальше!
    Юра еще раз опасливо выглянул из-за угла дома: Заглавии уже маячил
    где-то в конце улицы, Семен Алексеевич приблизился к нему почти вплот-
    ную. Юра бросился следом, стараясь держаться в тени улицы, под де-
    ревьями. Так они все трое миновали несколько улиц, словно связанные меж-
    ду собой невидимой нитью.
    Потом Загладин, видимо не замечавший слежки, свернул на Сенной базар.
    И тут в людском водовороте Юра потерял из виду и его, и Красильникова.
    Он в отчаянии бросался то в одну, то в другую сторону… Ну как же так?
    Как же он мог зазеваться? Что же теперь будет? Что будет?
    А вокруг бурлил, качался из стороны в сторону, зазывал кого-то и ко-
    го-то проклинал базар. И над всем этим бестолковым галдежом висело осле-
    пительно яркое украинское солнце.
    Слышались визгливо-зазывные крики торговок и торговцев:
    — Купите сапожки! На стройные ножки! Ходить не в деревне, а королев-
    не!
    — Вот они! Вот они! Ночью работаны, днем продаются, а к вечеру даром
    отдаются!
    Суета. Гул. Толкотня. Где тут кого отыщешь! Над самым Юриным ухом
    прозвенел истошный голос какой-то лотошницы:
    — Пирожки! Пирожки! С горохом и с ливером!
    Рядом с ней другая:
    — Не блины, а заедочки — ешьте натюследочки!..
    Юра бестолково метался в толчее и не находил ни Загладина, ни его
    преследователя…
    На привозе было несколько тише. И людей здесь было поменьше, и торги
    шли по-крестьянски степенно и основательно.
    В конце ряда мажар стояла телега с сеном. К ней и подошел Загладин,
    толкнул дремавшего под потрепанной шинелькой возницу. Тот поднял голову.
    Это был Мирон.
    — Слышь, трогай! Поедешь за мной! — беззвучно, не разжимая рта, ска-
    зал Загладин.
    Семен Алексеевич с безразлично-беспечным видом — мол, я не я и лошадь
    не моя — стоял неподалеку от телеги, и Мирон, разбирая вожжи, заметил
    его и насторожился. Этот человек в бушлате ничего не покупал и не прода-
    вал, не суетился, стоял спокойно и преувеличенно внимательно смотрел ку-
    да-то в сторону — туда, где ровным счетом ничего не происходило.
    Какая-то женщина остановилась возле Семена Алексеевича, заинтересо-
    ванно спросила:
    — Морячок, бушлат не продашь?
    — Купи! — улыбнулся Семен Алексеевич, глядя на нее отсутствующими
    глазами.
    Женщина привычным ощупывающим движением схватилась за полу бушлата,
    он распахнулся, и Мирон успел выхватить взглядом за поясом у морячка
    ребристую рукоять нагана. Остальное произошло мгновенно.
    — Ты кого за собой привел, гад?! — ощерившись, прошипел Мирон в лицо
    Загладину и обеими руками с силой отбросил его от себя.
    Загладин полетел под ноги Семену Алексеевичу, а Мирон метнулся в сто-
    рону, в гущу базара. Преследовать его было бесполезно, да и некому. Се-
    мен Алексеевич крепко держал Загладина, который катался по земле, бешено
    отбиваясь руками и ногами. На губах у него выступила пена.
    Толпа забурлила, кинулась к месту происшествия и вынесла на пятачок,
    к брошенной Мироном телеге, Юру.
    Юра видел, как Семен Алексеевич поднял за лацканы пиджака Загладина и
    прислонил его к телеге.
    — Сбрасывай сено ты… покупатель! — толкнул чекист Загладина, но тот
    не шелохнулся.

    Услужливые руки собравшихся быстро сбросили сено. Под ним на телеге
    рядами лежали винтовки и цинковые ящики с патронами…
    Хоронясь за чужими спинами, Юра дождался, когда чекисты увели Загла-
    дина, а следом за ними, медленно продираясь сквозь галдящую толпу, дви-
    нулась телега с оружием. Проводив их взглядом, Юра бросился домой. Прямо
    с порога, не успев отдышаться, объявил Викентию Павловичу, что чекисты
    арестовали Загладина.
    Как Юра и предполагал, известие это встревожило Сперанского, он бес-
    сильно опустился на диван.
    — Боже мой! Все пропало! — прошептал Сперанский и, уткнув голову в
    большие ладони, несколько минут сидел молча, затем, с трудом подняв го-
    лову и глядя на Юру невидящими, недвижными глазами, стал расспрашивать
    его обо всем увиденном.
    Юра рассказал, откуда он знает Семена Алексеевича, как увидел его на
    улице, как пошел за ним и за Загладиным и как потом потерял их в густой
    базарной толпе.
    — Зачем столько подробностей? — нетерпеливо оборвал Юру Сперанский,
    нервно, до хруста заламывая руки. — Потом? Что было потом?
    — Потом он его арестовал!.. — чувствуя, как подкатывает к его сердцу
    неприязнь, сказал Юра.
    — Кто? — резко спросил Сперанский. — Боже мой, кто же?
    — Чекист… Семен Алексеевич.
    — Как арестовал? Подошел, наставил наган? Или схватил, связал? Откуда
    ты знаешь, что он его арестовал?
    — Я видел! Они стояли возле телеги, а на ней — целая? гора оружия.
    — Постой-постой! Ничего не понимаю! — Викентий Павлович нервно вско-
    чил, прошелся по комнате. — Ты их потерял в толпе! Так откуда же, они
    возникли? И потом… этот чекист… он шел за Загладиным? Телеги не бы-
    ло! Откуда она взялась? И при чем тут оружие?
    Юра подумал немного и затем сказал:
    — Я их потом нашел, на привозе. Они стояли возле телеги с сеном. И он
    сказал: «Сбрасывай сено… покупатель!»
    — Кто сказал? — Взметнулись брови у Викентия Павловича.
    — Ну, сам Семен Алексеевич! — стараясь не сбиваться и обо всем расс-
    казывать толково, объяснил Юра. — Сено сбросили, а там столько оружия!..
    А потом пришли еще какие-то, наверное тоже чекисты, и увели Загладина.
    — А оружие? — нашел в себе последние силы спросить сраженный этим из-
    вестием Сперанский.
    — Увезли, наверное, в Чека, — спокойно сказал Юра, удивляясь тому,
    как быстро впал в панику этот с виду большой и сильный человек.
    — «Не знаю»! «Наверное»! «Кажется»! — прокричал на какой-то визгливой
    ноте Сперанский, нервно расхаживая взад и вперед по комнате. Затем то-
    ропливо вышел в коридор, стал одеваться. Но, продев в пиджак руку, оста-
    новился, словно пораженный какой-то тревожной мыслью. И вдруг стал бес-
    помощно рвать руку из пиджака. Пронесся мимо Юры в свой кабинет и вскоре
    снова выскочил оттуда с Юриной курточкой в руках.
    — Надевай курточку! Ну, быстрее надевай и сходи к Бинскому! — выдох-
    нул изнеможенно Сперанский.
    — Что сказать, Викентий Павлович? — с готовностью вскочил Юра.
    — Нет-нет, не надо! Никуда не ходи! — замахал на него руками Сперанс-
    кий.
    И, ошеломленный собственной беспомощностью, он обессилено опустился
    на диван, закрыл глаза ладонью и, качаясь из стороны в сторону, долго
    сидел так, не проронив ни слова.
    Вдруг снова вскочил с места, забегал по комнате:
    — Да-да! К Бинскому не нужно! Пойдешь к Прохорову в Дарницу. Помнишь,
    ты ходил к Прохорову?
    — Песчаная, пять?
    — Вот-вот! Скажешь, дядя прислал за маслом. Да, за маслом и еще за
    перловой крупой. Только, пожалуйста, живее, бегом!.. Надевай курточку!
    — Можно, я без курточки, Викентий Павлович! На улице жарко! — неожи-
    данно уперся Юра.
    — Тебя, болвана, не спрашивают, жарко или нет! Одевайся! — исступлен-
    ным шепотом прошипел Сперанский.
    — Что за тон, Викентий?! — возмущенно сказала вошедшая в комнату Ксе-
    ния Аристарховна. — Право же, подобным тоном…
    — Мне сейчас не до церемоний, дорогая! — резко обернулся к жене Спе-
    ранский, и на щеках его вспухли два возмущенных румянчика. — Ах, тон
    вам, видите ли, не нравится? Львовская порода! Чистоплюи! Дон-Кихоты!..
    — И, яростно обернувшись к Юре, закричал: — Слышишь, ты? Одевайся!
    Викентий Павлович стал со злостью натягивать на Юру курточку, неловко
    заламывая ему руку. Юра решительно отстранился, обернулся к Сперанскому
    и тихо, но твердо отчеканил:
    — Никуда я не пойду! Ни в курточке, ни без курточки! Вы дадите мне
    адрес папы, и я уеду к нему! Сегодня же! Они долго так стояли, с нескры-
    ваемой ненавистью глядя друг на друга.
    Первым очнулся Сперанский и совсем другим тоном, ласковым, жалобным,
    сказал:
    — Я тебя прошу… умоляю! Да-да, умоляю! Это крайне необходимо… ес-
    ли ты не желаешь несчастья мне и Ксении Аристарховне! — И с уничижи-
    тельной, просительной улыбкой протянул к Юре руку с курточкой.
    Юра медленно оделся, не глядя на Сперанского, неторопливо вышел из
    дому.
    Путь в Дарницу был не близкий. Надо было спуститься на набережную и
    по Цепному мосту перейти через Днепр.
    Дарница напоминала деревню, столько было на ее улицах травы и соло-
    менных крыш. Она была сплошь застроена деревянными хатами и дачными до-
    миками. Жизнь здесь текла тихо и дремотно. Тощие дворовые собаки грелись
    на солнце, лежа прямо на середине пыльных улочек.
    К поселку примыкала лесопилка с ржавыми подъездными путями. На порос-
    ших высокой травой запасных путях покоилось огромное кладбище неремонти-
    руемых вагонеток, вагонов и паровозов. Многие были без колес, иные лежа-
    ли на боку.
    Обойдя это кладбище, Юра вышел на узкий деревянный тротуар. За ста-
    ринной часовней отыскал знакомый невзрачный домик, толкнул косо зависшую
    на петлях калитку. Вошел в небольшой запущенный двор, посредине которого
    стоял колодец со сгнившим срубом, а дальше — в самой глубине — виднелся
    полузавалившийся сарай. Некрашеные ставни окон дома были наглухо закры-
    ты. Создавалось впечатление, что дом брошен, что в нем давно никто не
    живет.
    Поднявшись на крыльцо, Юра постучал.
    — Заходи! — ответили ему тотчас.
    В почти пустой, оклеенной узорчатыми обоями прихожей Юра разглядел

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    чать?
    — По-прежнему. Вот только стал сыном бывшего предводителя дворянства,
    ну и еще адъютантом его превосходительства генерала Ковалевского.
    — Ну-у!
    Они рассмеялись, и затем Наташа громко сказала в сторону полураскры-
    той двери:
    — Папа, к тебе пришли. Это по поводу коллекции. — И она заговорщичес-
    ки подмигнула Кольцову.
    В комнату торопливо, протирая пенсне, вошел Иван Платонович. Вот кто
    почти не изменился: так же высок, прям, сух, разве только седины приба-
    вилось.
    Близоруко щурясь, Старцев проговорил с отрешенной вежливой улыбкой:
    — Здравствуйте, господин офицер. Признаюсь, удивлен, что в такое вре-
    мя находятся люди, интересующиеся монетами. Не надеялся, хоть и дал
    объявление… Вы хотели бы посмотреть античные монеты или же русские?
    — Русские, господин… Платонов, — с легкой усмешкой сказал Кольцов,
    весело улыбаясь одними глазами Наташе.
    — Иван Платонович. Называйте меня просто Иваном Плагоновичем. Нумиз-
    маты, господин офицер, всегда, во все времена, были, знаете ли, кланом,
    союзом, орденом…
    Говоря это, Старцев наконец надел пенсне, подошел к одному из шкафов,
    отодвинул книги. Тускло и все же торжественно засветились на планшетах
    большие серебряные монеты.
    — С чего начнем? Может быть, с талеров? Талеры с надчеканкой я тоже
    отношу к русским монетам, — продолжал неторопливо повторять как заучен-
    ный раз навсегда урок Старцев.
    — Нет, Иван Платонович, меня интересуют всего лишь две монеты. Две
    монеты Петра Первого: «солнечник» и двухрублевик.
    Иван Платонович медленно повернулся; в глазах его метнулось и тут же
    спряталось удивление.
    — Вы — Старик? — Пристально вгляделся: — Павел… Нет, не может быть!
    — Я тоже не ожидал… Товарищ Фролов сказал: археолог.
    Да мало ли археологов… Хоть бы словом намекнул…
    — Так ведь Фролов и не знает, что мы с тобой знакомы, — сказала Ната-
    ша. — Ведь при нем мы не были связаны. Откуда же ему знать?
    — Ах, ребятки мои, значит, севастопольская гвардия по-прежнему на
    первой линии. Так оно и должно быть. Севастопольская закалка. Сообра-
    зи-ка, Наташа, чайку…
    — Нет, — сразу становясь серьезным, сказал Павел. — К сожалению,
    друзья, у меня крайне мало времени. И поэтому о деле. С подпольем есть
    связь?
    — Есть, — ответила Наташа, не сразу потушив в лице оживление, но тоже
    как-то неуловимо изменившись.
    — С Киевом как связаны?
    — Эстафетой. Пока все идет гладко.
    — Хорошо. — Кольцов извлек из кармана мундира несколько измятых лист-
    ков: — Здесь копии оперативных секретных сводок и важных донесений. Нуж-
    но срочно, подчеркиваю, срочно все это переправить в Киев!..

    ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

    С гибелью батьки Ангела его «свободная анархо-пролетарская армия ми-
    ра» прекратила свое существование, отошла, так сказать, в небытие. Раст-
    ворилась. Иначе говоря, бандиты справедливо решили, что здесь им ждать
    уже нечего, и, как вытряхнутые из пустого мешка мыши, кинулись врассып-
    ную — кто куда.
    Лишь один Мирон не торопился уходить, рассчитывая хоть чем-нибудь по-
    живиться. «Армейскую денежную казну», правда, прихватили с собой, а точ-
    нее, украли Мишка Красавчик и Колька Филин. Когда другие во весь галоп
    гнались за удирающими пленными, они погрузили на телегу сундук, набитый
    бумажными «николаевками» и керенками, и с такой же скоростью понеслись в
    противоположную сторону. Остальные тоже вскоре торопливо покинули свою
    порядком пограбленную «столицу», не воздав даже скромных сыновних почес-
    тей праху бесславно погибшего батьки.
    От разбежавшейся «армии» Мирону досталось немногое. В основном ору-
    жие, которое его дружки, перегруженные награбленным барахлом, побросали
    в хуторе. Оно им теперь было без надобности. Да и безопаснее без оружия:
    можно выдать себя за горожанина, который отправился по селам менять
    одежду на продукты. Их много бродило тогда по Украине.
    Мирон деловито, по-хозяйски собрал оружие. Пока люди стреляют друг в
    друга, оно — тоже товар, это он твердо усвоил. Ежели к такому товару да
    приложить ум, да распорядиться им здраво — он может обернуться немалым
    богатством. А бога — тому — все в радость. Богатые — красивые. У них —
    власть, им почет, им все в руки течет. Богатство-это сила, это любовь.
    Да, и любовь! Какая не полюбит богатого?!
    И Перед мысленным взором Мирона встала Оксана — высокая, статная, с
    походкой легкой и плавной. В глазах — зазывная лукавинка. Оксана-чужая
    жена! Нет, уже, слава богу, не жена, а вдова!.. Вдова! У вдовы уста ме-
    довы, руки горячие, думы незрячие. А вдруг зрячие?
    Страх холодком пополз по спине Мирона. Ну как узнает? Что тогда?.. Но
    — нет, не может она узнать. Все шито-крыто. Воевали, стреляли. Кого-то
    нашла пуля-дура, а кого-то помиловала.
    Не бывает такого, чтобы все возвращались живыми с войны… Нет, не
    бывает!..
    И нестерпимо захотелось Мирону бросить все к чертям и не мешкая ска-
    кать верхом или идти пеши в Киев, к Оксане. Сказать ей, что погиб Павло,
    что нет его, чтоб не ждала, не надеялась.
    Выждать, пока выплачет она все слезы и успокоится: у баб слез много —
    со слезами выходит вся память. Затем жениться. И снять наконец тяжкий
    камень, который навалил он себе на сердце.
    Но и бросить добро не поднялась рука. Без добра кто он? Без денег —
    разве такой нужен он Оксане? Выплачется — и найдет другого, богатого.
    С еще большей яростью стал он грузить на телегу оружие. На дно тща-
    тельно уложил два разобранных пулемета, накрыл их винтовками и цинковыми
    ящиками с патронами, притрусил все сеном. За несколько пар сапог выменял
    у крестьян хромую, бельмастую лошадь — реквизировать» побоялся — и, не

    дожидаясь ночи, тронулся в дорогу.
    Ехал глухими степными дорогами, села объезжал стороной, ночевал в ле-
    су, не разжигая огня. Боялся. Лишь один раз, за Тараней решился Мирон
    заехать в село Ставы, к своему дядьке. Знал, что живет он на отшибе, не
    на глазах соседей, — никто не увидит. И вышло так, что не зря заехал.
    Помылся, досыта поел, выпили с дядькой, как водится, за встречу. Разом-
    левший Мирон не утерпел и, несмотря на то что считал живущих в молчанку
    удачливыми и счастливыми, рассказал о «товаре», которым загружена теле-
    га. И дядька расстегнул ворот, почесал грудь и тоже в ответ — под страш-
    ным секретом — открылся Мирону: вот уже второй месяц водит он белых офи-
    церов в Киев, в последнее время переправлял туда оружие. Платят золотом.
    За соответствующее вознаграждение пообещал найти Мирону покупателя на
    его «товар». Всего два дня прожил Мирон у своего гостеприимного дядьки и
    в дорогу тронулся с легким сердцем, мутной головой и крепкой надеждой на
    хороший заработок.
    В Киев он въехал глубокой ночью. Глухими стежками и оврагами миновал
    красноармейские заставы. Почти до рассвета плутал по кривым улочкам,
    объезжая стороной центральную часть города. Перед рассветом, когда сгус-
    тилась самая крепкая темень и с Днепра потянуло холодком и туманом, он
    добрался до Куреневки. По-хозяйски отворил знакомые ворота и, негромко
    покрикивая на лошадь, въехал во двор. Ослабил упряжь, вынул удила, кинул
    лошади охапку сена и лишь после этого, глотнув побольше воздуха и пыта-
    ясь унять предательскую дрожь в коленях, поднялся на крыльцо, постучал.
    Занавеска отодвинулась, и в окне возникла простоволосая Оксана. Долго
    всматривалась. Сердце у Мирона захолодело, он жалобно отозвался на ее
    взгляд:
    — Это я, Ксюша!
    — Ты, Павлик? — чуть-чуть отпрянула она от окна, закрывая рукой
    грудь.
    — Мирон это… Ксюша, — упавшим голосом объяснил он.
    — А Павлик? Где Павлик? — И, не дожидаясь ответа, скрылась за оконной
    занавеской, торопливо загремела в сенях засовами. Посторонилась, пропус-
    кая в горенку. Выглянула во двор, словно ждала, что следом за Мироном в
    дом войдет ее Павло. Но тихо было во дворе, лишь шелестела сеном лошадь.
    Следом за Мироном Оксана метнулась в горенку, зажгла копотный каганец.
    Пока разгоралось пламя, натянула поверх ночной сорочки юбку, накинула на
    плечи большой платок, зябко повела плечами, не решаясь больше ничего
    спрашивать.
    Присев на край табурета у самой двери, Мирон скорбно и неторопливо
    закурил, выждал необходимую паузу.
    — Так вот!.. Разогнали всех нас, Ксюша! Ночью… налетели казаки и…
    в одном исподнем в лес погнали… Н-да!.. Кого в хуторе зарубили, кого
    за хутором достали. Кони у них добрые! — Голос Мирона лился спокойно,
    деловито. Никак не мог настроить он ни своего сердца, ни своего голоса
    на скорбь.
    — А Павлик? — прижимая к губам кончик платка, готовая закричать, со
    страхом спросила Оксана. — Скажи только одно слово! Жив Павлик?
    — От, ей-богу! — сокрушенно покачал головой Мирон. — Я ж тебе все по
    порядку. Кони добрые, хорошо подкованные… грязь не грязь-с места в
    карьер!.. Н-да! Немного нас уцелело! Собрались в лесу. Павло — нету… А
    потом, уже позже, один наш сказал, будто видел Пашу в лесу… убитым!
    Оксана вскрикнула словно от нестерпимой боли. Спотыкаясь, как слепая,
    о стулья и обреченно волоча за собой по полу платок, протащилась из го-
    ренки в кухню. Привалилась к двери и там, наедине, отдалась своему горю.
    Мирон еще долго сидел в горенке. Докурил цигарку, аккуратно растер
    между пальцами окурок и лишь после этого поднялся, вышел во двор.
    Заря высветила уже полнеба, разлилась по крышам домов, отчего они ка-
    зались покрытыми красной жестью.
    Лошадь до последнего стебелька подобрала сено и дремала, низко опус-
    тив голову. Мирон стал ее распрягать.
    Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Оксана. Искоса Мирон поглядел на
    ее лицо: вроде бы спокойна, глаза опущены…
    — Ты вот что, Мирон! — сказала она холодным, чужим голосом. — Ты чу-
    ток погоди распрягать… езжай отсюда, Мирон!
    — Чего ты, Ксюша!.. — оглядываясь по сторонам, шепотом опросил Мирон.
    — Чего ты? А?
    — Не верю я тебе!.. Не верю! Нету в голосе твоем сочувствия моему го-
    рю. Или врешь ты, или…
    — Или что? Говори!..
    — Жив он! Сердце мое чует — жив!
    Мирон оставил лошадь во дворе и, сердито горбясь, поднялся к ней на
    крыльцо.
    — Ты не дослухала всего. Я сам опосля видел его… мертвого, так что
    зря надеешься, — безжалостно сказал он. — Похоронил, а как же! Место
    приметил. Устоится какая-то власть, свезу тебя туда…
    Мирон говорил, а тело Оксаны, словно под ударами, клонилось все ниже,
    и вдруг она упала на крыльцо, заголосила.
    Мирон испуганно наклонился к ней, кончиками пальцев притронулся к
    ставшему мягким плечу, стал уговаривать:
    — Тише, Ксюша! Соседей поднимешь. Заметут меня с моим товаром — ору-
    жие тут. Уже и покупатель нашелся, — торопливо, глотая слова, бормотал
    Мирон. — Золотом платят. Десятками николаевскими! А мы ж молодые. Еще
    все наладится. Жизнь, говорю, наладится. Жизнь — она такая: то тряской,
    то лаской. Любить тебя буду, собакой твоей, рабом твоим… Не кричи так
    услышат соседи!..
    — Мне все равно теперь!.. Все равно мне!.. Что жизнь, что смерть-все
    равно! — обреченно причитала она. И было в ее причитании столько горя,
    столько безнадежной тоски, что Мирон вдруг твердо понял: не забудет она
    Павла. Никогда не забудет…
    Юра запоем читал «Графа Монте-Кристо», когда услышал на скрипучей
    лестнице вкрадчивые шаги Сперанского. Викентий Павлович поднялся к нему
    в комнату, устало присел на краешек дивана.
    — Юра! Сходи к Бинскому, — попросил обессилено он. — Он даст тебе
    масла.
    — Я же только вчера принес, Викентий Павлович, — откладывая с сожале-
    нием книгу, отозвался Юра.
    Сперанский нахмурился.
    — Лишний фунт масла в доме не помешает… Иди! — В его голосе прозву-
    чали металлические нотки.
    Юра оделся, взял корзинку и неторопливо вышел со двора.
    — И пожалуйста, побыстрее! — бросил Юре вдогонку Викентий Павлович.
    Но Юра не прибавил шагу, всем своим видом показывая, что ему уже на-
    чинают надоедать эти поручения.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    руженное выступление начнется в момент подхода наших войск к Киеву. Раз-
    рабатывая этот план, Центр вступил в контакт с руководителем киевского
    отделения Союза возрождения Украины — бразильским консулом графом Пирро.
    Ковалевский с изумлением посмотрел на полковника Щукина:
    — Вы не оговорились, Николай Григорьевич? При чем тут бразильский
    консул?..
    Щукин пожал плечами.
    — Все это очень сложно. Суть дела вкратце такова. У графа Пирро
    действительно есть бумаги, аккредитующие его при Советском Украинском
    правительстве. Но на Самом деле Он — агент французской разведки и рабо-
    тает по ее заданию на Петлюру. Он располагает большими суммами денег,
    скупает оружие и даже создал организацию офицерского типа петлюровской
    ориентации. Вы же знаете, Владимир Зенонович, что у Петлюры есть опреде-
    ленные соглашения с французами!
    Изумленный и заинтересованный Ковалевский развел руками?
    — Помилуйте, Николай Григорьевич, бразильский консул… агент фран-
    цузской разведки… и все это в одном лице?! Невероятно! Похоже на сюжет
    из бульварного романа!
    Щукин посмотрел на командующего и без тени улыбки ответил:
    — Как вы сами понимаете, Владимир Зенонович, меня не интересует граф
    Лирро, как таковой. Но у него есть организация, которая ведет подрывную
    работу против большевиков. С помощью Киевского центра я хочу наладить
    контакт с этой организацией и в определенный момент использовать и ее
    как ударную силу!..
    Ковалевский встал из-за стола и, заложив руки за спину, стал взволно-
    ванно прохаживаться по кабинету. Перспектива, которую обрисовал полков-
    ник Щукин, все больше нравилась ему. Планы этого холодного и расчетливо-
    го человека опирались на такой же холодный, математический» расчет. И он
    стал постепенно свыкаться с обнадеживающей мыслью, что Киев, возможно,
    будет взят малой кровью.
    …Кольцов сидел в приемной один. Часы на стене мерно и бесстрастно
    отсчитывали время. Невозмутимое, кабинетное время. Нужно было успеть
    прочитать и отсортировать корреспонденции, наметить нужные, требующие
    неотложного внимания вопросы. Он так задумался, что едва расслышал, как
    за спиной раздались тихие, вкрадчивые шаги. Так ходит только Микки. И
    действительно, это был Микки — волосы тщательно причесаны, на лице весе-
    лая улыбка.
    — Микки, где вас носит все утро?! — возмущенно сказал Кольцов, поды-
    маясь из-за стола.
    — Ах, извините, Павел Андреевич! Вчера Рябушинсмий в «Буффе» давал
    банкет… по случаю… — тасуя над столом телеграммы, в восторге расска-
    зывал Микки, — по случаю чего, не помню… хоть убей, не помню… Ах да,
    телеграммы из аппаратной я захватил… свежие… — весело говорил Микки,
    и глаза, и губы — все лицо его смеялось, он находился в преотличном
    настроении.
    Дверь кабинета стремительно распахнулась, и через приемную прошли Ко-
    валевский и Щукин.
    — Если кто будет спрашивать, я у генерала Деева, — сказал Ковалевс-
    кий, ласково улыбнувшись адъютанту. Кольцов тоже улыбнулся глазами Кова-
    левскому в знак того, что оценил его расположение.
    — И вот еще что… Павел Андреевич, голубчик! У меня к вам личная
    просьба.
    — Слушаю, Владимир Зенонович! — отозвался Кольцов.
    — Освободитесь от дел, возьмите мою машину и поищите, где можно зака-
    зать плиту на могилу полковника Львова, — скорбно сказал командующий,
    глядя куда-то мимо Кольцова, — как-никак он мой однокашник… Друзьями
    были… — Он зачем-то протер пенсне и снова повторил просьбу: — Пожа-
    луйста, сделайте это!
    — Будет исполнено, ваше превосходительство! — Кольцов понимал, что в
    таких случаях нужно отвечать кратко и четко.
    Ковалевский и Щукин вышли. После Щукина в кабинете остался неприятный
    холодок.
    — Так вот… банкет! — продолжал Микки, его все еще распирало от вче-
    рашнего празднества, ему хотелось похвастаться во что бы то ни стало,
    как его любят все, как принимают везде. И он громко и радостно спешил
    поделиться этим настроением с адъютантом его превосходительства. — Ну и
    мы там за «единую и неделимую» так приняли, что я спутал «сегодня» с
    «вчера».
    — Потом расскажете в лицах. — Кольцов взял телеграммы и скрылся в ка-
    бинете Ковалевского. Раскладывая телеграммы, он слегка приоткрыл ящик
    стола. Сверху увидел бумагу с красной наискось полосой — свидетельство
    совершенной секретности документа. Торопливо прочитал:
    «… Ходатайствую о повышении в чине штабс-капитана Загладина А. М.
    Нач. контрразведки армии полковник Щукин».
    …Несколько позже, под предлогом, что ему необходимо выполнить
    просьбу командующего, Кольцов покинул здание штаба. В приемной остался
    обреченный на одиночество Микки. Легко сбежав по лестнице, Правел вышел
    на улицу, на ходу надевая перчатки.
    Неподалеку от штаба, у подъезда гостиницы «Европейская», разбитные
    парни вкрадчиво предлагали прохожим доллары и франки. Из распахнутых
    окон ресторана «Буфф» слышался модный мотивчик, который зазывно и томно
    выводил саксофон.
    Афишная тумба на углу Сумской и Епархиальной пестрела всевозможными
    объявлениями: крикливыми, пышными, многообещающими… — Господин Вязигин
    извещал, что с 30 июня он начинает выпускать ежедневную газету «Новости»
    и приглашает на работу господ репортеров… После длительного перерыва
    вновь открывается танцкласс мадам Ферапонтовой… Доктор Закржевский ле-
    чит все специальные болезни с гарантией и с сохранением тайны… Кружок
    дам из попечительского общества приглашает на домашние обеды…
    Среди всех этих объявлений совсем затерялся скромный листок, ради ко-
    торого пришел сюда Кольцов. На четвертушке пожелтевшей бумаги некто И.
    П. Платонов, проживающий на Николаевской улице, сообщал, что продает
    старинные русские монеты…
    Николаевская улица начиналась от крохотной квадратной площади с цер-
    ковью святого Николая посредине и, изгибаясь дугой, спускалась вниз, к
    набережной тихой речушки Харьковки.
    Найдя нужный дом, Кольцов неторопливо огляделся и лишь после этого

    поднялся на второй этаж, постучал в дверь с медной табличкой: «И. П.
    Платонов, археолог».
    Дверь открыла молодая женщина. В темной передней лицо ее едва угады-
    валось. Кольцов отметил только, что она одинакового с ним роста и очень
    стройна… Кольцов смущенно откашлялся:
    — Я по объявлению. Мне нужен господин Платонов.
    — Пожалуйста, проходите. — Голос у женщины оказался высоким и звуч-
    ным. Что-то странно знакомое послышалось Кольцову в этом голосе, в этой
    звучности, а особенно в манере четко произносить слова, отделяя каждый
    слог, словно женщина долго напряженно училась говорить по складам. Такая
    манера произносить фразы часто бывает у учительниц…
    Где же он слышал этот голос? А он несомненно слышал его…
    Они шли по длинному узкому коридору, заставленному ящиками и окован-
    ными старинным железом сундуками. На них лежали какие-то замшелые камни,
    похожие на отвердевшие куски магмы, поднятые с таинственных глубин моря,
    и остатки древних амфор. На стенах тускло отсвечивали ржавые наконечники
    уже не грозных стрел, кривые азиатские сабли, клинки и тяжелые, но все
    еще гордые алебарды…
    В памяти всплывали давние-давние, еще неясные воспоминания и убегали
    от него — разлетались, как птицы, — и ни на одном он не мог сосредото-
    читься, ни одно не мог догнать, остановить…
    Но вдруг от вспыхнувшей догадки часто забилось сердце.
    Он встал в полосе света, падавшем от неприкрытой до конца двери, рас-
    терянный и ошеломленный этой внезапной встречей.
    А женщина, словно подслушав это мгновение, слегка обернувшись, заго-
    ворила быстро и странно, но все так же четко отделяя слоги, будто отби-
    вала их друг от друга:
    — «Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, Девою, богами и богинями олимпийс-
    кими, героями, владеющими городом, территорией и укреплениями херсонес-
    цев…»
    — «… я буду единомышлен о спасении и свободе государства и граждан
    и не предам Херсонеса, Керкинитиды, Прекрасной гавани… — готовно подх-
    ватил Кольцов давно заученные слова и, радостно переведя дыхание, оза-
    ренно воскликнул: — Наташа! Вот неожиданность! Нет, это действительно
    ты? — Женщина, совсем повернувшись, протянула к нему обе руки. Кольцов
    сжал их и снова так же восторженно повторил: — Наташа? Нет, подумать
    только, Наташка!
    — Я! Я!.. И все это не сон! — растерянно и счастливо пела она по сло-
    гам. — Я в себя не могу прийти!.. Да что это мы здесь? Пойдем же…
    И-дем!..
    Она ввела Кольцова в большую комнату, тесно уставленную застекленными
    шкафами с книгами. И вместе с ярким солнечным светом, лившимся в комнату
    из двух больших окон, на Кольцова снова нахлынули воспоминания, вспыхи-
    вающие мгновенными отчетливыми картинами…
    Ослепительно ярко сверкнули на фоне синего моря белые колонны,
    мелькнуло лицо девочки в тюбетейке, из-под которой торчали вихры коротко
    остриженных волос…
    В одну из своих излюбленных прогулок по берегу моря Павел и дружок
    его Митенька Ставраки забрели к развалинам старого Херсонеса, долго бро-
    дили там и вдруг наткнулись среди мертвых руин на сарайчик и еще на ка-
    кие-то замысловато-убогие постройки, на вид обитаемые. И как бы в подт-
    верждение этого, яз сарайчика вышел сухощавый мужчина в пенсне, держа на
    вытянутых руках длинный сосуд с узким горлом. Ребята как завороженные
    двинулись следом. Безошибочным детским чутьем они почувствовали, что эта
    встреча сулит им что-то необычное. За сарайчиком на солнцепеке стояли
    две длинные скамьи, на них в ряд выстроились сосуды, такие же продолго-
    ватые, с узкими горлышками, как и тот, который мужчина бережно поставил
    на скамью. Возле сидела девочка. Она кисточкой осторожно касалась стенок
    сосуда. На девочке — их ровеснице — были шаровары и выгоревшая майка,
    вид у нее по тем временам был необычный, но больше всего поразило
    мальчишек то, что она насвистывала; отчаянно и разухабисто — позавиду-
    ешь! — негромко, но отчетливо девочка выводила мелодию «Варяга», и муж-
    чина — теперь он стоял рядом с ней — не удивлялся ничему: ни лихому ее
    свисту, ни тому, что она делала кисточкой.
    Постояв немного, он вернулся в сарайчик, оставив дверь широко откры-
    той. Мальчишки подобрались к двери, заглянули. Все там, внутри, было ус-
    тавлено стеллажами, длинными столами, скамьями. И везде — сосуды, облом-
    ки камней с какими-то надписями и рисунками, статуэтки, блестящие ажур-
    ные украшения, обломки мраморных статуй.
    Даже сейчас, через много лет, Павел помнил то чувство, с которым
    смотрел внутрь сарайчика, — как будто вдруг услышал немой рассказ о дав-
    но ушедшей жизни древнего города, которая некогда кипела на этих бере-
    гах…
    Другая картина… Они с Наташей в сарайчике-музее, и она читает ему —
    Павлу — присягу граждан Херсонеса, выбитую на мраморной плите. Звенит
    отчетливый девчоночий голосок: «Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, Де-
    вою…» Торжественный строй давным-давно рожденных строк волнует душу, у
    Наташи блестят глаза, она вытягивает руки — так и кажется, сейчас вста-
    нет на цыпочки и полетит.
    — Пусть это будет и наша клятва, хочешь? — спрашивает она восторжен-
    но.
    А вот печальная Наташа в севастопольской квартире Старцевых. «Ты сов-
    сем забыл нас, Павел. Где пропадаешь, чем занимаешься?» Это было уже
    позже, после знакомства с Фроловым, и правды о своей новой жизни Павел
    не мог сказать тогда Наташе.
    Трудные дни после ареста Фролова и провалов подполья. Раскрыты конс-
    пиративные квартиры, кроме одной — запасной. Посланный туда Павел узна-
    ет, что это квартира Старцевых. Новые встречи с Наташей. Вместе они вы-
    полняют задания подпольщиков.
    Потом война. Фронт. О Наташе мать сообщила, что они с отцом уехали из
    Севастополя.
    И еще одна мимолетная встреча, впрочем, даже не встреча… Краском
    Кольцов на маленькой железнодорожной станции выстроил только что пришед-
    шее пополнение. Мимо медленно движется воинский эшелон. В тамбуре одного
    из вагонов женщина в кожаной куртке, кубанке, сапогах. Она оборачивает-
    ся, и Кольцов узнает Наташу, кричит ей, но она не слышит, не видит его.
    Эшелон проходит. Все.
    И вот Наташа перед ним в залитой солнцем комнате, похожей на музей.
    Облегающее платье, на груди пышная вязь кружев.
    Волосы собраны в высокую прическу. Красивая стала Наташа Старцева!
    Нет, теперь Платонова!
    — Да, фамилию нам пришлось сменить, — объяснила Наташа. — Старцевых
    разыскивали в Севастополе еще в шестнадцатом… А тебя как теперь вели-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    тым звоном шпор, вежливым щелканьем каблуков, поскрипыванием портупей,
    гулом разнообразных голосов.
    Полковник Щукин тоже облюбовал себе несколько небольших комнат на
    первом этаже сообразно своим походным привычкам и неприхотливому, но
    строгому вкусу. На окнах здесь тоже появились решетки, из кабинета-ваго-
    на перекочевали сюда два внушительных стальных сейфа, стол, стулья. И
    расставлены были так же, как недавно в вагоне. Об этом позаботился капи-
    тан Осипов. Он знал: полковник не любил перестановок, подолгу и болез-
    ненно привыкая к каждому новому предмету. Равно как не любил и новых лю-
    дей в штабе и поэтому относился к ним с нескрываемым подозрением и был
    способен терпеливо, на протяжении многих месяцев, выяснять мельчайшие
    подробности их жизни.
    После того как капитан Осипов доложил о поджоге Ломакинских складов и
    непосредственном исполнителе этой крупной диверсии Загладине, Щукин сде-
    лал какие-то пометки в блокноте и затем спросил, построжев внезапно ли-
    цом:
    — Что-нибудь узнали о Волине, Кольцове?
    — Занимаюсь, господин полковник! Ротмистр Волин, как выяснилось, слу-
    жил с подполковником Осмоловским. Подполковник отзывается о нем весьма
    похвально. Однако… — капитан замялся.
    — Что? — нахмурился Щукин и сразу словно отгородился бровями от Оси-
    пова.
    — Поручик Дудицкий пишет в докладной записке о странном поведении
    ротмистра в плену у Ангела. Проявлял малодушие, трусость. И потом, после
    побега… — Под угрюмым взглядом Щукина Осипов все больше сникал, пони-
    мая, что излагает только голые предположения.
    — Факты? Мне нужны факты! — настойчиво повторил Щукин.
    — Вел сомнительные разговоры… Подробности и факты досконально выяс-
    няю. Доложу несколько позже, — совсем тихо закончил Осипов.
    — Так. Все? — Шукин резко положил руку на стол, как будто припечатал
    его печатью.
    — Капитана Кольцова хорошо знают многие наши офицеры еще по румынско-
    му фронту. Отзываются с похвалой.
    Щукин поднял на Осипова глаза, в которых светилось усмешливое недове-
    рие.
    — Этого мало, капитан! — сухо сказал полковник и отвернулся, давая
    понять, что он недоволен своим помощником.
    Осипов мысленно выругал себя за то, что поторопился с докладом.
    Ковалевский сидел за овальным столиком в личных покоях с заткнутой за
    воротник салфеткой. Завтракал.
    Кольцов бегло просматривал поступившие за последние часы письма, те-
    леграммы, документы и докладывал командующему:
    — Рапорт градоначальника. Просит утвердить штатное расписание комен-
    дантской роты и взвода охраны сортировочного лагеря.
    — Заготовьте приказ, я подпишу, — благодушно согласился Ковалевский.
    — Слушаюсь!.. Рапорт начальника гарнизона Павлограда.
    — Что там? — тем же размеренно ленивым тоном спросил Ковалевский.
    — Полковник Рощин жалуется, что генерал Шкуро в пьяном виде ворвался
    в штаб и потребовал освобождения из-под ареста своего хозяйственника Си-
    нягина. Полковник Рощин пишет: «В присутствии офицеров штаба генерал
    Шкуро кричал на меня: «Мишка, выдай Синягина, а то я из тебя черепаху
    сделаю! — прочел Кольцов с почтительной выжидательной веселостью.
    Ковалевский тоже улыбнулся:
    — В семнадцатом Шкуро, напившись пьяным, вот так же кричал великому
    князю Дмитрию Павловичу: «Хочешь, Митька, я тебя царем сделаю?!» Великий
    князь холодно поблагодарил и отказался… А что полковник Рощин?
    — Отказался выдать Синягина.
    Некоторое время Ковалевский молча управлялся с завтраком, и казалось,
    забыл о Кольцове, потом со вздохом сожаления сказал:
    — Синягина все же придется освободить.
    Кольцов с недоумением посмотрел на командующего:
    — Но он же вор, Владимир Зенонович! Продал партию английского обмун-
    дирования…
    — Антон Иванович Деникин просил меня не трогать Шкуро, — доверительно
    сказал Ковалевский. — По крайней мере до тех пор, пока не возьмем Моск-
    ву. Заготовьте письмо полковнику Рощину.
    — Слушаюсь, Владимир Зенонович! — Кольцов сделал пометку в блокноте и
    продолжил: — Письмо харьковского архиерея Харлампия. Просит принять его.
    — Пишет, по какому делу?
    — Так точно, насчет земли хочет посоветоваться. Просит разрешения
    прирезать к монастырю пятьсот десятин лугов.
    — С богом, с богом пусть советуется… — махнул салфеткой Ковалевский
    и задумчиво уставился на Кольцова. — А что, может, принять?.. Давно в
    церкви не был, лба перекрестить некогда… Приму, пожалуй! Луга-то им
    небось надобны. Сирот, нищих ныне сколько — монастыри кормят… Что еще?
    — Письма промышленников. Морозов, Бобринский, Сабанцев… — Кольцов
    тщательно перебирал письма.
    — А они что хотят?
    — Испрашивают аудиенции у вашего превосходительства.
    — Где же я возьму столько времени?! — ужаснулся Ковалевский. — Каждо-
    му надо уделить внимание! Нет, я решительно не хотел бы с ними встре-
    чаться… — Но, подумав с минуту, заколебался: — Морозов, Бобринский,
    говорите? Черт! Все крупные промышленники, финансовые тузы. Как их не
    принять?
    И тут Кольцов, сделав небольшую паузу, заговорил:
    — Позвольте мне кое-что предложить, ваше превосходительство! — и, ви-
    дя, что Ковалевский готов его выслушать, сказал: — Мне кажется, было бы
    правильным установить в штабе единый день приема посетителей. Тогда по
    крайней мере они не каждый день будут вам докучать.
    Ковалевский оживился, пытливо, с видимым интересом рассматривая свое-
    го адъютанта.
    — Очень дельное предложение. Вот я и попрошу вас, Павел Андреевич,
    придумайте, как это лучше организовать, — добродушно попросил он. — У
    вас все?
    — Еще письмо от баронессы фон Мекк. Она слезно умоляет сообщить ей, в
    каком госпитале лежит ее сын. Пишет, что хочет сама ухаживать за ране-
    ным.

    Ковалевский страдальчески взглянул на Кольцова.
    — Одним словом, скандал, — кисло произнес он и, отбросив салфетку,
    пересел на диван. — Не знаю, что ответить баронессе. Ее сынок поручик
    фон Мекк, видите ли, неудачно повеселился и подхватил неприличную бо-
    лезнь. Его поместили в госпиталь, он лечится. Но представьте себе, прие-
    дет баронесса… Это же черт знает какой будет скандал!..
    — Ваше превосходительство, я подумаю, как успокоить баронессу… —
    заверил командующего Кольцов.
    — Я и сам хотел просить вас об этом, — с облегчением кивнул Ковалевс-
    кий. — Постарайтесь сочинить что-нибудь эдакое… правдоподобное.
    За дверью зазвонил телефон. Кольцов прошел в кабинет и взял трубку.
    Звонил полковник Щукин, просил узнать, сможет ли его принять командую-
    щий.
    — Владимир Зенонович, полковник Щукин! — доложил Кольцов.
    — Просите! — отозвался Ковалевский и, тяжело поднявшись с дивана, то-
    же прошел в кабинет. Мундир на нем висел мешковато, отчего, погоны на
    плечах завалились набок.
    Вскоре стремительно вошел Щукин, поздоровался с командующим, потом с
    Кольцовым.
    — Хочу воспользоваться присутствием здесь капитана, — он покосился на
    Кольцова, — и обратить ваше внимание, Владимир Зенонович, на недопусти-
    мость некоторых явлений в штабе.
    Ковалевский удивленно поднял голову:
    — Нуте-с?
    — У вас, Владимир Зенонович, есть личная охрана — конвой, который по-
    чему-то никогда вас не сопровождает. Вот и вчера вы разъезжали по улицам
    в открытом автомобиле лишь с капитаном и шофером. А между тем в городе,
    особенно на окраинах, совсем не так благополучно, как бы нам хотелось.
    Много пробольшевистски настроенных элементов. Кроме того, по сообщениям
    агентуры, в Харькове перед нашим приходом было создано преступное под-
    полье, в котором кроме пропагандистских групп есть и группы боевиков,
    подготовленных для совершения диверсионных и террористических акций. Мы,
    конечно, в ближайшее время очистим город, но… — Щукин сделал паузу и
    повернулся к стоящему навытяжку Кольцову: — Я хотел бы просить вас, гос-
    подин капитан, в дальнейшем неукоснительно придерживаться правила и вы-
    зывать конвой всякий раз, когда командующий будет покидать здание штаба.
    Это входит в круг ваших прямых обязанностей.
    — Я понял вас, господин полковник, и очень благодарен, что это заме-
    чание вы сделали в присутствии командующего. Вчера я вызвал конвой, но
    командующий отменил мое распоряжение! — Кольцов посмотрел на Ковалевско-
    го: — Я могу идти, ваше превосходительство?
    — Минутку. — Ковалевский хмуро протер стекла пенсне и раздраженно
    сказал: — Николай Григорьевич, видимо, я сам вправе решать, в каких слу-
    чаях мне пользоваться конвоем… —
    Он хотел еще что-то сказать, но, посмотрев на бесстрастное лицо Щуки-
    на, слабо махнул рукой: — Ладно, как-нибудь вернемся к этому. — И кивком
    головы отпустил Кольцова. Когда тот вышел, Ковалевский все же сказал: —
    Вы поставили меня в неловкое положение, Николай Григорьевич.
    — Поверьте, это не моя прихоть, Владимир Зенонович. — Щукин деловито
    достал из папки лист бумаги. — Чрезвычайно важные вести из Киева.
    Ковалевский принял бумагу и, поправив пенсне, начал читать. Это было
    агентурное донесение, в его левом верхнем углу стоял жирный красный гриф
    «Совершенно секретно».
    Агент Щукина Николай Николаевич сообщал, что в связи с декретом ВЦИК
    о военно-политическом единстве Советских республик и в целях улучшения
    военного руководства войсками проводится коренная реорганизация украинс-
    ких армий.
    Из беседы с лицом, близким к правительственным кругам Украины, Нико-
    лаю Николаевичу стало известно, что в Совнаркоме Украины обсуждался воп-
    рос об обороне Киева. Обстановка признана чрезвычайно тревожной. Принято
    решение о введении военного положения и мобилизации жителей города для
    круглосуточных работ по сооружению узлов обороны Киевского укрепрайо-
    на…
    Закончив читать, Ковалевский откинулся на спинку кресла, снял пенсне.
    — Сообщение серьезное… Даже очень! — задумчиво произнес он. — В
    ставку сообщили?
    — Сегодня отправлю копию донесения нарочным. — Щукин достал из папки
    еще какие-то листы бумаги. — Вы помните, Владимир Зенонович, я доклады-
    вал вам о военных складах В. Киеве?
    — О Ломакинских складах? Как же, как же!
    — Люди Киевского центра провели крупную операцию. Склады уничтожены.
    Они сгорели со всем содержимым. Считаю это серьезным успехом. Уничтоже-
    ние армейских запасов провианта, как вы сами понимаете, не может не от-
    разиться на боеспособности войск красных.
    Ковалевский довольно равнодушно отнесся к этому сообщению. Складом
    больше, складом меньше — не бог весть как много это даст его наступающей
    армии. Крови под стенами Киева прольется море. Голодные и разутые
    большевики дерутся с фанатичной яростью, в этом он убеждался не раз. Но
    все же сказал полковнику:
    — Да-да, конечно. Голодный солдат — не солдат.
    Щукин поднял голову. Его прищуренные глаза потемнели и смотрели
    из-под узких бровей холодно, не мигая.
    Ковалевский понял свою оплошность и тут же пожалел, что не оценил вы-
    соко успех полковника: его мелочное самолюбие нуждалось в постоянных
    похвалах, это были те дрова, которые поддерживали горение.
    — Руководство Киевского центра готовит еще ряд крупных диверсий и ак-
    тов саботажа на заводах, транспорте, в правительственных учреждениях и
    воинских частях, — ледяным, обиженным тоном продолжал докладывать Щукин.
    — Успешно идет формирование отрядов. Через самое непродолжительное время
    они будут готовы к вооруженному выступлению…
    — Ну что ж! Отлично! — исправляя ошибку, поощрительно сказал Кова-
    левский. — Пошли нам бог каждый день такие известия!.. Что у вас еще?
    — В поджоге Ломакинских складов главную роль сыграл штабс-капитан
    Загладин, — отмякая сердцем, — все-таки оценили его заслуги! — произнес
    Щукин. — Полагаю, что его можно бы представить к повышению в чине как
    отличившегося офицера.
    — Я считаю, что наша причастность к этим делам должна быть по возмож-
    ности негласной, — сказал Ковалевский, — но в данном случае я поддержи-
    ваю.
    — Благодарю вас, это очень важно! Членами Киевского центра являются
    многие бывшие офицеры, и им, конечно, важно знать, что, выполняя наши
    задания, они как бы находятся на службе в действующей армии… Сейчас
    руководство Центра озабочено вопросом приобретения оружия. По плану воо-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Заревели яростно пушки, земля вздрогнула, словно под нею зашевелился
    неистовый великан.
    Батареи каждые сорок секунд выбрасывали снаряды. Шурша и посвистывая,
    они проносились над окопом, в котором теперь с ненужным биноклем в руках
    стоял, расслабившись, полковник Львов.
    Когда первые разрывы, похожие на кусты огненного шиповника, осыпа-
    лись, осели, полковник Львов снова приложился к биноклю, наблюдая, как
    впереди вновь и вновь вспухала и оседала земля дымом, огнем и пылью.
    Снова с неясным беспокойством поискал окулярами молоденького красноар-
    мейца и с сожалением отметил, что один из снарядов разорвался прямо над
    ним — теперь там, где несколько минут назад лежал парнишка, дождем сыпа-
    лись вниз головки и стебли подсолнухов, оседала рыжая пыль. Львову стало
    на миг не по себе, словно он предал кого-то доверчивого, расположенного
    к людям. Ему показалось, что это он убил парнишку. Но насмешливый голос
    рассудка, оправдывая его, торжествующе произнес: «Вот! И все-таки я те-
    бя…» Полковник отряхнул пыль с локтей и встал во весь рост над окопом,
    увлекая за собой в атаку солдат. Рядом с ним, отплевываясь от пыли, с
    одним пистолетом в руках, тяжело и медленно, как по пахоте, шагал коман-
    дир полка.
    Они прошли через поле, переступая через трупы убитых красноармейцев.
    Перешагивали через — витки разорванной в клочья колючей проволоки. Быст-
    ро двинулись к возвышенности, часто припадая к земле, прячась за кустами
    и камнями. От окопов красных все еще раздавались редкие выстрелы, — ви-
    дать горстка уцелевших красноармейцев, отстреливаясь, отходила к Харько-
    ву.
    А сзади, из покинутого Львовым окопа, доносился надрывный голос офи-
    цера-корректировщика:
    — Фиалка»! Цель занята нашей пехотой! Перенести огонь дальше!.. «Фи-
    алка»! «Фиалка»!.. Цель занята…
    Хрупко хрустели под ногами сломанные стебли подсолнухов, ни одного
    целого — подсолнухи, как и бойцы, приняли смерть на этой безвестной вы-
    сотке. Полковник Львов и командир полка поднялись на возвышенность и
    совсем близко увидели окраины города.
    — Вот он — Харьков… — не скрывая своей радости, произнес Львов и
    остановился, чтобы получше разглядеть этот, еще недавно столь далекий и
    вожделенный, город. И в это мгновение увидел, как совсем близко от него,
    отряхиваясь от земли, поднялся человек в красноармейской форме. Пригиба-
    ясь и петляя, он побежал. И, вдруг обернувшись, вскинул винтовку и, не
    целясь, выстрелил в неподвижно стоявшего на высотке полковника. Львову
    померещилось, что это был тот самый конопушный парнишка-красноармеец,
    что грыз семечки и над которым разорвался снаряд. Падая навзничь, пол-
    ковник успел еще без всякой злобы подумать, словно продолжая недавний
    разговор с самим собой: «Нет-нет, не я тебя. А ты, кажется, меня… Ты —
    меня!.. Но, господи, как же это возможно? А Елена? Юрий?..»
    К Львову кинулся командир полка:
    — Я же вас просил… — и закричал: — Носилки!
    Полковник бессильно раскрыл налитые болью глаза, попробовал припод-
    няться, но не смог — руки подломились, а тело оказалось тяжелым и непос-
    лушным.
    — Ничего… Я обещал сыну, что меня… не убьют, — сдавленно прошеп-
    тал он. — И как видите…
    Очнулся полковник Львов в госпитальной палатке. По ней суетливо ходил
    неопрятный, забрызганный кровью врач. Почемуто снова вспомнил конопушно-
    го парнишку-красноармейца: сумел ли он выбраться из боя живым или лежит
    где-то среди подсолнухов?..
    Потом полковник увидел над собой два лица — полное, с поблескивающим
    на носу пенсне, и молодое, энергичное, с решительным взглядом. Собрав
    все свои силы, прошептал:
    — Капитан!.. Владимир Зенонович!.. Когда вступите в Киев, разыщите…
    моих… Помогите сыну… в этой… жизни… — и замолчал, не в силах
    продолжать. На губах у него появились две белые, смертные, полоски.
    Полковнику скорбно, с дрожью в голосе ответил Ковалевский:
    — Все сделаем, Михаил Аристархович. Вместе с вами отыщем их!..
    Лицо у Львова внезапно вытянулось, по телу пробежала дрожь…
    Ковалевский отвернулся, мелко крестясь… Громко и торжественно гре-
    мели над Харьковом колокола.
    В соборной звоннице худой человек в черном виртуозно и самозабвенно
    вызванивал на нескольких разнокалиберных колоколах ликующую победную ме-
    лодию.
    На улицах толпились обыватели. Вперед выступили смокинги и котелки,
    они патриотически размахивали цветами.
    Часов в пять пополудни в город вступили части Добровольческой армии.
    Проезжали под аркой из зелени. На них дождем сыпались цветы.
    Из собора в торжественном облачении вышло духовенство. Архиерей Хар-
    лампий, весь в византийском золоте риз, преисполкенный торжественной
    благости, ступил навстречу Ковалевскому, но до генерала не смог дотя-
    нуться и осенил крестным знамением его запыленный автомобиль.
    Казаки спешивались у собора, привязывали коней к железной ограде. В
    церковь не входили, так как хор в белоснежных одеждах выстроился на сту-
    пенях и архиерей стал служить торжественный молебен «по случаю чудесного
    избавления древнего православного города Харькова» прямо на Соборной
    площади, под постукивание копыт, лошадиное пофыркивание и доносившуюся
    издали редкую перестрелку. Совсем недалеко от собора, на Московской ули-
    це, деникинцы окружили броневик «Артем» и, лениво постреливая, ждали,
    когда у красноармейцев кончатся патроны.
    Под благостные звуки молебна и ангельские голоса елейно вторящих ар-
    хиерею хористов четверых красноармейцев, вышедших из броневика, казаки
    стали полосовать шашками. Уже мертвых, лежащих на мостовой, продолжали
    тупо и жестоко рубить, разбрызгивая по булыжнику кровь.
    Торжественно строгий Ковалевский в парадном мундире, с единственным
    Георгиевским крестом на груди, подошел под благословение, опустился на
    одно колено и склонил смиренно голову.
    — Спаси и сохрани, господи, люди твоя и благослови… — неслось над
    площадью.
    Регент раскачивался перед хором, взметая фалдами черного фрака, будто
    и сам собирался улететь. Умиленно смотря на коленопреклоненного команду-
    ющего, жадно крестились бывшие помещики, бывшие коллежские и статские

    советники, бывшие заводчики, бывшие предводители дворянства, бывшие…
    бывшие…
    Их истовость была понятна. Вера в милосердие божье и в счастливую
    звезду Владимира Зеноновича Ковалевского была неподдельной, она явилась
    для них единственной надеждой.
    Растекался вокруг собора загадочный запах ладана, перемешивался с
    тонким ароматом французских духов, острым духом сапожной ваксы и едкого
    лошадиного пота.
    В город вошли еще не все войска, еще тянулись к нему усталые обозы, а
    многие здания уже украсились трехцветными Андреевскими знаменами, лавоч-
    ники поспешно водружали на приземистых особняках благоразумно спрятанные
    до поры до времени крикливые вывески: «Хлебная торговля бр. Чарушнико-
    вых». «Скобяные изделия — Шварц и К°», «Мясо, колбасы — цены коммерчес-
    кие»…
    На углу Сумской и Епархиальной улиц на афишной тумбе появился приказ,
    набранный строгим типографским шрифтом.
    «Приказом командующего Добровольческой армией генераллейтенанта Кова-
    левского я, полковник Щетинин Иван Митрофанович, назначен градоначальни-
    ком города Харькова.
    Градоначальник г. Харькова полковник Щетинин».
    Худощавый, интеллигентного вида, старик с седоватой бородкой выбрался
    из густой толпы, запрудившей улицы, внимательно прочитал этот приказ и
    чуть пониже приклеил свое скромное объявление:
    «Продаю коллекцию старинных русских монет. Также покупаю и произвожу
    обмен с господами коллекционерами. Обращаться по адресу: Николаевская,
    24, кв. 5. Платонов И. П.».
    …Под штаб Добровольческой армии отвели здание бывшего Дворянского
    собрания, вместительное и удобное, расположенное к тому же в самом цент-
    реторода. Начальнику отдела снабжения армии генералу Дееву хлопот предс-
    тояло предостаточно: в кратчайший срок надо было привести в порядок за-
    пущенный особняк.
    В конце дня Деев разыскал Кольцова и попросил его лично ознакомиться
    с планировкой дома, с тем чтобы выбрать наиболее удобные комнаты для ка-
    бинета и личных апартаментов кот май дующего.
    — Я уже наметил, господин капитан, — говорил тучный Деев, шумно, ус-
    тало дыша, — но посмотрите и вы.
    В здании, когда туда приехал Кольцов, царила суета. В вестибюль втас-
    кивали красного дерева тяжелую мебель, рабочие несли ведра с известкой,
    солдаты спешно тянули связь, где-то вверху звенели тазы, звякали ведра,
    сердито перекликались усталые женщины.
    Торопливо, похлопывая себя кожаной перчаткой по начищенному голенищу
    сапога, сбежал с лестницы Осипов, на ходу коротко поздоровался с Кольцо-
    вым, скользнув по нему тяжелым взглядом, и скрылся за поворотом коридо-
    ра, ведущего из вестибюля в глубь здания.
    Комнаты, которые генерал Деев хотел предназначить командующему, рас-
    полагались на втором этаже правого крыла здания. Кольцов быстро обошел
    их — все они были вместительными и к тому же смежными, что вполне соот-
    ветствовало их предназначению, но все же он решил осмотреть и другие по-
    мещения.
    Убавив шаг, он двинулся по коридору, направляясь в левое крыло зда-
    ния. Походил по пустым, гулким комнатам и, стараясь не задеть перил
    лестницы, пахнущих свежей краской, спустился вниз, на первый этаж. В
    конце коридора за массивными стенами арки увидел небольшую дверь. Вер-
    нее, она даже не сразу бросилась в глаза ему. В полутемном, затхлом ту-
    пике он увидел останки огромного буфета из красного дерева, косо торча-
    щую из-под какого-то торопливо оставленного хлама доску ломберного сто-
    лика, диван и мысленно отметил про себя, что нужно будет отдать распоря-
    жение очистить, коридор. Еще дальше за грудой всевозможных ящиков и
    ящичков, скособоченных тумб и изъеденных старостью перегородок Кольцов и
    заметил эту дверь, похожую на прислоненную к стене доску, едва видневшу-
    юся в полумраке. Он осторожно расчистил себе путь к двери и с трудом,
    навалившись на нее всей тяжестью, открыл. Зажег спичку И, оглядевшись,
    увидел, что стоит в крошечной комнатке с тусклым запыленным окошком, за-
    тянутым бесконечной паутиной.
    Вероятно, когда-то эта комнатка предназначалась под какието побочные
    службы, но истинное ее назначение было уже давно забыто, и она преврати-
    лась в некий склад для разной рухляди, где было в кучу свалено все:
    трехногие стулья, кресла без подлокотников, с торчащей во все стороны
    ватой, позеленевшие от недоброй старости канделябры и подсвечники,
    скульптуры царей, Лошадей и старые, зияющие пустотой рамы с тусклой по-
    золотой…
    Кольцов хотел было уже уходить, как вдруг совсем близко и отчетливо
    слышалось:
    — Шибче кистью води, а то до утра придется торчать здесь. Все равно
    не выпустят, пока не сработаем.
    — Оно конечно, — негромко ответил второй голос. — Да только руки ло-
    мит — с самого свету машем.
    Голоса шли откуда-то сверху, наползали один на другой, усиливаясь от
    этого. Кольцов втиснулся между буфетом и старой софой, снова чиркнул
    спичкой, поднял ее вверх. По стене тянулась едва заметная извилистая
    трещина. Постучав по стене, Кольцов почувствовал, что она полая — скорее
    всего, это был дымоход. На слух определив расположение помещений второго
    этажа, он понял, что голоса доносятся из большой комнаты, которую гене-
    рал Деев наметил для своего кабинета.
    Быстро поднявшись на второй этаж, Павел отыскал это помещение. Оно
    было просторным, большим, с удобным расположением многочисленных комнат.
    Когда Кольцов вернулся в комнату с камином — как он теперь твердо ре-
    шил, будущий кабинет командующего, — вдоль стены что-то вымерял пожилой
    офицер связи, а в дверях топтались два солдата с катушками проводов.
    — Помещение занято, господин поручик! — решительно сказал Кольцов. —
    Здесь будет кабинет командующего.
    — Но генерал Деев, господин капитан, направил меня сюда, — замялся
    поручик. — Здесь будет…
    — Здесь будут апартаменты командующего! — отчеканил Кольцов твердо и
    надменно, как и полагается адъютанту его превосходительства.
    — Но генерал Деев… — опять начал было поручик, но уже безнадежным
    тоном.
    — С генералом Деевым я договорюсь. — И, подождав, пока офицер и сол-
    даты вышли, Кольцов плотно прикрыл дверь и отправился разыскивать Деева.
    Двадцать седьмого июня с утра, едва солнце приподнялось над де-
    ревьями, штабные офицеры покинули свои вагоны и с вокзала перебазирова-
    лись в центр Харькова, на оседлое городское житье. Здание Дворянского
    собрания наполнилось четким стуком скрипучих офицерских сапог, щеголева-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76