• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Председатель Чека ловко нас припер к стенке. Но важно не отвечать. Иначе
    — дискуссия. А в споре большевики сильны… Нет, лучше отмолчаться».
    Колен же смотрел несколько рассеянно, он тоже не ожидал такого харак-
    тера беседы, таких несокрушимых доводов.
    Словно давая журналистам время для раздумий, Лацис поднялся с места,
    неторопливо подошел к окну. С улицы доносились звуки проезжающих проле-
    ток, редкое цоканье копыт, мерный шаг патрульных красноармейцев. Жизнь
    шла своим чередом, и Лацис знал, что ее нужно направлять железной и неп-
    реклонной рукой. Он почему-то сейчас вспомнил Кольцова. Была в этом че-
    ловеке какая-то прочная основательность, заставлявшая с первого взгляда
    поверить в него и в успех задуманного. И еще — артистичность, без кото-
    рой не бывает разведчика, способность к перевоплощению. Но и этого мало.
    Нужно умение располагать к себе сразу. Разведчик должен нравиться. И у
    Кольцова все эти качества налицо. Ах, если бы задуманная операция уда-
    лась, многие заговоры были бы раскрыты задолго до того, как они больно
    ударят по республике.
    Молчание явно затянулось. Вернувшись от окна, Лацис подсел к журна-
    листам, пододвинул к ним стоявшую на столике деревянную шкатулку с таба-
    ком:
    — Закуривайте, господа. Отменный крымский «Дюбек».
    — Но, похоже, «Дюбек» скоро кончится, — осторожно сказал Колен, имея
    в виду успехи Деникина на юге.
    — Возможно, вы правы, — спокойно подтвердил Лацис, — в таком случае
    временно будем курить махорку.
    — Вот вы, господин Лацис, сказали «временно». Этот оптимизм на
    чем-нибудь основан? — Англичанин внимательно следил за лицом Лациса: мо-
    жет, наконец-то разговор вступит в нужную колею.
    — Да, основан, — тотчас ответил Лацис, — на исторической неизбежности
    победы рабочих и крестьян.
    — Но вы же сами сказали, что в скорейшем торжестве белых сил заинте-
    ресованы не только русские генералы, — вступил снова в разговор Жапризо,
    — но и иностранные коммерсанты.
    — Сказал, — кивнул Лацис. — И совершенно ответственно могу добавить:
    насколько я знаю, коммерсант должен быть дальновидным человеком, ваши же
    коммерсанты, довольно опрометчиво рискнувшие вложить деньги в нашу вой-
    ну, — никудышные коммерсанты. Плакали их денежки. А ваши политики и ге-
    нералы, пославшие к нам своих солдат, — никчемные политики и генералы.
    Ибо с древнейших времен известно: наемники — плохие солдаты.
    — Вы пытаетесь нам навязать свои убеждения, — не выдержав, пошел в
    наступление Колен. — Но положение в городах Украины да и на фронтах…
    Было понятно и без слов, о чем сейчас будет говорить Колен: о том,
    что белые победоносно наступают; что красноармейцы плохо вооружены, пло-
    хо одеты; что в Красной Армии мало обученных командиров…
    — Знаю! — иронично подхватил Лацис, и голос его зазвучал холодно и
    резко. — Мы, большевики, умеем не закрывать глаза на правду, какой бы
    жестокой она ни была. Мы отлично понимаем, какое неимоверно трудное для
    республики сложилось положение, и ни на кого не рассчитываем! Только на
    себя!..
    — Извините, господин Лацис! — Колен поспешно сменил ледяное выражение
    лица на более располагающее. — Но мы с вами так откровенно говорим пото-
    му, что надеемся у себя достаточно объективно осветить… э-э… как
    сказать, все, что у вас происходит…
    — На это мы тоже не очень рассчитываем, — с жесткой откровенностью
    уточнил Лацис. — Обычно говорят: кто заказывает музыку, тот и пляшет. А
    музыку, насколько я понимаю, заказываете не вы!
    — И все-таки!.. — попробовал возразить Колен, но ничего не мог проти-
    вопоставить железным доводам собеседника.
    — И все-таки, — в тон ему продолжил Лацис, спокойно глядя прямо в ли-
    ца своих гостей, — и все-таки, — повторил он, — если вы этого и не сде-
    лаете по известным причинам, но говорите сейчас искренно, то я не пожа-
    лею, что разрешил вам провести эти две недели на нашей территории. Пото-
    му что вы хотя бы кому-то расскажете правду о большевиках, о наших зада-
    чах, наших целях…
    — Мы увозим из вашей страны массу фотографий, надеемся их опублико-
    вать! — сказал Жапризо. Ему начинал нравиться этот умный, неторопливый
    человек, умеющий побеждать в спорах, ему была по душе волевая направлен-
    ность его характера.
    — Я уверен, что вы крупно разбогатеете, господа, — сказал Лацис, пря-
    ча лукавинки в глазах.
    — О! Каким образом?
    — Мы победим, и, естественно, интерес к Советской России значительно
    возрастет! Тогда у вас купят все фотографии. — Лацис встал, давая по-
    нять, что беседа подошла к концу.
    Встали и журналисты. Жапризо, весело потирая руки; Колен — медли-
    тельно, с какой-то старческой неохотой: не было удовлетворения, не сумел
    задать нужные вопросы, не оказался хозяином положения.
    — Если мы кому-нибудь скажем, что в Чека работают веселые, остроумные
    люди, нам никто не поверит. — И Жапризо, ловко выдернув из папки, поло-
    жил перед Лацисом фотографию Киева: — Подпишите, пожалуйста!..
    Лацис склонился к фотографии, черкнул несколько скупых слов о том,
    что верит в их объективность…
    Журналисты вышли от Лациса явно обескураженные. Сенсации не получи-
    лось. Только факт самого пребывания в Чека. Только это…
    А тем временем Фролов, Красильников и Кольцов, наскоро пообедав здесь
    же, в кабинете, вновь вернулись к прерванным делам, к выработке правдо-
    подобной версии. Для разведчика версия — это так много! Ошибка в версии
    — провал.
    — Следующее соображение, — сказал Фролов. — Генерал Казанцев помнит
    тебя как боевого офицера и конечно же попытается использовать на передо-
    вой. Нам же необходимо, чтобы ты осел у него в штабе.
    — Это уж как получится, — качнул головой Кольцов. — Мне самому в сво-
    их стрелять не с руки. Но и настаивать на том, чтобы оставили в штабе,
    опасно…
    — Это верно, в штабе не оставят. Потому что ты для них черная кость,
    сын клепальщика. Хоть и офицер, но сын рабочего, вряд ли такому они ока-
    жут доверие.
    — Что делать, Петр Тимофеевич, родителей себе не я выбирал.

    — А ты их на время смени. — Фролов вынул из ящика стола объемистую
    книгу «Списки должностных лиц Российской империи на 1916 год». Раскрыл
    книгу на букве «К». — Среди нескольких десятков Кольцовых мы нашли впол-
    не для тебя подходящего: Кольцов Андрей Константинович. Действительный
    статский советник. Уездный предводитель дворянства. Начальник Сыз-
    рань-Рязанской железной дороги… По наведенным справкам, в семнадцатом
    году уехал во Францию, там умер. Вдова и сын живут под Парижем… Ну
    как, такой родитель тебе подойдет?
    — Листай дальше, Петр Тимофеевич! — обречено махнул рукой Кольцов. —
    Может, найдешь кого-нибудь попроще! Ну, какого-нибудь акцизного. За дво-
    рянина-то я вряд ли сойду.
    — Ну почему? — недовольно поморщился Фролов. — Мне приходилось не
    только потомственных допрашивать, но и отпрысков их сиятельств. В
    большинстве своем невежественные ферты попадались…
    Красильников, внимательно оглядев Кольцова, добродушно и простовато
    обронил:
    — Не сомневайся, по виду ты чистый беляк. Глянешь на тебя — рука сама
    за наганом тянется…
    — Вот видишь! — весело подтвердил Фролов. — Ладно, мы еще подумаем
    над этим. А сейчас Семен Алексеевич отвезет тебя в Свяюшино на нашу да-
    чу. Поживешь там дня три, подумаешь, подготовишься. — Фролов подошел к
    книжному шкафу, достал стопку книг: — Обязательно прочитай вот это: ме-
    муары контрразведчиков Семенова, Рачковского и Манасевича-Мануйлова. Ав-
    торы-жандармы; дело в том, что контрразведка белых ничем не отличается
    от третьего отделения царской охранки: те же методы и приемы, и работают
    в ней те же бывшие жандармские офицеры. А вот это записки капитана Бена-
    ра из второго бюро французской разведки. Пройдоха, нужно сказать, из
    пройдох! А лихо описывает свои похождения в германском тылу. Тут много
    ерунды, но некоторые наблюдения и аналитические суждения очень професси-
    ональны. Обрати на них внимание.
    Кольцов взял книги и не удержался, спросил:
    — Петр Тимофеевич, а как собираешься переправить меня через линию
    фронта?
    — Есть одна мысль. Через день-два скажу окончательно… Мы тут, в
    Очеретино, засекли цепочку, по которой господ офицеров переправляют к
    Деникину. Отправим тебя и — прихлопнем эту лавочку.

    ГЛАВА ВТОРАЯ

    С наступлением густых сумерек, убаюканный шелестом старинных тополей,
    городок засыпал. Вернее, это была видимость сна: сквозь щели закрытых
    наглухо ставен пробивался на улицу слабый, дремотный огонь коптилок, до-
    носились приглушенные до опасливого шепота голоса, из сараев раздавалось
    позднее мычание застоявшихся коров. Люди проводили ночи в тревожном,
    настороженном забытьи, вскидываясь при каждом шуме или шорохе.
    Много бед пережил этот степной городок за последние полтора года.
    Несколько раз его оставляли красные, ободряя жителей обещанием вер-
    нуться. Вступали деникинцы — начинались повальные грабежи, ибо пообноси-
    лись белопогонники изрядно, а затем — под меланхолическую музыку местно-
    го оркестра — меланхолические кутежи. А когда наскучивало и это господам
    офицерам, поднималась стрельба под колокольный звон оживающих церквушек.
    Несколько раз с лихим посвистом и гиканьем залетали на взмыленных конях
    одуревшие от попоек махновцы — и снова на улочках наступали грабежи и
    разносилась пьяная стрельба.
    За последние дни положение на фронте резко изменилось. Части Добро-
    вольческой армии захватили Луганск и теперь пытались изо всех сил раз-
    вить успех.
    До Очеретино было еще далеко. Но по ночам занимались над горизонтом
    багряные отсветы. Они совсем не походили на те спокойные и плавные зар-
    ницы, освещающие степь в пору созревания хлебов. Вот и не спалось людям
    в предчувствии новой беды. Ни души на улицах, ни тени. Над запыленными
    плетнями свешивались потяжелевшие ветви вишен и яблонь.
    Павел Кольцов торопливо прошел в конец пустынно-тихой Базарной улицы,
    вышел к кладбищу. В эти годы люди мало думали о мертвых — хватало забот
    о живых. Кладбище поросло тяжелой, могильной травой. А над нею, как пни
    в сгоревшем лесу, торчали верхушки массивных каменных крестов и остовы
    истлевших от сырости и забвения деревянных, отчего кладбище странно по-
    ходило на пожарище.
    Пройдя кладбище и за ним пустырь, Кольцов увидел старый дом, обнесен-
    ный с трех сторон высоким, уже успевшим покоситься забором. Стараясь
    быть незамеченным, вдоль забора прошел к дому, внимательно оглядел окна,
    закрытые изнутри громоздкими дубовыми ставнями. Было тихо и мертво,
    словно дом давно покинули хозяева.
    Павел осторожно поднялся на крыльцо и негромко постучал в дверь три
    раза и, сделав небольшую паузу, еще три раза, затем, отойдя на шаг, за-
    курил.
    Дверь долго не открывали. Несколько минут он вообще не слышал никаких
    признаков жизни, хотя каким-то шестым чувством ощутил, что его оттуда,
    изнутри, осторожно разглядывают. Затем в глубине дома едва послышались
    легкие шаги, и щель входной двери затеплилась красноватым светом. Встре-
    воженный женский голос спросил:
    — Вам кого?
    — Софью Николаевну, — тихо и спокойно сказал Кольцов и, немного по-
    медлив, добавил со значением: — Я от Петра Николаевича.
    Там, в доме, видать, не торопились впускать. Раздумывали. Прошло нес-
    колько томительных мгновений, и было неизвестно, поняли ли обитатели до-
    ма полупароль или нет.
    — Вы один? — наконец отозвался тот же голос.
    И тогда Кольцов, отступая от железных правил конспирации, сердито
    сказал:
    — Боюсь, если еще минут пять простою, то буду уже не один.
    Эти слова возымели действие: прогремел отодвигаемый засов, резко
    звякнули защелки и замки. Воистину, здесь жили потаенно. Дверь открыла
    пожилая дама с грузными, мужскими плечами. В руках она держала керосино-
    вую лампу.
    Придирчиво оглядев Кольцова с ног до головы, хозяйка посторонилась,
    пропуская его в дом. Павел подождал, пока она задвигала все засовы, за-
    пирала с какой-то неуклюжей тщательностью все замки. Затем, освещая путь
    лампой, провела Павла в большую комнату, заставленную громоздкой старин-
    ной мебелью с бронзовыми нашлепками, причудливыми вензелями и хитрыми
    завитушками. Вещи говорили, что еще совсем недавно здесь жили по-барски.
    Поставив на стол лампу, дама указала Павлу на диван:

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    зации ушли на фронт.
    Эти хорошо известные факты в устах Лациса приобретали выразительность
    и силу.
    — И все-таки мы с этим справляемся, трудно, но справляемся. И уверен
    — справимся!.. Но есть участок работы, который мы еще недостаточно нала-
    дили. Это — разведка.
    В кабинете стало тихо, лишь Фролов несколько раз осторожно чиркнул
    спичкой, разжигая погасшую папиросу.
    Лацис легкой походкой прошелся до окна, мельком устало взглянул на
    купола, вернулся, присел напротив:
    — Я имею в виду не войсковую разведку, в которой вы, как говорил мне
    товарищ Фролов, служили на фронте.
    — Да, в германскую командовал ротой разведчиков в пластунской бригаде
    генерала Казанцева, — сообщил Кольцов.
    — Знаю… В данном же случае речь идет об иной разведке.
    Мы, по существу, ничего не знаем ни о силах противника, ни — о его
    резервах. Боремся с ним вслепую. А нам нужно знать, что делается у него
    в тылу. Какие настроения… Вот с такой разведкой дело у нас пока обсто-
    ит неважно. Все, что мы сейчас имеем, — это в основном донесения под-
    польщиков. — Лацис здесь сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность после-
    дующих слов. — В тылу белых работают воистину замечательные люди. Во
    многих городах уже появились подпольные большевистские ревкомы, созданы
    партизанские отряды, ведется большая подрывная и агитационная работа, но
    возможностей для квалифицированной разведки у них мало. Нам нужны люди,
    которые могли бы внедриться во вражескую офицерскую среду. Вы понимаете,
    к чему я все это говорю?
    — Да, Мартин Янович. Товарищ Фролов меня вкратце информировал, — тихо
    произнес Кольцов.
    — Мы намерены предложить вам такую работу, — спокойно сказал Лацис.
    Кольцов какое-то время сидел молча. Он — понял, что сегодня держит,
    может быть, самый трудный в жизни экзамен. Ведь слова Лациса «мы должны,
    мы обязаны выстоять» обращены и к нему…
    — Вы хотите что-то сказать? — Лацис в упор смотрел на Кольцова, и Па-
    вел не отвел глаз, спокойно произнес:
    — Я военный человек и привык подчиняться приказам.
    — Это не приказ, товарищ Кольцов. Это — предложение.
    — Я рассматриваю его как приказ, — упрямо повторил Кольцов. — Приказ
    партии!
    Лагун одобрительно улыбнулся.
    — Все подробности обсудите с товарищем Фроловым. — Он коротко взгля-
    нул на часы, встал: — К сожалению, на три часа у меня назначена встреча,
    и уклониться от нее или перенести я никак не могу. Поэтому прошу изви-
    нить и желаю успеха! — Лацис проводил их до двери, еще раз крепко,
    по-дружески пожал Кольцову руку и повторил: — Да-да! Желаю успеха! Он
    сейчас для нас так важен, ваш успех!
    После ухода гостей Лацис несколько минут стоял у окна. Нет, он не лю-
    бовался собором. Он собирался с мыслями: в три часа ему предстояло при-
    нимать иностранных журналистов…
    Ровно в три — ни минутой раньше, ни минутой позже — Лацис сам вышел в
    приемную, где его дожидались из нетерпеливого любопытства приехавшие
    раньше назначенного времени корреспондент английской газеты «Тайме» Ко-
    лен и обозреватель французского еженедельника «Матэн» Жапризо. Несколько
    смущенные, — все-таки первые из газетчиков в самой Чека! — они последо-
    вали за Лацисом в кабинет. Обоих иностранцев кабинет председателя ВУЧК
    откровенно разочаровал: они ожидали увидеть нечто мрачное, нелюдимое, а
    увидели обыкновенную комнату с самым обыкновенным столом и стульями. И
    как всегда бывает при встрече с обыденным, привычным, все сомнения и
    страхи пропали, они почувствовали себя непринужденно и почти смело нас-
    только, что стали с нескрываемым любопытством разглядывать хозяина каби-
    нета.
    Ничего в нем не было ни таинственного, ни устрашающего. Им даже нра-
    вилось, что обличьем и манерами он походил на людей их круга. Они оба не
    были новичками в своем деле, за долгие годы репортерского труда им при-
    ходилось интервьюировать недоступных премьер-министров и коронованных
    особ, выдающихся ученых и всемирно знаменитых писателей, удачливых ко-
    миссаров полиции и не менее удачливых преступников, так что ранги и ти-
    тулы, равно как самые блестящие, так и рожденные скандальными сенсация-
    ми, уже давно перестали быть предметом их репортерского поклонения или
    трепета.
    Но эта встреча была совершенно иного рода. Она обещала небывалую сен-
    сацию.
    Прежде всего впечатляло само учреждение-Чека, о которой по страницам
    западных газет катилась зловещая молва. А человек, с которым предстояло
    им беседовать, стоял во главе этой железной организации здесь, на Украи-
    не, и, следовательно, был наделен, по привычному разумению журналистов,
    неограниченной властью над тысячами людских жизней.
    И вместе с тем эта власть каждый день могла рухнуть. Колен и Жапризо
    немало поколесили по этой взбудораженной стране, правда, на фронт они —
    так и не сумели попасть, но и того, что удалось им повидать, было пре-
    достаточно для твердого приговора: наспех сколоченная республика больше-
    виков обречена. Она вся — во власти разрухи и бесхозяйственности. И бе-
    зусловно, в самое ближайшее время рухнет. Гибнущей, по их представлению,
    новой русской государственности могло помочь лишь животворное экономи-
    ческое влияние с Запада. Но журналисты твердо знали, что никакой помощи,
    даже мизерной, не будет.
    Как же в этой обстановке поведет себя главный чекист всей Украины?
    Разумеется, профессиональная деликатность, журналистская этика не позво-
    лили господам журналистам включить в круг своих вопросов прямой: на что
    вы, большевики, надеетесь? А так хотелось спросить! Задать вопрос и пос-
    мотреть, как будет реагировать этот неприступный чекист. И в то же время
    они рассчитывали, что их проницательная опытность, несомненно, поможет
    им найти в любом ответе Лациса интересующий их смысл. Затем, придав это-
    му ответу нужную форму, они подадут его как сенсацию. Важно, чтобы Лацис
    много говорил. Надо так построить беседу, чтоб главный чекист разоткро-
    венничался — тут его можно и подловить.
    Но первой неожиданностью для них была внешность Лациса, его манера
    держаться, вести беседу — в общем, весь облик и линия поведения этого

    человека. О да, конечно, они не верили тем своим не в меру впечатли-
    тельным и нервным коллегам, которые представляли чекистов эдакими людое-
    дами, дикарями в кожаных куртках и с заряженными наганами в руках. Одна-
    ко они ожидали увидеть человека, в котором его происхождение из низов не
    сможет нивелировать никакой высокий ранг. А тут все иное — внешность Ла-
    циса никак не вписывалась в этот предварительный портрет. Тонкий мужест-
    венный профиль, выказывающий в Лацисе умный и сильный характер. И глаза
    тоже поразили господ журналистов: чего в них было больше — спокойствия,
    ироничной насмешливости, уверенной основательности? Такой человек, судя
    по всему, стремится видеть вещи такими, каковы они есть в действи-
    тельности, а не такими, какими хотелось бы ему их видеть.
    Лацис, как надлежало хозяину, первым нарушил почтительное молчание
    журналистов. И к тому же заговорил с журналистами по-английски:
    — Как себя чувствуете у нас, господа?
    — О, мосье, хорошо! — заулыбался Жапризо. — Мы увезем самые теплые
    воспоминания.
    — И неплохой материал для своих газет. Не правда ли? — в свою очередь
    улыбнулся Лацис.
    — Объективный, — корректно вставил Колен, а про себя подумал: «Похо-
    же, что чекист берет инициативу в свои руки. Не мы его интервьюируем, а
    он нас!»
    Лацис остро посмотрел на Колена, лицо его посуровело.
    — На страницах вашей газеты последнее время печатается особенно много
    небылиц о Советской России. Недавно в одном из номеров я прочитал даже,
    что русский народ ждет не дождется, чтобы его поскорей завоевала Англия.
    Колен сидел подтянутый, сдержанный и не без ехидцы заметил, смело
    глядя на правоверного чекиста:
    — Мистер Лацис, это пишут русские.
    — Кого вы имеете в виду? — быстро спросил Лацис.
    — За границей сейчас много русских. Очень много. А у нас печать — де-
    мократическая. Вот и пишут…
    — Вот вы о ком… Но, господа, вы ведь понимаете, что эти русские,
    равно как и воюющие в армиях Деникина и Колчака, давно потеряли право
    говорить от имени русского народа, став наемниками у вас, иностранцев: у
    англичан, французов, американцев… Ведь победи вы, никакой «единой, не-
    делимой России» не будет. — Лацис с усмешкой посмотрел на Колена: — Для
    вас, я полагаю, не является секретом конвенция о размежевании зон влия-
    ния между союзниками. По этому документу в английскую сферу входят Кав-
    каз, Кубань, Дон… — Лацис перевел взгляд на Жапризо, торопливо писав-
    шего в блокноте — А во французскую включены Крым, Бессарабия, Украина. Я
    не говорю уже о землях, на которые зарится Япония, и о претензиях Амери-
    ки.
    В кабинете воцарилась тишина. Ее нарушил Жапризо:
    — Господин Лацис, позвольте задать несколько вопросов?
    — Пожалуйста. — В голосе Лациса прозвучали насмешливые нотки.
    — Правильно я понял, что всех, бежавших за границу, вы расцениваете
    как ваших врагов? — Жапризо казалось, что этим вопросом он поставил Ла-
    цису ловушку.
    — Нет, конечно! Я убежден в том, что среди русской эмиграции в Париже
    и Лондоне есть порядочные, честные люди, хотя и не разделяющие идей
    большевиков, — сдержанно и спокойно ответил Лацис, все более отчуждаясь
    от своих собеседников.
    — Идея большевизма создать государство рабочих и крестьян… — убеж-
    денно начал было француз.
    — Оно уже создано, господин Жапризо. Вы две недели вояжируете по тер-
    ритории первого в мире рабоче-крестьянского государства! — жестко прер-
    вал его Лацис.
    — Простите за неточность. Тогда я сформулирую вопрос проще. Как в ва-
    шем государстве рабочих и крестьян относятся к дворянству?
    «Ну, уж на этот крючок он должен обязательно попасться», — лукаво по-
    думал француз.
    — Пушкин и Толстой были дворянами. Смешно не понимать значения пере-
    довой части дворянства в истории русской культуры и в истории революци-
    онного движения. Тогда нужно отказаться от Радищева, от декабристов. —
    Лацис внимательно посмотрел на журналиста. — Но, задавая этот вопрос,
    мне кажется, вы имели в виду другое. У вас там кричат, что мы репресси-
    руем всех, власть имущих в прошлом, что в застенках Чека томятся лица,
    виновные лишь в том, что они родовитого происхождения. Ваши газеты взы-
    вают к спасению этих жертв большевистского террора.
    Лацис снова пристально взглянул в глаза журналистам — он пытался до-
    копаться до их человеческой сути: кто они? Честные, но заблудшие люди?
    Или ловкачи-писаки, ищущие сенсаций? Правда ли им нужна или только прав-
    доподобие? А может, им не нужна ни правда, ни ложь — они еще до приезда
    сюда знали, о чем будут писать?.. И все же Лацис продолжал выкладывать
    им, подавшись вперед:
    — А известно ли вам, господа, что до недавнего времени мы великодушно
    и зачастую излишне мягко относились к врагам, применяя в отношении них
    такие меры, как выдворение из страны, ссылка в трудовые лагеря, а неко-
    торых просто отпускали под честное слово. Вот как, например, генерала
    Краснова, руководителя первого мятежа против революции. Он же, дав слово
    чести не воевать против Советов, удрал на Дон и стал во главе тамошней
    белогвардейщины. И не он один изменил своему слову. Достопочтенные гене-
    ралы Загряжский и Политковский, очутившись на свободе, приняли участие в
    заговоре Локкарта и других иностранных дипломатов.
    — Это известно, господин Лацис, — воспользовался паузой Колен, — наши
    газеты много писали об этом… — он поискал слова, — об этом инциденте.
    Но, судя по сообщениям газет, ваше правительство допустило незаконные
    действия по отношению к иностранным дипломатам… — Колен замялся. —
    Много писали и о произволе Чека…
    — А что еще оставалось делать буржуазным газетам, господин Колен? Че-
    ка вскрыла заговор английских, французских и американских дипломатов,
    которые, прикрываясь правом неприкосновенности, поставили перед собой
    задачу уничтожить руководителей Советского правительства, того прави-
    тельства, которое их так гостеприимно приняло. И как бы ни извращали
    факты буржуазные газеты, Чрезвычайная комиссия доказала преступные наме-
    рения начальника английской миссии Брюса Локкарта, лейтенанта английской
    службы Сиднея Рейли, кстати, агента Интеллидженс сервис, французского
    генерального консула Гренара и американскою гражданина Каламатиано. За-
    говорщики пытались организовать государственный переворот. Намерения
    серьезнейшие, не правда ли? И оставить их без последствий мы, чекисты,
    естественно, не могли. Надеюсь, вы согласитесь со мной? — В голосе Лаци-
    са прозвучали иронические нотки.
    Жапризо, торопливо записывая за Лацисом, одобрительно подумал: «Ого!

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    дит в России.
    Кольцов стал просматривать документы. Но они оказались в порядке —
    всевозможные печати подтверждали это. Кольцов вернул документы вла-
    дельцам.
    — Чем вас мог заинтересовать этот мародер?
    — Уличная сценка… жанровый снимок… всего лишь… — поспешно
    объяснил англичанин, но глаза его смотрели обеспокоено.
    Корреспондент еженедельника «Матэн» произнес несколько фраз по-фран-
    цузски и уставился на Кольцова. Англичанин с готовностью перевел:
    — Мой коллега говорит, что он, э-э, намерен дать материал о ваших…
    как это… — тут англичанин досадливо щелкнул пальцами, — продо-
    вольственных затруднениях. Он говорит, что это заставит капиталистов
    раскошелить себя… и они пришлют вам много-много продуктов…
    — До рождества как будто еще далеко, господа, зачем же сочинять свя-
    точные рассказы?! — отрезал Кольцов и, резко повернувшись, пошел к трам-
    вайной остановке. Не мог знать он тогда, что у этой мимолетной встречи
    будет продолжение, необычное продолжение, едва не стоившее ему жизни…
    Часов в десять утра Кольцов отыскал на площади Богдана Хмельницкого
    дом, указанный в предписании Житомирского военного комиссариата. Прочи-
    тал четко выведенную надпись, извещавшую о том, что здесь помещается
    Всеукраинская Чрезвычайная комиссия, и, невольно одернув видавший виды
    командирский френч, поправив ремни снаряжения, с подчеркнутой подтяну-
    тостью вошел в подъезд.
    В вестибюле его встретил юноша в студенческой куртке. Они прошли в
    ногу, как в строю, через небольшой зал, где двое пожилых красноармейцев
    деловито возились с пулеметом. Над ними, прямо на стене, размашистыми,
    угловатыми буквами было написано: «Чекист, твое оружие — бдительность».
    Так же в ногу поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Сопровождаю-
    щий открыл перед Кольцовым дверь, обитую черным, вязкого отлива коленко-
    ром.
    Из-за стола поднялся и пошел навстречу Кольцову худощавый, с ввалив-
    шимися щеками человек. Его глубоко запавшие глаза, окаймленные синевой,
    улыбчиво смотрели на Кольцова.
    «Какие знакомые глаза! — мгновенно промелькнула мысль. — Кто это?» А
    худощавый человек протянул уже руку и весело произнес:
    — Ну, здравствуй, Павел!
    И тут Кольцова озарило: да это же Петр Тимофеевич! Петр Тимофеевич
    Фролов! Павел радостно шагнул ему навстречу…
    И опять память вернула Кольцова в былые, далекие, тревожные, дни,
    когда, расстреляв мятежный «Очаков», царские власти напустили на Севас-
    тополь своих ищеек. Те денно и нощно рыскали по усмиренному городу, вы-
    нюхивая и высматривая повсюду ускользнувших от расправы бунтовщиков.
    В одну из ночей Павел проснулся от чьего-то сдержанного стона. Возле
    плотно зашторенного окна стоял таз с водой, рядом лежали ножницы и пучки
    лечебной травы. Мать бинтовала руку и плечо бессильно привалившемуся к
    стене темноволосому мужчине. Когда Павел с любопытством посмотрел на не-
    го, он тут же натолкнулся на пристальный, цепкий взгляд светло-серых
    глаз. Мужчина морщился. Но, поймав мальчишечий взгляд, улыбнулся и под-
    мигнул Павлу. А глаза его продолжали оставаться неспокойными, страдающи-
    ми.
    Мать сказала Павлу, что Петр Тимофеевич пока поживет у них в темной
    боковушке-чулане. Летом там спал Павел, а зимой держали всякую хо-
    зяйственную утварь. И еще мать строгонастрого наказала, что никто не
    должен знать о человеке, который будет теперь жить у них.
    Фролов отлеживался в боковушке, и вскоре Павел стал проводить там все
    свободное время, слушая его рассказы об «Очакове», о товарищах — рабочих
    доков и еще о многом-многом другом…
    Как же изменился Петр Тимофеевич с тех пор! Лицо потемнело, осуну-
    лось, грудь впала, спина ссутулилась. Лишь в глазах еще резче обозначи-
    лась все та же, прежняя, дерзновенная решительность.
    Они крепко обнялись. Петр Тимофеевич перехватил взгляд Кольцова.
    — Что, постарел?.. Война, понимаешь, не красит. — Он развел руками и
    перешел на деловито-серьезный тон: — Ну, садись, рассказывай, как жи-
    вешь? Как здоровье?
    — Здоровье?.. Здоров, Петр Тимофеевич!
    — Ты ведь недавно из госпиталя?
    — Заштопали как следует. Не врачи, а прямо ткачи. — Кольцов улыбнул-
    ся, присел возле стола. — В госпитале мне сказали, что звонили из Киева,
    спрашивали. Никак не мог придумать, кто бы это мог интересоваться моей
    персоной…
    Осторожным, незаметным взглядом Фролов тоже изучал Павла. Сколько ему
    лет? Двадцать пять, должно быть! Не больше! А выглядит значительно стар-
    ше. Френч со стоячим воротником, безукоризненная выправка. Подтянут, ши-
    рок в плечах…
    Кольцов положил на стол предписание и вопросительно взглянул на Фро-
    лова. В предписании значилось: «Краскома тов. Кольцова Павла Андреевича
    откомандировать в город Киев в распоряжение особого отдела ВУЧК».
    — Тебя что-то смущает? — спросил Фролов.
    — Смущает? Пожалуй, нет. Скорее, удивляет… Зачем я понадобился Все-
    украинской Чека?
    Ответил Фролов не сразу. Он достал тощенькую папиросу и стал сосредо-
    точенно обминать ее пальцами. Кольцов помнил эту его привычку — она оз-
    начала, что Петру Тимофеевичу нужно время обдумать и взвесить что-то
    серьезное, важное.
    Фролов раз-другой прошелся по кабинету, неторопливо доминая папиросу,
    остановился возле стола, крутнул ручку телефона.
    — Товарища Лациса! — строго произнес он в трубку и, чуть помедлив,
    доложил: — Мартин Янович, Кольцов прибыл… Да, у меня… Хорошо!
    Когда Фролов положил трубку, Кольцов спросил:
    — Мартин Янович — это кто?
    — Лацис. Председатель Всеукраинской Чека, — пояснил Фролов и опять не
    спеша прошелся по кабинету: от стола до стены и обратно. Раскурив папи-
    росу, присел к столу. — Дело вот какое. Нам, то есть Всеукраинской Чека,
    нужны люди для работы во вражеских тылах. Иными словами, нужны разведчи-
    ки. Я вспомнил о тебе, рассказал товарищу Лацису. Он заинтересовался и
    попросил тебя вызвать… Чаю хочешь? Настоящего, с сахаром?
    — Спасибо, — растерянно произнес Кольцов.

    Всего он ожидал, направляясь сюда, только не этого… Стать чекистом,
    разведчиком?.. Обладает, ли он таким талантом? Способностями? Глубокая
    зафронтовая разведка — это не просто риск. Неосторожный, неумелый шаг
    может погубить не только тебя, но и людей, которых тебе доверят, и дело.
    Сумеет ли он? Сумеет ли жить среди врагов и ничем не выдать себя? Прит-
    воряться, что любишь, когда ненавидишь, восхищаться, когда презираешь…
    — Но откуда у меня это умение? — подумал вслух и посмотрел на Фроло-
    ва. — И потом… Вы же знаете, почти всю германскую я был в армии, ко-
    мандовал ротой. На той стороне могу столкнуться с кем-нибудь из знакомых
    офицеров. А это — провал!..
    — Мы все учли, Павел, — улыбнулся Фролов. — И твою службу в царской
    армии, и твои капитанские погоны. На Западном фронте, насколько я знаю,
    ты служил у генерала Казанцева?
    Кольцов удивился такой осведомленности Фролова и подтвердил:
    — Да. Командовал ротой разведчиков.
    — По нашим сведениям, генерал Казанцев формирует сейчас в Ростове ка-
    зачью бригаду… Вот и пойдешь к своему командиру. Выглядеть это будет
    примерно так: капитан Кольцов, как и некоторые другие бывшие офицеры
    царской армии, бежит из Совдепии под знамена Деникина. Узнав, что гене-
    рал Казанцев находится в Ростове, капитан Кольцов направляется к нему.
    Разве не естественно желание офицера служить под началом того генерала,
    с которым вместе воевал?..
    — А что! Вполне правдоподобно! — Кольцов даже улыбнулся.
    А Фролов продолжал:
    — Перед тем как мы пойдем к товарищу Лацису, а он хочет сам погово-
    рить с тобой, познакомься с фронтовой обстановкой. Ты ведь из госпиталя,
    многого не знаешь. — Фролов подошел к висевшей на стене карте Украины: —
    Так вот. Деникин полностью овладел Донской областью и большей частью До-
    нецкого бассейна. Бои идут за Луганск. Если Луганск падет — на очереди
    Харьков. Впечатление создается такое, что до наступления на Москву Дени-
    кин решил сначала захватить Украину, чтобы использовать ее богатейшие
    ресурсы. Мы знаем, что сил для этого у него достаточно. Добровольческие
    полки укомплектованы опытными офицерами, которые дерутся уверенно. У них
    — броневики, аэропланы, бронепоезда и автомобили. Силы, как видишь, вну-
    шительные. В Новороссийском порту выгружается посылаемое Антантой, и
    прежде всего Англией, оружие. Это — винтовки, пулеметы. Это-обмундирова-
    ние, продовольствие. Все, вплоть до сигарет и сгущенного молока… — Го-
    лос Фролова стал громче и вместе с тем сдержанней — чувствовалось, что
    он заговорил о наболевшем, о чем говорить всегда трудно. — А у нас? Вче-
    ра мне звонили из Луганска, из штаба восьмой армии: красноармейцам выда-
    ли по полкомплекта патронов на винтовку. Нет снарядов. Люди раздеты и
    разуты… — Фролов снова вернулся к столу и уже ровнее, спокойнее закон-
    чил: — Рассказываю тебе все это для того, чтобы ты правильно представил
    себе всю степень серьезности нашего положения.
    Открылась дверь, и в кабинет, немного косолапя, вошел плотный невысо-
    кий моряк в расстегнутом бушлате, флотские брюки его были тщательно зап-
    равлены в сапоги. Остановился у порога.
    Фролов гостеприимным движением руки пригласил моряка:
    — Проходи, Семен Алексеевич. Знакомься: товарищ Кольцов.
    — Красильников, — представился моряк и потряс в жесткой своей ладони
    руку Кольцова. — Бывший комендор эскадренного миноносца «Беспощадный».
    — Ныне же один из самых недисциплинированных сотрудников Особого от-
    дела Всеукраинской Чека, — с усмешкой добавил Фролов. — Сколько ни би-
    лись, никак с бушлатом не расстанется. Говорит: не могу без него.
    Еле-еле заставил бескозырку сменить.
    Красильников тяжело переступил с ноги на ногу:
    — Непривычна мне сухопутная снасть. — Он даже повел плечами, словно
    призывал Кольцова убедиться, что ему никакая другая одежда не по плечу.
    Кольцов сочувственно улыбнулся. Не раз доводилось ему на фронте,
    встречаться с такими вот моряками. За редким исключением, это были люди
    дисциплинированные, выдержанные, политически грамотные, беззаветно храб-
    рые, но вот сменить матросскую робу на другую форму или, что еще хуже,
    на цивильную одежду — было для них чуть ли не трагедией.
    — Больше года моря не видел, а все «снасть», «снасть», — беззлобно
    передразнил Красильникова Фролов. Затем встал, сказал ему: — Ты посиди
    здесь. Должны звонить из штаба восьмой армии. Я скоро буду! — И обернул-
    ся к Кольцову: — Идем! Представлю тебя Лацису!
    Они спустились вниз, где старательные красноармейцы попрежнему разби-
    рались в пулемете, прошли мимо двух часовых, которым Фролов на ходу бро-
    сил: «Товарищ со мной!» — и вошли в большую комнату, из окон которой
    виднелись, словно на картине, обрамленной рамой, недвижные купола Со-
    фийского собора. Входя в комнату, Кольцов прежде всего увидел эти свер-
    кающие на солнце купола и лишь затем уже стоящего у окна хозяина-Мартина
    Яновича Лациса. Выше среднего роста, с черной аккуратной бородкой, с
    тонкими чертами интеллигентного лица, на котором выделялись Слегка при-
    щуренные серые спокойные глаза, он скорее был похож на ученого, нежели
    на военного, а хорошего покроя, тщательно отглаженный костюм, голубой
    белизны сорочка и умело подобранный галстук подчеркивали в нем человека
    тонкого вкуса.
    Лацис предложил Кольцову сесть и несколько мгновений, не таясь, не
    боясь смутить гостя, неторопливо, в упор рассматривал его, словно хотел
    лично убедиться во всем том, что рассказывал ему об этом человеке Фро-
    лов. И странно, под этим прямым взглядом Кольцов не чувствовал себя ни
    неловко, ни беспомощно — это был доброжелательный взгляд, взгляд челове-
    ка, который хотел верить ему, Кольцову.
    — Фронтовую обстановку товарищи вам, конечно, уже доложили?
    — Рассказывал, Мартин Янович, — ответил за Кольцова Фролов.
    Лацис вернулся к столу:
    — Трудно нам сейчас! Но мы должны, мы обязаны выстоять.
    Поскольку белые бросили в наступление все, что имели, — дела вот-вот
    дойдут до кульминации. Струна натянулась до предела, должна лопнуть. Ес-
    ли мы сумеем выстоять — им конец. В этом сейчас тактика революции.
    — Мартин Янович, успехи на фронте во многом зависят от тыла. —
    Кольцов посчитал долгом поделиться своими первыми впечатлениями от Кие-
    ва. — Я прошел по городу… Рестораны, кабаки, казино… Это же «пир во
    время чумы».
    Лацис сощурился, усмехнулся, продолжил тем же ровным, спокойным голо-
    сом:
    — Рестораны, кабаки и фланирование господ по Крещатику — это самое
    невинное из того, что вам довелось увидеть… Мы ежедневно сталкиваемся
    с саботажем, спекуляцией, изготовлением фальшивых денег. Сталкиваемся с
    заговорами и шпионажем… Сложная обстановка, чего там! И людей у нас не
    хватает, и взять их неоткуда: почти все коммунисты по партийной мобили-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Адъютант его превосходительства

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Болгарин И.Я., Северский Г.Л.: Адъютант его превосходительства

    Болгарин И. Я., Северский Г.Л.
    Адъютант его превосходительства

    Изд. Воениздат, 1979.
    OCR Палек, 1998 г.

    Анонс

    Роман о гражданской войне на юге России, о разгроме деникинщины моло-
    дой Красной Армией. Главный герой произведения — разведчик Павел
    Кольцов, действовавший по заданию красного командования в штабе дени-
    кинских войск.
    Изображенные в романе события и его герой широко известны по однои-
    менному телевизионному фильму.

    ПЕРВЫМ ЧЕКИСТАМ ПОСВЯЩАЕТСЯ

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Весна в тысяча девятьсот девятнадцатом году началась сразу, без замо-
    розков.
    Уставший за две трудные, продутые сквозняками Рады и Директории зимы
    Киев вдруг повеселел, наполнился шумом и гомоном людских голосов. В до-
    мах пооткрывались крепко заколоченные форточки. И все пронзительней и
    явственней повеяло каштановым запахом.
    Выйдя из вагона, Павел Кольцов понял, что приехал прямо в весну, что
    фронтовая промозглость, пронизывающие до костей ветры, орудийный гул и
    госпитальные промороженные стены — все это осталось там, далеко позади.
    Некоторое время он растерянно стоял на шумном перроне, глядя куда-то по-
    верх голов мечущихся мешочников, и они обтекали его, как тугая вода об-
    текает камень. Он стоял и жадно вдыхал чуть-чуть горьковатый, влажный от
    цветения воздух.
    Город удивил Павла пестротой и беспечностью. Сверкали витрины роскош-
    ных магазинов, мимо которых сновали молодые женщины в кокетливых шляп-
    ках. За прилавками многочисленных ларьков стояли сытые, довольные люди.
    Из ресторанов и кафе доносились звуки веселой музыки.
    По Владимирской, украшенной, словно зажженными свечами, расцветающими
    каштанами, неспешными вереницами тащились извозчики: одни — к драмати-
    ческому театру, другие — к оперному. Сверкнул рекламой мюзик-холл. На
    углу Фундуклеевской Кольцов сошел с трамвая и, спустившись к Крещатику,
    сразу попал в шумный водоворот разношерстной толпы. Кого только не вып-
    леснула на киевские улицы весна девятнадцатого года!
    Высокомерно шествовали господа действительные, титулярные и надворные
    советники, по-старорежнмному глядя неукоснительно прямо перед собой;
    благодушно прогуливали своих раздобревших жен и привядших в военной
    раструске дочерей российские помещики и заводчики, прохаживались делови-
    то, поблескивая перстнями, крупные торговцы. Тут же суетились в клетча-
    тых пиджаках бравые мелкие спекулянты, жались к подъездам раскрашенные
    девицы с застывшими зазывными глазами. С ними то нехотя, с ленцой, то
    снисходительно, по-барственному, перебрасывались словами стриженные «под
    ежик» мужчины в штатском, но с явной офицерской выправкой.
    Вся эта публика в последние месяцы сбежалась со всех концов России в
    Киев к «щирому» гетману Скоропадскому под защиту дисциплинированных гер-
    манских штыков. Но и незадачливый «гетман всея Украины», и основательные
    германцы, и пришедшие им на смену петлюровцы в пузырчатых шароварах не
    усидели, не смогли утвердиться в Киеве, сбежали. Одни — тихо, как гер-
    манцы, другие — лихо, с надрывом, с пьяной пальбой, как петлюровцы. А
    те, кто рассчитывал на их надежную защиту, остались ничейными, никому не
    нужными и вели теперь странное существование, в котором отчаяние сменя-
    лось надеждой, что это еще не конец, что еще вернется прежняя беспечаль-
    ная жизнь — без матросов, без продуктовых карточек, — что вызываю-
    ще-красные знамена на улицах — все это временно, временно…
    Тишайшим шепотком, с оглядкой, передавались новости: на Черноморском
    побережье высадились союзники, Петлюра — в Виннице! Да-да, сами слышали
    — в Виннице! И самая свежая новость — Деникин наконец двинулся с Дона и
    конечно же скоро, очень скоро освободит от большевиков Харьков и Киев.
    Кольцову казалось, что он попал на какой-то странный рынок, где все
    обменивают одну новость на другую. Он брезгливо шел по самому краю тро-
    туара, сторонясь этих людей. Взгляд его внимательных, слегка сощуренных
    глаз то и дело натыкался на вывески ресторанов, анонсы варьете, непри-
    вычные еще афиши синематографа. В «Арсе» показывали боевик «Тюрьма на
    дне моря» с великолепным Гарри Пилем в заглавной роли. «Максим» огромны-
    ми, зазывными буквами оповещал, что на его эстраде поет несравненная Ве-
    ра Санина. В варьете «Шато» давали фарс «Двенадцать девушек ищут приста-
    нища». На углу Николаевской громоздкие, неуклюжие афиши извещали о том,
    что в цирке начался чемпионат французской борьбы, и, конечно, с участием
    всех сильнейший борцов мира. Кондитерская Кирхейма гостеприимно пригла-
    шала послушать чудо двадцатого века — механический оркестрион.
    Вся эта самодовольная крикливость, показная беспечность раздражали
    Кольцова. Они были неуместны, более того — невозможны в соседстве с той
    апокалипсической разрухой, которой была охвачена страна, рядом с огнен-
    ными изломами многочисленных фронтов, где бились и умирали в боях с бе-
    лыми армиями и разгульными бандитами разных батьков бойцы революции; ря-
    дом с холодными и сидящими на осьмушке хлеба городами, как Житомир, где
    Кольцов совсем недавно лежал в госпитале. Нет, он никогда не забудет
    этою прифронтового города, в котором давно уже не было ни хлеба, ни
    электричества, ни керосина и растерянные люди деловито, никого не таясь,
    разбирали на дрова плетни, сараи и амбары. Всю ночь напролет стояли у
    магазинов молчаливые, длинные, продрогшие очереди, так похожие на похо-
    ронные процессии.
    Но именно там, в не раз расстрелянном пулеметами белых Житомире, —
    Кольцов явственно почувствовал это сейчас, — именно там шла настоящая
    жизнь страны, собравшей все свои силы для невероятной по напряжению

    схватки, а эта разряженная, беспечно самодовольная толпа, бравурная му-
    зыка — все это казалось не настоящим, а чем-то вроде декорации в фильме
    о прошлом, о том, чего давно уже нет и что вызвано к жизни больной фан-
    тазией режиссера. Едва закончатся съемки — погаснут огни, прервется му-
    зыка, унесут афиши и разбредутся усталые
    статисты…
    Не доходя до Александровской площади, Кольцов увидел освещенную вы-
    веску гостиницы «Европейская». В холле гостиницы толпились обрюзгшие
    дельцы и женщины в декольтированных платьях. Застекленная дверь вела в
    ресторан.
    Кольцов подошел к портье, спросил комнату.
    — Все занято. — Портье сокрушенно развел руками. — Ни в одной гости-
    нице места вы не найдете. Жильцы сейчас постоянные. — Он ощупал взглядом
    перетянутый ремнями портупеи френч Кольцова: — Вы ведь военный? Тогда
    вам нужно на Меринговскую, в комендатуру. Это недалеко. Там вам помогут.
    На Меринговской, в городской комендатуре, все устроилось просто. Де-
    журный выписал Кольцову направление в гостиницу для военных.
    Было уже совсем поздно, когда Кольцов разыскал на Подоле Кирилловскую
    улицу и на ней двухэтажный дом, оборудованный под гостиницу.
    Одноногий, на култышке, служитель записал его в журнал для приезжих и
    после этого показал комнату. Кольцов потушил свет и лег, но заснуть дол-
    го не мог. Разбуженная новизной обстановки память перенесла его в прош-
    лое — в Севастополь. Ясно предстал перед глазами маленький, похожий на
    забытую на берегу лодчонку домик, в котором он вырос. Небольшая, чисто
    прибранная горница, заткнутые под стволок ссохшиеся пучки травы, вобрав-
    шей в себя запахи степи, гор и моря, и сам стволок, потемневший от вре-
    мени, потрескавшийся, похожий на старую кость. И еще виднелись веселые
    ситцевые занавески, которые отбрасывали на пол причудливые узоры. Это
    были узоры его детства.
    Из кухоньки доносятся привычные домашние звуки: мягкие шаги, осторож-
    ное позвякиванне посуды — это мама уже давно встала и неутомимо хлопочет
    у плиты. И все было как будто наяву — и звуки, и запахи родного дома,
    такие добрые и такие далекие…
    Где-то за полночь мысли Павла стали путаться, набегать друг на друга,
    и он уснул А проснулся от гула за окнами гостиницы. По улице ехали гру-
    женые повозки, шли толпы людей.
    В Киеве, как ни в одном городе, много базаров: Сенной, Владимирский,
    Галицкий, Еврейский, Бессарабский. Но самое большое торжище — на Подоле.
    Площадь за трамвайным кольцом и прилегающие к ней улицы заполняли толпы
    осторожных покупателей, отважных перекупщиков и бойких продавцов. Здесь
    можно было купить все — от дверной ручки и диковинного граммофона до ис-
    тертых в седле брюк галифе и меховой шубы, от сушеной воблы до шоколада
    «Эйнем». Люди суматошно толпились, торговались до хрипоты, истово хлопа-
    ли друг друга по рукам, сердито расходились, чтобы снова вскоре сойтись.
    Тут же на булыжной мостовой, поближе к длинной тополиной тени, чадили
    мангалы с ведерными кастрюлями, и торговки привычно-зычными голосами за-
    зывали откушать борща, потрохов с кашей или горячей кровяной колбасы.
    Неподалеку своевольной стайкой сидели на корточках беспризорники с наро-
    чито бесстрастными лицами, ожидая нечаянной удачи. Чуть подальше, на
    привозе, пахло навозом и сеном — тут степенные, домовитые селяне торго-
    вали прямо с бричек свининой, птицей, мукой.
    Кольцов терпеть не мог базаров и все же сейчас вынужден был проби-
    ваться сквозь эту вопящую и отчаянно жестикулирующую толпу, потому что
    здесь был кратчайший путь к трамвайной остановке.
    — Нет, вы только подумайте! — требовательно тронул его за рукав воз-
    мущенный человек в пенсне. — За жалкий фунт сала этот тип без стыда и
    совести требует с меня полумесячное жалованье!
    Сидящий на возу крестьянин, лениво усмехаясь, объяснил:
    — А на кой ляд мне твои гроши? Гроши ныне — ненужные… Пшик, одним
    словом. Дай мне хотя бы две швейные иголки да еще шпульку ниток, и я те-
    бе за милую душу к этому шмату сала добавлю еще шось…
    И вдруг совсем близко раздался пронзительный крик. Увлекая за собой
    Кольцова, грузно стуча сапогами, толпа повалила на этот крик, окружила
    причудливо перепоясанного крест-накрест патронами-лентами здоровенного
    детину, растерянно озирающегося вокруг. Рядом с ним причитала женщина:
    — Горжетку из рук выхватил!
    — Ох, бандюга! Он и вчера таким же манером…
    — Управы на них нет!..
    — Лисья горжетка, почти новая!.. От себя оторвала, для детей! — иска-
    ла сочувствия толпы женщина, мельком остановившись заплаканными глазами
    на Кольцове.
    Толпа распалялась все сильней, люди размахивали руками, плотнее окру-
    жая стоявшего с нагловатым видом грабителя. А тот вдруг, резким движени-
    ем надвинув на глаза кепку, выхватил из кармана лимонку и занес ее над
    собой.
    — А ну, разбегайсь!.. — закричал он неожиданно тонким, бабьим, голо-
    сом. — Подорву всех в три господа бога вашего!
    Кольцов внимательно взглянул в расплывшееся лицо детины, увидел ма-
    ленький, перекошенный яростью рот, лишенные цвета глаза. «Этот может, —
    подумал Павел, — вполне может рвануть». И, стараясь глядеть бандиту в
    глаза, двинулся на него. Тот вобрал голову в плечи, еще крепче сжимая в
    руке гранату. Глаза его беспокойно метнулись по лицу Кольцова:
    — Тебе шо?
    Кольцов коротко взмахнул рукой. Бандит, громко охнув, как мешок, по-
    летел на мостовую, граната осталась в руках у Кольцова.
    Через несколько минут упирающегося грабителя уводил подоспевший пат-
    руль, а к Кольцову торопливо подошел тот самый человек в пенсне, который
    возмущенно торговался с крестьянином.
    — Посмотрите туда! — сказал он заговорщически, движением глаз показы-
    вая на двоих в штатским. — Те двое фотографируют, и я слышал, разговари-
    вают не по-нашему, не по-российскому.
    Действительно, двое в штатском, судя по одежде, иностранцы, как-то
    странно суетились поодаль. Один из них, более высокий, загораживал спи-
    ной своего спутника, а тот из-за спины навскидку щелкал фотоаппаратом.
    Павел подошел к ним и властно спросил:
    — Кто такие?
    — О, сэр, мы имеем мандат! — торопливо отозвался один из иностранцев,
    высокий, сухощавый, с квадратной челюстью. — Да-да, документ от вашей
    власти! — Он готовно достал документы, протянул их Кольцову и чуть высо-
    комерно представился: — Корреспондент английской газеты «Таймс». А это,
    — англичанин с гостеприимной улыбкой указал на своего товарища, — это
    мой французский коллега… э-э… знаменитый корреспондент еженедельника
    «Матэн». Наши читатели… как это… очень интересуют себя, что происхо-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76

  • ФАНТАСТИКА

    ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    одежда, не требующая утюга, красные, как у наркомана, глаза. И появляется
    Вика, красивая и стройная, модно одетая… или нет, может быть и хуже.
    Появляется сутулая очкастая девушка в мешковатом платье и плащике
    позапрошлогодней моды…
    Что хуже — бог знает…
    Я тихонечко застонал, заранее переживая наш общий позор и взаимное
    разочарование. Двери лифта как раз разошлись, и маленькая девочка с
    эрделем на поводке испуганно отступила на шаг.
    Ну вот, даже дети шарахаются…
    Я протиснулся мимо жизнерадостного пса и побрел вниз.
    — Доброе утро! — тихо сказала девочка вслед.
    Отвык я здороваться…
    — Доброе утро, — сказал я, запоздало улыбнувшись, и выскочил из
    подъезда.
    Почему-то я уверен, Неудачник не забыл бы поздороваться. Он бы еще
    потрепал эрделя по загривку, и пес шлепнулся бы на пол от удовольствия.
    У меня хватало сейчас денег, можно было даже гордо поехать в аэропорт
    на такси, но спешить не хотелось. Боялся я этого ожидания, ох как
    боялся… Я позавтракал у какого-то ларька гамбургерами, разогретыми, но
    явно несвежими. Хотелось пива, но под снисходительным взглядом продавца я
    решился лишь на лимонад.
    Автобус, идущий в аэропорт, был почти пустым. Какая-то сонная
    компания с огромными баулами, очень ярко, под очередные требования моды,
    раскрашенные девчонки. Я стоял сзади, глядя на уползающую ленту дороги.
    Может не ехать…
    Без четверти десять автобус остановился у аэропорта. Я выполз из него
    с оптимизмом приговоренного к казни, постоял под моросящим дождичком,
    прежде чем пройти в здание.
    Может, погода нелетная…
    В аэропорту было тепло и шумно. Носились вокруг родителей
    возбужденные предстоящим полетом дети, угрюмо перли свои тюки челноки,
    очередь легко одетых граждан тянулась к регистрации на какой-то южный
    рейс. Я изучил номера рейсов на табло — отложенных не было.
    Может, Вика не полетела…
    За последние полчаса сели четыре самолета. Вика могла прилететь из
    Ташкента, из Риги, из Хабаровска, из Москвы… А если она назначила время
    встречи с запасом, то в ее распоряжении — вся Россия и почти все
    зарубежье.
    Я побрел к справочному бюро. Там стояло несколько человек, но ни одна
    женщина на Вику не походила. Это я почувствовал с первого взгляда.
    Все лица — такие разные. Столько некрасивых, столько усталых и
    озабоченных. Этого нет в глубине, и может быть — зря…
    Прислонившись к стене, я ждал. Полчаса — моя неизменная поблажка
    женской необязательности… Но для Вики сделаю исключение, буду ждать час.
    Или два. Прирасту к этой стене, пока милиция не отлепит.
    Сейчас бы хороший ноутбук, с радиомодемом. Прогнать дип-программу,
    нырнуть, прочесать все файлы авиакомпаний…
    Я закрыл глаза.
    Глубина лежала передо мной.
    Черный бархат, бездонная пропасть, пронизанная разноцветными нитями.
    Маленький шарик Земли, примерившей новый наряд. Глубина ждала. Я видел
    искры самолетов, взлетающих и заходящих на посадку, водовороты информации,
    перерабатываемой компьютерами, видел далекие здания Диптауна. Потянуться —
    и оказаться там. Мне больше не нужны машины.
    Где-то рядом, прямо в аэропорту, кто-то использовал компьютер не по
    назначению. Входил в глубину. Я на миг встал за его спиной, посмотрел его
    глазами.
    Это мой мир.
    Щедрый и безграничный, шумный и безалаберный. Человеческий. Он станет
    лучше, изменится вместе с нами, только надо верить в это. Не блуждать в
    лабиринтах, когда выход рядом. Не влюбляться в отражения, если рядом живые
    люди.
    И, может быть, следующий гость глубины не станет единственным
    Неудачником, не умеющим стрелять в людей.
    Я вышел из сети. На электронных часах сменились цифры — ровно десять.
    — А где красная роза?
    Это было страшнее всего — повернуться и посмотреть на Вику. Труднее,
    чем все подвиги в виртуальном мире…
    Она была именно той девушкой, которую я рисовал. Той, что улыбалась
    мне с экрана по утрам. Той, что жила в моих снах.
    Только волосы чуть светлее, а стрижка чуть короче, и глаза не смеются
    — они испуганные… как и у меня сейчас. Но это моя Вика. Перепуганная
    насмерть девушка, в джинсах и легкой курточке, с сумкой через плечо.
    Мы оба жили в своих настоящих телах, погружаясь в глубину. Лучшая в
    мире маска — собственное лицо.
    — Эту розу еще растят, — говорю я.
    Вика чуть-чуть расслабляется.
    — Я боялась… вдруг ты пообещаешь ее нарисовать.
    — Нет уж, — шепчу я. — Хватит нарисованных цветов…
    Я беру ее за руку. Мы постоим так секунду, глядя друг другу в глаза.
    Прежде чем пойти домой.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ФАНТАСТИКА

    ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    — Я не спрашиваю, кто ты. Веришь, нет, но мне это — все равно…
    Пришелец со звезд, или из другого измерения, машинный разум… Но ты все
    равно знаешь больше, чем мы. Скажи, что будет?
    — Смотря в какое зеркало смотреть, дайвер.
    — Тогда я буду выбирать, Неудачник. Очень придирчиво. А теперь —
    уходи.
    Он отводит руку от наших ладоней.
    Секунду ничего не происходит. Потом стена за его спиной начинает
    гнуться, скручиваться в воронку.
    Неудачник делает шаг назад. В сияющий туннель, уходящий в
    непознанное. К голубому солнцу, под которым вьются оранжевые ленты. В свой
    мир.
    Его тело дрожит, расплываясь. Каскады разноцветных искр срываются с
    кожи. На мгновение мне кажется, что я вижу — вижу того, кто приходил в наш
    мир.
    Но скорее, мне просто хочется дать чуду имя.
    — Помни о нас… — говорю я вслед уплывающим бликам света. — Помни
    такими, какие мы есть…
    Дом начинает подрагивать. Стены становятся прозрачными, потом —
    бледно-зелеными, потом — кирпичными, потом — бумажными. Потолок уползает
    вверх и выгибается куполом. Пол превращается в зеркало, свет в окне
    проходит все части спектра и выжигает на бумажной стене наши силуэты.
    Квартира превращается в огромный зал, словно все направления
    растянули на порядок.
    Туннель медленно сужается, но еще можно успеть. Прыгнуть вслед
    Неудачнику — и увидеть, откуда он пришел. Сорвать с чуда маску.
    — Леня, что это?! — кричит Вика.
    — Информация, — отвечаю я. По квартире начинает гулять ветер, на
    подоконнике зацветает горшок с комнатным гранатом, стопка компакт-дисков
    на полке принимается наигрывать все песни одновременно. — Он качает
    информацию! Уносит все то, что узнал!
    Сквозь нас несутся полупрозрачные тени. Пробегает Алекс с винтовкой
    наперевес, проносится, перебирая лапами, монстр-паук, уходит в туннель та
    придуманная семья, что мы спасли в «Лабиринте». Вращаясь как пропеллер,
    пролетает исполинское дерево, семенит хоббит с испуганной мордочкой,
    огромными прыжками шествует летающий охранник Человека Без Лица с
    огнедышащим ракетным ранцем за спиной.
    Потом проходим мы с Викой. Взявшись за руки.
    — Помни нас… — повторяю я. — Помни…
    Туннель начинает сужаться, словно диафрагма фотоаппарата. В последний
    момент в него протискиваются, хлопая крылышками, летающие тапочки
    Компьютерного Мага.
    И комната становится прежней.
    — Я все равно не верю, что он — чужой, — говорит Вика. Неуверенно, но
    упрямо. — Если он хороший хакер, то мог все это…
    Она замолкает, когда я обнимаю ее за плечи.
    — Не надо, Вика, — прошу я. — Он ведь ушел. Навсегда. Теперь не
    обязательно спорить. Теперь можно и верить.
    На улице шум, на улице — обмен мнениями. Видели они хоть что-то из
    того, что открылось нам? Все равно. Глубина породила новую легенду.
    — Он ушел, но мы остались, — говорит Вика. — И за тобой — охота.
    Киваю, осторожно размыкая наши объятия. Подхожу к окну, смотрю вниз.
    Человек Без Лица по-прежнему неподвижен.
    — Дайвер Леонид тоже должен уйти, — соглашаюсь я.
    — Ты будешь грустить по своему дому? — спрашивает Вика. Как здорово,
    когда не нужно ничего объяснять.
    — Чуть-чуть. Как по трехколесному велосипеду.
    Я возвращаюсь к ней, обнимаю. Ее губы находят мои.
    И это — то, что уже никогда не уйдет.
    Глубина… — молча зову я.
    Дом снова вздрагивает, когда в далеком Минске прокатный сервер
    получает команду. Магнитная головка скользит по диску — стирая.
    Оборот — исчезает первый этаж со скандальным пенсионером. Оборот —
    шестой этаж с тихим графоманом, оборот — десятый этаж с коллекционером
    виниловых пластинок.
    Оживает мой компьютер, и меркнут стены квартиры. Я не смотрю на стол,
    но знаю, что на дисплее нарисованная Вика улыбается мне — в последний раз.
    Программы не грустят, когда их стирают. Грустят люди, но у меня нет
    другого выхода. Если заблудишься в зеркальном лабиринте — бей зеркала.
    Выходи на свет…
    Толпа разражается криками, когда мой дом тает в воздухе. Бедолаге
    Джордану еще придется доказывать, что это не его работа.
    Мы плывем над Диптауном, обнявшись и глядя друг другу в глаза.
    — Здорово… — шепчет Вика.
    — Я и сам не знаю, как это делаю…
    — Не знаешь, как целуешься? — удивленно спрашивает она.
    …Нет, никогда я женскую логику не пойму.
    Возле супермаркета, на стыке украинского и прибалтийского кварталов,
    я нахожу тихий закоулок: между телефонными будками и фонтаном. Оттуда мы и
    выходим. Правда, не сразу.
    — Ты стираешь свои следы? — интересуется Вика.
    Молча киваю.
    — Надеешься, что тебя не найдут?
    — Попробую. Может быть, они смогут вычислить город… но и то вряд
    ли. Лучше, чтобы не узнали даже этого.
    — А мне ты можешь довериться?
    — Санкт-Петербург, — говорю я. Очень хочется услышать в ответ, что мы
    земляки. Но Вика морщится.
    — Питер… Леня, подожди меня здесь, ладно?
    Я жду. Она убегает в супермаркет, а я еще раз тянусь к минскому
    серверу, проверяю, не осталось ли хоть какого-то следа. Потом прохожусь по
    всем запасным адресам, даже по тем, которые никогда не использовал — и бью
    их, безжалостно выскребая информацию отовсюду. Со стриммеров и
    магнитооптики, накопителей Бернулли и оптических дисков. Самым последним я
    чищу винчестер своего интернетовского провайдера. Все. Теперь — я никогда
    не входил в глубину.
    Вика возвращается.

    — Представляешь, в очередь попала, — смеется она.
    — Срочные покупки?
    — Одна покупка.
    Она взмахивает перед моим лицом предусмотрительно сложенным
    авиабилетом. Я вижу лишь, куда она собралась.
    — Утром свободен?
    — Ты ведь летать боишься.
    — Что поделаешь, ехать долго… Ты встретишь меня?
    — Какой рейс?
    — В десять утра жди у справочного.
    Маленькие игры в самостоятельность… я могу сейчас дотянуться до
    авиакассы в супермаркете, и узнать, кто и откуда брал билет в Питер.
    Но я, конечно, этого не сделаю.
    — Как я тебя узнаю?
    Вика дергает плечиками.
    — Посмотрим. А как я узнаю тебя?
    — У меня в зубах будет красная роза, — мрачно сообщаю я.
    Я прекрасно понимаю Вику. Одно дело — полюбить друг друга в
    виртуальном мире. Другое — встретиться наяву. Страшно говорить о себе.
    Не знаю, хватило бы у меня смелости первому предложить встречу.
    — Тогда в десять у справочного, — решает Вика. — Попытаемся не
    обознаться?
    — Попробуем.
    — Я пойду? — полуспрашивает, полусообщает она. — Надо собраться…
    — У нас уже холодно, — предупреждаю я.
    — И у нас тоже…
    Вика делается полупрозрачной, и рассыпается ворохом искр. Красивый у
    нее выход из глубины.
    И мне пора.
    Подмигиваю прохожему, который приостановился, наблюдая за Викиным
    уходом. И исчезаю из виртуальности.
    На экранчиках была темнота. Полная.
    Я снял шлем.
    На дисплее мерцал золотистый фон «Виндоус-Хоум». Вики больше нет.
    Хватить любить нарисованных людей.
    Выходить из Интернета будем вручную…
    Я раскрыл окошко терминала и непонимающе уставился на мигающую
    строчку.
    No dial tone!
    Надо вовремя платить по телефонным счетам.
    Я все таки взял трубку и вслушался в тишину. Потом проверил логи —
    телефон мне отключили три часа назад. Под самый конец рабочего дня, как
    это водится у работников АТС.
    Виртуальный секретарь Фридриха Урмана, а ты ведь был прав… Возможно
    входить в глубину без всяких технических приспособлений.
    Я стянул комбинезон и поплелся к кровати.

    111

    Меня разбудил телевизор. Я лежал, кутаясь в одеяло — отопление еще не
    включали, и было холодно, слушал болтовню дикторов. Политика, экономика,
    курсы валют… Интересно, попадет ли вчерашний переполох в виртуальности в
    выпуски новостей? Может, и попадет. Где-нибудь между известием о приезде
    популярного певца и спортивными новостями. Среди прочих курьезов.
    Телевидение любит делать репортажи из Диптауна. Обывателю смешно смотреть
    на мультяшные пейзажи и нарисованных людей. Хорошо, наверное, что над нами
    смеются. Лишь бы не боялись… не завидовали… не ненавидели…
    Я вскинул голову, с испугом посмотрев на часы. Они стояли, видимо,
    еще с вечера. Обычное дело, всегда забываю заводить. Нашарил валяющийся на
    полу у кровати пульт, вывел время на телевизионный экран.
    Семь. Нормально, успею.
    Во всем теле была разбитость, и в голове тяжесть, как всегда после
    серии долгих и частых погружений. Человек не очень-то приспособлен к
    виртуальному миру. Может быть пройдет год-другой, и для всех граждан
    Диптауна придет час расплаты. Какие-нибудь параличи, слепота, инфаркты.
    Тогда имя Дибенко смешают с грязью, компании, сделавшие ставку на
    виртуальность, разорятся, а серьезные ученые сообщат, что давным-давно все
    это предвидели и неустанно предупреждали…
    Поживем — увидим. В любом случае у меня будет шанс почувствовать беду
    одним из первых.
    А может быть, наоборот, он случится — тот прорыв, о котором мечтал я,
    и которого ждал Дибенко. То, что я смог совершить вчера, станет доступным
    для всех. Два мира, слитые воедино. Виртуальность и настоящее, сделай лишь
    шаг — и войди в глубину. Без всяких костылей…
    Я встал и заправил постель. Вымыл пол, вытер пыль, затем выгреб из
    шкафа всю одежду и минут пять рылся, выбирая хоть что-нибудь поприличнее.
    Трудно следить за своим гардеробом, когда привык рисовать всю одежду, от
    плавок до смокинга.
    Джинсы и свитер. Пойдет.
    Одевшись, я еще раз прошел по квартире, косясь на компьютер,
    проработавший всю ночь. По экрану медленно ползла надпись: «Лёнечка,
    глубина ждет!»
    Пускай ждет.
    Нет, мои попытки привести квартиру в порядок результата не дали.
    Застарелый холостяцкий бардак только подчеркивался чистым полом и убранным
    с глаз долой хламом. Что ж… предстанем во всей красе. Если Вика хоть
    немного общалась с хакерами, то не испугается.
    Я выключил компьютер. Уже в дверях запоздало вспомнил, что даже не
    попытался прибрать на кухне… нет, хватит, этот подвиг не для меня.
    Торопливо закрыв дверь, я вызвал лифт. Пластиковая кнопка, прожженная
    сигаретой, едва тлела под пальцем. В лифте почему-то было накурено.
    Не так красиво, как в глубине, конечно не так.
    Лифт медленно потащил меня вниз, мимо десяти этажей, мимо соседей по
    бетонной коробке, которых я не знал, да и не пытался узнать. Можно
    придумывать чужие судьбы, можно грустить и насмешничать над
    несуществующими людьми… Как трудно узнать их — живых и настоящих.
    Сделать хоть шаг навстречу.
    Может быть, Вика не прилетит? Передумает, в последний миг ощутив то
    же, что и я — нельзя смешивать два мира воедино?
    Я представил, как стою в аэропорту. Нелепая фигура, беглец из
    виртуального мира, выползший в мир живых. Бледная незагорелая морда,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ФАНТАСТИКА

    ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    отдается вдоль улицы.
    По крайней мере, они стараются соблюсти видимость законности.
    Операцию проводит полиция.
    Иду, под прицелами стволов, под надзором сотен компьютеров, каждый
    мой шаг взвешен и оценен, каждый байт информации течет под незримым
    присмотром…
    Охрана впереди расступается, пропуская меня. Гильермо отводит взгляд.
    Урман — который на самом деле лишь секретарь Урмана, ехидно улыбается.
    Дибенко, вновь надевший свою туманную маску, бесстрастен.
    Обращаюсь к Рейду, игнорируя их всех.
    — Что происходит?
    — Вы обвиняетесь в незаконном проникновении в чужое информационное
    пространство, в применении оружия, повлекшем значительный материальный
    ущерб, в сокрытии информации, жизненно важной для Диптауна, — чеканит
    Джордан. — Вы задержаны для выяснения обстоятельств.
    — А в чем обвиняется мой дом? — спрашиваю я. Но Рейда с позиций не
    сбить:
    — Проводится поиск улик.
    Оглядываюсь на пылающее здание. Поиск? Как бы не так. Консервация.
    Заморозка. Перенасыщение каналов информацией. Сможет ли Неудачник отразить
    атаку — или даже его сил не хватит?
    — Я сдаюсь, — говорю я. — Признаю все обвинения. Прошу прекратить…
    это.
    Джордан качает головой. С легким сочувствием во взгляде, но с
    непреклонной решимостью.
    — Не пытайтесь скрыться в реальность, — предупреждает он. — Мы
    запросили «Интерпол» о вашем физическом аресте.
    Накатывает страх — лишая воли, гася силы. Может быть там, в
    настоящем, за моей спиной уже стоят угрюмые омоновцы в черных матерчатых
    масках?
    Настоящая тюрьма, настоящий допрос — это не азарт виртуальных
    схваток. Это гнилой матрас, баланда, чей рецепт неизменен со сталинских
    времен, зарешеченное окошко, и не обезображенный интеллектом конвоир.
    Или моя родная полиция, при всей готовности обменять российского
    гражданина на десяток списанных портативных радиостанций, еще не научилась
    работать быстро?
    Глубина-глубина… и бежать.
    Я смотрю в нарисованные лица, на охранников с оружием. Нет границ для
    охотников за чудом. Со всех концов Земли они нырнули в глубину — чтобы
    вырвать, выдрать кусочек тайны — откуда бы ни принесла ее судьба в наш
    мир.
    И меня охватывает ярость.
    — Джордан… я даю вам десять секунд… — шепчу я. — Вам, всем.
    Десять секунд, чтобы убраться.
    — Опомнитесь, Леонид… — это Рейд.
    — Стрелок, давайте пойдем на взаимные компромиссы… — это Вилли.
    — Твои силы тоже имеют предел… — Человек Без Лица.
    Господи, да они же боятся! Боятся меня! Одного против всех,
    затравленного, с древним компьютером за спиной и пустыми руками!
    Почему?
    — Не знаю, как ты держишься, — начинает Дибенко, — но…
    — Пять секунд, — говорю я.
    И охрана начинает стрелять. То ли без команды, то ли я ее не
    заметил…
    Огонь и боль.
    Все, что было придумано за годы существования глубины, самое
    проверенное и самое секретное — все по мою честь…
    Я стою в огне, а на лицах вокруг — страх, и даже в сером тумане
    Человека Без Лица — страх…
    Почему я еще здесь, почему остаюсь в виртуальности, а не снимаю шлем
    перед серым дисплеем убитой машины?
    Тянусь к охранникам — не руками, одним лишь взглядом. Тела мнутся,
    как тряпичные куклы под каблуком, рассыпаются пеплом, исходят паром,
    застывают, сворачиваются в точку, растворяются в воздухе. Словно взгляд
    отражает всю пакость, что сыплется в мою сторону.
    Пять секунд, отпущенных мной врагам истекают, и улица пуста. Лишь
    полыхает мой дом и стоят рядом те, кто поджег его…
    — Лишь в глубине ты — бог, — говорит Человек Без Лица. Он не
    угрожает, он напоминает…
    — Разве? — я подхожу к ним ближе. — Рейд, сейчас компьютеры налоговой
    полиции узнают, что ты присвоил пару миллионов… Урман! Вся информация
    «Аль-Кабара» — в свободном доступе! Вилли! «Лабиринт» — мертв! Уровни
    стерты, карты утрачены, монстры разбежались! Дима! Твои отпечатки пальцев
    — принадлежат серийному убийце!
    Даю им пару секунд, чтобы осмыслить, и добавляю:
    — Минута… и станет так!
    Не знаю, возможно ли это. Я не знаю своих сил. Даже не знаю, откуда
    они появились.
    Но они верят.
    — Чего ты хочешь, дайвер? — кричит Урман. Рейд отталкивает его,
    ревет:
    — Условия!
    Может быть, я немножко угадал с налогами?
    — Вы прекращаете охоту.
    Перед ними — чудо. Но им есть, что терять.
    Урман и Гильермо переглядываются, директор «Аль-Кабара» кивает.
    — Мы снимаем свои обвинения, Джордан, — говорит Вилли. — Не стоит…
    привлекать «Интерпол».
    Он едва уловимо кивает мне. Значит, пугали?
    Ложь. Везде — ложь.
    Краем глаза я вижу, как по улице приближаются люди. Простые граждане
    Диптауна, теперь, когда оцепление повержено, они могут удовлетворить
    любопытство.
    Пускай смотрят.
    Джордан берет Дибенко за плечо, слегка встряхивает:
    — Вы слышали? Операция прекращена! Всё! Отключайте свои системы!
    Значит, здание замораживал Дмитрий? У полиции силенок не хватило?

    Человек Без Лица отмахивается от комиссара. Он смотрит лишь на меня.
    Ему, единственному, наплевать на мои угрозы. Не потому, что он не верит в
    них, и не потому, что готов потягаться с американским правосудием,
    насквозь пронизанным компьютерными технологиями.
    Он не готов отказаться от чуда. Как-никак, мы земляки. Обоим высшая
    идея вывихнула мозги — пусть и в разные стороны. С туманной маски
    доносится шепот:
    — Ты предаешь весь мир…
    — Я его реабилитирую.
    — Ты не хочешь делиться, дайвер. Ты получил свою награду… и предал
    нас. Ладно. Не забудь забрать Медаль. Будет, чем оправдываться.
    Я вспоминаю склад, коробки с софтом, стол, на котором осталась медаль
    вседозволенности.
    Тянусь — сквозь расстояние, которого больше нет. И тяжелый жетон
    ложится в мою ладонь.
    Секунду я разглядываю его. Белый фон, и радужный шарик. Паутина сети,
    окруженная невинностью и чистотой.
    — Это твое, — говорю я, и бросаю медаль Человеку Без Лица. Жетон
    касается черной ткани плаща и прилипает. Красиво… — Я этого не
    заработал. А ты… ты создал глубину. И не повторяй, что не мог это
    сделать. Смог. Сам. Спасибо. Но не думай, что мы тебе чем-то обязаны. Этот
    мир будет жить, будет падать и учиться вставать. Он не заставит говорить
    того, кто хочет молчать. Не заткнет рот тому, кто хочет говорить. И, может
    быть, станет лучше…
    Я поворачиваюсь, и иду к своему дому.
    Дибенко так и не отключил программы, сковавшие здание алмазной
    коркой. Но я не собираюсь его о чем-то просить. Дергаю дверь — и вхожу в
    подъезд, сияющий, словно пещера чудес Алладина.
    Вот только за моей спиной иллюминация гаснет, сходит на нет. Я рву
    чужую программу, отвоевывая у нее шаг за шагом.
    Поднимаюсь. Всего лишь две с половиной сотни ступенек.
    За каждой дверью — шорохи и шум. Мой нарисованный мирок оживает,
    когда я прохожу мимо. Вслед несутся обрывки музыки и невнятный шум
    разговоров, звон бьющегося стекла и ритмичный стук молотка, шлепанье босых
    ног и визг дрели.
    Даже не вспомнить сейчас, когда и что я программировал, окружая себя
    несуществующими соседями. Странный я тип. Как и все люди…
    Я знаю, что в силах удалить всю заморозку сразу, одним усилием. Но не
    делаю этого. Пусть будет путь вверх медленным, шаг за шагом. Сметая со
    стен фальшивый блеск, пробуждая жизнь в пустых квартирах. Никогда больше я
    не войду в этот дом.
    Хныканье ребенка и гул неисправного крана, лай собаки и звяканье
    бокалов. Мне нечего запоминать, и не о чем грустить. Это были мои костыли,
    но я научился ходить сам.
    Последний изгиб лестницы, останавливаюсь на миг перед дверью,
    сложенной из алмазных зерен. В каждой песчинке — мое крошечное лицо. Одно
    из многих лиц, которые я надевал в глубине.
    Дышу на дверь — алмазы тускнеют, меркнут, превращаясь в льдинки,
    стекая каплями воды. Поплачь за меня, глубина. Мне не о чем плакать.
    Вхожу — и сразу же вижу, что в квартире ничего не изменилось. Здесь
    программа Дибенко власти не имела.
    Неудачник и Вика стоят у окна, глядя на улицу.
    Подхожу — Вика молча берет меня за руку, и мы смотрим на Диптаун
    втроем.
    Улица забита народом. Густая, слитая толпа. Чуть дальше по сторонам
    замерли машины «Дип-проводника», а люди все подходят и подходят, чтобы
    замереть, глядя на дом.
    И лишь под самым окном люди расступаются. Там круг пустоты,
    окружающий Человека Без Лица. Он тоже смотрит вверх, словно в силах
    увидеть нас. Мне даже хочется верить, что он видит.
    — Он вовсе не злой, — говорю я Неудачнику. — Он просто нетерпеливый.
    — Я никого не обвиняю, — соглашается Неудачник.
    — Тогда уходи, — прошу я. — Самое время.

    110

    Он очень долго смотрит на меня, тот, кто пришел в глубину в обличии
    Неудачника. Словно хочет рассмотреть мое настоящее лицо, понять, что я
    чувствую сейчас.
    — Ты обижен? — спрашивает он наконец.
    — Нет. Расстроен, но это совсем другое.
    — Я боялся, что ты обидишься. Ведь я разбил твою мечту.
    — Какую?
    — Ты мечтал, что виртуальность изменит мир. Сделает его чище. Даст
    людям доброту и силу. Терпел то, что возмущало тебя, улыбался тому, что
    раздражало…
    Неудачник протягивает руку, кладет на наши с Викой сцепленные ладони.
    — Ты верил в миг… один-единственный миг, искупающий все грехи и
    ошибки. Я убил эту веру.
    Мне даже смешно слушать его слова. Неужели он и впрямь так считает?
    Неужели я так думал?
    — Не в глубине дело, Неудачник, — говорю я. — Не в этой глубине.
    Он кивает.
    — Помнишь зеркальный лабиринт, Леонид?
    Конечно помню…
    — Глубина дала вам миллионы зеркал, дайвер. Волшебных зеркал. Можно
    увидеть себя. Можно глянуть на мир — на любой его уголок. Можно нарисовать
    свой мир — и он оживет, отразившись в зеркале. Это чудесный подарок. Но
    зеркала слишком послушны, дайвер. Послушны и лживы. Надетая маска
    становится лицом. Порок превращается в изысканность, снобизм — в
    элитарность, злоба — в откровенность. Путешествие в мир зеркал — не
    простая прогулка. Очень легко заблудиться.
    — Я знаю…
    — А я и говорю с тобой лишь потому, что ты знаешь. Я тоже хотел бы
    стать твоим другом, Леонид.
    Он грустно улыбается, прежде чем добавить:
    — Но это была бы очень странная дружба…
    — Чужой и русский — братья навек? — интересуется Вика.
    Значит, Неудачник не убедил ее. Ни в чем. Для нее он — человек,
    хитрый хакер, морочащий всем голову…
    Мне невесело. Но я говорю:

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ФАНТАСТИКА

    ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    разврат». Разве я виноват, что твой путь прошел по боевым аренам и
    публичным домам, с погоней за спиной и неизвестностью впереди?
    А ведь, наверное, это было не случайно. Ты сам выбрал этот путь.
    «Лабиринт», «Звезды и планеты», «Всякие забавы», эльфийский Лориен… Ты
    вобрал в себя глубину, и показал — не себе, а мне, какова она. Всю
    нетерпимость и глупость, всю агрессию, что живет в нас. И ты не хуже меня
    знаешь — не только из этого соткан виртуальный мир.
    Как жаль, что ты все-таки прав, Неудачник. Мир судят не по лучшим его
    качествам. Иначе фашизм стал бы расцветом техники, верткими самолетами и
    могучими моторами, а не трубами концлагерей и мылом из человечьего жира.
    Ты вынес свой приговор, и объяснил, почему он таков.
    Вправе ли мы обижаться?
    Вправе ли бить себя в грудь и кричать: «Мы добры!»
    Но ты не можешь, не должен унести с собой лишь это! Человеческую
    грязь и красоту безлюдных гор, технологию, ставшую на службу пороков!
    Иначе — зачем мы в глубине? Чего мы стоим?
    …Я стою у дверей католического собора, роскошного и давящего,
    великого и нелепого. Можно пойти и помолиться древнему богу, которого,
    все-таки, нет. Можно вернуться домой и пожать Неудачнику руку на прощание.
    И ни одно решение не будет правильным.
    — Леонид?
    Подошедший человек мне совершенно не знаком. Низенький, с
    невыразительным скучным лицом, старых джинсах и вислом свитере. Скучный и
    обыденный, ему не в виртуальности место, а в очереди за разливным
    «жигулевским». Но он знает мое имя — значит, он враг.
    — А вы от кого? — спрашиваю я. — «Аль-Кабар»?
    Человечек не отводит взгляд.
    — Леонид, ты видел меня в другом облике. Без лица.
    — Дмитрий?
    — Да. Может быть все-таки будем на «ты»?
    — Ты сволочь, — соглашаюсь я.
    — Леонид, я прошу тебя о разговоре. О пяти минутах разговора.
    Неужели это — основной облик Димы Дибенко? Я видел его фотографию, но
    давным-давно, на ней он был слишком молод. Значит, он — невзрачный и
    обыденный? Маленькая собачка — век щенок. Этот парень придумал
    дип-программу и уронил мир в глубину? Отгреб миллионы и получил долю в
    «Микрософте» и «Америка он Лайн»? Первым понял, что Неудачник — пришелец
    извне?
    — Пять минут.
    — Леонид, отойдем…
    Его голос все же не вяжется с внешностью. Если он и умел говорить
    просительным тоном — то это осталось в прошлом.
    Мы обходим собор, Дибенко отпирает ключом причудливой формы калитку,
    ведущую в сад. Здесь тихо и спокойно. Ивы, тополя, ровные аллейки…
    камни… знакомой формы.
    — Блин, — только и говорю я.
    — Да, это кладбище… — бормочет Дибенко. — Я… я люблю сюда
    приходить. Как-то успокаивает… настраивает на философский лад.
    Наверное, нет в этом ничего необычного. Но я смотрю на надгробные
    памятники, на аллеи, на девушку, что сидит вдали на траве, у маленького
    бюста, прижав ладони к лицу. Это не скорбящий человек, это нарисованная
    плакальщица, электронный эквивалент мраморных ангелочков.
    Виртуальность — это жизнь. Но жизнь немыслима без смерти. И друзья
    хоронят здесь тех, кто уже никогда не нырнет в глубину, не наденет
    виртуальный шлем.
    «Он верил в чудо» — короткая, словно проклятие, фраза на ближайшем
    камне.
    Прости, незнакомый мне человек. Ты верил в чудеса и прыгал в
    разноцветье виртуального мира. Но вот, память о тебе лежит здесь, а где-то
    в настоящем твоя могила зарастает бурьяном. Твои друзья приходят сюда,
    затратив полдоллара, а земля, принявшая твой прах, рождает новую жизнь.
    Может быть, честнее было бы твоим друзьям потерять час-другой жизни —
    чтобы глотнуть водки на твоей настоящей могиле?
    Свобода. Не мне судить!
    — Я слушаю тебя, Дима, — говорю я.
    У Дибенко красные, словно от недосыпания, глаза. У него мятое лицо.
    Он втащил меня в чудо — которому я не нужен, он расправляется с дайверами,
    как со слепыми котятами. Но он создал этот мир, и я обязан его выслушать.
    — Не спрашиваю, как ты вырвался, Леня, — произносит Дибенко. — Я
    понимаю, ты все-таки получил свою награду…
    — Какую еще награду? За что?
    — За предательство, — Дибенко смотрит мне в глаза. — Что, слово
    коробит? А ведь это предательство! Всех нас, всех людей, что живут
    сегодня! Ты смог стать его другом. Я знал, что ты это сможешь, знал,
    потому и нанял тебя, именно тебя! Зря, наверное. То, что я мог предложить
    — гроши…
    — Дима, ты понимаешь, чем стала виртуальность?
    — Свободой!
    — Тогда в чем ты меня упрекаешь? Мы не в праве требовать от
    Неудачника ничего! Ни-че-го!
    — Почему же не вправе? — Дибенко облокачивается на надгробие
    «верящего в чудо» и усмехается: — Да, пусть не формулы и чертежи… не
    вакцины и рецепты справедливого общества. Но хоть надежду он мог нам дать!
    Нам, всем! Если он пришел — значит, все будет хорошо! Если он есть —
    значит, мы не захлебнулись свободой!
    Кажется, я снова чего-то не понимаю!
    Но Дибенко продолжает, и я молчу.
    — Думаешь, я знал, что делаю? Тогда… Нет! Я напился! В драбадан, в
    дрызг, в стельку! Прилип к машине, а спать не хотелось, и играть тоже не
    хотелось, работа поперек горла стояла, начал подбирать цветовую палитру,
    ритм изображения… очень хотелось музыку наложить, а машина дохлая была,
    без саунд-карты!
    Значит, не врут легенды…
    — Я не знаю, как! — кричит Дибенко. — Это она захотела родиться, а не
    я ее родил! Это глубина, глубина пришла сквозь меня — в мир! Я понял, я
    почувствовал, но я — не творец! Лишь проводник, перо, которым двигала
    чья-то рука! Издалека, сквозь мрак, сквозь тишину — дотянулась, и

    заставила сделать! Ее! Дип-программу!
    У меня дрожь проходит по телу, и не потому, что Дмитрий сказал о
    тишине. Просто и мне это чувство знакомо. Ужас творца, который не
    понимает, как и что он создал.
    — Меня одни называют гением… — человечек с синяками под глазами
    хватает меня за руки. — Другие — тупицей, нашедшим жемчуг в навозной куче!
    А ведь все неправда! Сквозь меня глубина пришла в мир. Значит — кому-то
    это было нужно! Не сейчас… потом…
    Дибенко смотрит на меня, жадно и восторженно. Шепчет:
    — Он хоть что-то тебе сказал? Хоть намекнул… откуда? Год, век,
    тысячелетие?
    — Дима… — бормочу я. — Да с чего ты взял…
    — Когда ты ушел… — шепчет Дибенко. — Ты попал в капкан, ты не мог
    вырваться с моей машины. Но ведь ушел… снес всю информацию с дисков и
    ушел! Это он тебя научил, дайвер? Он?
    На него жалко смотреть. Я так не люблю жалость — она убивает не хуже
    ненависти, но Дибенко хочется пожалеть.
    Вот только голос, голос у него не тот. Так может унижаться
    прославленный актер в трагической роли…
    — Ты представить не можешь, — говорит Дибенко, — сколько сил я на это
    положил! Чем рискнул… положением в совете директоров «Аль-Кабара»,
    агентами в «Лабиринте»… Ты не поймешь, вы, в России, до сих пор не
    понимаете… А я ведь тебя расколол! Отследил канал! Я знаю, кто ты!
    Леонид, я знаю твой адрес в Диптауне! Компания «Поляна», квартира сорок
    девять. Ты в моих руках! И настоящий адрес узнать могу! Но я ведь не
    угрожаю! Я прошу… будем вместе!
    Словно время пошло по кругу — уже не Гильермо, а Дмитрий Дибенко
    протягивает мне руку.
    — Они не могут понять, — шепчет он. — Все, что угодно. Пришельцы из
    параллельных миров, инопланетяне, машинный разум… Нет этого! Ничего нет,
    кроме нас! В дне вчерашнем, и в дне будущем — только мы!
    Я понимаю…
    — Можно верить, а можно смеяться, — Дибенко ударяет кулаком по
    несчастному памятнику. — Но единственное, что не имеет границ — это время.
    Компьютерная сеть живет и будет жить, и память об этом пареньке переживет
    всех нас! Информация не имеет границ во времени. Неудачник, он заглянул в
    прошлое человечества. Из того прекрасного далека, до которого нам не
    дожить, из будущего Земли — он шагнул в детство виртуального мира. Ну
    пусть, пусть мы безобразны и дики! Но хоть что-то он может сказать? Дать
    нам… веру…
    — Дмитрий, но почему? Почему ты так решил?
    — Потому что знаю! — Дибенко заглядывает мне в глаза. — Не мог я
    случайно создать дип-программу! Это все равно, что с завязанными глазами
    стрелять — и попасть в тысячу мишеней подряд! Я никакой не гений, я
    обычный человек. Просто там, в будущем, решили создать виртуальность.
    Может быть, это было предопределено. Может быть, им просто нужен был
    плацдарм… смотровая площадка, чтобы заглянуть в наш мир. И я стал…
    пером в чьей-то руке…
    — Плацдарм? — переспрашиваю я. — Плацдарм — это война.
    — Да! А на войне надо убивать… и брать пленных.
    — Ты знаешь, сколько есть версий о Неудачнике?
    — Да.
    — Если он не из будущего? А из другого мира?
    — Пусть! Тогда — тем более! Он в нашем мире, и здесь — наши законы!
    Мы должны понять, кто он.
    Да чего, собственно, он хочет от меня?
    Смотрю на Дибенко — дрожащие губы, усталые глаза, неряшливый,
    опустившийся вид. Чего он добивается? Чтобы я передумал? Сдал ему
    Неудачника? Да это в любом случае — не в моих силах. Мы только потратим
    время…
    Время…
    Он знает мое имя и адрес. Знает, где я живу в виртуальности.
    Даже сумел отследить меня у Ромки.
    А теперь тянет время.
    Я отшатываюсь, бросаюсь к калитке. Дибенко смотрит мне вслед, не
    пытаясь помешать. Только на лице появляется улыбка — довольная улыбка
    актера, отыгравшего роль и вслушивающегося в аплодисменты.

    101

    Такси проносится мимо — словно моя поднятая рука больше ничего не
    значит в Диптауне. Я дергаюсь вслед машине, вновь машу рукой…
    Бесполезно.
    Это война.
    Как Дибенко смог отсечь меня от транспортной сети Диптауна? Может
    быть, у него и там пай?
    Но ведь я теперь не нуждаюсь в «Дип-проводнике»…
    Уже знакомое ощущение, когда город вокруг схлопывается, превращается
    в схему. Парю над городом, тянусь сквозь расстояние, сквозь чужие
    компьютеры — к своему дому.
    И ударяюсь в стену.
    Я вижу дом, населенную вещами многоэтажку — но внутрь проникнуть не в
    силах. Что-то изменилось в самом пространстве.
    Делаюсь реальным — не в самом здании, а рядом, на тротуаре.
    Дом пылает.
    Не пожар, скорее невиданная иллюминация. Стены меняют цвет и яркость,
    каждая песчинка сияет как драгоценный камень. Дом — как нелепый
    прямоугольный бриллиант под лучом прожектора.
    И люди, очень много людей. Мундиры городской формы безопасности,
    охранники «Лабиринта», стражники «Аль-Кабара»… Кольцо оцепления вокруг
    дома, снайперы с винтовками, автоматчики за прозрачными щитами, парящие в
    воздухе стрелки с реактивными ранцами. Я возник внутри оцепления, и сотня
    стволов мгновенно нацеливается на меня.
    Пауки договорились и раскинули паутину сообща.
    — Леонид! Поднимите руки и приближайтесь! — раскатывается над улицей
    голос. За стеной охраны, в радужных отсветах иллюминации — группа людей.
    Урман, Вилли, Человек Без Лица, комиссар Джордан Рейд.
    Надо же!
    Какая честь для меня! Куда податься бедному дайверу? Официальные и
    неофициальные властители глубины сошлись у его дома!
    — Леонид, медленно приближайтесь! — повторяет Рейд. Его голос эхом

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ФАНТАСТИКА

    ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    100

    Полет.
    Россыпь искр пронзает тело.
    Спиральные молнии хлещут в лицо.
    Я чувствую боль, и первый раз в виртуальности понимаю — она не
    придумана. Это слабый отголосок той боли, что терзает мое тело в настоящем
    мире. Я делаю то, что не может, не должен делать человек. Общаюсь с
    компьютерами напрямую. Иду сквозь сеть, вытягивая информацию из давно
    отработавших программ.
    Больно, трудно, но надо терпеть.
    Кажется, я издаю стон. Вскрикиваю, прикладывая ко лбу несуществующие
    руки. В глаза вбиты раскаленные гвозди, кожу трут наждаком.
    Это расплата за невозможное…
    Когда я прихожу в себя — передо мной дверь. Я валяюсь в коридоре,
    длинном и унылом, куда выходит сотня таких дверей. Одна из гостиниц
    виртуальности?
    Боль еще не утихла, но стала слабее, бережнее. Можно подняться с пола
    — очень осторожно. Прислониться лбом к холодному дереву двери.
    Так ты тоже приходишь в виртуальность с разовых адресов, Ромка?
    Я толкаю дверь, даже не допуская мысли, что она может быть заперта, и
    вваливаюсь в комнату. На стенах — портреты полуодетых красавиц, у стены —
    столик, заставленный напитками. Странно как-то все выглядит… Спиной ко
    мне сидит незнакомый мужчина, колотит по клавиатуре компьютера, фальшиво
    мурлыкая какой-то мотивчик. Под рукой — полупустая бутылка джина и
    пепельница с сигарными окурками. Мужчина как раз дохлебывает стакан
    дешевого «Хогарта».
    — Привет, Ромка! — бормочу я, хватаясь за стену. Обернувшийся мужчина
    растерянно смотрит на меня, потом вскакивает, подхватывает под руки и
    тащит к креслу.
    Теперь можно забыться…

    Ромка подносит мне ко рту полный стакан джина, и запах можжевельника
    окончательно приводит меня в чувство.
    — Убери… стошнит… — я отпихиваю его руку.
    — Ленька, ты? — недоверчиво спрашивает дайвер.
    — Я…
    — Да выпей, легче станет!
    — Алкаш, — шепчу я то, что никогда не решался ему сказать. — Это ты
    можешь чистый джин хлебать…
    — Тоника добавить? — догадывается Ромка. — А мне и так ничего…
    Он выплескивает большую часть стакана на пол, доливает тоником, и
    вновь протягивает мне. На этот раз я не отказываюсь, пью, чувствуя, как
    разливается по телу блаженное отупение.
    — Как ты вошел? — спрашивает Ромка. — Дверь ведь закрыта была!
    Слишком трудно объяснить, почему мне больше не мешают закрытые двери.
    Отмахиваюсь и досасываю напиток.
    — А как ты меня нашел?
    — Вот… ухитрился… — неопределенно отвечаю я. Но Ромка, похоже,
    слишком обрадован моим появлением, чтобы допытываться.
    — Ты успел уйти от того гада? — спрашивает он.
    — Да…
    — Вот сволочь, — ругается Ромка. — Он меня загрузил капитально!
    — Как ты выполз?
    — Вирус был чистый. Завесил мне машину, но после перезагрузки сдох.
    Все в пределах конвенции… но круто, черт! — Ромка принужденно хохочет. —
    Ну и врагов ты заимел, Леня!
    — Завидно?
    — Ага! — искренне признается Ромка. — Я боялся, что вы не успеете
    уйти…
    — Успели.
    — Роскошная у тебя подружка, — подмигивает Ромка.
    Киваю, озираясь уже более внимательно.
    И впрямь у Ромки странное жилище. Все эти красотки на стенах…
    обилие спиртного и сигар на столике, на кровати валяется пара свежих
    номеров «Плейбоя» и молодежная газетка о поп-музыке…
    Ромка отводит взгляд.
    — Я тебя не сильно отвлекаю? — спрашиваю я.
    Оборотень косится на включенный компьютер, на экране которого —
    строчки простенькой программы…
    — Да нет… я к контрольной готовлюсь… ерунда.
    — Какой контрольной?
    — По информатике.
    — Тебе сколько лет, Ромка? — спрашиваю я, прозревая.
    — Пятнадцать.
    Я начинаю хохотать, не обращая внимания на то, как мужчина напротив
    меня мрачно стискивает челюсти. Я смеюсь, а Ромка встает, закуривает
    сигару, плещет себе джина в стакан, и наконец спрашивает:
    — Ну и что смешного?
    — Ромка… — понимаю, что веду себя нехорошо, но сдержаться нет
    сил… — Ромка, ты когда-нибудь пил водку стаканами, или джин в чистом
    виде?
    — Нет.
    — Ну и не пробуй. Ромка, я дубина, что сразу не понял. Ты… ты ведь
    слишком мужественно себя ведешь, чтобы быть взрослым мужчиной!
    — Так заметно? — мрачно спрашивает Ромка.
    — Нет, не сильно. Это непривычно, как-то…
    — Почему непривычно? Среди оборотней много школьников.
    — Откуда ты знаешь?
    — Ну… мы, наверно, откровеннее друг с другом. Те, кому больше
    восемнадцати, редко умеют жить в нечеловеческом облике. А у нас нормально
    выходит.
    Пластичность… пластичность психики. Я смотрю на Ромку, и думаю, что

    среди моих друзей дайверов, слишком уж азартно рассказывающих пошлые
    анекдоты, или постоянно подчеркивающих свою крутизну, наверняка много
    подростков. Им легче проходить барьер дип-программы. Как это ни странно —
    легче. Их сознание воспитано на фильмах и книгах о виртуальном мире, они
    знают, что Диптаун нарисован, не только разумом, но и сердцем. Они не
    утонут.
    Может быть, их станет больше, и дайверы перестанут таиться.
    — Ромка, ты входишь со своего компьютера?
    — С отцовского. Мне влетало всегда, если заставали в виртуальности.
    Отец думает, будто тут сплошной разврат и мордобой. Вот и пришлось как-то
    так входить… чтобы замечать, что происходит в квартире. Если дверь
    открывают, я слышу.
    — Я рад, что у тебя все нормально, Ромка.
    Оборотень кивает:
    — А я как рад! У меня есть стриммер, но весь диск восстанавливать —
    тяжело. Ты меня искал, чтобы узнать, как я?
    Очень хочется сказать «да», но это будет ложью.
    — Не только. Я еще посоветоваться хотел…
    — А теперь раздумал?
    Он прав, я передумал. Но после этих слов у меня не остается выхода.
    — Ромка, со мной случилась странная история… — встаю, наливаю себе
    на два пальца джина, добавляю тоник. — Я наткнулся в сети на человека…
    который не совсем человек.
    Ромка терпеливо ждет.
    — Даже не знаю, где правда, а где ложь, — говорю я. — Может быть, он
    пришелец со звезд, может быть — гость из параллельного мира. А может быть
    порождение компьютерного разума, или мутант, входящий в сеть напрямую, без
    машины. Его ищут. По крайней мере две большие фирмы…
    Оборотень кивает. Ему не надо называть «Лабиринт» и «Аль-Кабар».
    — И Дмитрий Дибенко.
    — Дибенко?
    — Он самый. Они хотят добиться от него хоть чего-нибудь полезного. А
    он собирается уйти. Навсегда.
    — И ты думаешь, стоит ли его выдать? — спрашивает Ромка.
    — Задержать его никому не под силу. Уверен. Но все-таки… это ведь
    иной мир, Ромка. Иные знания, иная культура. Может быть, его смогут
    уговорить. Узнать хоть что-нибудь. Крупица его знаний может стать для
    человечества новой ступенью развития.
    — Может, — охотно соглашается Ромка.
    — Он ведь сумел… как-то… изменить меня. Я не нашел бы твой след
    без новых способностей. Я не знаю, вправе ли молчать и прятать его.
    — Ты хочешь моего совета? — с каким-то неожиданным испугом спрашивает
    Ромка. — Серьезно?
    — Да, Ромка. Именно потому, что ты еще пацан, а я старый циник.
    Скажи, имеет ли один человек право на чудо?
    — Нет.
    Я киваю, я не ожидал иного ответа. Но Ромка еще не закончил.
    — Никто не имеет права на чудо. Оно всегда само по себе. Потому и
    чудо.
    — Спасибо, — говорю я, вставая.
    — Ты обиделся? — спрашивает Ромка.
    — Нет, наоборот. Я пойду домой. Здорово, что у тебя все в порядке…
    Уже в дверях я на миг останавливаюсь и добавляю:
    — И не налегай так на спиртное. Ты и так взрослый, Ромка, не старайся
    это доказывать. Ни пуха, ни пера на контрольной!
    — К черту! — вопит Ромка вслед.
    Чудо — оно само по себе…
    Я иду по гостиничному коридору, улыбаясь Ромкиным словам.
    Это нетерпение разума, эта великая и неутолимая жажда…
    Понять, объяснить, покорить!
    Чудо должно быть ручным и послушным. Мы даже Бога сделали человеком —
    и лишь после этого научились верить. Мы низводим чудеса до своего уровня.
    И это хорошо, наверное. Иначе мы до сих пор сидели бы в пещерах,
    подкармливая хворостом Красный Цветок, зажженный молнией.
    Ты славный мальчик, Ромка. Ты ухитрился прийти к правильному выводу
    неверным путем. Словно шел Зеркальным Лабиринтом, тычась в стекло — и все
    же прошел его до конца. Я еще не могу понять, почему ты прав, но ты
    все-таки прав, Ромка…
    Прохожу мимо равнодушного портье, открываю двери. Улица Диптауна,
    люди, машины, огни реклам. Я знаю то, что способно изменить мир. Я могу
    отдать миру чудо.
    Но не вправе — потому, что оно живое.
    Оно само по себе, за ним ни наша жизнь, ни наши радости, ни наши
    беды. Что отделяет меня от Неудачника — холод космоса, или не представимая
    бездна иного пространства? Какая разница, он все равно живой!
    Я иду по улице, не поднимая руки на радость «Дип-проводнику». Это
    знакомый вдоль и поперек русский район, дойду и пешком. Мне надо понять
    Неудачника до конца. Прежде чем он уйдет навсегда. Надо успеть что-то
    сказать, что-то сделать.
    Церковный квартал — золоченые купола православных храмов, соборы
    католиков, скромные синагоги и мусульманские минареты. Кружево храма
    александровцев, черная пирамида сатанистов, и как самая великолепная из
    всех насмешек — огненная реклама над пабом, логовом добродушной и
    страдающей легким ожирением секты Поклонников Пива.
    Я мог бы многое тебе показать, Неудачник. Зоопарки, где живут
    стеллеровы коровы и мамонты. Книжные клубы, где спорят о хороших и умных
    книгах, выставки пространственных дизайнеров, где рождаются новые миры,
    врачебную конференцию, где сходятся врачи со всего мира, консультируя
    больного из богом забытой провинции… На конференцию нас так просто не
    пустят, но я взломал бы дверь, и мы тихо постояли бы в сторонке, глядя,
    как американский анестезиолог и русский хирург продумывают операцию для
    чернокожего заирского шахтера… Я отвел бы тебя на оперу, где каждый
    музыкант — гражданин мира, и на спектакль, где каждый зритель — участник
    пьесы. В храмах мы поклонились бы всем богам, забывая о том, что они злы.
    Мы постояли бы на детской площадке, где малышня катается на «настоящих»
    гоночных машинах, и посочувствовали гринписовцам, спасающим ежей на
    европейских автострадах. Картинная галерея Диптауна могла бы отнять у нас
    целый месяц — попробуй, пройди подряд Эрмитаж и галерею Прадо, Третьяковку
    и Лувр. Но хотя бы сутки ты мог пожертвовать… вместо того, чтобы сидеть
    под багровым небом «Лабиринта». В студенческом квартале ты помог бы
    первокурснику из Вологды постичь тайны сопромата, а я объяснил бы
    канадскому художнику, почему не следует детализировать изображение
    осеннего леса. Это вовсе не злой мир, глубина. Вовсе не «мордобой и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

  • ФАНТАСТИКА

    ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Лукьяненко: ЛАБИРИНТ ОТРАЖЕНИЙ

    — Стрелок? А? — жизнерадостно восклицает Гильермо, направляясь ко
    мне. — Ты, Стрелок?
    Молчу. Начальник службы безопасности «Лабиринта» мне по-прежнему
    симпатичен. Это очень обидно.
    — Ты Стрелок? — вопрошает Гильермо. — Хочу убедиться, скажи!
    — Привет, Вилли, — говорю я. Он расцветает в улыбке:
    — Привет! Я знал, знал… — Гильермо косится на оплавленный асфальт,
    цокает языком: — Круто. Жарко было. Да?
    — Да.
    — Стрелок… — Вилли разводит руками. — Мне очень-очень неприятно,
    правда! Я был даже против обвинения вас в ущербе! Но там, — обиженный
    взгляд вверх, — решили напугать вас. Это неправильный метод!
    — И что теперь?
    Гильермо вздыхает, и, не щадя шикарного костюма, усаживается на
    асфальт. Пристраиваюсь рядом. Мы сидим возле остатков Ромкиного
    погребального костра, словно двое хиппи разных поколений, один —
    остепенившийся, но по прежнему демократичный, другой — в самом расцвете
    своего протеста.
    — Я подозревал, что это происшествие — ваших рук дело, — говорит
    Вилли. — Очень необычная и кровопролитная схватка. Да… Я ждал вас на
    свой… э… страх и риск.
    — Зачем? — спрашиваю я. — Попытаетесь меня задержать? Это не выйдет.
    Это не вышло бы и раньше, а уж сейчас — тем более.
    Гильермо настораживается, но не пускается в расспросы:
    — Нет, нет, Стрелок! Я вовсе не уверен, что вы виноваты в наших
    бедах. Может быть, виной были недоразумения с «Аль-Кабаром»? А?
    Он заговорщицки подмигивает. Этакий тихий бунт против руководства
    «Лабиринта».
    — Стрелок, я хотел бы восстановить наше сотрудничество. В
    конце-концов вы первым заподозрили необычность Неудачника. И не должны за
    это страдать!
    — Спасибо.
    — Но и мы не можем оставаться в стороне! Ведь проникновение произошло
    на нашей территории! Юридически вопрос очень сложен, проще решать его
    по-доброму… по человечески. Ведь мы — люди!
    Чего я не ожидал от «лабиринтовцев» — это подобной прыти. Быстро же
    они догадались, что происходит!
    — Вилли, — говорю я. — Это все бесполезно. Знаете, в чем наша с вами
    общая беда?
    — «Аль-Кабар»? — быстро спрашивает Гильермо. — Или — мистер Икс?
    — Нет. Вилли, мы все чего-то хотим от Неудачника. Я мечтал о каком-то
    благе для всех. Ну, знаете, такое общее, абстрактное счастье, которое он
    мог принести…
    Гильермо понимающе кивает.
    — Вы, очевидно, хотели получить славу, свою долю в дележе технологий,
    которые он мог дать…
    Протестующий взмах руками. Ну да, «Лабиринт» — не коммерческая
    организация, слышали мы такие песни…
    — Вилли, он не собирается с нами общаться! Совершенно. Мы ему не
    нужны.
    Кажется, я его и впрямь поразил.
    — Не нужны? — восклицает Гильермо.
    — Абсолютно. Он остановился здесь, чтобы передохнуть. А теперь
    собирается продолжить путь среди звезд.
    Гильермо делает пару жующих движений, и переспрашивает:
    — Путь среди звезд?
    — Да…
    — Каких звезд?
    Кажется, мы друг друга не понимаем…
    — Вилли, Неудачник — это чужая форма жизни, мне кажется, что
    энергетическая, его разум кардинально отличается…
    Замолкаю.
    Как-то нелепо все это звучит!
    Сейчас, когда Неудачника нет рядом, я чувствую примерно тот же
    скепсис, что и Вика.
    — Энергетическая форма жизни… — очень вежливо, любезно, словно
    общаясь с больным, повторяет Гильермо. — Да. Интересно.
    Кто из нас больший идиот?
    — Вилли, давайте обменяемся информацией. Для начала сотрудничества.
    — Кажется, я уже знаю вашу информацию, — Вилли хитро подмигивает. —
    А?
    — Зато я могу в любой момент встретиться с Неудачником, и пообщаться
    с ним. А?
    — Он у вас? — быстро спрашивает Гильермо.
    Молчу.
    — Как знак сотрудничества… — бормочет Вилли. Ох, не по собственной
    инициативе он пришел сюда! Или не только по собственной! Сейчас
    руководство «Лабиринта» в панике решает — позволить ему общаться
    начистоту, или нет…
    — Я могу уйти, — замечаю я.
    — Хорошо! — Вилли поднимает руки. — Сдаюсь! Вы победили, Стрелок! Как
    всегда — победили!
    Оставляю комплимент без внимания, но Вилли и не ждет реакции. Трет
    переносицу, торжественно произносит:
    — Мы не сразу оценили феномен Неудачника. Это наша большая ошибка.
    Однако, внимание «Лабиринта» к клиентам сыграло положительную роль…
    Когда ваши усилия и усилия наших дайверов не дали эффекта, мы стали
    отыскивать входной канал Неудачника. Искали, искали… и не нашли.
    Жду продолжения. Гильермо хитро подмигивает мне и продолжает:
    — Вы знакомы с теорией параллельных миров, Стрелок?
    — По фантастической литературе.
    — Это вполне серьезная теория, Стрелок. Параллельно с нашим миром
    могут существовать иные миры. Незримые, недостижимые… но вполне
    реальные. Мы не в силах — пока — общаться с ними нормальным образом. Но
    виртуальность — иное дело. Потоки информации живут по своим законам.
    Компьютерная сеть — это самая мощная в истории человечества установка по
    уменьшению энтропии. Независимо от нашей воли, от нашего желания, она

    влияет на физические законы мира. Потоки информации идут по сети,
    накапливаются, создают центры, где сама природа Вселенной
    трансформируется.
    — Информация не может менять законы природы, — быстро говорю я.
    — Да? Когда в ограниченном объеме пространства происходит усложнение
    структуры — это отражается на всей Вселенной. Очень слабенько, конечно. И
    все же мироздание колеблется. Каждый предмет, созданный руками человека,
    нес в себе как позитивный, так и негативный заряд. Дубинка, вырезанная из
    ствола дерева являлась не просто оружием, нет, нет! Она была аномальным
    явлением, упорядоченной структурой в хаотичном мире. Но это
    компенсировалось — хотя бы горой стружек и опилок. Более сложным явлением
    стала книга. Объем информации и хаос при ее создании были уже не совсем
    равнозначны. И все же это явление компенсировалось — хотя бы тем, что
    большинство книг не стоило и деревьев, срубленных для изготовления бумаги.
    Расплачивались, в первую очередь, те книги, что несли в себе ненормальное
    усложнение информации. Я говорю не о справочниках, отражающих известные и
    большой частью ненужные знания, а о тех книгах, что порождали новую этику
    и понимание мира. Они начинали влиять на жизнь людей, приводить к
    энтропии, разрушать. Как проклятие — чем более информативной была книга,
    тем сильнее она сотрясала мир. Человек не был в силах создавать порядок и
    при этом не вносить в мир хаос. Другое дело — компьютеры. Это информация в
    чистом виде. Она стекается с разных направлений, накапливается, множится.
    Она не исчезает бесследно, отдать файл с информацией — совсем не то же
    самое, что отдать драгоценный камень или любимую книгу. Она рвет
    пространство Вселенной, нарушает равновесие порядка и хаоса.
    Гильермо замолкает, переводит дыхание. Он возбужден, он явно хотел
    выговориться.
    — И вот в таких точках, где человеческие поступки рождают новое
    понимание мира, где меняется сам взгляд людей на жизнь — там происходит
    необычное. Там рвется грань между мирами, там рождается чудо. И существо
    из иного мира, может быть человек, может быть нет, так?.. способно прийти
    к нам. Столкнуться с нашей моралью, культурой, нашими мечтами… вобрать в
    себя все знания сети… ужаснуться и замереть…
    Что я могу ему ответить?
    Рассказать сон про упавшую звезду?
    — Насколько я понимаю, Неудачник заявил вам, что является пришельцем
    с другой планеты? — спрашивает Гильермо.
    Киваю.
    Хотя, может быть, я не совсем прав. Он ведь не говорил прямо, он лишь
    не опровергал мои слова.
    — Это была его собственная версия, или он подтвердил ваше
    предположение?
    — Подтвердил… — бормочу я.
    — Нормальный поступок, — решает Гильермо. — Признать свою
    чужеродность, но дать неверное направление. Он вправе нас бояться. Его
    цивилизация, вероятно, миролюбива, а мы — не самые добрые существа…
    Давно меня так не тыкали мордой в землю.
    — Мы разбирали разные теории, — говорит Гильермо. — Мы приняли во
    внимание версии «Аль-Кабара» — о возникновении машинного разума, о
    мутации, породившей человека-компьютер. Но… наши специалисты склонны
    улыбаться. Мы думали о пришельце со звезд. Это красиво, да… слишком
    красиво для правды. У нас хороший штат психологов, они работают над
    имеющимися данными, у нас хорошие программисты, они тоже работают. Но пока
    наиболее вероятной является теория параллельных миров. «Аль-Кабар» мало
    работал с людьми. Их подход механистичен, а Урман слишком далек от
    современных технологий. Нет, нет. Не компьютерный разум, не человек,
    сросшийся с компьютером. Может быть… — снисходительная улыбка, —
    пришелец. Может быть, — лицо Гильермо становится серьезным, — существо из
    параллельного мира. Давайте решим вместе. Никакого принуждения. Никаких…
    драк… — Гильермо брезгливо тычет рукой в оплавленный асфальт. — Сядем
    вместе, и поговорим. Забудем ошибки, обиды, претензии. Объясним, что мы не
    так уж плохи, что нас не стоит бояться. Протянем руку…
    Его ладонь тянется ко мне. А я молчу, я не в силах ее пожать.
    Кем бы он ни был, Неудачник, он старался помочь мне.
    Он был — и есть — лучше, чем многие настоящие люди.
    — Я не могу принять ваше предложение, Вилли, — говорю я. — Извините.
    Возможно, вы правы. Но я не вправе решать.
    — А кто вправе, Стрелок? — тихо спрашивает Гильермо.
    — Только он сам. Неудачник. Он не хочет ничего говорить. Он назвался
    чужим, гостем, который устал от одиночества — и хочет теперь уйти. Это его
    право. Это его решение. Он никому не причинил зла, он просто заблудился в
    нашем нелепом мире. Я помог ему выйти. Показал… надеюсь… что глубина
    не сводится к кровавым схваткам. Если этого мало — что ж. Пусть он уходит.
    В свой параллельный мир, или к далеким звездам. Он свободен, так же как
    мы.
    Гильермо словно осунулся. Смотрит на меня, тоскливо и устало.
    Наверное, он сказал правду. И вряд ли он хочет Неудачнику зла. Просто
    разница в подходах.
    — И вы позволите ему уйти, Стрелок? — спрашивает он. — Тайна исчезнет
    надолго, или навсегда… никто не узнает, кем был Неудачник?
    — Свобода, Вилли.
    — Вы, русские, всегда ставили государство, общество, над человеком, —
    говорит Гильермо. — Это неправильный подход, да, но ведь вы — русский!
    — Я гражданин Диптауна. В глубине нет границ, Вилли.
    Гильермо кивает, медленно, неуклюже, встает. Смотрит на поджидающее
    такси. Там, наверняка, несколько боевиков «Аль-Кабара». Может быть, мои
    друзья Анатоль и Дик…
    — Неудачник хоть что-то дал вам, вам лично, Стрелок? — спрашивает
    Вилли.
    — Наверное.
    — Я могу узнать, или увидеть? — с неожиданной робостью интересуется
    он.
    Смотрю на него, потом наклоняюсь над воронкой в асфальте.
    Два с лишним часа назад здесь погиб дайвер-оборотень, мой нечастый
    напарник, Ромка. Я не видел, как это было, но могу представить.
    Пламя окутывает волчье тело — это значит, что вирус Человека Без Лица
    проник на Ромкин компьютер. Винчестер его машины дергается, стирая
    информацию и портя служебные программы, рвется связь, Ромка выпадает из
    глубины, из своей отчаянной и безнадежной схватки.
    Я чувствую запах горелой шерсти, вижу бледный огонь, тело скручивает
    судорога…
    И я исчезаю, проваливаюсь в нарисованный асфальт, в давно
    затянувшийся канал связи.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59