• ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    не сказала ему, кто его противник».
    Кто эта «знакомая»? Из примечаний мемуаристки мы узнаем: М. П.
    Яснева-Голубева,
    Она была на девять лет старше Петербуржца и раньше его, как народница,
    вступила в революционное движение. В Самаре, где отбывала ссылку под
    гласным надзором полиции, познакомилась в доме Ульяновых с Владимиром
    Ильичем, который ей показался старше своих лет. Но понравились глаза,
    «прищуренные, с каким-то особенным огоньком».
    Новый знакомый проводил молодую женщину домой. Такие провожания стали
    традицией. Не ограничиваясь прогулками, заходил Владимир к Голубевой домой,
    приносил, по ее словам, книги, читал вслух какие-то свои заметки. Подолгу
    беседоввли, задушевно. О чем?
    — Часто и много мы с ним толковали о «захвате власти» — ведь это была
    излюбленная тема у нас, якобинцев. (Якобинкой Голубева считала себя и своих
    единомышленников). Насколько я помню, Владимир Ильич не оспаривал ни
    возможности, ни желательности захвата власти…
    Владимир Ильич пытался научить Голубеву игре в шахматы, но не преуспел.
    Зато сумел изменить ее взгляды, из якобинки сделал единомышленницей,
    марксисткой, время на это было, после каждого посещения семьи Ульяновых,
    как писала спустя сорок лет Голубева, «Владимир Ильич неизменно шел меня
    провожать на другой конец города».
    Именно Мария Петровна не только привела Петербуржца на вечеринку-диспут
    на Арбатской площади, но и устроила конспиративную встречу его с двумя
    товарищами. Произошла встреча эта на Малой Бронной улице в квартире ее
    сестры, бывшей замужем за частным приставом,
    По делам службы он часто отлучался из дому. Предполагалось, что во время
    посещения квартиры конспираторами его не будет. Два товарища по какой-то
    причине запоздали. Зато неожиданно заявился среди дня хозяин дома, и с
    московским гостеприимством пригласил за стол отобедать и сестру жены, и ее
    спутника. Тот было начал отказываться, но перед напором радушного пристава
    не устоял, сел за сервированный стол.
    «И вот. — читаем в книге «Ленин в Москве и Подмосковье», — Владимир Ильич
    пошел с Марией Петровной обедать вместе с приставом. Хозяин, не зная,
    конечно, с кем он имеет дело, был воплощенной любезностью…».
    Возможно, пристав размечтался, что угощает обедом будущего
    родственника…
    Вскоре дороги Ульянова и Голубевой разошлись. «Якобинка». пойдя за своим
    самарским знакомым, в конечном счете очутилась в стане большевиков, после
    Октября попала в органы ЧК и аппарат ЦК. Год ее смерти — 1936-й…
    …В рождественские дни 1894 года Москва принимала съезд врачей и
    естествоиспытателей. Вместе с ними Владимир Ульянов заседал мирно в Актовом
    зале университета на Моховой, где обсуждались проблемы статистики. В те
    январские дни участники съезда и позаседали, и погуляли в первопрестольной.
    заполняя рестораны, клубы.
    Побывал тогда Владимир Ильич на квартире молодого врача А. Н. Винокурова,
    входившего в «шестерку», уже упоминавшуюся марксистскую группу в Москве,
    рекомендовал товарищам «быстрее переходить от пропаганды марксизма в
    кружках к злободневной политической агитации среди широких масс рабочего
    класса».
    И уехал в Питер, где заимел. свой кружок «Союз борьбы за освобождение
    рабочего класса».
    Вернулся вскоре в Москву Петербуржец на другой праздник — масленицу, в
    конце февраля, о чем нет упоминания в первом томе «Биохроники», но есть — в
    мемуарах врача С. Мицкевича, члена «шестерки».
    «Приезжал он еще раз в эту зиму, помнится, в конце февраля, на масленицу,
    я виделся с ним, ходили опять к Винокурову, там же встретили А. С.
    Розанова, марксиста, приехавшего из Нижнего».
    Съездил Петербуржец из Москвы в Нижний… В Нижнем Владимир Ульянов успел
    побывать и в январе того же года.
    На какие деньги?
    Как видно из «Биохроники», переехав из Самары в Питер, совершая оттуда
    наезды в Москву и другие города, Петербуржец, будучи присяжным поверенным,
    не тратил время на заседания в суде, на защиту крестьян и мещан,
    обвинявшихся в разного рода кражах, а именно на таких главным образом
    уголовных делах специализировался молодой юрист после получения диплома,
    начав было службу Фемиде, За что получал гонорары, и неплохие, но
    адвокатурой занимался Владимир Ильич в Самаре.
    На какие средства жил Петербуржец осенью 1893-го, весь 1894-й и 1895 год
    — до ареста, когда перешел полностью на казенное содержание? За чей счет
    ездил наш герой по городам?
    Этот вопрос никогда не освещается советскими биографами, никогда. Впервые
    осмелился его коснуться, будучи за кордоном, Николай Владиславович
    Вольский, он же Валентинов.
    Родился этот литератор в городе Моршанске Тамбовской губернии, в семье
    предводителя дворянства. Круто разошелся с семьей, увлекся марксизмом, а в
    1904 году познакомился с Ульяновым, стал его единомышленником. Затем резко
    размежевался с ним по философским вопросам, хотя остался до конца дней
    социалистом.
    После революции 1917 года жил в России, редактировал «Таргово —
    промышленную газету», выходившую в советской Москве. В 1930 году выехал за
    границу на дипломатическую работу. И не вернулся на родину, осознав, что
    его ждет Лубянка, смерть. Валентинову мы обязаны несколькими замечательными
    книгами.
    О бывшем учителе он написал несколько документальных сочинений: «Встречи
    с Лениным» (Лондон, 1969), «Ранние годы Ленина» (Анн-Абор, США, 1969) и
    «Малоизвестный Ленин» (Париж, 1972).
    В последней из названных книг Валентинов первый, очевидно, ответил на
    такой существенный вопрос: из каких источников Ленин брал деньги, нигде не
    работая, не получая зарплаты, Особенно в те годы, когда еще не возглавлял
    партии, не черпал суммы в партийной кассе, пополнявшейся разными
    источниками, как мы теперь знаем, не всегда кристально чистыми, порой
    кровавыми.
    В советские годы, рассказывая рабочим и крестьянам о жизни брата, его
    старшая сестра Анна Ильинична Ульянова-Елизарова сочинила «Воспоминания об
    Ильиче», а также биографию «В, И. Ульянов (Н. Ленин), краткий очерк жизни и
    деятельности».
    Она, в частности, объяснила, почему именно после Самары семья Ульяновых

    разделилась: мать и дети переехали в Москву, а Владимир — в Питер.
    «…ему не захотелось основаться в Москве, куда направилась вся наша
    семья вместе с поступающим в Московский университет братом Митей. Он решил
    поселиться в более живом, умственном и революционном также центре — Питере.
    Москву питерцы называли тогда большой деревней, в ней в те годы было еще
    много провинциального, а Володя был уже по горло сыт провинцией. Да,
    вероятно, его намерение искать связи среди рабочих, взяться вплотную за
    революционную работу заставляло его также предпочитать поселиться
    самостоятельно, не в семье, остальных членов которой он мог бы
    компрометировать».
    Итак, главная причина — жить в Питере, а не в Москве — состояла в том,
    что первопрестольная казалась тогда Владимиру Ильичу «большой деревней».
    Жить в деревне, даже в большой, дешевле… Но материальные обстоятельства
    Владимира Ульянова не волновали. Почему?
    В книге «Детские и юношеские годы Ильича» Анна Ильинична, обращаясь к
    «внучатам Ильича», поведала им, что после смерти отца в 1886 году «вся
    семья жила лишь на пенсию матери, да на то, что проживалось понемногу из
    оставшегося после отца». То есть дала понять: семья нуждалась.
    Дети, читая эту книгу, конечно, верили тете Ане. Но те дети, которым
    удалось посетить доммузей в бывшем Симбирске. могли засомневаться в
    мифической нужде Ульяновых даже после кончины кормильца. Я был свидетелем
    сцены, когда после посещения двухэтажного дома некий мальчишка-экскурсант
    выговаривал отцу, который привел его в музей: «А ты говорил, что Ленин из
    бедной семьи».
    Подобного дома нет в нашей стране сегодня ни у одного учителя, ни у
    одного врача, инженера, рабочего, офицера, чиновника!.. Такой возможности
    их как раз лишил бывший житель усадьбы на Московской улице, той самой, где
    сегодня музей.
    Общеизвестно, что мать Ленина Мария Александровна получала после кончины
    Ильи Николаевича Ульянова пенсию от государства в сумме 100 рублей. По
    нынешним временам сколько это, трудно сказать, особенно в годы невиданной
    прежде инфляции. Но известно, что самые лучшие сорта мяса, рыбы, масла
    стоили в Российской империи копейки за фунт…
    Но ста рублей в месяц не хватило бы на покупку хутора, лошади, мельницы,
    на поездки за границу, на переезды из города в город, на учебу детей в
    гимназии и университете…
    Именно такая жизнь семьи Ульяновых началась после кончины Ильи
    Николаевича. Что же в таком случае «проживалось понемногу из оставшегося от
    отца»?
    Как выяснил биограф Ленина Валентинов, у отца имелись не только личные
    сбережения, хранившиеся в банке, но и некое наследство, завещанное покойным
    одиноким братом.
    Деньги, полученные после продажи симбирского дома, вместе с этими
    банковскими суммами образовали некий «ульяновский фонд». Он-то и позволял
    большой семье не только арендовать многокомнатные квартиры, но и купить
    хутор под Самарой, которым семья владела до 1897 года.
    Марии Александровне принадлежала также часть имения в Кокушкино, о
    котором непременно упоминают биографы вождя.
    Хутор Алакаевка, 83,5 десятины земли, купили за 7500 рублей. Хозяйством
    молодой Владимир Ильич не захотел заниматься, чтобы не вступать в конфликт
    с крестьянами. Конфликтовать было из-за чего. На всю деревню, на 34
    крестьянских двора приходилось 65 десятин, намного меньше, чем на одну
    семью Ульяновых. Землю они сдавали в аренду предпринимателю, а уж тот
    отстегивал каждый год, в зависимости от урожая, некий доход, о котором ни
    Анна Ильинична, никто другой из семьи Ульяновых не пишет.
    Упоминает об этом источнике и других финансовых основах семьи Владимир
    Ильич в письме к матери, относящемся как раз к тому времени, когда семья
    обосновалась в Москве, а он зажил самостоятельно в Питере:
    «Напиши, в каком положении твои финансы, — обращается к Марии
    Александровне сын в октябре 1893 года, — получила ли сколько-нибудь от
    тети? Получила ли сентябрьскую аренду от Крушвица, много ли осталось от
    задатка (500 р.) после расходов на переезд и устройство?»
    Как видим, молодой хозяин все держал в голове. Упомянутая тетя управляла
    имением Кокушкино, частью которого владела и ее сестра, Мария
    Александровна; упомянутый Крушвиц арендовал хутор Алакаевку и получал
    деньги с крестьян, которые затем пересылал владелице. все той же Марии
    Александровне. Она в свою очередь исправно переводила деньги сыну.
    «Попрошу прислать деньжонок: мои подходят к концу, — уведомлял
    новоявленный петербуржец мать… Оказалось, что за месяц с 9/IХ по 9/Х
    израсходовал всего 54 р. 30 коп. не считая платы за вещи (около 10 р.) и
    расходов по одному судебному делу (тоже около 10 р.)…»
    То есть за месяц ушло на житье в столице 74 рубля. Вся пенсия за отца,
    как уже говорилось, равнялась 100 рублям. Значит, чтобы помогать сыну Мария
    Александровна должна была иметь на расходы каждый месяц не сто рублей, а в
    несколько раз больше.
    Тщательно затушевывая материальную сторону жизни Ульяновых, изображая ее
    в красках серых, Анна Ильинична вскользь упоминает о заработке брата.
    падающем на то время, когда он писал матери письмо с просьбой «прислать
    деньжонок».
    «Осенью 1893 года Владимир Ильич переезжает в Петербург, где записывается
    помощником присяжного поверенного к адвокату Волкенштейну. Это давало ему
    положение, МОГЛО ДАВАТЬ ЗАРАБОТОК, (Выделено мною, — Л. К.). Несколько раз,
    но кажется все в делах по назначению. Владимир Ильич выступает защитником в
    Петербурге».
    Могло давать. Но не давало.
    «Биохроника» документально доказывает, что все свободное время, с утра до
    поздней ночи, уходило у Петербуржца на чтение классиков марксизма на
    русском языке и в оригинале на немецком языке, других
    политико-экономических сочинений. Вместо общения с клиентами собеседует
    Ульянов с новоявленными марксистами, посещает кружок студентов-технологов,
    выступает с рефератом, пишет статьи, ведет переписку с единомышленниками…
    И пишет собственное сочинение,
    В начале лета. взяв рукопись. Владимир Ульянов уезжает из Питера в
    Москву, чтобы провести лето в кругу семьи на даче. Под Москвой…

    Лев КОЛОДНЫЙ.

    Цикл «Ленин без грима»

    Под псевдонимом «Ильин»

    Заканчивался год 1895-й.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    Иванова, кв. 3″. Как видим, здесь указан не переулок, а близкая к нему
    Большая Бронная улица. Почему?
    Как полагают историки, адрес этот — мифический, выдуман читателем
    библиотеки «в целях конспирации», так как точно известно, что родные его
    тогда обитали в Большом Палашевском переулке. В другом месте он не
    останавливался.
    Умерший своей смертью академик Петр Павлович Маслов, в юности примкнувший
    к социал-демократам, участвовавший в революционном движении (отошел от
    политики после Октября), познакомился с Владимиром Ульяновым как раз в 1893
    году. Уже тогда Маспов поражен был целеустремленностью своего товарища,
    сосредоточенной на одном пункте, сводившейся к «основной революционной
    задаче», которая поглощала его ум и волю.
    Вспоминая молодость свою и Ленина, после его смерти, академик Маслов в
    «Экономическом бюллетене» опубликовал в 1924 году воспоминания, где
    приводится поразительное по откровенности размышление об отличительной
    особенности характера молодого Ульянова:
    «Может быть, я ошибаюсь, — писал Петр Маслов, — но мне кажется, что на
    все основные вопросы, которые можно поставить, его цельность дела дала бы
    такой ответ: «Что есть истина?» — «То, что ведет к революции и победе
    рабочего класса»; «Что нравственного?» — «То, что ведет к революции»; «Кто
    друг?» — «Тот, кто ведет к революции»; «Кто враг?» — «Тот, кто ей мешает»;
    «Что является целью жизни?» — «Революция»; «Что выгодно?» — «То, что ведет
    к революции».
    Такой вот моральный кодекс революционера. Из этой цитаты во многих
    изданиях исключался вопрос, касающийся нравственности. И не случайно.
    Запись в регистрационной книге библиотеки — одно ив документальных
    доказательств сформировавшейся в молодости безнравственности Ленина. Если
    требовалось солгать «во имя революции», то тут же появлялась очередная
    ложь, маленькая или большая. Сначала — из уст помощника присяжного
    поверенного (адвоката), а в конечном счете — из уст главы правительства.
    В отличие от анкет, что заполняют сейчас читатели наших библиотек, та
    старая, Румянцевская, содержала только три вопроса: фамилия, имя, отчество.
    Профессия. Место жительства. Ни о партийность, ни о национальности, ни о
    образовании. прочих подробностях дореволюционный формуляр не интересовался.
    Биографы Ленина, которые пытались выяснить его происхождение,
    национальность предков — сурово наказывались. Так, на двадцать с лишним лет
    была изъята из библиотек книга М. Шагинян «Семья Ульяновых», а сама она, по
    ее признанию, «порядком пострадала» из-за того что открыла калмыцкое начало
    в роде отца, чем воспользовались немецко-фашистские газеты в 1937 году. Как
    выяснила писательница, бабушка Ленина со стороны отца «вышла из уважаемого
    калмыцкого рода», кроме того, и в жилах русского деда Николая Ульянова
    текла калмыцкая кровь.
    То, что фашистские газеты Германии придали этому обычному среди уроженцев
    Волги факту некое значение и затрубили о нем в газетах, вполне понятно. На
    то они фашисты, расисты, преступники.
    Но вот почему по инициативе казалось бы, интернационалиста,
    марксиста-ленинца товарища Сталина и его соратников принимается решение ЦК
    ВКП(б) от 5 августа 1938 года «О романе Мариэтты Шагинян «Билет по
    истории», часть 1, «Семья Ульяновых», которое отправляет книгу Шагинян в
    застенок спецхранов и на костер именно за это генеалогическое открытие?
    Разве большевики — расисты?
    Попало тогда и вдове Ленина, которая, прочитав роман в рукописи, «не
    только не воспрепятствовала его появлению, но, как сказано в решении,
    всячески поощряла Шагинян по различным сторонам жизни Ульяновых и тем самым
    несла полную ответственность за эту книжку». Вот такими безграмотными
    невнятными словами, таким фиговым листком прикрывалась явная фашистская
    нагота, сущность сталинско — большевистского партийного решения
    относительно «поощрения по различным сторонам жизни Ульяновых».
    До недавних дней абсолютный запрет накладывался на генеалогические
    исследования по линии деда Александра.
    Если крестьянское, русское прошлое Николая Ульянова биографам позволяли
    описывать в мельчайших подробностях, то прошлое Александра Бланка
    представлялось в самых общих словах. Достаточно посмотреть на стенд музея
    В, И. Ленина в Москве, чтобы увидеть, как скрывается «не арийское»
    происхождение деда по линии матери.
    Единственное, что позволили Шагинян, это сообщить «Александр Дмитриевич
    Бланк был родом из местечка Староконстантиново Волынской губернии». Но
    сказать, что именем Александр, как и отчеством Дмитриевич, дед Ленина
    обзавелся на 21-м году жизни после крещения, принятия православия, а до
    того его звали Израилем, писательница, под страхом изъятия книги,
    проинформировать не могла.
    Изъяли в шестидесятые годы все документы из ленинградских архивов,
    обнаруженные А. Перовым и М. Штейном, где сообщалось о желании братьев
    Бланк перейти из иудейской в православную веру. Это позволило им поступить
    в военно-медицинскую академию и получить всe права подданных российского
    императора.
    — Мы вам не позволим позорить Ленина! — заявили одному из
    первооткрывателей документов о происхождении деда вождя в Смольном.
    — А что, быть евреем позор? — спросил обескураженный историк.
    — Вам этого не понять, ответили номенклатурные ревнители чистоты
    ленинской крови в штабе революции. Той самой революции, которая сулила всем
    своим приверженцам свободу от всякого национального гнета. Сулить-то
    сулила, да только практике многим выпускникам институтов и университетов,
    заполняя анкеты, приходилось, при попытке занять высокую должность,
    отвечать на пресловутый пятый пункт, после чего специалисты органов по
    чистоте крови проводили специфические «изыскания» по обеим линиям. Если бы
    таким любопытством обладали царские чиновники, если бы они
    руководствовались при решении кадровых вопросов инструкциями, которые
    разрабатывались на Старой и Лубянской площадях, — не видать бы нашему вождю
    ни диплома юридического факультета, ни заграничного паспорта. Ведь у него
    за рубежом, а также на петербургских кладбищах по линии матери покоились
    десятки родственников с совсем не чистозвонными фамилиями: Гросшопф
    (бабушка), Готлиб (прадедушка), Эстедт (прабабушка), то есть явно немцы и
    прочие разные шведы. Ну, а что в далеком прошлом творилось по линии Израиля
    Бланка — никто и не пытался узнать, не дай Бог…
    Сам же Владимир Ильич Ульянов родными языками называл русский и немецкий.
    По национальности считал себя, естественно, русским, уроженцем Волги,

    волжанином. Был потомственным дворянином, поскольку его отец, Илья Ульянов,
    став действительным статским советником, получил права дворянина, которые
    мог передавать по наследству…

    Лев Колодный

    Цикл «Ленин без грима»

    «Ульяновский фонд»

    Что известно о первом пребывании Владимира Ульянова в Москве, в Большом
    Палашевском переулке?
    В воспоминаниях брата Дмитрия Ильича, продиктованных в старости,
    говорится:
    «В Москве первая наша квартира была в Большом Палашевском переулке —
    близко от Сытина переулка, район Большой и Малой Бронной, около Тверского
    бульвара. Помню, что дом церковный. Тогда номера домов в Москве в ходу не
    были, и я помню, что Владимир Ильич еще смеялся, говорил: «Что же Москва
    еще номеров не ввела — дом купца такого-то или дом купчихи такой-то». Адрес
    ему еще такой попался: «Петровский парк, около Соломенной сторожки». Он
    возмущался: «Черт знает, что за адрес, не по-европейски».
    Таким обыденным было явление Ильича в Палашах, как постаромоскоески
    назывался район Палашевских переулков, известный близостью к Тверской,
    заурядными каменными строениями, среди которых несколько принадлежало
    церкви Рождества Христова. Она стояла вблизи них, в Малом Палашевском
    переулке (уничтожена после революции).
    После того как Ульяновы обосновались в Москве, Владимир Ильич стал
    регулярно приезжать к родным: по праздникам и летом, когда семья
    перебиралась на дачу.
    В начале 1894 года состоялось первое его публичное выступление в Москве,
    свидетелем которого оказалось несколько десятков человек…
    По описанию участника этого нелегального собрания Владимира Бонч-Бруевича
    можно представить, сколько усилий тратили тогдашние диссиденты, чтобы
    замести следы, уйти от филеров.
    «Я в этот день принял все меры, чтобы явиться туда совершенно «чистым», —
    пишет В. Д. Бонч-Бруевич в статье «Моя первая встреча с В. И. Лениным».
    Спустя битый час после конных и пеших перемещений наш конспиратор
    произнес пароль и оказался в просторной квартире, где собралась большая
    группа интеллигентов, решивших послушать реферат народника Василия
    Воронцова.
    В группе собравшихся и увидел впервые Бонч-Бруевич своего будущего шефа
    по службе в «рабоче-крестьянском правительстве».
    Это, по его словам, «был темноватый блондин с зачесанными немного
    вьющимися волосами, продолговатой бородкой и совершенно исключительным
    громадным лбом, на который все обращали внимание».
    Поразил он полемическим выступлением, длившимся минут сорок, поразил
    памятью, способностью цитирования без бумажки. Естественно, что без бумажки
    говорил он все это время.
    Своего оппонента, почтенного, пожилого писателя, молодой Петербуржец
    наградил серией негативных эпитетов. Теорию его назвал «обветшалым
    теоретическим багажом», «старенькой и убогой», а лично выступавшего обозвал
    «господином почтенным референтом», который не имеет о марксизме «ни
    малейшего понятия». Писатель не обиделся, даже оживился после столь
    яростного обличения, поприветствовал Петербуржца, имени которого так же,
    как все, не знал, более того, даже поздравил марксистов, что у них
    появилась восходящая звезда, которой пожелал успеха.
    Вряд ли услышал эти слова покрасневший от волнения оппонент, поскольку,
    как пишет В. Бонч-Бруевич, после выступления сразу же исчез из его поля
    зрения. На то и конспиратор.
    Присутствовавшая на том собрании Анна Ильинична пригласила Бонча домой.
    Соблюдая правила конспирации, молодые революционеры разошлись: Анна
    Ильинична одним путем, Владимир Дмитриевич — другим, чтобы не привлечь
    внимания охранки.
    Каково же было удивление Бонча, когда за семейным столом в квартире
    Ульяновых он увидел Петербуржца, в тот семейный вечер так и не
    представившегося гостю своим именем.
    Сидя за столом, будущий соратник и наперсник услышал впервые во время
    оживленной беседы скептическое ленинское «гм, гм», которым выражалось
    множество оттенков чувств, в частности ирония, сомнение, услышал также
    известное нам всем обращение «батенька».
    — Расскажите-ка вы, батенька, — обратился якобы молодой будущий вождь к
    столь же тогда молодому будущему управляющему делами советского
    правительства, — что у вас здесь делается в Москве. Мне говорят, что вы
    имеете хорошие социал-демократические связи. И, не спрашивая имени-отчества
    Петербуржца, Бонч-Бруевич все взял да и рассказал, не таясь, вроде бы
    отчитался о проделанной работе, хоть сам считал себя конспиратором, как мы
    выдели, часами разгуливал по задворкам, чтобы не привлечь к себе внимание
    полиции. Значит, было что скрывать.
    Только через год от Анны Ильиничны узнал «батенька» Бонч, что выступавший
    против народника Воронцова блистательный Петербуржец не кто иной, как
    Владимир Ульянов, ее родной брат. Десятки лет спустя, в 1923 году, получил
    Бонч-Бруевич из бывшего полицейского архива фотографию донесения в
    департамент полиции, где агентом охранного отделения подробно
    описывалось… то самое тайное собрание на Арбатской площади, которое
    состоятельные революционеры тщательно скрывали, колеся по Москве на
    извозчиках. Агент, оказывается. все тогда и увидел, и услышал. Он
    докладывал начальству:
    «Присутствовавший на вечере известный обоснователь теории народничества
    писатель «В. В.» (врач Василий Павлович Воронцов) вынудил своей
    аргументацией Давыдова замолчать, так что защиту взглядов последнего принял
    на себя некто Ульянов (якобы брат повешенного), который и провел эту защиту
    с полным знанием дела».
    Как видим, московская полиция знала, кто скрывался под именем
    Петербуржца, знала то, что скрывали от Бонч-Бруевича и собравшихся
    слушателей. Узнала она вскоре точно и в каких отношениях состоял «некто
    Ульянов» с повешенным Ульяновым…
    Владимир Ульянов предчувствовал, что московское выступление ему даром не
    пройдет. Как вспоминает Анна Ильинична, ее брат «ругал себя», что
    раззадоренный апломбом, с которым выступал народник «В. В.», ввязался в
    полемику в недостаточно конспиративной обстановке. После того выступления
    он «даже рассердился на знакомую, приведшую его на эту вечеринку, что она

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    Лев Колодный
    Цикл «Ленин без грима»

    Лев Колодный

    Цикл «Ленин без грима»

    Явление вождя в Палашах

    «Время — начинаю про
    Ленина рассказ».

    В. Маяковский.

    В образе питерского рабочего в волосатом парике под кепкой, гладко
    выбритый, по подложных документам на имя Константина Петровича Иванова
    предстает Ленин на фотографии, сделанной в августе 1917 года. Таким
    неузнаваемым выглядел он, когда за ним безуспешно охотились «ищейки
    Временного правительства», как пишут учебники истории СССР.
    В другой завалящейся кепке и одежде, со щекой, перевязанной грязной
    тряпкой, похожий на бродягу, явился нежданно-негаданно Ильич в Смольный,
    когда его соратники круто заварили кашу Октябрьской революции.
    Наш вождь любил перевоплощения.
    В годы первой русской революции вернулся однажды Ильич из-за границы
    домой в таком виде, что родная жена его не узнала: со сбритой бородой и
    усами, под соломенной шляпой. Тогда же видели его в Москве в больших синих
    очках, какие носили слабовидящие…
    Да, уважал маскарады Владимир Ильич, макияж, грим, парики. пользовался
    ими, как артист, Парик, тряпку со щеки долго не снимал, даже попав в штаб
    революции, гудящий, как растревоженный улей.
    Когда избавился от необходимости прибегать к парикам, за дело взялись
    партийные публицисты и представили миру Ильича в образе пролетарского
    вождя, пророка ленинизма, в гриме святого трудящихся всех стран.
    Наше время снимает с лица Ленина этот мастерский грим. Кажется, на сей
    раз «всерьез и надолго», по-видимому, навсегда. Очень не хотят такой
    разгримировки пикетчики, толпящиеся перед входом в музей В. И. Ленина, на
    Красной площади перед Мавзолеем, где дальше отступать им некуда — за ним
    саркофаг вождя.
    Им, пикетчикам, посвящаю цикл очерков «Ленин без грима».

    * * *

    На московскую землю Владимир Ильич Ульянов ступил в конце лета 1890 года,
    когда ему было двадцать лет.
    «Впервые В. И. Ленин приехал в Москву не позднее 20 августа (1 сентября)
    1890 г., когда направлялся из Самары в Петербург для переговоров о сдаче
    экстерном государственных экзаменов при Петербургском университете за курс
    юридического факультета». Это первая цитата, которую делаю из известной,
    выходившей не раз книги «Ленин в Москве и Подмосковье», составленной
    стараниями сотрудников бывшего института истории партии МГК и МК КПСС, при
    помощи краеведов, журналистов.
    Мне могут сказать: «Что нового можно рассказать на эту тему, если она
    разрабатывалась, как золотая жила, десятки лет усилиями множества людей?».
    Не собираюсь открывать новые ленинские места в Москве, хотя это и
    возможно, несмотря на тотальные поиски. Несколько лет назад побывал я в
    одной коренной московской семье, где увидел бюст вождя, отлитый из чугуна
    сразу после его смерти, хранимый как реликвия. Увидел старинные часы фирмы
    «Мозер» в серебряном футляре, по преданию, подаренные самим Лениным
    покойному московскому рабочему-партийцу из этой семьи в благодарность за
    предоставленный в 1906-1907 гг. ночлег в доме, располагавшемся некогда в
    восточной части города, где жили пролетарии.
    Дом этот, деревянный, одноэтажный, сохранился только на семейной
    фотографии. У меня нет сомнений, что в один из приездов до Октября в
    промежутке между эмиграциями Ленин мог однажды заночевать на глухой окраине
    в семье рабочего, проверенного партийца. Из этой семьи вышел в люди будущий
    начальник нашей знаменитой Таганской тюрьмы, назначенный на ответственную
    должность за заслуги перед революцией.
    Однако никаких документов, подтверждавших этот факт ленинской биографии,
    не сохранилось, кроме воспоминаний преклонных лет москвички. Она, якобы,
    видела основателя партии, будучи ребенком, когда Ленин оказался в их доме,
    а уходя, оставил щедрый подарок — карманные часы.
    Поскольку, повторяю, документов никаких нет и найти их практически
    невозможно, то и написать об этом факте, когда я узнал о нем, оказалось
    нельзя: разрешения на такую публикацию институт истории партии никакому бы
    автору не дал. Своего корреспондента, члена этой семьи, если память мне не
    изменяет, Николая Ивановича Какурина, просил я написать все, что ему было
    известно об этом эпизоде, чтобы хоть какой-то документ в архиве остался. Но
    не сумел его вдохновить на такой труд. И сам не вдохновился, чтобы
    преодолеть моральные трудности. Маячил перед глазами образ начальника
    Таганской тюрьмы в командирской гимнастерке и с шашкой на боку, увиденный
    мною на фотографии. Он-то и стал преградой на пути к стиранию еще одного
    «белого пятна» в биографии нашего учителя и вождя. Не хотелось идти по
    следам тюремщика, даже если по ним представлялась возможность выйти на
    явный ленинский след. Хотя, вообще говоря, это интересная работа — пройтись
    по пыльным тропинкам коммунистических тюремщиков с дореволюционным
    партийным стажем.
    Каждая из таких дорожек приведет рано или поздно к тракту или шоссе,
    магистральному пути, каким вошел в историю товарищ Ленин…
    Но мы никуда не будем сворачивать с главного маршрута, который проложил
    лично Владимир Ильич своими ногами по Москве, хотя, казалось бы, писано об
    этом переписано,
    Однако многое пока неясно, многие факты трактовались искаженно, многие
    замалчивались выпадали из поля зрения авторов Ленинианы… Поэтому и надо
    писать.

    Так вот, с берегов Волги экстерн Ульянов ездил сдавать экзамены в
    Петербургский университет. Для этого ему следовало приезжать в Москву на
    Рязанский вокзал (ныне Казанский), перебираться на Николаевский, чтобы
    ехать в Петербург. Почему с Рязанского вокзала да не направиться в
    московскую гостиницу, а оттуда в центр, в Московский университет,
    славившийся юридическим факультетом, где также можно было бы сдать
    экзамены? К слову сказать, экстернат в Московском университете
    просуществовал много лет, я в 1950 году чуть было не поступил на это
    захиревшее отделение, но его как раз тогда прихлопнули, переведя всех
    экстернов в заочники…
    Прибывающий тогда в Москву путешественник на Каланчевской площади
    чувствовал себя далеко от центра города, на его окраине. Нужно было нанять
    извозчика и по Домниковке, ныне не существующей, двинуться к Садовому
    кольцу, далее проследовать в гущу Москвы, где на площади около ста
    квадратных километров проживало около миллиона жителей. Всех, по головам,
    пересчитали по переписи 1898 года, когда число москвичей уже перевалило за
    миллион. То есть наша Москва была в десять раз меньше, чем сегодня: и по
    территории, и по населению. Но и тогда она была Москвой, с Кремлем,
    десятками монастырей и сотнями церквей, Московским университетом и
    консерваторией, галереей братьев Третьяковых и библиотекой Румянцевского
    музея, Большим и Малым театрами, множеством торговых рядов, тьмой
    трактиров, меблированных комнат, ресторанов, подворий.
    Московский городской голова внедрял в быт водопровод, канализацию, строил
    новые Верхние торговые ряды, здание городской думы… Москва была
    крупнейшим культурным центром, где появлялись на свет симфонии и оперы
    Чайковского, романы Льва Толстого, рассказы Чехова, картины Левитана,
    дворцы Шехтеля, где издавалшсь десятки журналов и газет, множились
    тигюграфии и издательства…
    Однако, как мы знаем, наисильнейшее воздействие оказали на будущего вождя
    другие источники вдохновения, а особенно писатель, создавший в царской
    тюрьме роман под названием «Что делать?»…
    Неизвестно, останавливался ли Владимир Ульянов в Москве на пути в Питер,
    чтобы осмотреть ее достопримечательности, и если задерживался, то на какой
    срок. Обстоятельства складывались так, что вслед за старшими детьми в семье
    устремился он за образованием в столицу империи.
    Первым проторил путь в университет Александр Ульянов, подававший большие
    надежды в науке; в Питер проследовала и литературно — одаренная Анна
    Ульянова. Старший брат, как известно, принял участие в покушении на
    императора Александра III, к счастью, не удавшемся. За что был казнен
    вместе с друзьями — заговорщиками, последовавшими тернистым путем «Народной
    воли», державшей в страхе семью Романовых.
    В отличие от старшего брата и старшей сестры Владимир не поехал в
    столицу, а поступил в Казанский университет, откуда его вскоре исключили за
    участие в студенческих волнениях, выслав в родовое имение деда — Кокушкино,
    под Казанью. Спустя год с небольшим, отсидевшись в деревне, после
    неоднократных ходатайств с просьбой разрешить завершить высшее образование,
    Владимир Ульянов, брат повешенного государственного преступника, получил на
    это право. Выбор пал на Петербургский университет. Почему?
    В Петербурге решила учиться любимая Владимиром сестра Ольга, девушка
    талантливая, подавшая в августе 1890 года прошение на Высшие женские курсы.
    Девушех в университет по тогдашним правилам не принимали. В том же августе
    приезжает в Питер и ее брат.
    На следующий год четыре раза наведывался он в университет, совершая
    дальние путешествия с берегов Волти через Москву к берегам Новы. Вскоре
    Ольга умирает от тифа. На Волховом кладбище появляется первая могила
    Ульяновых.
    Поредевшая семья после кончины отца, казни брата, и, смерти сестры, после
    отделения решившего жить в Петербурге Владимира, переезжает с Волги на
    постоянное место жительства в Москву. Это событие произошло в конце лета
    1893 года, когда пришла пора поступать в университет младшему сыну в семье
    Дмитрию, выбравшему медицинский факультет университета.
    — Нам это все известно, — слышу раздраженные голоса тех, кто пикетирует
    мавзолей В, И. Ленича. Но известно ли пикетчикам. многие из которых
    перешагнули сегодня черту бедности, на чем основывалось благосостояние
    семьи, обожаемого ими вождя? Чем обьяснить, что Ульяновы, оставшись без
    кормильца, могли свободно переезжать из города в город — из Симбирска в
    Казань, из Казани в Самару, из Самары в Москву, жить в хороших домах при
    полном достатке на квартирах как зимих, так и летних?
    Это объясняется тем высоким положением, какое занимали в империи врачи и
    учителя.
    Врачом (последняя должность — доктор Златоустовской оружейной фабрики)
    был дед Александр Бланк, по специальности врач-хирург и акушер, по
    призванию бальнеолог, знаток водолечения.
    Учителем был отец Илья Ульянов, служивший директором народных училищ
    губернии, удостоившийся чина действительного статского советника (по табели
    о рангах на штатской службе — приравнивался к чину генерала на военной
    службе). Оба — отец и дед почти всем, что заработали, были обязаны только
    себе. Жены их, естественно, не служили, занимались детьми. Бланк оставил
    дочерям имение в Кокушкино, усадьбу с землей, домом.
    Илья Ульянов владел городской усадьбой в Симбирске. Продав ее, семья
    могла купить хутор Алакаевку под Самарой, с домом и землей, где, как в
    Кокушкино, жили и летом, и зимой.
    Придя к власти, внук Бланка и сын Ульянова обещал, что народный учитель
    будет поставлен в Советской России в особое положение, в каком не пребывал
    при самодержавии. Слово сдержал. Учитель и врач, библиотекарь и инженер,
    артист и журналист, как любой интеллигент, оказались в числе наиболее
    низкооплачиваемых трудящихся в социалистическом отечестве.
    Никто из советских учителей, врачей не мог мечтать о таком количестве
    детей, о таком достатке, который имел провинциальный заводской врач Бланк и
    провинциальный деятель народного образования Ульянов…
    Итак, в августе 1893 года коренные волжане Ульяновы стали надолго
    москвичами, не испрашивая на то разрешения властей, не зная трудностей и
    мучений с «пропиской». Вдова Мария Александровна Ульянова. жившая на пенсию
    мужа, не только переезжала из города в город, но и давала блестящее
    образование всем детям, которые (при платном обучении) занимались в
    гимназиях, университетах и на высших женских курсах лучших городов.
    Первая московская квартира Ульяновых находилась в Большом Палашевском
    (ныне Южинский) переулке, в надстроенном позднее верхними этажами старом
    доме, невдалеке от Тверской.
    Неделю Владимир прожил с родными. Сохранился документ, подтверждающий
    пребывание его в Москве, запись в книге регистрации читателей библиотеки
    Румянцевского музея, относящаяся к 26 августа 1893 года:
    «Владимир Ульянов. Помощник присяжного поверенного. Б. Бронная, д.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

  • ПОЛИТИКА

    Всеобщая декларация прав человека

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Всеобщая декларация прав человека

    Статья 23.
    1. Каждый человек имеет право на труд, на свободный выбор работы,
    на справедливые и благоприятные условия труда и на защиту от
    безработицы.

    2. Каждый человек, без какой-либо дискриминации, имеет право на
    равную оплату за равный труд.

    3. Каждый работающий имеет право на справедливое и
    удовлетворительное вознаграждение, обеспечивающее достойное человека
    существование для него самого и его семьи и дополняемое, при
    необходимости, другими средствами социального обеспечения.

    4. Каждый человек имеет право создавать профессиональные союзы и
    входить в профессиональные союзы для защиты своих интересов.

    Статья 24.
    Каждый человек имеет право на отдых и досуг, включая право на
    разумное ограничение рабочего дня и на оплачиваемый периодический
    отпуск.

    Статья 25.
    1. Каждый человек имеет право на такой жизненный уровень, включая
    пищу, одежду, жилище, медицинский уход и необходимое социальное
    обслуживание, который необходим для поддержания здоровья и
    благосостояния его самого и его семьи, и право обеспечения на случай
    безработицы, болезни, инвалидности, вдовства, наступления старости или
    иного случая утраты средств к существованию по независящим от него
    обстоятельствам.

    2. Материнство и младенчество дают право на особое попечение и
    помощь.Все дети, родившиеся в браке или вне брака, должны пользоваться
    одинаковой социальной защитой.

    Статья 26.
    1. Каждый человек имеет право на образование. Образование должно
    быть бесплатным по меньшей мере в том, что касается начального и
    полного образования. Начальное образование должно быть обязательным.
    Техническое и профессиональное образование должно быть общедоступным,
    и высшее образование должно быть одинаково доступным для всех на
    основе способностей каждого.

    2. Образование должно быть направлено к полному развитию
    человеческой личности и к увеличению уважения к правам человека и к
    основным свободам. Образование должно содействовать взаимопониманию,
    терпимости и дружбе между всеми народами, расовыми и религиозными
    группами и должно содействовать деятельности Организации Объединенных
    Наций по поддержанию мира.

    3. Родители имеют право приоритета в выборе вида образования для
    своих малолетних детей.

    Статья 27.
    1. Каждый человек имеет право свободно участвовать в культурной
    жизни общества, наслаждаться искусством, участвовать в научном
    прогрессе и пользоваться его благами.

    2. Каждый человек имеет право на защиту его моральных и
    материальных интересов, являющихся результатом научных, литературных
    или художественных трудов, автором которых он является.

    Статья 28.
    Каждый человек имеет право на социальный и международный порядок,
    при котором права и свободы, изложенные в настоящей Декларации, могут
    быть полностью осуществлены.

    Статья 29.
    1. Каждый человек имеет обязанности перед обществом, в котором
    только и возможно свободное и полное развитие его личности.

    2. При осуществлении своих прав и свобод каждый человек должен
    подвергаться только таким ограничениям, какие установлены законом
    исключительно с целью обеспечения должного признания и уважения прав и
    свобод других и удовлетворения справедливых требований морали,
    общественного порядка и общего благосостояния в демократическом
    обществе.

    3. Осуществление этих прав и свобод ни в коем случае не должно
    противоречить целям и принципам Организации Объединенных Наций.

    Статья 30.
    Ничто в настоящей Декларации не может быть истолковано как
    предоставление какому-либо государству, группе лиц или отдельным лицам
    права заниматься какой-либо деятельностью или совершать действия,
    направленные к уничтожению прав и свобод, изложенных в настоящей
    Декларации.

    Организация Объединенных Наций. Официальные отчеты первой части
    третьей сессии Генеральной Ассамблеи, А/810.-С. 39-42.

    Страницы: 1 2

  • ПОЛИТИКА

    Всеобщая декларация прав человека

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Всеобщая декларация прав человека

    ВСЕОБЩАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ
    прав человека
    10 декабря 1948 года

    ПРЕАМБУЛА

    Принимая во внимание, что признание достоинства, присущего всем
    членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является
    основой свободы, справедливости и всеобщего мира; и
    принимая во внимание, что пренебрежение и презрение к правам
    человека привели к варварским актам, которые возмущают совесть
    человечества, и что создание такого мира, в котором люди будут иметь
    свободу слова и убеждений и будут свободны от страха и нужды,
    провозглашено как высокое стремление людей; и
    принимая во внимание, что необходимо, чтобы права человека
    охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не
    был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию
    против тирании и угнетения; и
    принимая во внимание, что необходимо содействовать развитию
    дружественных отношений между народами; и
    принимая во внимание, что народы Объединенных Наций подтвердили в
    Уставе свою веру в основные права человека, в достоинство и ценность
    человеческой личности и равноправие мужчин и женщин и решили
    содействовать социальному прогрессу и улучшению условий жизни при
    большей свободе; и
    принимая во внимание, что всеобщее понимание характера этих прав
    и свобод имеет огромное значение для полного выполнения этого
    обязательства,
    Генеральная Ассамблея,
    провозглашает настоящую Всеобщую декларацию прав человека в качестве
    задачи, к выполнению которой должны стремиться все народы и все
    государства с тем, чтобы каждый человек и каждый орган общества,
    постоянно имея в виду настоящую Декларацию, стремились путем
    просвещения и образования содействовать уважению этих прав и свобод и
    обеспечению путем национальных и международных прогрессивных
    мероприятий всеобщего и эффективного признания и осуществления их
    как среди народов государств — членов Организации, так и среди народов
    территорий, находящихся под их юрисдикцией.

    Статья 1.
    Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и
    правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении
    друг друга в духе братства.

    Статья 2.
    Каждый человек должен обладать всеми правами и всеми свободами,
    провозглашенными настоящей Декларацией, без какого бы то ни было
    различия, как-то в отношении расы, цвета кожи, пола, языка, религии,
    политических или иных убеждений, национального или социального
    происхождения, имущественного, сословного или иного положения.
    Кроме того, не должно проводиться никакого различия на основе
    политического правового или международного статуса страны или
    территории, к которой человек принадлежит, независимо от того,
    является ли эта территория независимой, подопечной,несамоуправляющейся
    или как-либо иначе ограниченной в своем суверенитете.

    Статья 3.
    Каждый человек имеет право на жизнь, на свободу и на личную
    неприкосновенность.

    Статья 4.
    Никто не должен содержаться в рабстве или в подневольном
    состоянии; рабство и работорговля запрещаются во всех видах.

    Статья 5.
    Никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным
    или унижающим его достоинство обращению и наказанию.

    Статья 6.
    Каждый человек, где бы он ни находился, имеет право на признание
    его правосубъектности.

    Статья 7.
    Все люди равны перед законом и имеют право, без всякого различия,
    на равную защиту закона. Все люди имеют право на равную защиту от
    какой бы то ни было дискриминации, нарушающей настоящую Декларацию, и
    от какого бы то ни было подстрекательства к такой дискриминации.

    Статья 8.
    Каждый человек имеет право на эффективное восстановление в
    правах компетентными национальными судами в случае нарушения его
    основных прав, предоставленных ему конституцией или законом.

    Статья 9.
    Никто не может быть подвергнут произвольному аресту, задержанию
    или изгнанию.

    Статья 10.
    Каждый человек, для определения его прав и обязанностей и для
    установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения,
    имеет право, на основе полного равенства, на то, чтобы его дело было
    рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости
    независимым и беспристрастным судом.

    Статья 11.

    1. Каждый человек, обвиняемый в совершении преступления, имеет
    право считаться невиновным до тех пор, пока его виновность не будет
    установлена законным порядком путем гласного судебного разбирательства,
    при котором ему обеспечиваются все возможности для защиты.

    2. Никто не может быть осужден за преступление на основании
    совершения какого-либо деяния или за бездействие, которые во время их
    совершения не составляли преступления по национальным законам или по
    международному праву. Не может также налагаться наказание более тяжкое,
    нежели то, которое могло быть применено в то время, когда преступление
    было совершено.

    Статья 12.
    Никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его
    личную и семейную жизнь, произвольным посягательствам на
    неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его
    честь и репутацию. Каждый человек имеет право на защиту закона от
    такого вмешательства или таких посягательств.

    Статья 13.
    1. Каждый человек имеет право свободно передвигаться и выбирать
    себе местожительство в пределах каждого государства.

    2. Каждый человек имеет право покидать любую страну, включая свою
    собственную, и возвращаться в свою страну.

    Статья 14.
    1. Каждый человек имеет право искать убежища от преследования в
    других странах и пользоваться этим убежищем.

    2. Это право не может быть использовано в случае преследования, в
    действительности основанного на совершении неполитического
    преступления, или деяния, противоречащего целям и принципам
    Организации Объединенных Наций.

    Статья 15.
    1. Каждый человек имеет право на гражданство.

    2. Никто не может быть произвольно лишен своего гражданства или
    права изменить свое гражданство.

    Статья 16.
    1. Мужчины и женщины, достигшие совершенолетия, имеют право без
    всяких ограничений по признаку расы, национальности или религии
    вступать в брак и основывать семью. Они пользуются одинаковыми правами
    в отношении вступления в брак, во время состояния в браке и во время
    его расторжения.

    2. Брак может быть заключен только при свободном и полном
    согласии обеих вступающих в брак сторон.

    3. Семья является естественной и основной ячейкой общества и
    имеет право на защиту со стороны общества и государства.

    Статья 17.
    1. Каждый человек имеет право владеть имуществом как единолично,
    так и совместно с другими.

    2. Никто не должен быть произвольно лишен своего имущества.

    Статья 18.
    Каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии;
    это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу
    исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с
    другими, публичным или частным порядком в учении, богослужении и
    выполнении религиозных и ритуальных порядков.

    Статья 19.
    Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное
    выражение их; это право включает свободу беспрепятственно
    придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и
    распространять информацию и идеи любыми средствами независимо от
    государственных границ.

    Статья 20.
    1. Каждый человек имеет право на свободу мирных собраний и
    ассоциаций.

    2. Никто не может быть принуждаем вступать в какую-либо
    ассоциацию.

    Статья 21.
    1. Каждый человек имеет право принимать участие в управлении
    своей страной непосредственно или через посредство свободно избранных
    представителей.

    2. Каждый человек имеет право равного доступа к государственной
    службе в своей стране.

    3. Воля народа должна быть основой власти правительства; эта воля
    должна находить себе выражение в периодических и нефальсифицированных
    выборах, которые должны проводиться при всеобщем и равном
    избирательном праве, путем тайного голосования или же посредством
    других равнозначных форм, обеспечивающих свободу голосования.

    Статья 22.
    Каждый человек, как член общества, имеет право на социальное
    обеспечение и на осуществление необходимых для поддержания его
    достоинства и для свободного развитие его личности прав в
    экономической, социальной и культурных областях через посредство
    национальных усилий и международного сотрудничества и в соответствии
    со структурой и ресурсами каждого государства.

    Страницы: 1 2

  • КЛАССИКА

    Чайка

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

    одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим…
    (берет Тригорина за талию и отводит к рампе) так как я очень интересуюсь
    этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину
    Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

    Занавес

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

  • КЛАССИКА

    Чайка

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

    Маша. Двадцать восемь!
    Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!
    Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит
    образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только,
    что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше
    ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы
    рады, что у вас сын писатель?
    Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.
    Маша. Двадцать шесть!

    Треплев тихо входит и идет к своему столу.

    Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.
    Тригорин. Какая?
    Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручил мне
    заказать из нее чучело.
    Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!
    Маша. Шестьдесят шесть! Один!
    Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я
    испытываю такое беспокойство.
    Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

    Треплев закрывает окно.

    Маша. Восемьдесят восемь!
    Тригорин. У меня партия, господа.
    Аркадина (весело). Браво! Браво!
    Шамраев. Браво!
    Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте
    закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина
    будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свой рукописи, пойдем есть.
    Треплев. Не хочу, мама, я сыт.
    Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под
    руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькоеве…

    Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все
    уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

    Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написано). Я так много
    говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к
    рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное
    темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно (Зачеркивает.)
    Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание
    лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему
    легко… У него ма плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень
    от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий
    свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом
    ароматном воздухе… Это мучительно.

    Пауза.

    Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в
    новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах,
    пишет, потому что это свободно льется из его души.

    Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

    Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и
    смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?
    (Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты
    возвращается с Ниной Заречной.) Нина! Нина!

    Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

    (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь
    день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя
    добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.
    Нина. Здесь есть кто-то.
    Треплев. Никого.
    Нина. Заприте двери, а то войдут.
    Треплев. Никто не войдет.
    Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…
    Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я
    заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.
    Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь)
    Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?
    Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то
    странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих
    пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день
    ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.
    Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы
    смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все
    ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась
    войти. Давайте сядем.

    Садятся.

    Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло уютно… Слышите —
    ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под
    кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе
    лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет Господь всем бесприютным
    скитальцам…» Ничего. (Рыдает.)
    Треплев. Нина, вы опять… Нина!
    Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно
    вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит.
    Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на
    душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже

    писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот…
    Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас,
    мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем
    классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с
    любезностями. Груба жизнь!
    Треплев. Зачем в Елец?
    Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.
    Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии,
    но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить
    вас я не в силах, Нина. С тех пор как я потерял вас и как начал печататься,
    жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало,
    и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую
    землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется
    ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей
    жизни…
    Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?
    Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в
    подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь
    здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

    Нина быстро надевает шляпу и тальму.

    Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается; пауза.)
    Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь
    слезы.) Дайте воды…
    Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?
    Нина. В город.

    Пауза.

    Ирина Николаевна здесь?
    Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы
    она приехала.
    Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо
    убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть!
    (Поднимает голову.) Я — чайка… Нет, не то. Я- актриса. Ну да! (Услышав
    смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и
    смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну,
    да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и
    мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви,
    ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною,
    играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на
    сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда
    чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы
    подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать
    погубил… Сюжет для небольшого рассказа. Это не то… (Трет себе лоб.) О
    чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я
    играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя
    прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю,
    думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь
    знаю, понимаю. Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или
    пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье
    терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и
    когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.
    Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все
    еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не
    верую и не знаю, в чем мое призвание.
    Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою
    актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему
    руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…
    Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…
    Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко…
    Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите
    Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже
    сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю
    страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде. Костя! Помните? Какая
    ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие
    на нежные, изящные цветы… Помните?.. (Читает.) «Люди, львы, орлы и
    куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде,
    морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все
    жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи
    веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная
    луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком
    журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает
    порывисмо Треплева и убегает в стеклянную дверь.)
    Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом
    скажет маме. Это может огорчить маму… (В продолжение двух минут молча
    рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и
    уходит.)
    Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта…
    (Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

    Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом
    Шамраев и Тригорин.

    Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол.
    Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.
    Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится
    за ломберный стол.)
    Шамраев (подводит Тригорина к шкафу). Вот вещь, о которой я давеча
    говорил… (Достает из шкафа чучело чайки.) Ваш заказ.
    Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

    Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

    Аркадина (успуганно). Что такое?
    Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей подходной аптеке что-нибудь лопнуло.
    Не беспокойтесь. (Уходит в правую сверь, через полминуты возвращается.) Так
    и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою
    очарован…»
    Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне апомнило, как…
    (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…
    Дорн (прелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

  • КЛАССИКА

    Чайка

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

    хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и
    говорил отвратительно (дразнит себя), «и все и все такое, того, не того…
    E и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и
    не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне
    и все.
    Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.
    Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою. Дорн.
    Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не
    великодушно.
    Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!
    Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.
    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к
    жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.
    Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно
    боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих
    грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы
    двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только и всего.
    Сорин (смеется). Двадцать восемь…

    Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не
    отрывает от него глаз.

    Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.
    Треплев. Нет, ничего.

    Пауза.

    Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам
    больше понравился?
    Дорн. Генуя.
    Треплев. Почему Генуя?
    Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то
    вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой
    цели, туда-сюда, по ломаной лини, живешь с нею вместе, сливаешься с нею
    психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа,
    вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где
    теперь Заречная? Где она и как?
    Треплев. Должно быть здорова.
    Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?
    Треплев. Это, доктор, длинная история.
    Дорн. А вы покороче.

    Пауза.

    Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?
    Дорн. Знаю.
    Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к
    своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда
    не покидал прежних, а, по бесхарактерности, как-то ухитрился и тут и там.
    Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не
    удалась совершенно.
    Дорн. А сцена?
    Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Московй в дачном театре,
    потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время
    куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо,
    безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она
    талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.
    Дорн. Значит, все-таки есть талант?
    Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не
    хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее
    настроение и не настаивал на свидании.

    Пауза.

    Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от не
    письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я
    чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной,
    натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой.
    В «РусалкеЕ Мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла,
    что она чайка. Теперь она здесь.
    Дорн. То есть как здесь?
    Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в
    номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинична ездила, но она никого не
    принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в
    поле, в двух верстах отсюда. Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к
    городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала,
    что придет.
    Треплев. Не придет она.

    Пауза.

    Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже
    близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.)
    Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!
    Сорин. Прелестная была девушка.
    Дорн. Что-с?
    Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник
    Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.
    Дорн. Старый ловелас.

    Слышен смех Шамраева.

    Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…
    Треплев. Да, я слышу маму.

    Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

    Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы,
    многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…
    Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!
    Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете?
    Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!
    Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)
    Тригорин. Замужем?
    Маша. Давно.
    Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом
    нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже
    забыли старое и перестали гневаться.

    Треплев протягивает ему руку.

    Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым
    рассказом.
    Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

    Садятся.

    Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще
    заинтересованы вами, и меня все спрашивают про вас. Спрашивают: какой он,
    сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже немолоды.
    И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под
    всевдонимом. Вы таинственны, как Железная Маска.
    Треплев. Надолго к нам?
    Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и
    затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

    Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты
    ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья.
    Достают из шкафа лото.

    Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если
    утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то
    место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только
    возобновить в памяти место действия.
    Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.
    Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас
    посылали на станцию. Не гонять же опять.
    Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С
    вами связываться…
    Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…
    Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за
    ломберный стол.) Пожалуйте, господа.
    Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.)
    Прощайте, мамаша. (Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.) Я бы
    никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит;
    походка виноватая.)
    Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.
    Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять
    времени, а то скоро ужинать позовут.

    Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

    Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют
    в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная
    мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию?
    (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то
    ничего. (Сдает всем по три карты.)
    Треплев (перелистывая журнал). Свою повесть прочел, а моей даже не
    разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой
    двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)
    Аркадина. А ты, Костя?
    Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь (Уходит.)
    Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.
    Дорн. Слушаю-с.
    Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!
    Аркадина. Есть.
    Маша. Три!..
    Дорн. Так-с.
    Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!
    Шамраев. Не спеши.
    Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова
    кружится!
    Маша. Тридцать четыре!

    За сценой играют меланхолический вальс.

    Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот…
    (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)
    Шамраев. Да, это вещь…
    Маша. Пятьдесят!..
    Дорн. Ровно пятьдесят?
    Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не
    дура.
    Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.
    Шамраев. В газетах бранят его очень.
    Маша. Семьдесят семь!
    Аркадина. Охота обращать внимание.
    Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон.
    Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного
    живого лица.
    Маша. Одиннадцать!
    Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруща, тебе скучно?

    Пауза.

    Спит.
    Дорн. Спит действительны статский советник.
    Маша. Семь! Девяносто!
    Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы
    писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

  • КЛАССИКА

    Чайка

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

    Что ты?
    Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор…» Пригодится.
    (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные
    котлеты, разговоры…
    Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора
    уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут.
    Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести
    справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали
    когда-то… в «ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню,
    в «лисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не
    торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодрае они
    ограли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы
    попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запандю»…
    (Хохочет.)Запандю!..

    Пока он говорит, Яков хлопочет около чемодана, горничная приносит Аркадиной
    шляпу, манто, зонтик, перчатки: все помогают Аркадиной одеться. Из левой
    двери выглядывает повар, который немного походя входит нерешительно. Входит
    Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

    Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие.
    Может, захотите полакомиться…
    Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.
    Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! «сли что было не так, то простите.
    (Плачет.)
    Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот
    плакать не нужно.
    Полина Андреевна. Время наше уходит!
    Аркадина. Что же делать!
    Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери;
    проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать в конце концов. Я
    иду садиться (Уходит.)
    Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)
    Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, лето опять
    увидимся…

    Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

    Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.
    Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами
    довольны!
    Яков. Дай Бог час добрый!
    Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!
    Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну,
    не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

    Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда
    провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами,
    и опять уходит.

    Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.
    (Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.) Это вы? Мы
    уезжаем…
    Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич,
    я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже
    не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я
    уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.
    Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском базаре»… Дайте мне
    тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

    Пауза.

    Нина. Еще одну минуту…
    Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы
    скоро увидимся!

    Она склоняется к нему на грудь.

    Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти
    кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

    Продолжительный поцелуй.

    Занавес

    Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    Действие четвертое

    Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий
    кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои, Прямо
    стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной, в правом углу
    письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкаф с книгами, книги на
    окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком Полумрак. Слышно,
    как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша
    входят.

    Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.)
    Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя…
    Жить без него не может…
    Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это
    уже вторые сутки.
    Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.
    Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр.
    Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я

    вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.
    Маша. Ну, вот…

    Пауза.

    Медведенко. Поедем, Маша, домой!
    Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.
    Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек небось голоден.
    Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

    Пауза.

    Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.
    Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все
    ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.
    Медведенко. Поедем, Маша!
    Маша. Поезжай сам.
    Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.
    Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.
    Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?
    Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

    Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а
    Полина Андреевна постельное белье: кладут на турецкий диван, затем Треплев
    идет к своему столу и садится.

    Зачем это, мама?
    Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.
    Маша. Давайте я… (Постилает постель.)
    Полина Андреевна (вздохнув). Старый, что малый… (Подходит к письменному
    столу и, облокотившись, смотрит в рукопись; пауза.)
    Медведенко. Так я пойду. Прощай. Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте,
    мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)
    Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с Богом.
    Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

    Треплев молча подает руку: Медведенко уходит.

    Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас.
    Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава Богу, и деньги стали вам
    присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал…
    Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..
    Маша (постилая). Оставьте его, мама.
    Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

    Пауза.

    Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе
    знаю.

    Треплев встает из-за стола и молча уходит.

    Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!
    Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.
    Маша. Очень нужно!
    Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все
    понимаю. Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах.
    Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря
    погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести
    мужа в другой уезд. Как переедем туда, — все забуду… с корнем из сердца
    вырву.

    Через две комнаты играют меланхолический вальс.

    Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.
    Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не
    видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там. поверьте, в один месяц
    забуду. Пустяки все это.

    Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

    Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.
    Дорн. Вот тут и вертись.
    Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.
    Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики,
    когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только
    две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.
    Маша (мужу). Ты не уехал?
    Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!
    Маша (с горькой досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

    Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и
    Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, в сторону.

    Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.
    Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может, когда угодно,
    выходить в сад и там думать.

    Стучит сторж.

    Сорин. Где сестра?
    Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.
    Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен.
    (Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких
    лекарств.
    Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?
    Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на
    диван.) Это для меня постлано?
    Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.
    Сорин. Благодарю вас.
    Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»
    Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так,
    «Человек, который хотел». «L’homme, qui а voulu». В молодости когда-то

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

  • КЛАССИКА

    Чайка

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

    Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется,
    главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем
    лучше.
    Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек
    молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без
    будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его
    чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же в конце концов ему
    кажется, что он лишний в доме, чего он тут нахлебник, приживал. Понятная
    вещь, самолюбие…
    Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что
    ли…
    Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое
    лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно
    одеться по-человечески и все. Один и тот же сюртучишка он таскает три года,
    ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать
    за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.
    Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу…
    Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

    Сорин смеется.

    Нет!
    Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты
    великодушная, благородная женщина.
    Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!
    Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня
    ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает
    управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги
    мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не
    дают…
    Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили
    совсем.
    Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то
    того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и
    все.
    Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой
    мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

    Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

    Ему дурно!
    Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошлом… и все…
    Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто
    бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.
    Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду…
    понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)
    Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень
    на двух, вечером на трех…
    Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу
    идти…
    Медведенко. Ну вот, церемонии!.. (Он и Сорин уходят.)
    Аркадина. Как он меня напугал!
    Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг
    расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в
    городе целый год.
    Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

    Пауза.

    Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.
    Аркадина (достает из аптечного шкафа йодоформ и ящик с перевязочным
    материалом). А доктор опоздал.
    Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.
    Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера
    один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти
    совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня
    опять не сделаешь чик-чик?
    Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог
    владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые
    руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда
    был меленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку.
    Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства,
    мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?
    Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)
    Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе
    кофе пить…
    Аркадина. Это помню.
    Треплев. Богомольные они такие были.

    Пауза.

    В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно,
    как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем,
    зачем ты поддаешься влиянию этого человека?
    Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…
    Треплев. Однако когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль,
    благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!
    Аркадина. Какой вздор! Я сама прошу его уехать отсюда.
    Треплев. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него,
    а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется над нами… развивает
    Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.
    Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого
    человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.
    Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но
    прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.
    Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего

    больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать,
    утешение!
    Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех,
    коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили
    первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете
    вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни
    тебя, ни его!
    Аркадина. Декадент!..
    Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных
    пьесах!
    Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого
    водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!
    Треплев. Скряга!
    Аркадина. Оборвыш!

    Треплев садится и тихо плачет.

    Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.)
    Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости…
    Прости свою грешную мать. Прости меня, несчастную.
    Треплев (обнимает ее). Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит,
    я уже не могу писать… пропали все надежды…
    Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Он сейчас уедет, она опять тебя
    полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.
    Треплев (целует ей руки). Да, мама.
    Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не’ надо дуэли… Ведь не надо?
    Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это
    тяжело… выше сил…

    Входит Тригорин.

    Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкаф лекарства.) А повязку ужо доктор
    сделает…
    Тригорин (ищет в книжке). Страница 121…, строки II и 12… вот…
    (Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми
    ее».

    Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

    Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.
    Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди
    и позьми ее.
    Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?
    Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве
    чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?..
    Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.
    (Аркадиной.) Останемся еще на один день!

    Аркадина отрицательно качает головой.

    Останемся!
    Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою
    власть. Ты немного опьянел, отрезвись.
    Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя,
    взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на
    жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…
    Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?
    Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.
    Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!
    Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобой, а сам будто
    сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…
    Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя
    говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…
    Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная,
    прелестная, поэтическая, уносящая в мир грез, — на земле только она одна
    может дать счастье! Такой любви я не испытал еще … В молодости было
    некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта
    любовь, пришла, наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?
    Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!
    Тригорин. И пускай.
    Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)
    Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!
    Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не
    стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты
    обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни!
    (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство…
    (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня хотя на один час, то я не
    переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…
    Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)
    Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.)
    Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не
    пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, и эти
    прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой
    талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная
    надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового
    юмора… Ты можешь одним штрихом передать главное, что характерно для лица
    или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты
    думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа
    я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе
    правду, мой милый, чудный. Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..
    Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли…
    Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери
    меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…
    Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.)
    Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом,
    через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?
    Тригорин. Нет, уж поедем вместе.
    Аркадина. Как хочешь, вместе, так вместе…

    Пауза.

    Тригорин записывает в книжку.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10