• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    седобородый слуга, худой сухощавый урия, тащивший корзину с
    фруктами
    и ящик с золотыми кабульскими апельсинами; он стал умолять
    их почтить своим присутствием его хозяйку, расстроенную тем,
    что лама так давно не навещал ее.
    — Теперь я вспоминаю,— лама говорил так, будто
    приглашение явилось для него совершенной новостью,— она
    добродетельна, но чрезмерно болтлива.
    Ким сидел на краю коровьей кормушки, рассказывая сказки
    детям деревенского кузнеца.
    — Она попросит еще одного сына для своей дочери. Я не
    забыл ее,— сказал он.— Дай ей приобрести заслугу. Вели
    сказать, что мы придем.
    Они в два дня прошли одиннадцать миль по полям и,
    достигнув места, куда направлялись, увидели себя окруженными
    вниманием и заботой, ибо старуха соблюдала добрые традиции
    гостеприимства, чему учила и зятя, который был под башмаком у
    женской половины семьи и покупал душевное спокойствие, занимая
    деньги у ростовщика. Старость не умерила ее болтливости, не
    ослабила ее памяти, и, сидя за стыдливо забранным решеткой
    верхним окном, она в присутствии дюжины слуг осыпала Кима
    комплиментами, способными привести в полнейшее замешательство
    европейских слушателей.
    — Но ты все такой же бесстыдный щенок-сорванец, каким был
    на парао,— визжала она.— Я тебя не забыла. Вымойтесь и
    откушайте. Отец сына моей дочери ненадолго уехал. Поэтому мы,
    бедные женщины, сидим немые и никому не нужные.
    В доказательство чего она, не скупясь на слова, обратилась
    ко всем своим чадам и домочадцам с речью, длившейся до тех пор,
    пока не принесли еду и напитки, а вечером, попахивавшим дымком
    вечером, окрасившим поля тусклой медью и бирюзой, ей вздумалось
    приказать, чтобы паланкин ее поставили на неопрятном дворе под
    дымящими огнями факелов, и там она принялась болтать за не
    слишком тщательно задвинутыми занавесками.
    — Приди святой человек без спутника, я иначе встретила бы
    его, но с этим постреленком осторожность не помешает.
    — Махарани,— промолвил Ким, как всегда называя ее полным
    титулом,— разве моя вина, что не кто иной, как сахиб,
    полицейский сахиб, назвал махарани, чье лицо он…
    — Цыц! Это было во время паломничества. Когда мы
    путешествуем… Ты знаешь пословицу?
    — …Назвал махарани Разбивающей Сердца и Дарящей
    Наслаждения.
    — И ты помнишь об этом! Это правда. Так он говорил. То
    было в пору расцвета моей красоты.— Она закудахтала, как
    довольный попугай при виде куска сахара.— Теперь расскажи мне
    о своих похождениях… насколько это позволяет стыдливость.
    Сколько девушек и чьи жены висели на твоих ресницах? Вы пришли
    из Бенареса? Я съездила бы туда опять в нынешнем году, но моя
    дочь… у нас только два сына. Пхай! Вот что значит жить на
    этих плоских равнинах. Зато в Кулу мужчины — слоны. Но я
    хотела бы попросить у святого человека,— встань в сторонке,
    сорванец,— талисман против мучительнейших колик и ветров,
    которые в пору созревания манго одолевают старшего сына моей
    дочери. Два года назад он дал мне замечательный талисман.
    — О, святой человек!— сказал Ким, взглянув на
    раздраженное лицо ламы и заливаясь смехом.
    — Это правда, я дал ей талисман от ветров.
    — От зубов, от зубов, от зубов,— подхватила старуха.
    — Лечи их, если они больны,— с наслаждением процитировал
    Ким,— но ни в коем случае не занимайся колдовством. Вспомни,.
    что случилось с махратом.
    — Это было два сезона дождей назад; она извела меня своей
    навязчивостью,— вздохнул лама, как некогда вздыхал судья
    неправедный.— Так вот и выходит,— заметь себе это, мой чела,
    что даже те, которые стремятся идти по Пути, совращаются с него
    праздными женщинами. Когда ребенок был болен, она три дня кряду
    разговаривала со мной.
    — Аре! А с кем же мне еще говорить? Мать мальчика ни о
    чем не имела понятия, а отец… это было в холодные
    ночи.—«Молитесь богам»,— сказал он, воистину так, и,
    повернувшись на другой бок, захрапел.
    — Я дал ей талисман. Что может поделать старик? —
    Воздерживаться от действия — благо, исключая тех случаев,
    когда стремишься приобрести заслугу.
    — Ах, чела, если ты отречешься от меня, я останусь один
    на свете.
    — Во всяком случае молочные зубы у него прорезались
    легко,— сказала старуха.— Но все жрецы на один лад.
    Ким со строгостью кашлянул. Юноша не одобрял ее
    легкомыслия.
    — Не вовремя докучая мудрецу, навлечешь на себя беду. —
    У нас есть говорящая майна (скворец),— отповедь сопровождалась
    памятным Киму постукиваньем усыпанного драгоценностями
    указательного пальца.— Она гнездится над конюшнями и научилась
    подражать речи нашего домашнего жреца. Быть может, я
    не-достаточно почитаю своих гостей, но если бы вы видели, как
    он тыкал себя кулаками в животик, вздувшийся как созревшая
    тыква, и кричал: «Вот тут больно!», вы простили бы меня. Я
    наполовину склоняюсь к тому, чтобы взять лекарство у хакима. Он
    продает их дешево и сам толстеет от них, как бык Шивы. Мальчик
    не отказывался от лекарств, но я опасаюсь, не повредят ли они
    ребенку, потому что цвет склянок показался мне зловещим.
    Пока она говорила все это, лама исчез во мраке,
    направляясь в приготовленную для него комнату. — Ты, наверное,
    рассердила его,— сказал Ким. — Ну, нет. Он устал, а я, как
    всякая бабушка, позабыла об этом. (Никто кроме бабушки не

    должен воспитывать ребенка. Матери годятся лишь на то, чтобы
    рожать.) Завтра, когда он увидит, как вырос сын моей дочери, он
    напишет талисман. Тогда он сможет также высказать свое мнение о
    лекарствах нового хакима.
    — Что это за хаким, махарани?
    — Странник, как ты, но чрезвычайно трезвый бенгалец из
    Дакхи, знаток медицины. Он вылечил меня от тяжести в желудке,
    причиненной мясом, посредством маленькой пилюли, которая
    подействовала, как дьявол, сорвавшийся с цепи. Он странствует,
    торгуя хорошими дорогими лекарствами. У негой бумаги есть,
    напечатанные на ангрези, в которых написано, как он помог
    мужчинам с больной поясницей и немощным женщинам. Он живет
    здесь четыре дня, но услышав о том, что вы придете (во всем
    мире жрецы с хакимами, что тигры со змеями), он, надо полагать,
    спрятался.
    Пока она, выпалив все это, переводила дух, дряхлый слуга,
    спокойно сидевший там, куда уже еле достигал свет факелов,
    пробормотал:
    — Этот дом стал скотным двором для всяких проходимцев
    и… жрецов. Не давайте мальчику столько еды… Но кто
    переспорит бабушку?— Он почтительно возвысил голос.— Сахиба,
    хаким спит после еды. Он в комнате позади голубятни.
    Ким ощетинился, как фокстерьер на стойке. Смутить и
    переспорить обучавшегося в Калькутте бенгальца, говорливого
    дакхского продавца лекарств,— вот настоящая игра. Не подобает,
    чтобы ламу, да и его самого отстранили ради такого человека.
    Киму были знакомы смешные объявления на плохом английском
    языке, которые печатались на последних страницах туземных
    газет. Воспитанники школы св. Ксаверия иногда приносили их с
    собой тайком и хихикали над ними, ибо язык благодарного
    пациента, перечисляющего симптомы своей болезни, обычно
    отличается необыкновенным простодушием и откровенностью.
    Урия, ничего не имевший против того, чтобы стравить одного
    прихлебателя с другим, ускользнул по направлению к голубятне.
    — Да,— сказал Ким со сдержанным презрением,— немного
    подкрашенной воды да великое бесстыдство — вот и весь их
    товар. Добыча их — потерявшие здоровье князьки и
    обжоры-бенгальцы. Барыш приносят им дети… еще не рожденные.
    Старуха расхохоталась.
    — Не завидуй! Талисманы лучше, а? Я никогда этого не
    отрицала. Позаботься, чтобы твой святой написал мне хороший
    амулет наутро.
    — Только невежды отрицают,— глухой, низкий голос загудел
    в темноте, и какая-то фигура, приблизившись, присела на
    корточки,— только невежды отрицают действенность талисманов.
    Только невежды отрицают действенность лекарств.
    — Крыса нашла кусок куркумы и говорит: «Я открою
    бакалейную лавку»,— отпарировал Ким.
    Словесный бой разгорался, и они заметили, что старуха
    замерла — вся внимание.
    — Сын жреца знает только имя своей няньки да имена трех
    богов, но говорит: «Слушайте меня, не то я прокляну вас от
    имени трех миллионов Великих».— Несомненно, невидимый человек
    держал одну-две стрелы в колчане. Он продолжал:— Я только учу
    азбуке. Всей мудрости я научился у сахибов.
    Сахибы никогда не стареют. Бывает, они уже дедушки, а все
    еще плящут и играют, как дети. Крепкая порода,— пропищал голос
    из паланкина.
    — У меня также есть лекарства, которые замедляют биение
    крови в голове у разгоряченных и разгневанных людей. Есть у
    меня сина, отлично приготовленная в то время, когда месяц стоит
    в надлежащем Доме. Имеются желтые порошки… арплан из Китая,
    от которого человек молодеет и начинает изумлять свою семью;
    шафран из Кашмира и лучший салеп из Кабула. Много людей умерло
    раньше
    — Этому я охотно верю,— вставил Ким.
    — …чем они узнали о достоинствах моих снадобий. Моим
    больным я даю не простые чернила, которыми написан талисман,;
    но сильно действующие лекарства, которые сражаются с недугом.
    — И очень хорошо сражаются,— вздохнула старуха.
    Голос начал длиннейший рассказ о каких-то злоключениях и
    банкротстве, пересыпанный обильными воззваниями к
    правительству.
    — Ежели бы не моя судьба, которая всему помехой, я был бы
    на службе у правительства. Я имею диплом прославленной
    калькуттской школы, куда, быть может, поступит и сын этого
    дома.
    — Обязательно поступит. Если ублюдок нашего соседа за
    несколько лет успел сделаться П. И. (Первым в Искусствах — она
    произнесла английские слова, которые так часто слышала), так
    почему гораздо более умным детям,— например, некоторым
    знакомым мне,— не получить награды в богатой Калькутте?
    — Никогда,— начал голос,— не видывал я такого ребенка.
    Родился он в благоприятный час и, если бы не эти колики,
    которые, увы, перейдя в черную холеру, способны погубить его,
    как голубя, ему предстоит долгая жизнь и можно ему
    позавидовать.
    — Хай май!— воскликнула старуха.— Хвалить детей —
    навлекать несчастье, не то я долго слушала бы эти речи. Но дом
    на задворках не охраняется, и даже в этих теплых краях есть
    мужчины и женщины, которых называть не стоит… Отец ребенка
    уехал, и мне приходится быть чаукидаром (сторожем) на старости
    лет! Вставайте! Поднимайте паланкин! Пусть хаким и молодой жрец
    решат между собой, что помогает лучше — талисман или
    лекарства. Хо! Негодные люди, принесите табаку для гостей и…
    я пойду обойду усадьбу.
    Паланкин поплыл прочь в сопровождении задуваемых ветром
    факелов и оравы собак. Двадцать деревень знали сахибу — ее
    слабости, ее язык и ее широкую благотворительность. Двадцать
    деревень с незапамятных времен надували ее по привычке, но ни
    один человек ни за какие небесные дары не стал бы воровать или
    грабить в пределах ее поместий. Тем не менее она с большой
    торжественностью совершала свои обходы, шум которых был слышен

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    выводок стрекочущих сингхских матрон.
    — Да, и из самых главных. Нам обоим повезло. Я доложу ему
    о том, что ты сделал. Под его покровительством я в
    безопасности. Он выбрался из толпы, осаждавшей вагоны, и сел на
    корточки у скамейки близ телеграфной конторы.
    — Вернись в вагон, не то твое место займут. Не беспокойся
    о деле, брат, и о моей жизни. Ты дал мне передохнуть, а
    Стрик-лендсахиб вытащил меня на сушу. Возможно, мы еще
    поработаем с тобой вместе в Игре. До свидания!
    Ким поспешил назад в вагон; он был горд, поражен, но
    слегка уязвлен тем, что у него нет ключей к окружающим его
    тайнам.
    «Я только новичок в Игре, это правда. Я не мог бы
    спастись, с такой ловкостью перепрыгнув в безопасное место, как
    это сделал садху. Он знал, что «под самой лампой темней всего».
    Мне бы и в голову не пришло сообщать о себе сведения под видом
    проклятий… А как умно вел себя этот сахиб! Ну что ж, я спас
    жизнь одного из…»— А куда девался камбох, святой человек?—
    прошептал он, занимая м^то в переполненном отделении вагона.
    — Его одолел страх,— ответил лама с нежным лукавством.—
    Он видел, как в мгновение ока ты превратил махрата в садху,
    чтобы уберечь его от беды. Это потрясло его. Потом он видел,
    как садху угодил прямо в лапы полиции — тоже из-за тебя. Тогда
    он схватил своего сына и удрал, ибо, по его словам, ты
    превратил мирного торговца в бесстыдного сквернослова,
    оскорбляющего сахибов, и он убоялся подобного жребия для себя.
    Где же садху?
    — В полиции,— сказал Ким.— Однако я спас ребенка
    камбоха.
    Лама с кротким видом взял понюшку табаку. — Ах, чела,
    видишь, как ты сплоховал! Ты вылечил ребенка камбоха
    исключительно ради того, чтобы приобрести заслугу. Но ты
    заколдовал махрата из тщеславных побуждений,— я наблюдал за
    тобой,— и в это время ты искоса поглядывал на дряхлого старика
    и на неразумного крестьянина, которых хотел удивить: отсюда
    беда и подозрение.
    Ким сдержался большим усилием воли, а это в его возрасте
    было непросто. Как и всякому другому юноше, ему было неприятно
    слушать незаслуженные порицания или быть неправильно понятым,
    но деваться ему было некуда. Поезд оставил позади Дели и
    погрузился в ночь. — Это правда,— пробормотал он.— Я
    поступил дурно, если обидел тебя.
    — Больше того, чела. Ты бросил в мир поступок, и, как от
    камня, брошенного в пруд, разбегаются круги, так и у твоего
    поступка будут последствия, и ты не можешь знать сколь далекие.
    Очевидно, незнание это было благом как для тщеславия Кима,
    так и для душевного спокойствия ламы, если принять во внимание,
    что в Симле была получена шифрованная телеграмма с сообщением о
    прибытии Е.23-го в Дели и, что еще важнее, о местонахождении
    письма, которое Е.23-му было поручено… извлечь. Случайно
    какой-то не в меру усердный полицейский арестовал по обвинению
    в убийстве, совершенном в отдаленном южном княжестве, неистово
    негодующего аджмирского маклера по хлопку, который объяснялся с
    неким мистером Стриклендом на делийской платформе, в то время
    как Е.23-й пробирался окольными путями к замкнутому сердцу
    города Дели. В течение двух часов разгневанный министр одного
    южного княжества получил несколько телеграмм, извещавших его о
    том, что всякий след одного слегка пораненного махрата потерян,
    а к тому времени, как неторопливый поезд остановился в
    Сахаранпуре, последний круг ряби от камня, поднять который
    помогал Ким, лизал ступени некоей мечети в отдаленном Роуме…
    где и помешал одному благочестивому человеку совершить молитву.
    Лама же, взбодренный ясным солнечным светом и присутствием
    своего ученика, долго молился у покрытой росой, обвитой
    ползучими растениями решетки близ платформы.
    — Все это осталось позади,— сказал он, указывая на
    медный паровоз и сверкающие рельсы.— Тряска в поезде,— хотя
    он и чудесная штука,— превратила кости мои в воду. Отныне мы
    будем на чистом воздухе.
    — Давай пойдем к женщине из Кулу.— Ким весело шагал под
    тяжестью своих свертков. Раннее утро на Сахаранпурской дороге
    всегда бывает ясно и наполнено ароматами. Он вспомнил о других
    утрах, проведенных в школе св. Ксаверия, и это увенчало его и
    без того безмерную радость.
    — Откуда вдруг такая торопливость? Мудрые люди не бегают,
    как цыплята на солнце. Мы проехали сотни и сотни косов, но до
    сего времени мне, пожалуй, и минуты не удавалось побыть с тобой
    наедине. Как можешь ты слушать поучения, толкаясь в толпе? Как
    могу я, поглощенный потоком болтовни, размышлять о Пути?
    — Так, значит, язык этой дамы не укорачивается с
    годами?— ученик улыбался.
    — Ее любовь к талисманам тоже не уменьшается. Помню раз,
    когда я говорил о Колесе Жизни,— лама порылся за пазухой, ища
    последнюю копию,— она проявила интерес только по отношению к
    демонам, которые нападают на детей. Она приобретет заслугу,
    приняв нас… через некоторое время… при удобном случае… не
    сразу, не сразу. А теперь мы будем странствовать не спеша,
    следуя цепи Всего Сущего, Искание достигнет цели.
    И они побрели, не спеша, между обширными цветущими
    плодовыми садами — через Аминабад, Сахайганг, Акролу и Брода и
    маленькую Пхалесу, причем горная цепь Сивалик все время стояла
    перед ними на севере, а за нею, на Горах, виднелись снега.
    После долгого сладкого сна под ясными звездами Ким не
    спеша проходил по просыпающейся деревне, в молчании протягивая
    чашу для сбора подаяний, но, вопреки уставу, блуждая взором с
    одного края неба до другого. Потом, мягко ступая по мягкой
    пыли, он возвращался к своему учителю в тень мангового дерева

    или в менее густую тень белого Дунского с и рис а, чтобы
    спокойно попить и поесть. В полдень после беседы и небольшого
    перехода они засыпали, и когда воздух становился прохладнее,
    освеженными трогались в путь. Ночь заставала их в новой области
    — какой-нибудь избранной ими деревне, куда они отваживались
    войти, после того как три часа выискивали ее среди плодородных
    полей и длительно обсуждали ее преимущества.
    Там они рассказывали о себе,— Ким всякий раз по-новому,—
    и, согласно обычаям гостеприимного Востока, их принимал либо
    жрец, либо старшина.
    Когда тени становились короче и лама начинал тяжелей
    опираться на Кима, всегда можно было достать Колесо Жизни,
    разложить его на земле, придавив обтертыми камнями, и,
    пользуясь длинной соломинкой, толковать цикл за циклом. Тут на
    высотах восседали боги — сновидения в сновидениях. Там было
    небо и мир полубогов — всадников, сражающихся в горах. Здесь
    изображались муки зверей, душ восходящих и нисходящих по
    лестнице, которым поэтому нельзя мешать. Тут возникали
    преисподние, знойные и студеные, и обители терзаемых духов.
    Пусть чела изучит страдания, вызванные прожорливостью,—
    вздутый живот и жжение в кишках. И чела послушно изучал,
    склонив голову и быстро водя смуглым пальцем вслед за указкой,
    но когда они добирались до мира людей, деятельного и суетного
    мира, расположенного прямо над преисподними, ум его отвлекался,
    ибо у Дороги катилось само Колесо, ело, пило, торговало,
    женилось и ссорилось — Колесо, полное жизни. Нередко лама
    избирал темой своих поучений эти живые картины, побуждая Кима,
    очень охотно это делавшего, замечать, как плоть принимает
    тысячи и тысячи обличий, хороших или дурных, по мнению людей,
    но в действительности не хороших и не дурных, и как неразумный
    дух, раб Свиньи, Голубя и Змеи, жаждущий бетеля, новой пары
    волов, женщин или милости царей, обречен следовать за телом по
    всем небесам и всем преисподним и снова возвращаться по Кругу
    на прежнее место. Иногда женщина или бедняк созерцали обряд —
    а это был обряд — развертывания большой желтой хартии и
    бросали несколько цветков или горсть каури на ее поля. Эти
    простые люди были довольны уже тем, что повстречали святого
    человека, который, быть может, помолится за них.
    — Лечи их, если они больны,— говорил лама, когда у Кима
    пробуждалась жажда деятельности.— Лечи их, если у них
    лихорадка, но ни в коем случае не занимайся колдовством.
    Вспомни, что случилось с махратом.
    — Так, значит, всякое деяние зло?— отвечал Ким, лежа под
    большим деревом на развилке Дунской дороги и глядя на маленьких
    муравьев, бегущих по его руке.
    — Воздерживаться от действия — благо, исключая тех
    случаев, когда стремишься приобрести заслугу.
    — Во Вратах Учения нас учили, что сахибу не подобает
    воздерживаться от деятельности. А я сахиб.
    — Друг Всего Мира,— лама прямо взглянул в глаза Киму.—
    Я старый человек, но и мне, как ребенку, приятны зрелища. Для
    тех, кто идет по Пути, нет ни черных, ни белых, ни Хинда, ни
    Бхо-тияла. Все мы — души, ищущие освобождения. Неважно, какую
    мудрость ты постиг у сахибов; когда мы придем к моей Реке, ты
    освободишься от всякой иллюзии вместе со мной. Хай! Кости мои
    ноют по этой Реке, как они ныли в поезде, но дух мой восседает
    превыше и он ждет. Искание достигнет цели!
    — Я получил ответ. Дозволяется ли задать вопрос?
    Лама величаво наклонил голову.
    — Я, как ты знаешь, три года ел твой хлеб, святой
    человек. Откуда же приходили…
    — В Бхотияле много того, что люди называют богатством,—
    спокойно ответил лама.— На моей родине я пользуюсь иллюзией
    почета. Я прошу того, в чем нуждаюсь. Я не даю отчета в
    расходах. Я действую на благо своему монастырю. Ах! Черные
    высокие сиденья в монастыре и послушники, сидящие стройными
    рядами!
    Чертя пальцем по пыли, он стал рассказывать о долгих и
    пышных ритуалах в защищенных от снежных обвалов соборах, о
    процессиях и цаме, о превращении монахов и монахинь в свиней, о
    священных городах в воздухе на высоте пятнадцати тысяч футов об
    интригах между монастырями, о голосах, слышных среди гор, и о
    том таинственном мираже, что пляшет на сухом снегу. Он говорил
    и о Лхассе и Далай-Ламе, которого видел и почитал.
    Каждый из этих долгих и блаженных дней отделял Кима от его
    расы и родного языка. Он снова стал думать и видеть сны на
    местном наречии и бессознательно подражал ламе в соблюдении
    уставных правил при еде, питье и тому подобном. Старика все
    больше и больше влекло к его монастырю, так же как глаза его —
    к вечным снегам. Река ничуть его не беспокоила. Правда, он
    иногда долго, очень долго глядел на пучок или ветку, ожидая,
    как он сам говорил, что земля разверзнется и одарит их своим
    благословением, но он был доволен уже тем, что странствует со
    своим учеником, не спеша, овеянный ветерком, дующим с Дуна. Это
    был не Цейлон, не Будх-Гая, не Бомбей, не заросшие травами
    развалины, на которые он, по его словам, натолкнулся два года
    назад. Он говорил о тех местах, как ученый, лишенный тщеславия,
    как Искатель, странствующий в смирении, как старик, мудрый и
    воздержанный, освещающий знание тонкой интуицией. Мало-помалу
    достаточно последовательно (каждый рассказ его возникал по
    поводу чего-либо увиденного на дороге) он описал свои
    странствования вдоль и поперек Хинда, так что Ким, который
    раньше любил его беспричинно, теперь полюбил его за многие
    достоинства. Так они наслаждались высоким блаженством,
    воздерживаясь, как того требует устав, от дурных слов и от
    вожделений, не объедаясь, не ложась на высокие кровати и не
    одеваясь в богатые одежды. Желудок оповещал их о времени, а
    люди приносили им пищу, как сказано в пословице. Они были
    почитаемы во всех деревнях в окрестностях Аминабада,
    Сахайганга, Акролы у Брода и маленькой Пхалесы, где Ким
    благословил женщину, лишенную души.
    Но в Индии молва бежит быстро, и раньше, чем им бы
    хотелось, им повстречался среди полей, поросших хлебами,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    борясь за спасение своей жизни. Он скинул с себя покровы и
    стоял нагой, в одной лишь набедренной повязке, а Ким чертил ему
    благородный кастовый знак на осыпанном пеплом лбу.
    — Я только два дня назад вступил в Игру, брат,— ответил
    Ким.— Потри грудь пеплом еще немного.
    — А ты встречался… с целителем больных жемчугов?— Он
    развернул свою туго скатанную чалму, чрезвычайно быстро обернул
    ее вокруг бедер и пропустил между ногами, воспроизводя путаные
    перехваты опояски садху.
    — Ха! Так ты узнаешь его руку? Он некоторое время был
    моим учителем. Нужно будет начертить полосы на твоих ногах.
    Пепел лечит раны. Помажь еще.
    — Когда-то я был его гордостью, но ты, пожалуй, еще
    лучше. Боги к нам милостивы. Дай мне вот этого.
    Это была жестяная коробочка с катышками опиума, оказав’
    шаяся среди прочего хлама в узле джата. Е.23-й проглотил
    полгорсти катышков.
    — Хорошее средство от голода, страха и холода. И от него
    краснеют глаза,— объяснил он.— Теперь я опять наберусь
    храбрости играть в Игру. Не хватает только щипцов садху. А как
    быть с прежней одеждой?
    Ким туго свернул ее и сунул в широкие складки своего
    халата. Куском желтой охры он провел широкие полосы по ногам и
    груди Е.23го, уже вымазанным мукой, пеплом и куркумой.
    — Пятна крови на этой одежде — достаточный повод, чтобы
    повесить тебя, брат.
    — Может и так, но выбрасывать ее из окна не стоит…
    Кончено!— Голос его звенел мальчишеским восторгом Игры.—
    Обернись и взгляни, о джат!
    — Да защитят нас боги,— проговорил закутанный с головой
    камбох, возникая из-под своего покрывала, как буйвол из
    тростников.— Но… куда же ушел махрат? Что ты сделал?
    Ким обучался у Ларгана-сахиба, а Е.23-й, в силу своей
    профессии, был недурным актером. Вместо взволнованного,
    ежившегося купца в углу валялся почти нагой, обсыпанный пеплом,
    исполосованный охрой саджу с пыльными волосами, и припухшие
    глаза его (на пустой желудок опиум действует быстро), горели
    наглостью и животной похотью; он сидел, поджав под себя ноги, с
    темными четками Кима на шее и небольшим куском истрепанного
    цветистого ситца на плечах. Ребенок зарылся лицом в одежду
    изумленного отца.
    — Погляди, маленький принц! Мы путешествуем с колдунами,
    но они тебя не обидят. О, не плачь!.. Какой смысл сначала
    вылечить ребенка, а потом напугать его до смерти?
    — Ребенок будет счастлив всю свою жизнь. Он видел великое
    исцеление. Когда я был ребенком, я лепил из глины людей и
    лошадей.
    — Я тоже лепил. Сир Банас приходит ночью и всех их
    оживляет за кучей отбросов из нашей кухни,— пропищал ребенок.
    — Так, значит, ты ничего не боишься? А, принц?
    — Я боялся, потому что мой отец боялся. Я чувствовал, как
    у него руки дрожат.
    — О цыплячья душа,— сказал Ким, и даже пристыженный джат
    рассмеялся.— Я исцелил этого несчастного купца. Он должен
    забыть о своих барышах и счетных книгах и сидеть при дороге три
    ночи, чтобы победить злобу своих врагов. Звезды против него.
    — Чем меньше ростовщиков, тем лучше, говорю я, но, садху
    он или не садху, пусть он заплатит за мою ткань, которая лежит
    у него на плечах.
    — Вот как? А у тебя на плечах лежит твой ребенок,
    которому меньше двух дней назад грозил гхат сожжения. Остается
    еще одно. Я совершил свое колдовство в твоем присутствии,
    потому что нужда в этом была велика. Я изменил его вид и его
    душу. Тем не менее если ты, о джаланхарец, когда-нибудь
    вспомнишь о том, что видел, вспомнишь, сидя под сельским
    деревом среди стариков или в своем собственном доме, или в
    обществе твоего жреца, когда он благословлет твой скот, тогда
    чума кинется на буйволов твоих, и огонь на солому крыш твоих, и
    крысы в закрома твои, и проклятия богов наших на поля твои, и
    они останутся бесплодными у ног твоих после пахоты твоей!— Эта
    речь была отрывком древнего проклятия, позаимствованного у
    одного факира, сидевшего близ Таксалийских ворот, когда Ким был
    совсем ребенком. Оно ничего не потеряло от повторения.
    — Перестань, святой человек! Будь милостив, перестань!—
    вскричал джат.— Не проклинай хозяйства! Я ничего не видел. Я
    ничего не слышал! Я — твоя корова!— и он сделал движение,
    чтобы схватить голые ноги Кима, ритмично стучавшие по вагонному
    полу.
    — Но раз тебе позволено было помочь мне щепоткой муки,
    горсточкой опиума и подобными мелочами, которые я почтил,
    употребив их для моего искусства, боги вознаградят тебя
    благословением,— и он, к великому облегчению джата, прочел
    пространное благословение.
    Оно было одно из тех, которым Ким выучился у
    Ларгана-сахиба.
    Лама смотрел сквозь очки более пристально, чем раньше
    глядел на переодеванье.
    — Друг Звезд,— сказал он, наконец.— Ты достиг великой
    мудрости. Берегись, как бы она не породила тщеславие. Ни один
    человек, познавший Закон, не судит поспешно о вещах, которые он
    видел или встречал.
    — Нет… нет… конечно, нет!— воскликнул крестьянин,
    боясь, как бы учитель не перещеголял ученика.
    Е.23-й, не стесняясь, предался опиуму, который заменяет
    истощенному азиату мясо, табак и лекарства.
    Так в молчании, исполненном благоговейного страха и
    взаимного непонимания, они приехали в Дели в час, когда

    зажигаются фонари.

    ГЛАВА XII

    Влекут ли тебя моря —
    видение водной
    лазури?
    Подъем, .замиранье,
    паденье валов,
    взбудораженных бурей?
    Пред штормом растущая
    зыбь, что огромна,
    сера и беспенна?
    Экватора штиль или
    волн ураганом
    подъятые стены?
    Моря, что меняют свой
    лик,— моря, что
    всегда неизменны,
    Моря, что так дороги
    нам?
    Так вот, именно так,
    так вот, именно так
    горца влечет к горам!
    Море и горы

    — Я вновь обрел покой в своем се-рдце,— сказал Е.23-й,
    убедившись, что шум на платформе заглушает его слова.— От
    страха и голода люди дуреют, а то я и сам придумал бы такой
    путь к спасению. Я был прав… Вот пришли охотитгься за мной.
    Ты спас меня.
    Группа пенджабских полицейских в желтых штанах под
    предводительством разгоряченного и вспотевшего молодого
    англичанина раздвигала толпу у вагонов. За ними, незаметный,
    как кошка, крался маленький толстый человек, похожий на агента,
    служащего у адвоката.
    — Смотри, молодой сахиб читает бумагу. У него в руках
    описание моей наружности,— сказал Е.234-й.— Они ходят из
    вагона в вагон как рыбаки с бреднем по пруду.
    Когда полицейские вошли в их отделение, Е.23-й перебирал
    четки, непрестанно дергая кистью руки, а Ким издевался над ним
    за то, что он одурманен опиумом и повторял свои щипцы для угля
    — неотъемлемую принадлежность каждого садху. Лама, погруженный
    в созерцание, смотрел прямо перед собой, а крестьянин, украдкой
    поглядывая на окружающих, собирал свое добро.
    — Никого тут нет, только кучка святош,— громко сказал
    англичанин и прошел дальше, сопровождаемый беспокойным говором,
    ибо во всей Индии появление туземной полиции грозит
    вымогательством.
    — Теперь самое трудное,— зашептгал Е.23-й,— отправить
    телеграмму насчет места, где я спрятал письмо, за которым меня
    послали. Мне нельзя идти в тар-контору в таком наряде.
    — Разве мало, что я спас тебе жизнь?
    — Да, если дело останется незакониченным. Неужели
    целитель больных жемчужин иначе тебя наставлял? А вот и другой
    сахиб! Ах!
    Это был высокий желтовато-бледный окружной полицейский
    инспектор в полной форме — с поясом, шлемом и шпорами; он
    гордо выступал, покручивая темные усы.
    — Что за дураки эти полицейские сахибы!— добродушно
    промолвил Ким. Е.23-й взглянул исподлобья.
    — Хорошо сказано,— пробормотал он изменившимся
    голосом.—Пойду напиться воды. Посторожи мое место.
    Он выскочил из вагона и тут же попал чуть ли не в самые
    объятия англичанина, который выругал его на плохом урду.
    —Тум мат (ты пьян)? Нечего тут толкаться, приятель;
    Делийский вокзал не для тебя одного.
    Е.23-й, в чьем лице не дрогнул и мускул, ответил потоком
    грязнейших ругательств, которые, разумеется, привели в восторг
    Кима. Это напоминало ему о ребятах-барабанщиках и казарменных
    метельщиках в Амбале в тяжелую пору его первых школьных дней.
    — Болван!—протянул англичанин.—Никле джао! Ступай в
    вагон.
    Шаг за шагом, почтительно отступая и понизив голос, желтый
    саджу полез назад в свой вагон, проклиная полицейского
    инспектора и отдаленнейших потомков его проклятием Камня
    Царицы,— тут Ким чуть не подпрыгнул,— проклятием письмен под
    Камнем Царицы и проклятием множества других богов с совершенно
    неизвестными именами.
    — Не понимаю, что ты плетешь,— рассерженный англичанин
    покраснел,— но это какая-то неслыханная дерзость. Вон отсюда!
    Е.23-й, притворяясь непонимающим, с важностью вытащил свой
    билет, но англичанин сердито вырвал билет у него из рук.
    — О, зулум! Какой произвол!— проворчал джат в своем
    углу.— И все это за простую шутку.— Перед этим он посмеивался
    над несдержанными выражениями садху.— Твои заклинания что-то
    неважно действуют нынче, святой человек!
    Садху пошел за полицейским, униженно его умоляя. Толпа
    пассажиров, поглощенная заботами о своих детях и узлах, ничего
    не заметила. Ким выскользнул вслед за ними, ибо ему вдруг
    вспомнилось, что три года назад близ Амбалы этот сердитый
    глупый сахиб громогласно высказывал одной старой даме свое
    мнение о ее наружности.
    — Все в порядке,— шепнул ему садху, стиснутый орущей,
    шумной, растерянной толпой; под ногами у него путалась
    персидская борзая собака, а сзади напирал раджпут— сокольничий
    с клеткой крикливых соколов.— Он пошел дать знать о письме,
    которое я припрятал. Мне говорили, что он в Пешаваре. А ведь я
    должен был бы знать, что он, как крокодил,— всегда не в той
    заводи, где его ищут. Он спас меня от беды, но жизнью своей я
    обязан тебе.
    — Разве он тоже один из Нас?— Ким проскочил под мышкой
    жирного меварского погонщика верблюдов и растолкал целый

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    опрокинулась и чуть не убила его, когда он ехал в Дели, где
    живет его сын. Ким внимательно наблюдал за ним. Если, как он
    утверждал, его волокло по земле, то на коже его были бы ссадины
    от гравия. Но все его ранения были похожи на порезы, и простое
    падение с телеги не могло привести человека в такое ужасное
    состояние. Когда он дрожащими пальцами завязывал разорванное
    платье у шеи, на ней оказался амулет, который называется
    «придающий мужество». Правда, амулеты — вещь обыкновенная, но
    их нечасто нанизывают на плетеную медную проволоку, и еще реже
    встречаются амулеты с черной эмалью по серебру. Кроме камбоха и
    ламы в отделении никого не было и, к счастью, вагон был старого
    типа, с толстыми перегородками. Ким сделал вид, что почесывает
    себе грудь, и таким образом показал свой собственный амулет.
    Увидев его, махрат переменился в лице и передвинул свой амулет
    на груди, чтобы он был хорошо виден.
    — Да,— продолжал он, обращаясь к камбоху,— я торопился,
    а лошадью правил негодный ублюдок, телега попала колесом в
    канаву, промытую водой, и, не говоря об ушибах, пропало целое
    блюдо таркиана. В тот день я не был Сыном Талисмана (удачливым
    человеком).
    — Великая потеря,— сказал камбох, теряя интерес к
    разговору. Жизнь в Бенаресе сделала его подозрительным.
    — А кто стряпал его?— спросил Ким.
    — Женщина,— махрат поднял глаза.
    — Но все женщины умеют стряпать таркиан,— сказал камбох.
    — Насколько мне известно, это хорошая кари,— подтвердил
    махрат.
    — И дешевая,— подхватил Ким.— Но как насчет касты?
    — О, нет каст, когда люди идут… искать таркиан,—
    ответил махрат, делая условленную паузу.— Кому ты служишь?
    — Вот этому святому человеку,— Ким показал пальцем на
    счастливого дремлющего ламу, который вздрогнул и проснулся,
    услышав столь любимое им слово.
    — Ах, он был послан небом на помощь мне. Его зовут Другом
    Всего Мира. И еще зовут Другом Звезд. Он стал врачом, ибо
    пришло время его. Велика его мудрость.
    — А также Сыном Талисмана,— едва слышно проговорил Ким,
    в то время как камбох поспешил заняться трубкой, опасаясь, как
    бы махрат не стал просить милостыни.
    — Это кто такой?— обеспокоенно спросил махрат, скосив
    глаза.
    — Я… мы вылечили его ребенка; он в большом долгу перед
    нами. Сядь у окна, человек из Джаландхара. Это больной.
    — Вот еще. У меня нет желания вступать в разговоры с
    первым встречным бродягой. У меня уши не длинные. Я не баба —
    охотница подслушивать тайны. Джат неуклюже передвинулся в
    дальний угол.
    — А ты разве врач? Я на десять миль погрузился в
    бедствия,— воскликнул махрат, поддерживая выдумку Кима.
    — Человек весь порезан и поранен. Я буду его лечить,—
    ответил Ким.— Никто не становится между твоим младенцем и
    мною.
    — Я пристыжен,— сказал камбох с кротостью.— Я в долгу у
    тебя за жизнь моего сына. Ты — чудотворец. Я знаю это.
    — Покажи мне порезы,—Ким склонился над шеей махрата, и
    сердце его билось так, что он чуть не задохнулся, ибо тут была
    Большая Игра, связанная с местью.— Теперь поскорее
    рассказывай, брат, пока я буду читать заклинания.
    — Я пришел с Юга, где у меня была работа. Одного из нас
    убили при дороге. Ты слыхал об этом?— Ким покачал головой. Он,
    конечно, ничего не знал о предшественнике С.23-го, убитом на
    Юге в одежде арабского купца.— Найдя письмо, за которым меня
    послали, я уехал. Я выбрался из этого города и убежал в Мхову.
    Я даже не изменил своего вида, так я был уверен, что никто
    ничего не знает. В Мхове одна женщина обвинила меня в краже
    драгоценностей, будто бы совершенной в городе, который я
    покинул. Тогда я понял, что за мной началась погоня. Я убежал
    из Мховы ночью, подкупив полицию, которую уже подкупили выдать
    меня, не допросив, моим врагам на Юге. Потом я на неделю залег
    в древнем городе Читоре под видом кающегося в храме, но я не
    мог отделаться от письма, которое имел при себе. Я зарыл его
    под Камнем Царицы, в Читоре, в месте, известном всем нам.
    Ким не знал об этом месте, но ни за что на свете не хотел
    прервать нити рассказа.
    — В Читоре, видишь ли, я находился на территории
    владетельных князей, ибо к востоку от него, в Коте, законы
    королевы не имеют силы, а еще дальше на восток лежат Джайпур и
    Гвалиор. Во всех этих княжествах не любят шпионов, а правосудия
    там нет. Меня травили, как мокрого шакала, но я прорвался в
    Бандакуи, где услышал, что меня обвиняют в убийстве,
    совершенном в покинутом мною городе, в убийстве мальчика. Они
    добыли и свидетелей, и мертвое тело.
    — Но разве правительство не может тебя защитить?
    — Мы, участники Игры, беззащитны. Умрем, так умрем, и
    тогда имена наши вычеркиваются из книги. Вот и все. В Бандакуи,
    где живет один из нас, я попытался замести след и для этого
    переоделся махратом. Потом я приехал в Агру и уже собирался
    вернуться в Читор, чтобы взять письмо. Так уверен я был, что
    улизнул от них. Поэтому я никому не посылал тара (телеграммы) ,
    чтобы сообщить о том, где лежит письмо. Я хотел, чтобы заслуга
    целиком оставалась за мной. Ким кивнул головой. Он хорошо
    понимал подобное чувство.
    — Но в Агре, когда я шел по улицам, один человек
    закричал, что я ему должен и, подойдя со многими свидетелями,
    хотел сейчас же отвести меня в суд. О. люди Юга лукавы! Он
    заявил, что я его агент по продаже хлопка. Чтоб ему сгореть в
    аду за такое дело!

    — А ты был его агентом?
    — О, безумец! Я был человек, которого они искали из-за
    этого письма! Я хотел скрыться в квартале мясников и в доме
    одного еврея, но он боялся погрома и вытолкал меня вон. Я дошел
    пешком до дороги в Сомну,— денег у меня было только на билет
    до Дели,— и там, когда я, схватив лихорадку, лежал в канаве,
    из кустов выпрыгнул человек, избил меня, изрезал и обыскал с
    головы до ног! Это было совсем близко от поезда.
    — Почему же он сразу не убил тебя?
    — Они не так глупы. Если в Дели меня арестуют по
    настоянию юристов за доказанное обвинение в убийстве, меня
    передадут княжеству, которое пожелает меня получить. Я вернусь
    туда под стражей и тогда… умру медленной смертью в назидание
    всем прочим из нашей братии. Юг — не моя родина. Я бегаю по
    кругу, как одноглазая коза. Я не ел два дня. Я отмечен,— он
    тронул грязный бинт на ноге,— так что в Дели меня признают.
    — Но в поезде ты вне опасности.
    — Поживи с год, занимаясь Большой Игрой, и тогда говори!
    В Дели по проволокам полетели враждебные мне сведения, и в них
    описывается каждая моя рана, каждая тряпка. Двадцать, сто
    человек, если надо, скажут, что видели, как я убивал мальчика.
    А от тебя толку не будет!
    Ким достаточно хорошо знал туземные методы борьбы и не
    сомневался в том, что доказательства будут представлены с
    убийственной полнотой, включая вещественное — мертвое тело.
    Махрат по временам ломал себе пальцы от боли. Камбох угрюмо и
    пристально смотрел на них из своего угла; лама был занят
    четками, а Ким подокторски щупал шею человека и обдумывал свой
    план, читая заклинания.
    — Может, у тебя есть талисман, который изменит мой вид?
    Иначе я умру. Пять… десять минут побыть одному… и, не будь
    я так затравлен, я мог бы…
    — Ну, что, исцелился он, чудотворец?— ревниво спросил
    камбох.— Ты достаточно долго пел.
    — Нет. Я вижу, что раны его нельзя залечить, если он не
    побудет три дня в одежде байраги.— Это обычная эпитимья,
    которую духовники нередко налагают на толстых купцов.
    — Жрец всегда не прочь создать другого жреца,— прозвучал
    ответ. Подобно большинству грубо суеверных людей, камбох не мог
    удержаться, чтобы не поиздеваться над духовенством.
    — Так, значит, твой сын будет жрецом? Ему пора принимать
    мой хинин.
    — Мы, джаты, все буйволы,— сказал камбох, снова
    смягчаясь.
    Ким кончиком пальца положил горькое лекарство в послушные
    губы ребенка.
    — Я ничего не просил у тебя, кроме пищи,— сурово
    обратился он к отцу.— Или ты жалеешь, что дал мне ее? Я хочу
    вылечить другого человека. Осмелюсь попросить твоего
    позволения… принц. Огромные лапы крестьянина в мольбе
    взлетели вверх.
    — Нет, нет! Не смейся так надо мной.
    — Я желаю вылечить этого больного. А ты приобретешь
    заслугу, помогая мне. Какого цвета пепел в твоей трубке? Белый.
    Это хорошо. А нет ли среди твоих дорожных запасов куркумы?
    — Я…
    — Развяжи свой узел!
    В узле были самые обычные мелочи: лоскуты ткани,
    знахарские снадобья, дешевые покупки с ярмарки, узелок с атой—
    сероватой, грубо смолотой туземной мукой, связки деревенского
    табаку, неуклюжие трубочные чубуки и пакет пряностей для кари
    — все это было завернуто в одеяло. Ким, бормоча мусульманские
    заклинания, перебирал вещи с видом мудрого колдуна.
    — Этой мудрости я научился у сахибов,— зашептал он ламе,
    и тут, если вспомнить о его обучении у Ларгана, он говорил
    истинную правду.— Этому человеку грозит большое зло,— так
    предвещают звезды, и оно… оно тревожит его. Отвратить это
    зло?
    — Друг Звезд, ты во всем поступал правильно. Делай, как
    хочешь. Это опять будет исцеление?
    — Скорей! Поторопись!— шептал махрат.— Поезд может
    остановиться.
    — Исцеление от смерти,— сказал Ким, смешивая муку
    камбоха с угольным и табачным пеплом, скопившимся в трубочной
    головке из красной глины.
    Е.23-й, не говоря ни слова, снял чалму и тряхнул длинными
    черными волосами.
    — Это моя пища, жрец,— заворчал джат.
    — Буйвол, ты в храме! Неужели ты все это время
    осмеливался смотреть?— сказал Ким.— Мне приходится совершать
    тайные обряды в присутствии дураков; но пожалей свои глаза! Они
    еще не помутнели у тебя? Я спас младенца, а в награду за это
    ты… о бесстыжий! — Человек вздрогнул и откинутся назад под
    пристальным взглядом Кима, ибо юноша говорил всерьез.—Не
    проклясть ли мне тебя или?..— Он поднял ткань, в которую были
    завернуты припасы джата, и накинул ее на его склоненную
    голову.— Посмей только хоть мысленно пожелать увидеть
    что-нибудь и… и… даже я не смогу спасти тебя. Сиди смирно!
    Онемей!
    — Я слеп и нем. Не проклинай! По… пойди сюда, малыш, мы
    будем играть в прятки. Ради меня, не выглядывай из-под ткани.
    — Я начал надеяться,— сказал Е.23-й.— Что ты придумал?
    — Об этом после,— ответил Ким, стягивая с него тонкую
    нательную рубашку.
    Е.23-й заколебался, ибо, как все уроженцы Северо-запада,
    он стеснялся обнажать свое тело.
    — Что значит каста для перерезанного горла?— сказал Ким,
    опуская ему рубашку до пояса.— Мы должны всего тебя превратить
    в желтого садху. Раздевайся… скорей раздевайся и опусти
    волосы на глаза, пока я буду посыпать тебя пеплом. Теперь
    кастовый знак на лоб.— Он вытащил из-за пазухи топографический
    ящичек с красками и плитку красного краплака.
    — Неужели ты только новичок?— говорил Е.23-й, буквально

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    Бе-нареса, древнейшего из всех городов земли, день и ночь
    бодрствующего перед лицом богов, плескался о стены, как ревущее
    море о волнорез. Время от времени жрец джайн пересекал двор,
    неся в руке скудный дар священным изображениям и подметая
    дорожку впереди себя, чтобы ни одно живое существо не лишилось
    жизни. Мигнул огонек лампады, послышался молитвенный напев. Ким
    смотрел, как звезды одна за другой возникали в недвижном,
    плотном мраке, пока не заснул у подножья жертвенника. В ту ночь
    он видел сны на хиндустани, без единого английского слова…
    — Святой человек, вспомни о ребенке, которому мы дали
    лекарство,— сказал он часа в три утра, когда лама, тоже
    пробудившийся от сна, уже собирался начать паломничество.—
    Джат будет здесь на рассвете.
    — Я получил достойную отповедь. В поспешности своей я
    едва не совершил большого зла.— Он уселся на подушки и
    принялся перебирать четки.— Поистине, старые люди подобны
    детям!—патетически воскликнул он.— Если им чего-нибудь
    хочется, то нужно сейчас же это сделать, иначе они будут
    сердиться и плакать. Много раз, будучи на Дороге, я готов был
    топать ногами, сердясь на препятствие в виде воловьей повозки,
    загородившей путь, или даже просто на облако пыли. Не то было,
    когда я был мужем… давнымдавно. Тем не менее, это дурно…
    — Но ты и вправду стар, святой человек.
    — Дело было сделано. Причина была создана в мире, и кто
    же, будь он старый или молодой, здоровый или больной, ведающий
    или неведающий, кто может управлять следствием этой Причины?
    Может ли Колесо висеть спокойно, если… дитя… или пьяница
    вертит его? Чела, мир велик и страшен.
    — Мне кажется, мир хорош,— зевнул Ким.— А нет ли чего
    поесть? Я со вчерашнего вечера ничего не ел.
    — Я забыл о твоих потребностях. Вон там хороший
    бхотияльский чай и холодный рис..
    — С такой пищей далеко не уйдешь.— Ким всем своим
    существом ощущал европейскую потребность в мясе, а этого в
    храме джайнов достать невозможно. Однако, вместо того чтобы
    сейчас же выйти наружу с чашей для сбора подаяния, он до самого
    рассвета набивал себе желудок комками холодного риса. На
    рассвете пришел крестьянин, многоречивый и заикающийся от
    избытка благодарности.
    — Ночью лихорадка прекратилась и выступил пот!—
    воскликнул он.— Пощупайте-ка вот тут… кожа у него свежая,
    совсем как новая. Он с удовольствием съел соленые плитки и с
    жадностью выпил молоко.— Он откинул ткань, закрывающую лицо
    ребенка, и тот сонно улыбнулся Киму. Небольшая кучка
    жрецов-джайнов, безмолвная, но подмечающая все, собралась у
    дверей храма. Они знали (и Ким знал, что они это знали), как
    встретил старый лама своего ученика. Но, будучи учтивыми, они
    вчера вечером не мешали им ни присутствием своим, ни словом, ни
    жестом. За это Ким вознаградил их, когда взошло солнце.
    — Благодари джайнских богов, брат,— сказал он, не зная
    даже, как называютс эти боги.— Лихорадка действительно прошла.
    — Смотрите! Глядите!— сиял лама, обращаясь к своим
    хозяевам, у которых гостил три года.— Был ли когда-нибудь
    такой чела? Он последователь нашего владыки-целителя.
    Надо сказать, что джайны официально признают все божества
    индуистских верований, в том числе Лингам и Змею. Они носят
    брахманский шнурок, они подчиняются всем требованиям
    индуистских кастовых правил. Но они одобрительно забормотали,
    ибо знали и любили ламу, ибо он был старик, ибо он искал Путь,
    ибо он был их гость, ибо он долгими ночами беседовал с главным
    жрецом — самым свободомыслящим из метафизиков, которые
    когда-либо «расщепляли один волос на семьдесят слоев».
    — Запомни,— Ким склонился над ребенком,— болезнь эта
    может вернуться.
    — Нет, если ты знаешь истинные заклинания,— сказал отец.
    — Но мы вскоре уйдем отсюда.
    — Это правда,— сказал лама, обращаясь ко всем джайнам.—
    Мы теперь идем вместе продолжать наше Искание, о котором я
    часто говорил. Я ждал, чтобы мой чела созрел. Глядите на него!
    Мы пойдем на Север. Никогда больше не увижу я этого места моего
    отдохновения, о благожелательные люди!
    — Но я не нищий,— земледелец встал на ноги, прижимая к
    себе ребенка.
    — Потише. Не беспокой святого человека,— прикрикнул на
    него один из жрецов.
    — Ступай,— шепнул Ким.— Встречай нас под большим
    железнодорожным мостом и, ради всех богов нашего Пенджаба,
    принеси пищи — кари, стручков, лепешек, жаренных в жиру, и
    сластей. Особенно сластей. Живо.
    Киму очень шла вызванная голодом бледность; он стоял,
    высокий и стройный, в тускло-сером длиннополом одеянии, взяв
    четки в одну руку и сложив другую благословляющим жестом,
    добросовестно перенятым от ламы. Наблюдатель-англичанин,
    пожалуй, сказал бы, что он похож на юного святого, сошедшего с
    иконы, написанной на оконном стекле, тогда как Ким был
    просто-напросто еще не повзрослевшим юношей, ослабевшим от
    пустоты в желудке.
    Прощание вышло долгим и торжественным; три раза оно
    кончалось и три раза начиналось снова. Искатель—человек,
    пригласивший ламу переехать из дальнего Тибета в эту обитель,
    бледный как серебро, безволосый аскет — не принимал в этом
    участия, но, как всегда, пребывал в созерцании посреди
    священных изображений. Прочие выказали большую доброту; они
    настаивали, чтобы лама принял их мелкие подарки — ящик для
    бетеля, красивый новый железный пенал, сумку с едой и тому
    подобное,— предостерегали его от опасностей внешнего мира и
    предсказывали удачное завершение его Искания. Между тем Ким,

    унылый как никогда, сидел на ступеньках, ругаясь про себя на
    жаргоне школы св. Ксаверия.
    «Но я сам виноват,— решил он.— С Махбубом я ел хлеб
    Мах-буба или хлеб Ларгана-сахиба. У св. Ксаверия ели три раза в
    день. А здесь мне придется самому заботиться о себе. Кроме
    того, я еще не успел привыкнуть. С каким удовольствием я съел
    бы сейчас тарелку говядины!..»— Кончилось или нет, святой
    человек?
    Лама, подняв обе руки, запел последнее благословение на
    изысканном китайском языке.
    — Я должен опереться на твое плечо,— сказал он, когда
    ворота храма захлопнулись.— По-видимому, тело наше костенеет.
    Нелегко поддерживать человека шести футов ростом и много
    миль вести его по кишащим народом улицам, и Ким, нагруженный
    узелками и свертками, взятыми с собой в дорогу, обрадовался,
    когда они добрались до железнодорожного моста.
    — Тут мы будем есть,— решительно заявил он, когда
    камбох, одетый в синее платье и улыбающийся, поднялся на ноги с
    корзинкой в одной руке и ребенком в другой.
    — Идите сюда, святые подвижники!— крикнул он с
    расстояния пятидесяти ярдов. (Он стоял у отмели, под первым
    пролетом моста, далеко от голодных жрецов.) — Рис и хорошая
    кари, еще горячие лепешки, надушенные хингом (асафетидой),
    творог и сахар. Царь полей моих,— обратился он к сыну,—
    покажем этим святым людям, что мы, джаландхарские джаты, можем
    заплатить за услугу… Я слышал, что джайны не едят пищи,
    которую не сами состряпали, но поистине,— он деликатно
    отвернулся к широкой реке,— где нет глаз, нет и каст.
    — А мы,— сказал Ким, поворачиваясь спиной и накладывая
    ламе полную тарелку, сделанную из листьев,— мы вне всяких
    каст.
    Они в молчании насыщались хорошей пищей. Слизав липкую
    сладкую массу со своего мизинца, Ким заметил, что камбох тоже
    был снаряжен по-дорожному.
    — Если пути наши сходятся,— сказал тот твердо,— я пойду
    с тобой. Не часто встречаешь чудотворца, а ребенок все еще
    слаб. Но и я не тростинка.— Он поднял свою латхи— бамбуковую
    палку в пять футов длины, окольцованную полосками полированного
    железа, и замахал ею в воздухе.— Говорят, что джаты драчливы,
    но это неправда. Если нас не обижают, мы подобны нашим
    буйволам.
    — Пусть так,— сказал Ким.— Хорошая палка — хороший
    довод.
    Лама безмятежно глядел на реку, вверх по течению, где
    длинной теряющейся вдали вереницей вздымались неизменные столбы
    дыма, тянувшиеся от гхатов сожжения у реки. Время от времени,
    вопреки всем муниципальным правилам, на ней появлялся кусок
    полусожженного тела, колыхавшийся на быстро текущих струях.
    — Если бы не ты,— сказал камбох, прижимая ребенка к
    волосатой груди,— я сегодня, быть может, пошел бы туда… с
    этим вот мальчуганом. Жрецы говорят нам, что Бенарес —
    священный город, в чем никто не сомневается, и что в нем хорошо
    умереть. Но я не знаю их богов, а сами они просят денег; а
    когда совершишь одно жертвоприношение, какая-нибудь бритая
    голова клянется, что оно недействительно, если не совершить
    второго. Мойся тут! Мойся там! Лей воду, пей ее, омывайся и
    рассыпай цветы, но обязательно плати жрецам. Нет, то ли дело
    Пенджаб и самая лучшая в нем земля — земля Джаландхарского
    доаба?!
    — Я много раз говорил, кажется, в храме, что, если
    понадобится, Река выступит у наших ног. Поэтому мы пойдем на
    Север,— сказал лама, вставая.— Я вспоминаю об одном приятном
    месте, усаженном плодовыми деревьями, где можно гулять,
    погрузившись в созерцание… и воздух там прохладнее. Он
    струится с Гор и горных снегов.
    — Как оно называется?— спросил Ким.
    — Почем я знаю? А разве ты не знаешь… нет, это было
    после того, как войско вышло из-под земли и увело тебя с собой.
    Я жил там в комнате близ голубятни и пребывал в созерцании…
    исключая тех случаев, когда она непрерывно болтала.
    — Охо! Женщина из Кулу. Это около Сахаранпура.— Ким
    засмеялся.
    — Как дух твоего учителя движет его? Не ходит ли он
    пешком во искупление прошлых грехов?—осторожно спросил джат.—
    Далек путь до Дели.
    — Нет,— ответил Ким.— Я соберу денег на билет для
    поезда. В Индии люди обычно не признаются, что у них есть
    деньги.
    — Тогда, во имя богов, давайте поедем в огненной повозке.
    Сыну моему лучше всего на руках у матери. Правительство
    обложило нас множеством податей, но дало нам одну хорошую вещь
    — поезд, который сближает друзей и соединяет встревоженных.
    Замечательная штука — поезд.
    Часа через два они сели в вагон и проспали всю жаркую
    половину дня. Камбох забросал Кима десятью тысячами вопросов
    относительно странствий и дел ламы и получил несколько
    замечательных ответов. Киму было приятно сидеть в вагоне,
    смотреть на равнинный ландшафт Северо-запада и разговаривать с
    постоянно меняющимися попутчиками. По сей день проездные билеты
    и пробивание их контролерами воспринимаются деревенскими
    индийцами как бессмысленное угнетение. Люди не понимают,
    почему, после того как они заплатили за клочок волшебной
    бумаги, какие-то незнакомцы пробивают в этом талисмане большие
    дыры. Отсюда долгие и ожесточенные споры между пассажирами и
    конт-ролерами-евразиями. Ким присутствовал при двух-трех таких
    перепалках и давал серьезные советы с целью внести путаницу и
    выставить напоказ свою мудрость перед ламой и восхищенным
    камбохом. Но на пути в Сомну судьба послала ему предмет для
    размышлений. Когда поезд уже трогался, в отделение вагона
    ввалился невзрачный худой человек —махрат, насколько Ким мог
    судить по тому, как была повязана его тугая чалма. Лицо его
    было порезано, кисейное верхнее платье изорвано в клочья и одна
    нога забинтована. Он рассказал, что деревенская телега

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    питается.
    — Он заболевает от всяких пустяков, а матери его здесь
    нет.
    — Если будет позволено, я, быть может, вылечу его, святой
    человек.
    — Как! Неужели тебя сделали врачом? Подожди здесь,—
    сказал лама, усаживаясь рядом с джатом на нижней ступеньке у
    входа в храм, в то время как Ким, поглядывая на них искоса,
    открывал коробочку для бетеля. В школе он мечтал вернуться к
    ламе в обличье сахиба, чтобы подразнить старика перед тем как
    открыться, но все это были ребячьи мечты. Более драматичным
    казалось ему теперь сосредоточенное перебирание склянок с
    таблетками, то и дело прерывавшееся паузами, посвященными
    размышлению и бормотанию заклинаний. У него были хинин в
    таблетках и темно-коричневые плитки мясного экстракта —
    наверное, говяжьего. Но это уж не его дело. Малыш не хотел
    есть, но плитку сосал с жадностью, говоря, что ему нравится ее
    соленый вкус.
    — Так возьми шесть штук.— Ким отдал плитки
    крестьянину.— Восхвали богов и свари три штуки в молоке, а
    прочие три в воде. Когда он выпьет молоко, дай ему вот это (он
    протянул ему половину хинной пилюли), и укутай его потеплее.
    Когда он проснется, дай ему выпить воду, в которой варились эти
    три плитки, и другую половину белого шарика. А вот еще другое
    коричневое лекарство, пусть пососет его по дороге домой.
    — Боги, какая мудрость!— воскликнул камбох, хватая
    лекарства.
    Все эти процедуры Ким запомнил с тех пор, когда однажды
    сам лечился от осенней малярии… если не считать бормотанья,
    которое добавил, чтобы произвести впечатление на ламу. —
    Теперь ступай. Утром приходи опять.
    — Но плата… плата,— начал джат, откидывая назад
    крепкие плечи.— Ведь это мой сын. Теперь, когда он снова будет
    здоровым, как могу я вернуться к его матери и сказать, что
    принял помощь у дороги и не оплатил ее даже чашкой кислого
    молока?!
    — Все они на один лад, эти джаты,— мягко проговорил
    Ким.— Джат стоял на навозной куче, а царские слоны проходили
    мимо. «О погонщик!— сказал он,— сколько стоят эти ослики?»
    Джат разразился было громким хохотом, но тотчас подавил
    его, прося извинения у ламы.
    —Так говорят на моей родине, именно этими словами. Все
    мы, джаты, такие. Я приду завтра с ребенком, и да благословят
    вас обоих боги усадеб, а они хорошие боги!.. Ну, сынок, мы
    теперь опять окрепнем. Не выплевывай лекарства, маленький
    принц! Владыка моего сердца, не выплевывай, и наутро мы станем
    сильными мужчинами, борцами и булавоносцами.
    Он ушел, напевая и бормоча что-то. Лама обернулся к Киму,
    и вся его любящая душа засветилась в узких глазах.
    — Исцелять больных — значит приобретать заслугу; но
    сначала человек приобретает знание. Ты поступил мудро, о Друг
    Всего Мира.
    — Я стал мудрым благодаря тебе, святой человек,— сказал
    Ким, забыв о только что кончившейся игре, о школе св. Ксаверия,
    о своей белой крови, даже о Большой Игре, и склонился к
    пыльному полу храма джайнов, чтобы по-мусульмански коснуться
    ног своего учителя.— Тебе я обязан моим образованием. Твой
    хлеб я ел целых три года. Теперь это позади. Я свободен от
    школ. Я пришел к тебе.
    — В этом моя награда! Входи! Входи! Значит, все хорошо?—
    они прошли во внутренний двор, пересеченный косыми золотистыми
    лучами солнца.— Стань, дай мне поглядеть на тебя. Так!— Он
    критически осмотрел Кима.— Ты уже не ребенок, но муж,
    созревший для мудрости, ставший врачом. Я хорошо поступил… Я
    хорошо поступил, когда отдал тебя вооруженным людям, в ту
    черную ночь. Помнишь ли ты наш первый день под Зам-Замой?
    — Да,— сказал Ким.— А ты помнишь, как я соскочил с
    повозки, когда в первый раз входил…
    — Во Врата Учения? Истинно. А тот день, когда мы вместе
    ели лепешки за рекой, близ Накхлао? А-а! Много раз ты просил
    для меня милостыню, но в тот день я просил для тебя.
    — Еще бы,— сказал Ким,— ведь тогда я был школьником во
    Вратах Учения и одевался сахибом. Не забывай, святой человек,—
    продолжал он шутливо,— что я все еще сахиб… по твоей
    милости.
    — Истинно. И сахиб весьма уважаемый. Пойдем в мою келью,
    чела.
    — Откуда ты знаешь об этом? Лама улыбнулся.
    — Сначала по письмам любезного жреца, которого мы
    встретили в лагере вооруженных людей; но потом он уехал на свою
    родину, и я стал посылать деньги его брату.— Полковник
    Крейтон, взявшийся опекать Кима, когда отец Виктор уехал в
    Англию с Меверикцами, отнюдь не был братом капеллана.—Но я
    плохо понимаю письма этого сахиба. Нужно, чтобы мне их
    переводили. Я избрал более верный путь. Много раз, когда я,
    прерывая мое Искание, возвращался в этот храм, который стал
    моим домом, сюда приходил человек, ищущий Просветления,—
    уроженец Леха; по его словам, он раньше был индусом, но ему
    надоели все эти боги.—Лама показал пальцем на архатов.
    — Толстый человек?— спросил Ким, сверкнув глазами.
    — Очень толстый, но я вскоре понял, что ум его целиком
    занят всякими бесполезными предметами, как, например, демонами
    и заклинаниями, церемонией чаепития у нас в монастырях и тем,
    как мы посвящаем в иночество послушников. Это был человек, из
    которого так и сыпались вопросы, но он твой друг, чела. Он
    сказал мне, что, будучи писцом, ты стоишь на пути к великому
    почету. А я вижу, ты — врач.

    — Да так оно и есть, я… писец, когда я сахиб, но это не
    имеет значения, когда я прихожу к тебе как твой ученик. Годы
    ученья, назначенные сахибу, подошли к концу.
    — Ты был, так сказать, послушником?— сказал лама, кивая
    головой.— Свободен ли ты от школы? Я не хотел бы видеть тебя
    ее не окончившим.
    — Я совершенно свободен. Когда придет время, я буду
    служить правительству в качестве писца…
    — Не воина. Это хорошо.
    — Но сначала я пойду странствовать… с тобой. Поэтому я
    здесь. Кто теперь просит для тебя милостыню?— продолжал он
    быстро.
    Лама не замедлил с ответом.
    — Очень часто я прошу сам, но, как ты знаешь, я бываю
    здесь редко, исключая тех случаев, когда прихожу повидаться с
    моим учеником. Я шел пешком и ехал в поезде из одного конца
    Хинда в другой. Великая и чудесная страна! Но когда я здесь
    останавливаюсь, я как бы в своем родном Бхотияле.
    Он окинул благодушным взглядом маленькую опрятную келью.
    Плоская подушка служила ему сиденьем, и он уселся на нее,
    скрестив ноги, в позе Бодисатвы, приходящего в себя после
    самопогружения. Перед ним стоял черный столик из тикового
    дерева, не выше двадцати дюймов, уставленный медными
    чайным^чаш-ками. В одном углу был крошечный, тоже тиковый
    жертвенник с грубыми резными украшениями, а на нем медная
    позолоченная статуя сидящего Будды, перед которой стояли
    лампады, курильница и две медные вазы для цветов.
    — Хранитель Священных Изображений в Доме Чудес приобрел
    заслугу, подарив их мне год назад,— сказал лама, следуя за
    взглядом Кима. — Когда живешь далеко от своей родины, такие
    вещи напоминают ее, и нам следует чтить Владыку за то, что он
    указал нам Путь. Смотри!— он показал пальцем на кучку
    подкрашенного риса причудливой формы, увенчанную странным
    металлическим украшением.— Когда я был настоятелем в своем
    монастыре,— это было до того, как я достиг более совершенного
    знания,— я ежедневно приносил эту жертву. Это мир, приносимый
    в жертву владыке. Так мы, уроженцы Бхотияла, ежедневно отдаем
    весь мир Всесовершенному Закону. И я даже теперь это делаю,
    хоть и знаю, что Всесовершенный выше всякой лести.— Он взял
    понюшку из табакерки.
    — Это хорошо, святой человек,— пробормотал счастливый и
    усталый Ким, с удобством укладываясь на подушках.
    — И кроме того,— тихо засмеялся старик,— я рисую
    изображения Колеса Жизни. На одно изображение уходит три дня.
    Этим я был занят,— а, может, просто ненадолго смежил глаза,—
    когда мне принесли весть о тебе. Хорошо, что ты здесь со мной:
    я научу тебя моему искусству… не из тщеславия, но потому, что
    ты должен учиться. Сахибы владеют не всей мудростью мира.
    Он вытащил из-под стола лист желтой китайской бумаги,
    издающей странный запах, кисточки и плитку индийской туши.
    Чистыми строгими линиями набросал он контур Великого Колеса с
    шестью спицами, в центре которого переплетались фигуры свиньи,
    змеи и голубя (символы невежества, злобы и сладострастия);
    между спицами были изображены все небеса, и преисподняя, и все
    события человеческой жизни. Люди говорят, что сам Бодисатва
    впервые изобразил его на песке при помощи рисовых зерен, чтобы
    открыть своим ученикам первопричину всего сущего. В течение
    многих веков оно выкристаллизовалось в чудеснейшую каноническую
    картину, усеянную сотнями фигурок, каждая черточка которых
    имеет свой смысл. Немногие могут толковать эту картину-притчу;
    во всем мире нет и двадцати человек, способных точно ее
    нарисовать, не глядя на образец; из числа последних только трое
    умеют и рисовать, и объяснять ее.
    — Я немного учился рисовать,— промолвил Ким,— но это
    чудо из чудес.
    — Я~писал ее много лет,— сказал лама.— Было время,
    когда я мог написать ее всю целиком в промежуток времени между
    одним зажиганием ламп и следующим. Я научу тебя этому
    искусству… после надлежащей подготовки, и я объясню тебе
    значение Колеса.
    — Так значит мы отправимся на Дорогу? — На Дорогу, для
    Искания. Я только тебя и ждал. Мне было открыто в сотне снов —
    особенно в том, который привиделся мне ночью после того дня,
    когда Врата Учения впервые закрылись за тобой,— что без тебя
    мне не найти своей Реки. Как ты знаешь, я вновь и вновь отгонял
    от себя такие помышления, опасаясь, что это иллюзия. Поэтому я
    не хотел брать тебя с собой в тот день, когда мы в Лакхнау ели
    лепешки. Я не хотел брать тебя с собой раньше, чем для этого
    подойдет время. От Гор и до моря, от моря до Гор бродил я, но
    тщетно. Тогда я вспомнил Джатаку.
    Он рассказал Киму предание о слоне в кандалах, которое так
    часто рассказывал джайнским жрецам.
    — Дальнейших доказательств не требуется,— безмятежно
    закончил он.— Ты был послан на помощь. Когда эта помощь
    отпала, Искание мое сошло на нет. Поэтому мы опять пойдем
    вместе и наше Искание достигнет цели. — Куда мы пойдем?
    — Не все ли равно, Друг Всего Мира? Искание, говорю я,
    достигнет цели. Если так суждено, Река пробьется перед нами
    из-под земли. Я приобрел заслугу, когда открыл для тебя Врата
    Учения и дал тебе драгоценность, именуемую мудростью. Ты
    вернулся, как я сейчас только видел, последователем Шакьямуни,
    врачева-теля, которому в Бхотияле воздвигнуто множество
    жертвенников. Этого довольно. Мы снова вместе… и все как
    было… Друг Всего Мира… Друг Звезд— мой чела!
    Затем они поговорили о мирских делах, но следует отметить,
    что лама совершенно не расспрашивал о подробностях жизни в
    школе св. Ксаверия и не проявлял ни малейшего интереса к нравам
    и обычаям сахибов. Он был погружен в прошлое, и шаг за шагом
    вновь переживал их чудесное первое совместное путешествие,
    потирал руки и посмеивался, пока не свернулся клубочком,
    побежденный внезапно наступившим стариковским сном.
    Ким смотрел на последние пыльные лучи солнца, меркнущие во
    дворе, и играл своим ритуальным кинжалом и четками. Шум

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    Ведомства подойдет к вам в совершенно другой одежде. Вы не
    узнаете меня, захоти я этого,— готов держать пари.
    Когда-нибудь я докажу вам. Я подойду в виде ладакхского
    купца… о, в любом виде… и скажу вам: «Не хотите ли купить
    драгоценные камни?» А вы скажете: «Разве я похож на человека,
    покупающего драгоценные камни?» Тогда я скажу: «Даже оч-чень
    бедный человек может купить бирюзу или таркиа н».
    — Но ведь это кхичри— овощная кари,— сказал Ким. —
    Конечно, да. Вы говорите: «Дай мне попробовать таркиана». Я
    говорю: «Его варила женщина и, быть может, для вашей касты он
    не годится». Тогда вы говорите: «Нет каст, когда люди идут…
    искать таркиан». Вы делаете небольшую паузу между словами
    «идут» и «искать». В этом весь секрет. Небольшая пауза между
    словами.
    Ким повторил пароль.
    — Отлично. Тогда, если есть время, я покажу вам свою
    бирюзу и вы таким образом узнаете, кто я, и мы станем
    обмениваться ме-нениями и документами и тому подобными вещами.
    И так бывает с каждым из нас. Иногда мы говорим о бирюзе,
    иногда о тар-киане, но всегда делаем маленькую паузу между
    словами. Это оч-чень легко. Вопервых, если вы попали в трудное
    положение, надо сказать: «Я Сын Талисмана». Может быть, это
    поможет вам, может быть, и нет. Затем, если вы хотите вести
    официа-альные дела с незнакомцем, вы скажете то, что я вам
    говорил о таркиане. Конечно, в настоящее время у вас нет
    официа-альных дел. Вы… а-ха!… находитесь на испытании и еще
    не состоите в штате. Необычный случай. Будь вы азиатом по
    рождению, вас удалось бы использовать уже сейчас. Но этот
    полугодичный отпуск имеет целью разангличанить вас, понимаете?
    Лама ожидает вас, ибо я полуофициа-ально иноформировал его, что
    вы сдали все ваши экзамены и скоро получите государственную
    должность. О-хо! Вы состоите на жалованьи, понимаете, поэтому,
    если Сыны Талисмана призовут вас на помощь, вам не худо бы
    попробовать оказать ее. Теперь я распрощаюсь с вами, дорогой
    мой, и надеюсь… э… что вы благополучно доберетесь до
    вершины.
    Хари-бабу отступил на один или два шага в толпу,
    скопившуюся у входа в Лакхнауский вокзал… и исчез.

    ГЛАВА XI

    Дай тому, кто не
    знаком
    С ремеслом,
    Меч швырнув, поймать
    его,
    Диск метнув, поднять
    его,
    Кость сломав, лечить
    ее,
    Кобру взяв, дразнить
    ее.
    В неумении своем
    Он порежется ножом,
    Он шагнет в змеиный
    ком,
    Он вкусит насмешек
    яд,
    А природный акробат
    Подчинит своим
    желаньям
    Все: пылинку, трость,
    орех;
    Прикует толпы
    вниманье
    Иль ее возбудит смех!
    «Но человек, который…» и т. д.
    «Песня жонглера» Ор. 15

    Ким глубоко вздохнул и поздравил себя. Он нащупал
    никелированный револьвер, лежащий за пазухой его серого халата;
    амулет висел у него на шее. Чаша для сбора милостыни, четки,
    ритуальный кинжал (мистер Ларган ничего не забыл) — все было у
    него под рукой, и, кроме того, аптечка, ящик с красками и
    компас, а в истрепанном засунутом за кушак кошельке с узорами
    из игол дикобраза лежало его месячное жалованье. Даже цари не
    могли быть богаче его. У торговцаиндуса он купил себе сластей в
    чашке из листьев и ел их с наслаждением, пока полицейский не
    согнал его со ступенек лестницы.
    За этим последовала внезапная естественная реакция.
    «Теперь я один… совсем один,— думал он.— Во всей Индии нет
    человека такого одинокого, как я. Если я сегодня умру, кто
    расскажет об этом… и кому? Если я останусь жив и если бог
    милосерден, голова моя будет оценена, ибо я Сын Талисмана,— я,
    Ким».
    Очень немногие белые люди, но многие азиаты способны
    забраться в своего рода лабиринт, вновь и вновь повторяя про
    себя свое собственное имя и позволяя уму свободно размышлять о
    том, что называется индивидуальностью. Когда человек стареет,
    способность эта обычно исчезает, но пока она сохраняется,—
    может проявиться в любой момент. «Кто такой Ким… Ким… Ким?»
    Он сел на корточки в углу шумной комнаты ожидания, и все
    посторонние мысли покинули его. Руки его были сложены на
    коленях, а зрачки сузились и стали не больше булавочного
    острия. Он чувствовал, что через минуту… через полсекунды…
    решит сложнейшую загадку, но тут, как это всегда бывает, ум его
    со стремительностью раненой птицы упал с высот, и, проведя

    рукой по глазам, Ким покачал головой.
    Длинноволосый индуистский байраги (подвижник), только что
    купивший билет, остановился перед ним в этот самый момент и
    стал пристально его рассматривать.
    — Я тоже утратил это,— сказал он печально,— это одни из
    Ворот к Пути, но вот уже много лет как они для меня закрыты. —
    О чем ты говоришь?— спросил Ким в смущении. — Ты размышлял в
    духе тзоем, что такое твоя душа. Тебя захватило внезапно. Я
    знаю. Кому же знать, как не мне? Куда ты едешь?
    — В Каши (Бенарес).
    — Там богов нет. Я доказал это. Я в пятый раз еду в Праяг
    (Аллабад) искать дорогу к Просветлению. Какой ты веры?
    — Я тоже Искатель,— ответил Ким, пользуясь одним из
    излюбленных слов ламы.— Хотя,— он на минуту забыл свое
    северное одеяние,— хотя один Аллах знает, чего я ищу.
    Старик сунул под мышку свой костыль — принадлежность
    каждого байраги — и сел на кусок рыжей леопардовой шкуры, в то
    время как Ким встал, заслышав звонок к бенаресскому поезду.
    — Иди с надеждой, братец,— сказал байраги.— Долог путь
    к стопам Единого, но мы все идем туда.
    После этого Ким больше не чувствовал себя таким одиноким
    и, не проехав и двадцати миль в битком набитом вагоне, принялся
    развлекать спутников и наплел им самых диковинных сказок о
    магических дарованиях своего учителя и своих собственных.
    Бенарес показался ему чрезвычайно грязным городом, но Киму
    было приятно видеть, с каким почтением люди относились к его
    одежде. По крайней мере, одна треть населения Бенареса вечно
    молится той или иной группе божеств, а их много миллионов, и
    потому они почитают подвижников любого рода. В храм
    Тиртханкары, расположенный в миле от города, близ Сарнатха,
    Кима направил случайно повстречавшийся ему пенджабский
    крестьянин —камбох из местности, лежащей по дороге в
    Джаландхар; он тщетно молил всех богов своей усадьбы вылечить
    его маленького сына и теперь пришел в Бенарес сделать последнюю
    попытку.
    — Ты с Севера?— спросил он, проталкиваясь через толпу по
    узким зловонным улицам почти так же, как это делал бы его
    любимый бык в родной деревне.
    — Да, я знаю Пенджаб. Мать моя была пахарин, но отец
    из-под Амритсара… из Джандиалы,— ответил Ким, оттачивая свой
    подвижный язык для будущих встреч на Дороге.
    — Джандиала… это в Джаландхаре? Охо! Так мы вроде как
    земляки.— Он нежно кивнул плачущему ребенку, которого нес на
    руках.— Кому ты служишь?
    — Святейшему человеку из храма Тиртханкары.
    — Все они святейшие… и жаднейшие,— с горечью промолвил
    джат.— Я ходил вокруг столбов и бродил по храмам, пока на
    ногах моих не ободралась кожа, а ребенку ничуть не лучше. И
    мать его тоже больна… Тише, малыш… Когда его одолела
    лихорадка, мы переменили ему имя. Мы одели его девочкой. Чего
    только мы не делали, кроме… я говорил его матери, когда она
    собирала меня в Бенарес… ей следовало пойти вместе со мной…
    Я говорил, что Сакхи-Сарвар-Салтан поможет нам больше всех. Мы
    знаем, как он милостив, но эти южные боги — чужие нам.
    Ребенок заворочался на огромных узловатых руках, словно на
    подушке, и взглянул на Кима из-под тяжелых век.
    — И все было напрасно?— спросил Ким с быстро
    пробудившимся интересом.
    — Все напрасно… все напрасно,— прошептал ребенок
    потрескавшимися от лихорадки губами.
    — Боги одарили его ясным разумом, и то хорошо,— с
    гордостью промолвил отец.— Подумать только, как он все
    понимает. Вон там твой храм. Я теперь бедный человек, потому
    что обращался ко многим жрецам, но ведь это мой сын, и если
    подарок твоему учителю сможет вылечить его… Просто не знаю,
    что мне делать!
    Ким на минуту задумался, пылая тщеславием. Три года назад
    он быстро извлек бы выгоду из этого случая, а потом пошел бы
    своей дорогой без тени раскаяния, но теперь почтительное
    обращение джата доказывало, что Ким уже мужчина. Кроме того, он
    сам раз или два болел лихорадкой и умел распознавать симптомы
    истощения.
    — Попроси его помочь, и я дам ему долговое обязательство
    на пару моих лучших волов, только бы ребенок выздоровел.
    Ким присел у резной наружной двери храма. Одетый в белое
    освал — банкир из Аджмира, только что очистившийся от греха
    лихоимства, спросил его, что он тут делает.
    — Я чела Тешу-ламы, святого человека из Бхотияла,
    обитающего здесь. Он велел мне прийти. Я жду; передай ему.
    — Не забудь о ребенке,— крикнул настойчивый джат через
    плечо и потом заорал на пенджаби:— О подвижник!.. О ученик
    подвижника!.. О боги, обитающие превыше всех миров!.. Взгляните
    на скорбь, сидящую у ворот.— Подобные вопли столь обычны в
    Бенаресе, что прохожие даже не оборачивались.
    Расположенный ко всему человечеству благодушный освал ушел
    назад в темноту передать весть, и праздные, несчитанные
    восточные минуты потекли одна за другой, ибо лама спал в своей
    келье и ни один жрец не хотел будить его. Когда же стук четок
    снова нарушил тишину внутреннего двора, где стояли исполненные
    покоя изображения архато в, послушник прошептал: «Твой чела
    здесь», и старик большими шагами направился ко входу, позабыв
    окончить молитву.
    Не успела его высокая фигура показаться в дверях, как джат
    подбежал к нему и, поднимая вверх ребенка, крикнул:
    — Взгляни на него, святой человек, и, если угодно богам,
    да останется он в живых… в живых!
    Он порылся в своем кошельке у пояса и вынул серебряную
    монету.
    — Что такое?— взгляд ламы упал на Кима. Было заметно,
    что он много лучше стал говорить на урду, чем раньше, под
    Зам-За-мой; отец ребенка не давал им возможности поговорить о
    чем-нибудь своем.
    — Это всего лишь лихорадка,— сказал Ким.— Ребенок плохо

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    окунуть в нее кусочек ваты и мазнуть себя по руке, но Ханифа по
    слуху догадалась об этом.
    — Нет, нет,— вскричала она,— так не годится, нужны
    надлежащие обряды. Окраска — последнее дело. Я дам тебе полную
    защиту для Дороги.
    — Джаду (колдовство)?—проговорил Ким, поднимаясь. Ему не
    нравились эти белые, незрячие глаза.
    Рука Махбуба, лежащая на его шее, пригнула его к полу, и
    нос Кима очутился на расстоянии дюйма от досок.
    — Лежи смирно. Никакого вреда тебе не будет, сын мой. Я
    — твоя жертва!
    Ким не мог видеть, что делала женщина, но долго слышал
    позвякиванье ее драгоценностей. В темноте вспыхнула зажженная
    спичка, он услышал хорошо знакомое потрескиванье и шипенье
    зерен ладана. Потом комната наполнилась дымом — густым,
    ароматным и удушливым. Сквозь все сильнее одолевавшую его
    дремоту он слышал имена дьяволов: Залбазана, сына Иблиса,
    который обитает на базарах и парао и порождает внезапно
    вспыхивающий разврат на придорожных стоянках; Далхана, который
    невидимо присутствует в мечетях, обитает среди туфель верующих
    и мешает народу молиться; Мазбута, владыки лжи и панического
    ужаса. Ханифа, то шепча ему что-то на ухо, то говоря словно на
    огромном расстоянии, трогала его неприятными мягкими пальцами,
    но Махбуб не отнимал руки от его шеи, пока ослабевший юноша,
    вздохнув, не лишился чувств.
    — Аллах! Как он боролся! Нам не удалось бы добиться этого
    без снадобий. Я считаю, что это благодаря его белой крови,— с
    раздражением сказал Махбуб.— Продолжай дават (заклинания). Дай
    ему полную защиту.
    — О, слушающий! Ты, который слушает ушами, будь здесь.
    Слушай, о, слушающий!— Ханифа стонала, и мертвые глаза ее были
    обращены на запад. Темная комната огласилась стенами и
    пыхтеньем.
    На наружном балконе показалась тучная фигура какого-то
    человека. Он поднял голову, круглую, как пуля, и нервно
    кашлянул.
    — Не прерывайте этого чревовещательного колдовства, друг
    мой,— сказал человек по-английски.— Я предполагаю, что вам
    она очень неприятна, но просвещенный наблюдатель неспособен
    по-настоящему испугаться.
    — …Я придумала заговор, чтобы уничтожить их! О, пророк,
    будь терпелив к неверующим! Оставь их на время в покое!— Лицо
    Ханифы, обращенное на север, исказилось ужасными гримасами, и
    казалось, что с потолка ей отвечают какие-то голоса.
    Хари-бабу снова принялся писать в своей записной книжке,
    балансируя на подоконнике, но рука его дрожала. Ханифа, сидя
    скрестив ноги у недвижной головы Кима, в каком-то наркотическом
    экстазе дергалась всем телом и одного за другим призывала
    дьяволов, согласно принятому в древнем ритуале порядку, убеждая
    их не вставать на пути юноши.
    — У него ключи от тайн! Никто не знает о них, кроме него
    самого! Он знает все на суше и на море!— И снова послышались
    свистящие ответы из нездешнего мира.
    — Я… я опасаюсь, не вредна ли эта процедура?—
    проговорил бабу, глядя, как дергались и дрожали мускулы на шее
    Ханифы, когда она говорила разными голосами.— А не убила ли
    она мальчика? В таком случае я отказываюсь быть свидетелем на
    суде… Как она назвала последнего из этих несуществующих
    дьяволов?
    — Бабуджи,— промолвил Махбуб на местном языке.— Я не
    уважаю демонов Хинда, но сыны Иблиса — дело другое и, будь они
    джамали (доброжелательные) или джалали (страшные), они
    одинаково не любят кафиров.
    — Так вы полагаете, мне лучше уйти?— сказал Хари-бабу,
    приподнимаясь.— Само собой разумеется, они просто
    дематериализованные феномены! Спенсер говорит…
    Кризис Ханифы прошел и, как это всегда бывает в таких
    случаях, заключился пароксизмом воя. На губах ее показалась
    пена. Недвижная, она в изнеможении лежала рядом с Кимом, а
    безумные голоса умолкли.
    — Да. Дело кончено. Да послужит это на пользу мальчику!
    Ханифа — настоящая мастерица давата. Помоги оттащить ее в
    сторону, бабу. Не бойся.
    — Как могу я бояться того, что не существует?— сказал
    Хари-бабу по-английски, чтобы подбодрить себя. Можно ли бояться
    колдовства, которое с презрением исследуешь, и собирать для
    Королевского Общества фольклор, не теряя веры во все силы тьмы.
    Махбуб тихо засмеялся. Он и раньше встречался с Хари на
    Дороге.
    — Кончим окраску,— промолвил он.— Мальчик теперь хорошо
    защищен, если… если у Владык Воздуха имеются уши, чтобы
    слышать. Я суфи (свободомыслящий). Но если знаешь слабые
    стороны женщины, жеребца или демона, зачем приближаться к ним и
    подставлять себя под удар? Выведи его на Дорогу, бабу, и
    последи за тем, чтобы старый красношапочник не увел его туда,
    где нам его не достать. Я должен вернуться к своим лошадям.
    — Хорошо,— сказал Хари-бабу,— в настоящее время он
    представляет любопытное зрелище.
    Перед третьими петухами Ким проснулся после сна, который,
    казалось, длился тысячи лет. Ханифа тяжело храпела в углу,
    Махбуб ушел.
    — Надеюсь, вы не испугались,— послышался у Кима под
    боком медоточивый голос.— Я наблюдал за всей процедурой,
    которая оказалась чрезвычайно интересной с этнологической точки
    зрения. Это был первоклассный дават.
    — Ха!— произнес Ким, узнавая Хари-бабу, который
    вкрадчиво улыбался.

    — Я также имел честь привезти сюда от Ларгана ваш
    настоящий костюм. Официально я не обязан возить подобные наряды
    подчиненным, но,— он захихикал,— ваш случай записан в книгах
    как исключительный. Надеюсь, мистер Ларган оценит мои действия.
    Ким зевнул и потянулся. Приятно было опять поворачиваться
    и сгибаться в свободном платье.
    — Что это такое?— Он с любопытством смотрел на тяжелую
    шерстяную ткань, от которой веяло всеми запахами дальнего
    Севера.
    — О-хо! Это не привлекающий ничьего внимания костюм
    че-лы, служащего ламе. Полный костюм, подлинный до последних
    мелочей,— сказал Хари-бабу, выкатываясь на балкон, чтобы
    почистить себе зубы.— Я держусь того ме-нения, что единоверцы
    вашего старика носят не совсем такую одежду; эта скорее
    свойственна исповедующим один из вариантов его религии. На эти
    темы я посылал в «Азиатское Поквартальное Обозрение» заметки,
    возвращенные мне ненапечатанными. Однако любопытно, что сам
    старик абсолютно лишен религиозности. Он ни на йоту не
    щепетилен.
    — А вы знакомы с ним?
    Хари-бабу поднял руку, давая понять, что он занят
    совершением того ритуала, который в среде бенгальцев из
    хорошего общества сопровождает чистку зубов и тому подобные
    действия. Потом он прочел по-английски молитву теистического
    характера, принятую в обществе А р ия-Самад ж, и набил себе рот
    паном и бетелем.
    — О, да. Я несколько раз встречался с ним в Бенаресе, а
    также в Будх-Гае, чтобы расспросить его о некоторых религиозных
    событиях и культе демонов. Он — подлинный агностик,
    точь-в-точь как я сам.
    Ханифа шевельнулась во сне, и Хари-бабу в испуге отпрыгнул
    к медной курильнице, казавшейся темной и бесцветной при
    утреннем свете, и, вымазав палец в накопившейся саже, провел им
    черту поперек лица.
    — Кто умер в твоем доме?— спросил Ким на местном языке.
    — Никто. Но, может быть, у нее дурной глаз, у этой колдуньи,—
    ответил бабу. — А что ты теперь будешь делать?
    — Я отправлю тебя в Бенарес, если ты туда едешь, и
    расскажу тебе все, что ты должен знать о Нас.
    — Я еду. В котором часу отходит поезд?— Ким встал на
    ноги, окинул взглядом голую комнату и желтое восковое лицо
    Ханифы, в то время как низкое солнце ползло по полу.— Не нужно
    ли дать денег этой ведьме?
    — Нет. Она заколдовала тебя против всех демонов и всех
    опасностей… во имя своих демонов. Этого пожелал Махбуб.—
    Затем он продолжал по-английски:— Я думаю, что он в высшей
    степени старозаветен, если поддается такому суеверию. Ведь это
    же все чревовещание—разговор животом, э?
    Ким машинально щелкнул пальцами, чтобы отвратить беду,
    которую действия Ханифы могли навлечь на него, хотя он знал,
    что Махбуб не желал ему зла, и Хари снова захихикал.
    Но, пересекая комнату, он тщательно избегал наступать на
    пеструю короткую тень Ханифы на досках. Ведьмы, когда на них
    находит, могут схватить душу человека за пятки, если он не
    поостережется.
    — Теперь вы должны слушать внимательно,— сказал бабу,
    когда они вышли на свежий воздух.— Некоторая часть церемоний,
    свидетелями которых мы были, предназначена к тому, чтобы
    служащие нашего ведомства получили надежный амулет. Пощупайте
    вашу шею, и вы обнаружите маленький серебряный амулет, оч-чень
    дешевый. Это наш. Понимаете?
    — О-а, да это хава-дили (придающий мужество),— сказал
    Ким, ощупывая себе шею.
    — Ханифа делает их за две рупии двенадцать ан со… со
    всякими заклинаниями. Они совсем обыкновенные, если не считать
    того, что частично покрыты черной эмалью и внутри каждого из
    них лежит бумажка с именами местных святых и тому подобное. Это
    дело Ханифы, понимаете? Ханифа мастерит их то-олько для нас, но
    на случай, если она дает их другим, мы, прежде чем передать их
    своему человеку, вкладываем в них маленькую бирюзу. Камни мы
    получаем от мистера Ларгана и больше ни от кого, а выдумал все
    это я. Конечно, все это строго неофициа-ально, но удобно для
    подчиненных. Полковник Крейтон не знает об этом. Он европеец.
    Бирюза завернута в бумагу… Да, эта дорога ведет к вокзалу…
    Теперь предположим, что вы идете с ламой, или со мной, как
    пойдете когда-нибудь, надеюсь, или с Махбубом. Предположим, что
    мы попадаем в чертовски трудное положение. Я пугливый
    человек… чрезвычайно пугливый, но могу вас уверить, что
    попадал в чертовски трудные ситуации чаще, чем растут волосы у
    меня на голове. Тогда вы скажете: «Я Сын Талисмана». Оч-чень
    хорошо.
    — Я не совсем понимаю. Не надо допускать, чтобы здесь
    слышали, как мы говорим по-английски.
    — Все в порядке. Я просто бабу, который хочет показать
    вам, что он умеет говорить по-английски. Все мы, бабу, говорим
    поанглийски, чтобы порисоваться,— сказал Хари, игриво
    помахивая плащом.— Как я только что собирался сказать, слова
    «Сын Талисмана» означают, что вы член Сат Бхаи,— Семи Братьев,
    а это имеет отношение к хинди и тантризму. Обычно считают, что
    общество это ликвидировано, но я написал заметки, где
    доказываю, что оно все еще существует. Все это, видите ли, мое
    собственное изобретение. Оч-чень хорошо. В состав Сат Бхаи
    входит много членов, и прежде чем перерезать вам горло, они,
    быть может, предоставят вам один шанс для спасения. Как бы то
    ни было, это полезно. Кроме того, эти полоумные туземцы, если
    они не слишком возбуждены, всегда подумают, прежде чем убить
    человека, который заявляет о своей принадлежности к какой-либо
    специа-альной организации. Понимаете? Итак. когда вы попадаете
    в узкое место, вы говорите: «Я Сын Талисмана» и получаете
    возможность, быть может… э… выкарабкаться. Так надо
    поступать только в исключительных случаях или чтобы войти в
    сношение с незнакомцем. Вы улавливаете? Оч-чень хорошо. Но
    предположим теперь, что я или кто-то другой из числа служащих

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    в Хинде, чтобы можно было потерять их след.
    — Бабу —прелюбопытные люди,— задумчиво промолвил
    Ларган.— Вы знаете, чего Хари-бабу действительно хочется? Ему
    хочется, чтобы его за этнологические исследования выбрали в
    члены Королевского Общества. Вы знаете, я передал ему все то,
    что Махбуб и мальчик рассказывали мне о ламе. Хари-бабу ездит в
    Бенарес… и, как будто, за свой счет.
    — Навряд ли,— кратко сказал Крейтон. Он оплатил Хари
    путевые расходы, ибо чрезвычайно хотел узнать, что за человек
    лама.
    — И он несколько раз в течение этих немногих лет
    обращался к ламе за сведениями о ламаизме, оцам е, о
    заклинаниях и талисманах. Пресвятая дева! Я мог бы сообщить ему
    все это много лет назад. Мне кажется, что Хари-бабу становится
    слишком старым для Дороги. Ему больше нравится собирать
    сведения о нравах и обычаях. Да, он хочет стать Ч.К.О. — Хари
    хорошего мнения о парне, ведь так? — Да, очень хорошего; мы
    вместе провели в моем доме несколько приятных вечеров, но я
    думаю, что перебросить его вместе с Хари на этнологическую
    работу будет бессмысленной тратой его сил.
    — Нет, если допустить это в качестве первого опыта. Как
    ваше мнение, Махбуб? Позволим мальчику шесть месяцев бродить с
    ламой. А потом посмотрим. Он приобретет опыт.
    — Опыт у него уже есть, сахиб, как у рыбы, знаюшей воду,
    в которой плавает, но освободить его от школы во всяком случае
    следует.
    — Ну что ж, отлично,— сказал Крейтон, обращаясь столько
    же к самому себе, сколько к окружающим.— Он может уйти с
    ламой, а если Хари-бабу не прочь последить за ним, тем лучше.
    При нем мальчик будет в безопасности, не то что при Махбубе.
    Любопытно, что Хари стремится стать Ч.К.О. И вполне
    естественно. В этнологии он всех за пояс заткнет… этот Хари.
    Никакие деньги и никакое служебное повышение не могли бы
    оторвать Крейтона от его работы по разведке в Индии, но, кроме
    того, в сердце его таилось желание получить право добавить к
    своему имени Ч.К.О. Он знал, что благодаря собственной
    изобретательности и помощи друзей можно добиться довольно
    почетного положения, но, по его глубокому убеждению, ничто,
    кроме научной работы и статей, отражающих ее результаты, не
    могло ввести человека в то Общество, которое сам он много лет
    забрасывал монографиями о своеобразных азиатских культах и
    неизвестных обычаях. Девять человек из десяти, удрученные
    безмерной скукой, убегают с «вечера» в Королевском Обществе, но
    Крейтон был десятым, и по временам душа его тосковала по битком
    набитым комнатам в уютном Лондоне: где седовласые или лысые
    джентльмены, совершенно незнакомые с армией, возятся со
    спектроскопическими экспериментами, мельчайшими растениями
    мерзлых тундр, машинами, измеряющими электрическое напряжение,
    и аппаратами, при помощи которых можно разрезать левый глаз
    самки москита на слои в десятые доли миллиметра. Судя по всему,
    он должен был бы мечтать о вступлении в Королевское
    Географическое Общество, но мужчины, как и дети, выбирают
    игрушки случайно. Итак, Крейтон улыбнулся и в лучшую сторону
    изменил свое мнение о Хари-бабу, движимом тем же стремлением.
    Он бросил ритуальный кинжал и взглянул на Махбуба.
    — Как скоро выведем мы жеребенка из конюшни?— спросил
    барышник, читавший в его глазах.
    — Хм. Если я теперь возьму его оттуда по приказу сверху,
    как вы думаете, что он станет делать? Никогда мне не
    приходилось следить за воспитанием такого мальчика.
    — Он отправится ко мне,— быстро сказал Махбуб.—
    Ларган-сахиб и я подготовили его к Дороге.
    — Пусть так. Шесть месяцев он будет бегать, где ему
    вздумается. Но кто сможет за него поручиться? Ларган слегка
    наклонил голову.
    — Он ничего не разболтает, если вы именно этого
    опасаетесь, полковник Крейтон.
    — Все-таки он еще мальчик.
    — Да, но, во-первых, ему не о чем болтать, а, во-вторых,
    он знает, что произойдет в таком случае. Кроме того, он очень
    любит Махбуба, да и меня немного.
    — Будет ли он получать жалованье?— спросил практичный
    барышник.
    — Только деньги на пропитание. Двадцать рупий в месяц.
    Тайное ведомство обладает тем преимуществом, что от него
    не требуют надоедливой отчетности. Само собой разумеется,
    ведомству дают до смешного мизерные ассигнования, но фондами
    его распоряжаются несколько человек, которые не обязаны
    ссылаться на оправдательные документы или представлять отчеты с
    перечислением расходных статей. Глаза Махбуба загорелись почти
    сикхской любовью к деньгам. Даже бесстрастное лицо Ларгана
    изменило выражение. Он думал о грядущих годах, когда Ким будет
    окончательно подготовлен и примет участие в Большой Игре, не
    прекращающейся ни днем, ни ночью на всем пространстве Индии. Он
    предвидел, как будут уважать и хвалить его немногие избранные
    за такого ученика. Ларган-сахиб сделал Е.23-го, превратив
    ошалелого, дерзкого, лживого маленького уроженца
    Северо-Западной провинции в такого человека, каким был теперь
    Е.23-й.
    Но радость этих мастеров была бледна и туманна в сравнении
    с радостью Кима, когда директор школы св. Ксаверия отозвал его
    в сторону и сообщил, что полковник Крейтон прислал за ним.
    — Я полагаю, О’Хара, что он устроил вас на место
    помощника землемера в Ведомстве Каналов. Вот что получается,
    если как следует взяться за математику. Это большое счастье для
    вас, ведь вам всего семнадцать лет. Но, само собой разумеется,
    вы должны иметь в виду, что не будете п акка (штатным

    служащим), покуда не сдадите осенних экзаменов. Поэтому вы не
    должны воображать, что вступаете в жизнь для того, чтобы
    развлекаться, или что карьера ваша уже сделана. Вам предстоит
    много трудной работы. Однако, если вам удастся стать пакка,
    знайте, что вам могут увеличить жалованье до четырехсот
    пятидесяти в месяц.— После этого директор дал ему много добрых
    советов относительно его поведения, манер и нравственности.
    Прочие же ученики, которые по годам были старше его и еще не
    получили назначения, говорили о протекции и взятке так, как
    могут говорить только англо-индийские юноши. Юный Кезелет, чей
    отец был пенсионером в Чанаре, намекал без всякого стеснения,
    что интерес полковника Крейтона к Киму носит явно отцовский
    характер, а Ким, вместо того чтобы дать отпор, даже не
    бранился. Он думал о предстоящих огромных радостях, о вчерашнем
    письме Махбуба, аккуратно написанном по-английски и назначавшем
    ему свидание сегодня после обеда в доме, одно название которого
    заставило бы волосы директора встать дыбом от ужаса…
    В тот вечер на Лакхнауском вокзале, у багажных весов, Ким
    сказал Махбубу:
    — Под конец я боялся, как бы крыша на меня не рухнула и я
    не остался бы в дураках. Неужели все это действительно
    кончилось, о, отец мой?
    Махбуб щелкнул пальцами в знак того, что конец
    бесповоротно настал, и глаза его горели, как угли, раскаленные
    докрасна.
    — Так где же пистолет, который я буду носить?
    — Потише: полгода ты будешь бегать без пут на ногах. Я
    выпросил это у полковника Крейтона-сахиба. За двадцать рупий в
    месяц. Старый красношапочник знает, что ты придешь.
    — Я буду платить тебе дастури (комиссионные) из моего
    жалованья в течение трех месяцев,— с важностью проговорил
    Ким.— Да, по три рупии в месяц. Но сначала нужно отделаться от
    этого.— Он тронул материю своих тонких полотняных штанов и
    дернул за воротник.— Я принес с собой все, что мне понадобится
    в Дороге. Чемодан мой отправлен к Ларгану-сахибу.
    — Который посылает тебе свой салам… сахиб.
    — Ларган-сагиб очень умный человек. Но что будешь делать
    ты?
    — Я опаять поеду на Север заниматься Большой Игрой. Что
    же еще делать? А ты все-таки намерен следовать за старым
    красношапочником?
    — Не забывай, что он сделал меня таким, какой я есть. Из
    года в год он посылал деньги, на которые меня учили.
    — Я сделал бы то же самое… приди мне это в мою тупую
    голову,— проворчал Махбуб.— Пойдем. Фонари уже зажжены, и
    никто не заметит тебя на базаре. Мы пойдем к Ханифе.
    По дороге Махбуб давал ему почти такие же советы, какие
    давала мать Лемуила своему сыну, и, как ни странно, Махбуб в
    точности описал, каким образом Ханифа и ей подобные навлекают
    беды на властителей.
    — Я вспоминаю одного человека, который говорил: «Верь
    змее больше, чем шлюхе, и шлюхе больше, чем патхану, Махбуб
    Али». Надо признать, что если исключить патханов, к коим я
    принадлежу, все это верно. И это особенно верно в Большой Игре,
    ибо бывает, что изза женщин рушатся все планы и мы лежим на
    заре с перерезанными глотками. Так случилось с таким-то,— и он
    передал. Киму ряд потрясающих подробностей.
    — Так зачем же?.. Ким остановился перед грязной
    лестницей, уходящей в теплый мрак верхнего этажа одного дома,
    который стоял в квартале, расположенном позади табачной лавки
    Азимул-лы. Знакомые с этим местом люди называют его «птичьей
    клеткой», так полно оно шепотов, свиста и щебетанья.
    Комната с грязными подушками и наполовину выкуренными
    хукками отвратительно пахла застоявшимся табачным дымом. В
    одном углу лежала огромная бесформенная женщина, закутанная в
    зеленоватую прозрачную ткань и увешанная тяжелыми туземными
    драгоценностями, осыпавшими ее лоб, нос, уши, шею, кисти рук,
    предплечья, талию и щиколотки. Когда она поворачивалась,
    казалось, что бренчат медные горшки. Худая кошка мяукала от
    голода на балконе, за окном. Ким в изумлении остановился у
    дверной занавески.
    — Это новичок, Махбуб?— лениво спросила Ханифа, даже не
    потрудившись вынуть мундштук изо рта.— О Бактану!— Как
    большинство подобных ей женщин, она имела обыкновение призывать
    джиннов.— О Бактану! На него очень приятно смотреть.
    — Это входит в церемонию продажи коня,— объяснил Махбуб
    Киму, и тот рассмеялся.
    — Я слышал эти речи с тех пор, как перешел в шестой
    класс,— откликнулся тот, садясь на корточки под лампой.— Что
    же будет дальше?
    — Тебе будет оказано покровительство. Сегодня вечером мы
    изменим цвет твоей кожи. Жизнь под крышей сделала тебя белым
    как миндаль. Но Ханифа знает тайну прочной краски, это не то,
    что мазня, которая сходит через день-два. Кроме того, мы
    укрепим тебя и сделаем способным противостоять случайностям
    Дороги. Это мой подарок тебе, сын мой. Сними с себя все
    металлические вещи и положи их сюда. Готовься, Ханифа.
    Ким вынул свой компас, топографический ящичек с красками и
    недавно пополненную аптечку. Все эти вещи были при нем во время
    его странствований, и он по-мальчишески очень дорожил ими.
    Женщина медленно поднялась и двинулась, слегка вытянув
    руки перед собой. Тогда Ким увидел, что она слепа.
    — Да, да,— пробормотала она,— патхан говорит правду…
    Моя краска не сходит через неделю или месяц, и те, кому я
    покровительствую, защищены хорошо.
    — Когда ты уходишь далеко в одиночку, нехорошо внезапно
    покрыться нарывами или заболеть проказой,— сказал Махбуб.—
    Когда ты был со мною, я мог присматривать за тобой. Кроме того,
    у патханов светлая кожа. Теперь разденься до пояса и посмотри,
    как ты побелел.— Ханифа ощупью возвращалась из внутренней
    комнаты.— Ничего, она не видит.— Он взял оловянный кубок из
    ее унизанных кольцами рук.
    Краска оказалась синеватой и липкой. Ким попробовал

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    быков за две разные цены: одна цена для него, другая— для
    правительства, а я это не считаю грехом.
    — Почему мне нельзя было просто унести книгу и на этом
    успокоиться?
    — Тогда он перепугался бы и донес об этом своему
    начальству. А мы, возможно, потеряли бы след большой партии
    новых ружей, которые переправляются из Кветты на Север. Игра
    так велика, что одним взглядом можно окинуть только маленький
    ее участок.
    — Охо!— проронил Ким и прикусил язык. Это случилось на
    каникулах, во время муссонов, после того как он получил награду
    за успехи в математике. Рождественские каникулы — если вычесть
    десять дней, потраченные на собственные развлечения,— он
    провел в доме Ларгана-сахиба, где большей частью сидел перед
    трещащими пылающими дровами,—в тот год дорога на Джеко была
    покрыта четырехфутовым слоем снега,— и, так как маленький
    индус уехал жениться, помогал Ларгану нанизывать жемчужины. Тот
    заставлял Кима учить на память целые главы из Корана и при этом
    читать их, в точности подражая интонациям и модуляциям голоса
    настоящего муллы. Кроме того, он сообщил Киму названия и
    свойства множества туземных лекарств, а также заклинания,
    которые следует читать, когда даешь эти лекарства больным.
    Вечерами он рисовал на пергаменте магические фигуры —
    изысканные пентаграммы, дополненные именами дьяволов — Марры и
    Авана, спутника царей, — которые он причудливым почерком писал
    по углам. Ларган давал Киму и более полезные советы — насчет
    ухода за своим собственным телом, лечения приступов лихорадки и
    простых лечебных средств, применяющихся в Дороге. За неделю до
    того срока, когда Киму предстояло уехать, полковник Крейтон —
    и это было нехорошо с его стороны — прислал мальчику
    экзаменационный лист с вопросами, которые касались
    исключительно топографических реек, землемерных цепей, их
    звеньев и углов.
    Следующие каникулы он провел с Махбубом и тут, кстати
    сказать, чуть не умер от жажды, тащась на верблюде к
    таинственному городу Биканиру по пескам, где колодцы имеют
    четыреста футов глубины и сплошь завалены верблюжьими костями.
    По мнению Кима, путешествие это было не из приятных; вопреки
    предварительной договоренности, полковник велел ему снять план
    этого дикого, окруженного стенами города, и, так как
    мусульманским конюхам и чистильщикам трубок нельзя таскать
    землемерных цепей вокруг столицы независимого туземного
    государства, Ким был вынужден измерять все расстояния при
    помощи четок с шариками. Он пользовался компасом по мере
    возможности — главным образом в сумерки, когда верблюды были
    уже накормлены,— и с помощью своей топографической коробочки,
    в которой лежали шесть плиток с красками и три кисточки, ему
    удалось начертить план, не слишком отличающийся от плана города
    Джайсалмера. Махбуб много смеялся и посоветовал ему заодно уж
    сделать письменный доклад, и Ким принялся писать на последних
    страницах большой счетной книги, лежавшей под отворотом
    любимого седла Махбуба.
    — В доклад надо включить все то, что ты видел, с чем
    соприкасался, о чем размышлял. Пиши так, как будто сам
    джангилатсахиб пришел неожиданно с большой армией, намереваясь
    начать войну.
    — А как велика эта армия? — О, пол-лакха человек.
    — Чепуха! Вспомни, как мало колодцев в песках и как они
    плохи. Сюда не доберется и тысяча человек, которых мучит жажда.
    — Вот и напиши об этом, а также обо всех старых брешах в
    стенах… о том, где можно нарубить дров… о нраве и характере
    владетельного князя. Я останусь здесь, покуда все мои лошади не
    будут распроданы. Я найму комнату у ворот, и ты будешь моим
    счетоводом. Замок на двери хороший.
    Доклад, написанный размашистым почерком, по которому
    безошибочно можно было узнать каллиграфический стиль школы св.
    Ксаверия, с картой, намазанной краплаком, коричневой и желтой
    красками, был в сохранности еще несколько лет тому назад
    (какой-то небрежный клерк подшил его к черновым заметкам о
    второй Сеистанской съемке Е.23го), но теперь его написанные
    карандашом строки, вероятно, почти невозможно прочесть. Ким,
    потея, перевел его Махбубу при свете масляной лампы на второй
    день их обратного путешествия. Патхан встал и нагнулся над
    своими разноцветными седельными сумами.
    — Я знал, что ты заслужишь одеяние почета, и потому
    приготовил его,— сказал он с улыбкой.— Будь я эмиром
    Афганистана (а мы, возможно, увидим его когда-нибудь), я
    наполнил бы уста твои золотом.— Он торжественно положил одежду
    к ногам Кима. Тут были составные части чалмы: расшитая золотом
    пешаварская шапочка конической формы и большой шарф с широкой
    золотой бахромой на концах; вышитая делийская безрукавка,
    широкая и развевающаяся,— надевалась она на молочно-белую
    рубашку и застегивалась на правом боку; зеленые шаровары с
    поясным шнурком из крученого шелка и, в довершение всего,
    благоухающие и с задорно загнутыми носками туфли из русской
    кожи.
    — Обновы надо впервые надевать в пятницу утром, ибо это
    приносит счастье,— торжественно промолвил Махбуб.— Но нам не
    следует забывать о злых людях, живущих на этом свете. Да!
    Поверх всей этой роскоши, от которой у восхищенного Кима
    захватило дух, он положил украшенный перламутром, никелевый
    автоматический револьвер калибра 450.
    — Я подумывал, не купить ли револьвер меньшего калибра,
    но рассудил, что этот заряжается казенными патронами. А их
    всегда можно достать, особенно по ту сторону Границы. Встань и
    дай мне взглянуть на тебя!— Он хлопнул Кима по плечу.— Да не
    узнаешь ты никогда усталости, патхан! О сердца, обреченные на

    погибель! О глаза, искоса глядящие из-под ресниц!
    Ким повернулся, вытянул носки, выпрямился и невольно
    коснулся усов, которые едва пробивались. Потом он склонился к
    ногам Махбуба, чтобы должным образом выразить свою
    признательность, погладив их легким движением рук; сердце его
    было переполнено благодарностью, и это мешало ему говорить.
    Махбуб предупредил его намерение и обнял юношу.
    — Сын мой,— сказал он,— к чему нам слова? Но разве этот
    маленький пистолет не прелесть? Все шесть патронов вылетают
    после одного нажима. Носить его надо не за пазухой, а у голого
    тела, которое, так сказать, смазывает его. Никогда не клади его
    в другое место и, бог даст, ты когда-нибудь убьешь из него
    человека.
    — Хай май!— уныло произнес Ким.— Если сахиб убьет
    человека, его повесят в тюрьме.
    — Верно, но переступи Границу и увидишь, что по ту
    сторону люди мудрее. Отложи его, но сперва заряди. На что нужен
    незаряженный пистолет?
    — Когда я поеду в Мадрасу, мне придется вернуть тебе его.
    Там не разрешают носить пистолеты. Ты сбережешь его для меня?
    — Сын, мне надоела эта Мадраса, где отнимают у человека
    лучшие годы, чтобы учить его тому, чему можно научиться только
    в Дороге. Безумию сахибов нет предела. Но ничего! Быть может,
    твой письменный доклад избавит тебя от дальнейшего рабства, а
    бог — он знает, что нам нужно все больше и больше людей для
    Игры.
    Они двигались, завязав рты для защиты от песчаного ветра,
    по соленой пустыне к Джодхпуру, где Махбуб Али и его красивый
    племянник Хабибулла усердно занимались торговыми делами; а
    потом Ким, одетый в европейское платье, из которого он уже
    вырос, с грустью уехал в вагоне второго класса в школу св.
    Ксаверия.
    Три недели спустя полковник Крейтон, прицениваясь к
    тибетским ритуальным кинжалам в лавке Ларгана, столкнулся лицом
    к лицу с откровенно взбунтовавшимся Махбубом Али. Ларган-сахиб
    играл роль резервного подкрепления.
    — Пони выучен… готов… взнуздан и выезжен, сахиб!
    Отныне он изо дня в день будет забывать свои навыки, если его
    будут занимать всякой чепухой. Уроните повод на его спину и
    пустите его,— говорил барышник.— Он нам нужен.
    — Но он так молод, Махбуб,— кажется, ему не больше
    шестнадцати, ведь так?
    — Когда мне было пятнадцать лет, я убил человека и зачал
    человека, сахиб.
    — Ах вы, нераскаянный, старый язычник!— Крейтон
    обернулся к Ларгану. Черная борода кивком подтвердила согласие
    с мудростью краснобородого афганца.
    — Я мог использовать его давным-давно,— сказал Ларган.—
    Чем моложе, тем лучше. Вот почему я всегда приставляю ребенка
    сторожить действительно ценные мои камни. Вы послали его ко мне
    на испытание. И я всячески испытывал его. Он — единственный
    мальчик, которого я не мог заставить увидеть некоторые вещи.
    — В хрустале… в чернильной луже?— спросил Махбуб.
    — Нет,— когда я накладывал на него руку, как я уже
    говорил вам. Этого никогда не случалось раньше. Это значит, что
    он достаточно силен (хоть вы и считаете все это пустяками,
    полковник Крейтон), чтобы заставить любого человека
    беспрекословно ему повиноваться. Это было три года назад. С тех
    пор я научил его очень многому, полковник Крейтон. Я полагаю,
    что теперь вы попусту тратите время.
    — Хм! Может быть, вы и правы. Но, как вам известно, в
    области разведки для него пока нет подходящей работы.
    — Выпустите его… Отпустите его,— перебил его Махбуб.—
    Кто может требовать, чтобы жеребенок с самого начала носил
    тяжелые вьюки? Дайте ему побегать с караванами, как бегают наши
    белые верблюжата… на счастье. Я бы и сам его взял, но…
    — Есть небольшое дело, где он мог бы оказаться
    чрезвычайно полезным… на Юге,—промолвил Ларган как-то
    особенно вкрадчиво и опустил тяжелые синеватые веки.
    — Этим занимается Е.23-й,— быстро сказал Крейтон.— Туда
    ему ехать нельзя. Кроме того, он не говорит по-турецки.
    — Опишите ему только вид и запах нужных нам писем, и он
    доставит их,— настаивал Ларган.
    — Нет. На эту работу годится только взрослый мужчина,—
    сказал Крейтон.
    Это щекотливое дело касалось недозволенной и полной
    раздражения переписки между лицом, считающим себя высшим
    авторитетом во всех вопросах мусульманской веры во всем мире, и
    молодым членом одного княжеского дома, который был взят на
    заметку за похищение женщин с британскря-территории.
    Мусульманское духовное лицо выражалось патетически и слишком
    дерзко, молодой принц просто дулся за то, что привилегии его
    урезали, но ему не следовало продолжать переписку, способную в
    один прекрасный день скомпрометировать его. Одно письмо и в
    самом деле удалось добыть, но человек, перехвативший его, был
    потом найден мертвым — лежащим у дороги в одежде арабского
    купца, как, по долгу службы, донес Е.23-й, взявший на себя
    ведение этого дела.
    Эти факты и некоторые другие, не подлежащие разглашению,
    заставили обоих, Махбуба и Крейтона, покачать головой.
    — Позвольте ему уйти с красным ламой,— сказал барышник с
    видимым усилием.— Он любит старика. По крайней мере, он
    научится считать свои шаги при помощи четок.
    — Я вел кое-какие дела с этим стариком… письменно,—
    сказал полковник Крейтон, улыбаясь.— А куда он пойдет?
    — Будет бродить по всей стране, как бродил эти три года.
    Он ищет Реку Исцеления. Проклятие на всех…— Махбуб
    сдержался.— Вернувшись с Дороги, он останавливается в храме
    Тиртхан-кары или в Будх-Гае. Потом отправляется навестить
    мальчика в Мадрасе, о чем нам известно, ибо мальчика за это
    наказывали два или три раза. Он совсем сумасшедший, но человек
    мирный. Я встречался с ним. У бабу тоже были с ним дела. Мы
    следили за ним три года. Красные ламы не так часто встречаются

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58