• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    дело. Общие радости и горести, и особенно последняя схватка с ягуаром,
    необыкновенно нас сблизили.
    — Послушайте, отчего вы все время обращаетесь ко мне: «Разрешите,
    господин», «Нет, господин», «Да, господин»? Мне это не нравится. Мы
    друзья, и я для вас не господин.
    Они были несколько озадачены. Арнак в замешательстве не знал, куда
    деть свои руки, в которых держал Наполовину обструганное весло. Лицо его
    покраснело.
    — Ну как, договорились? — спросил я.
    — Да… господин! — ответил он робко и, заметив свою оплошность,
    рассмеялся.
    — Ян, Ян! — воскликнул я, шутливо погрозив пальцем.
    Вагура встал между нами и, тыча поочередно в каждого пальцем, словно
    представляя нас друг другу, начал повторять:
    — Вагура, Арнак, Ян!.. Ян, Арнак, Вагура!
    Ядовитые лианы в эту пору плодоносили, и юноши, соблюдая всяческие
    меры предосторожности, собрали целую корзину их плодов, похожих на терн.
    Поначалу их варили в горшке, а потом, когда отвар начинал густеть, его
    переливали в каменную чашу и, накрыв черепашьим панцирем, продолжали греть
    на медленном огне. Затем в загустевший совсем отвар грязно-зеленого цвета
    погружали на несколько часов пучки стрел. Высохнув, стрелы готовы были к
    применению.
    Результаты их испытаний превзошли все ожидания. Большая птица,
    похожая на индейку, лишь слегка подраненная, пробежала всего несколько
    шагов и упала как подкошенная. Мгновение еще она конвульсивно подергала
    ногами и тут же издохла.
    — Вот это да! Действует молниеносно! — поразился я. — А сколько
    времени яд на стрелах сохраняет силу?
    — Много лун, — ответил довольный Арнак.
    Наконечники стрел, одинаково опасные как для зверей, так и для нас,
    мои друзья держали завязанными в мешочках из заячьих шкурок.
    К этому времени я начал понемногу вставать и, хотя был еще слаб,
    пытался помогать при некоторых не особенно тяжелых работах. Еще через
    месяц не только зажили раны, но ко мне почти полностью вернулись прежние
    силы. Правда, на груди и на левой руке остались глубокие шрамы.
    За ноябрем, изобиловавшим ливнями, наступил более сухой декабрь. С
    началом января совсем распогодилось. Солнце стало клониться к югу и хотя
    изрядно припекало, но уже не палило таким зноем, как в предыдущие месяцы,
    когда стояло в зените.
    Приготовления к отплытию были завершены.
    Плот мы устелили не досками, как первоначально намечали, а стволами
    бамбука, которые были достаточно прочными и притом значительно легче.
    Бамбук рос за озером Изобилия. Совершив несколько небольших выходов в
    море, мы опробовали детище наших многотрудных усилий. Плот держался
    хорошо.
    — Он лучше, чем тот, на котором вас снесло течением? — спросил я
    индейцев.
    — О, — отвечал Арнак, — значительно лучше!
    Наступили последние дни нашего долгого пребывания на острове. Почти
    целый год провел я здесь и перед отъездом не мог не навестить места, с
    которыми свыкся. Признаться, с чувством какой-то грусти взирал я в
    последний раз на озеро Изобилия, на ручей, поивший меня пресной водой, на
    поляну, когда-то названную Заячьей, где мы давно уже истребили последнего
    зайца, и на скалу Ящериц, на которой вот уже много месяцев не было ни
    одной ящерицы.
    Мы не знали, как поступить с попугаями, которых у нас осталось
    восемь. Они были совсем ручными, но брать их с собой в путь не имело
    смысла. Мы выпустили их на волю. Они взлетели на деревья, окружавшие
    пещеру, и расселись на вершинах, пронзительно вереща и не помышляя
    улетать.
    В один из безветренных дней мы перетащили припасы на плот и при
    полном штиле совершили первый переход по морю вдоль побережья. Высадились
    мы примерно в трех милях южнее, на мысе, который выступал далеко в море у
    юго-восточной оконечности острова. Отсюда решено было переплыть пролив при
    благоприятном ветре, то есть когда он будет дуть с севера на юг, в сторону
    материка.
    Теперь, когда в любой из дней мы могли покинуть остров, мысли мои
    нередко обращались в будущее, к испытаниям, которые ждали меня впереди.
    Мне были мало известны нравы и обычаи племени араваков, к которым мы
    собирались отправиться, хотя я и знал, что они ненавидели белых
    колонизаторов и считали за грех людоедство. О людоедстве я немало
    наслышался леденящих душу рассказов и начитался все в той же книжке о
    Робинзоне Крузо.
    После того как мы прибыли на мыс и разбили лагерь, Я спросил у своих
    юных товарищей, а не случится ли так, что араваки встретят меня как врага
    и прирежут как зайца?
    Юноши вытаращили на меня глаза.
    — Почему они должны встретить тебя как врага?
    — Я белый…
    — Да, белый, но ты наш друг!
    — А если вас не послушают, что тогда?
    — Послушают, мы все расскажем вождю: и то, что ты всегда был нашим
    другом, и… и…
    — И этого будет достаточно?
    — Достаточно, Ян!
    После минутного раздумья Арнак поднял на меня глаза и, не скрывая
    огорчения, проговорил:
    — Белые люди считают нас жестокими дикарями, более похожими на
    животных, чем на людей. Они думают, что мы глупые существа, лишенные
    разума. Это не так, Ян!
    — Я знаю, Арнак!
    — Ты знаешь, другие не знают. Если я объявляю тебя другом в своем
    племени, то и все араваки — и в лесах, и в прериях — тоже будут считать
    тебя своим другом. Никто не посмеет даже пальцем тебя тронуть. Этим мы
    отличаемся от белых людей, — добавил Арнак с горькой улыбкой.
    — А людоедство? — не удержался я от вопроса. — Ну, скажи мне честно,
    есть оно или нет?

    — Есть, — ничуть не смущаясь, ответил Арнак, — вернее, было раньше,
    но все это совсем не так, как хотят представить белые люди. У нас поедали
    поверженного врага, но не для утоления голода…
    — Религиозный обряд! — догадался я.
    — Да, Ян! У нас думали, что отвага врага перейдет к победителю, если
    съесть, например, сердце убитого…

    КОВАРНОЕ МОРСКОЕ ТЕЧЕНИЕ

    Через три дня сложились благоприятные для нас погодные условия. Море
    было спокойным, дул легкий северный ветер. Спустя час после восхода солнца
    мы вывели нагруженный плот из устья ручья в море и заняли на нем свои
    места. Небольшой парус, сплетенный из тонких лиан и натянутый поперек
    плота, хорошо взял ветер. На левом весле сидел я, на правом — Арнак, на
    руле — Вагура.
    Грести почти не приходилось — ветер нес нас прекрасно, и вскоре мы
    отдалились от берега на добрую четверть мили. Все шло превосходно, мелкие
    волны плескались о борта нашего плота.
    Легкая грусть охватила меня, когда я окидывал прощальным взглядом
    берег, узнавая издали ставшие близкими моему сердцу места: холм с пещерой,
    знакомые опушки леса, мелководное устье ручья, одинокие пальмы — все то,
    что я так долго наблюдал с другой стороны, со стороны суши.
    — Интересно, — проговорил я, — есть ли у этого острова какое-нибудь
    название?
    — Наверно, — ответил Арнак.
    — А может, и нет, он же необитаем. Мне кажется, мы были первыми
    людьми, жившими здесь.
    — Возможно, Ян.
    — Вот и давай, Арнак, сами придумаем острову название. Какое? А что,
    если — остров Робинзона? А? Неважно, существовал Робинзон или не
    существовал, неважно, был он на этом острове или не был. Я ведь жил на нем
    подобно Робинзону и часто вспоминал здесь книгу о его необычайных
    приключениях. Да, пусть это будет наш остров Робинзона!.. Вы согласны,
    Арнак, Вагура?
    — Согласны, Ян!
    Спустя час мы отдалились от острова настолько, что его берега,
    растительность и даже холм покрылись легкой голубоватой дымкой. Свежий
    поначалу ветерок по мере выхода в открытое море, к сожалению, слабел и в
    конце концов совсем стих. Пришлось взяться за весла. Часа через два
    нелегкой работы нам удалось преодолеть не больше трети всего пути.
    Очертания берега, к которому мы направлялись, стали отчетливее.
    Море было так спокойно, что порой напоминало гладь большого озера.
    Но, достигнув примерно середины пролива, мы заметили впереди себя полосу
    воды, покрытую какой-то странной рябью. Это место отличалось от остальной
    поверхности и более темным, синим, цветом. Индейцы забеспокоились.
    — Кажется, там ветер, — указал я вперед.
    — Нет, Ян, это не ветер, — ответил Арнак. — Это течение! Мы знаем
    его.
    — Значит, скоро начнется кутерьма?
    — О-ей, начнется!
    Мы немного подкрепились кукурузными лепешками и сладкими желтыми
    плодами — нашими «райскими яблочками».
    Мы остались на прежних местах: я на левом весле — с этой стороны
    предстояло грести сильнее, чтобы противостоять течению, Арнак — на правом,
    а Вагура — на корме плота у руля. Плыли мы, естественно, сидя спиной к
    направлению движения и плохо видели, что делается впереди, но вскоре
    почувствовали, что грести стало труднее.
    Будто невидимыми лапами вода цеплялась за весла, и приходилось
    налегать на них изо всех сил, а Вагура с трудом удерживал руль, чтобы не
    сбиться с курса. Мы входили в полосу течения.
    Течение, словно мощная река шириной в несколько миль, устремлялось с
    востока на север вдоль берега земли, которую мы считали материком. Чем
    глубже мы вторгались в его пределы, тем оно становилось сильнее. Вода с
    громким плеском билась о бревна плота. Несмотря на нечеловеческие усилия,
    нам не удавалось держаться выбранного курса. Течение не только сносило нас
    в сторону, на запад, но раза два развернуло плот, как игрушку, вокруг оси.
    — Ничего! — крикнул я друзьям. — Не страшно, если течение снесет нас
    на несколько миль на запад! Главное — не терять спокойствия и грести к
    материку, Рано или поздно мы пробьемся через это проклятое течение…
    — А плот выдержит? — спросил Вагура, глядя на Меня с тревогой. —
    Трещит!
    Плот и впрямь трещал, грозя рассыпаться, хотя для обвязки бревен мы
    выбирали самые прочные лианы, и пока они держали неплохо.
    — Осталось мили три, самое большее — четыре! — прикинул я расстояние,
    отделявшее нас от вожделенного берега.
    Друзья мои не отвечали и лишь с нескрываемой тревогой следили за
    стремительным дрейфом нашего плота на запад.
    Южная оконечность острова Робинзона осталась уже в стороне, а
    западный его берег был у нас теперь на правом траверзе.
    — Прошлый раз тоже так было, — пробормотал Арнак. — А дальше еще хуже
    будет…
    Увы, слова его вскоре подтвердились. Чуть дальше на запад берег
    материка вдруг обрывался. Линия его круто сворачивала на юг, образуя
    глубокий залив, из которого на север устремлялось другое мощное течение.
    Сталкиваясь с нашим западным, оно вспенивалось водоворотами и мчало затем
    взбешенные массы воды дальше на север.
    Мы отчаянно налегали на весла, пытаясь пробиться на юг. Но что
    значили наши жалкие весла в сравнении с бешеным напором океанских масс
    воды?! В этой адской круговерти наш плот выдержал экзамен на прочность, но
    попытка добраться на нем до материка, увы, не удалась. Течения с
    непреодолимой силой отбрасывали нас от цели и несли к северу.
    — Не удалось! — скрипнул я зубами, отбрасывая в сторону весло, когда
    бесплодность дальнейшей борьбы стала очевидной. Я задыхался. Пот лил с
    меня ручьями. Не легче было и моим спутникам. С ненавистью покоренных
    проклинали мы враждебную стихию.
    Но медлить было некогда. Если до сих пор мы стремились пробиться на
    юг, то теперь оказались перед лицом новой проблемы: встала задача — как
    вернуться на остров Робинзона? Он находился к востоку от нас, а течение
    неудержимо несло плот на север, где все отчетливее выступали из моря
    берега предполагаемого острова Маргарита. Это был, как мы теперь могли
    воочию убедиться, обширный остров, протянувшийся с востока на запад миль
    на двадцать, а то и больше.

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    поначалу.
    Пользуясь минутной передышкой, мы отступили от ямы. Заметно
    рассветало. Плечо у меня сильно болело, и не знаю, как выглядел я, но на
    лицах и в глазах моих товарищей явственно читались крайнее возбуждение,
    страх и замешательство.
    — Так мы ничего не добьемся! — заметил я. — Если его сейчас же не
    убить, он может выскочить и убежать.
    — Он не убежит, господин! Сначала он съест нас.
    — Вот именно!
    Ягуар, оставленный в покое, сидел в яме тихо. Мы решили подождать,
    пока совсем рассветет, а потом засыпать его градом стрел из трех луков
    сразу. Стрел у нас было около тридцати. Пускать их следовало с предельной
    быстротой, чтобы лишить его сил прежде, чем он в ярости наскребет под себя
    кучу земли и выскочит из ямы.
    Прошло полчаса. Взошло солнце. Воспользовавшись перерывом, мы, стоя с
    луками наготове, наскоро подкрепились желтыми яблоками. Зверь затаился, не
    издавая ни звука, но мы знали, что смертельной раны я ему не нанес.
    — Целиться только в глаза! — напомнил я. — Не в лоб — он у него как
    железный. Сохранять спокойствие! От нашей меткости сейчас зависит все.
    Мы обступили яму с трех сторон и по моему сигналу сорвали маскировку
    из веток, открыв западню.
    Ягуар прищурил зрачки, пригнул голову, сжался, словно готовясь к
    прыжку, но не прыгнул. Горящий его взгляд источал такую неукротимую
    ненависть, что мы невольно содрогнулись. Шкура у него была желтая в черных
    пятнах. Это был настоящий великан.
    Тетиву мы спустили почти одновременно. Удачнее всех выстрелил Арнак —
    его стрела вонзилась хищнику прямо в глаз. Душераздирающий рев,
    молниеносный скачок. Стрелу зверь вырвал ударом лапы. Не достав в прыжке
    верхней кромки ямы, ягуар снова грузно рухнул вниз — дрогнула земля.
    — Еще! Стреляйте быстрее! — крикнул я возбужденно.
    Мы лихорадочно пускали стрелы, одну за другой, без всякого перерыва.
    — Во второй глаз! Во второй глаз! — кричали индейцы.
    Несмотря на то, что ягуар бешено метался, целиться было нетрудно. На
    таком небольшом расстоянии почти все стрелы вонзались в зверя. Большинство
    из них попадало в затылок. Кровь хлестала из ран во все стороны. Ягуар был
    буквально нашпигован-стрелами и тем не менее продолжал с неукротимой
    яростью карабкаться вверх, разгребая когтями стены ямы и сбрасывая под
    себя целые груды земли. При этом он ревел, визжал и шипел так, что
    леденела кровь. Меня стало охватывать отчаяние: запас стрел был на исходе,
    а зверь, страшный в своей неуязвимости, продолжал неистовствовать с
    прежним бешенством. Еще несколько минут — он полностью засыплет яму и
    выберется наверх.
    — Камни! Тащите сюда камни! — крикнул я индейцам, указывая на вход в
    нашу пещеру.
    Они поняли и бросились к пещере, а я тем временем продолжал копьем
    сталкивать ягуара вниз. Притащили камни. Двумя руками я занес над головой
    обломок величиной в три кирпича и, старательно прицелившись, изо всех сил
    метнул его в голову ягуара. Зверь издал глухой стон и, оглушенный,
    свалился на дно ямы. Вслед за первым полетел второй камень. Но, к нашему
    изумлению, зверь тут же пришел в себя, снова вскочил и стал бесноваться с
    прежней силой. Его живучесть вселила в нас такой ужас, что, остолбенев, мы
    на минуту замерли. Однако времени на переживания не оставалось. Ягуар
    разрыл стены настолько, что вот-вот мог выскочить из ямы. События
    развивались с молниеносной быстротой. В следующее мгновение должна была
    наступить развязка. Оставалось еще одно-единственное средство: огонь.
    — Вагура! — крикнул я. — Разводи большой костер! Здесь, на самом
    краю!
    Куча сухих ветвей вспыхнула мгновенно, и высоко вверх взметнулись
    языки пламени.
    — Мало, давай больше! — подгонял я. — Подбрасывай еще хвороста!
    Арнак, помогай!
    С ожесточением человека, отстаивающего свое право на жизнь, смотрел я
    на своего грозного врага. Ему приходил конец. Он выстоял против наших
    стрел, копий и камней, но перед силой огня ему не устоять!
    Общими усилиями мы столкнули в яму громадный пылающий костер. Огонь
    накрыл дно ямы вместе с ягуаром. Оглушительный рев. Хищник пружиной
    взвился вверх в головокружительном прыжке и… уцепился передними лапами
    за кромку ямы. Я подскочил и вонзил ему в затылок копье, стремясь сбросить
    его обратно вниз. Но огонь пробудил в звере бешеную силу. Я не смог его
    удержать, и, прежде чем Арнак и Вагура успели подбежать ко мне на помощь,
    ягуар выскочил из ямы.
    Все остальное произошло в одно мгновение: ягуар вышиб из моих рук
    копье, одним ударом лапы свалил меня на землю и придавил всей тяжестью
    своего тела. Безотчетно я выставил вверх левую руку, пытаясь прикрыть
    горло и лицо от его клыков. Он захватил мою руку своей страшной пастью и
    сжал челюсти. Теряя сознание, я увидел, как Арнак с размаху всадил ему в
    бок копье и столкнул с меня. Я видел еще, как зверь прыгнул на Арнака.
    Потом меня окутала тьма, и я потерял сознание.

    ДРУЖБА КРЕПНЕТ

    Восхитительная музыка ласкает мой слух. В эту мелодию вплетается
    веселое щебетанье птиц. Вслед за тем баюкающий лепет не то ласкового моря,
    не то теплого ветерка, напоенного ароматом цветов. Роятся краски,
    возникают какие-то неясные образы, становясь все яснее, все отчетливее,
    пока постепенно у меня не раскрываются веки. Раскрываются на один лишь
    миг, но достаточный, чтобы содрогнуться: прямо передо мной страшное тело
    ягуара. Преодолев режущий свет солнечного дня, я все-таки вновь открываю
    глаза и убеждаюсь: то не был сонный мираж. Ягуар, а точнее, его шкура
    висела распятой у входа в пещеру, между двумя агавами, просыхая на солнце.
    Я ощутил прилив острой радости.
    — Убит! — с удовлетворением шепнул я себе.
    — Да, господин, убит! — раздался голос у моего ложа. Я повернул
    голову. Рядом со мной лежал Арнак. Я попытался было подняться, но не смог:
    нестерпимая боль пронзила все тело. Я огляделся. Мы лежали вдвоем близ
    пещеры. Судя по солнцу, было утро.

    — Где Вагура? — встревожился я.
    — Пошел в лес. На охоту и за травами…
    — А ты? Что с тобой?
    — Он разодрал мне ногу. Не могу ходить.
    В памяти моей всплыли последние минуты схватки с ягуаром, когда зверь
    подмял меня под себя.
    Если бы не отвага Арнака, хищник, вне всякого сомнения, растерзал бы
    меня в клочья. Я взглянул на смелого юношу с глубокой признательностью и
    уважением.
    — Ты успел вовремя! Еще одна минута — и мне бы несдобровать!
    — Это было последнее его усилие, господин, — ответил индеец просто.
    — Спасибо тебе, Арнак!
    Юноша указал рукой на группу кактусов, видневшихся в чаще, шагах в
    трехстах от нас.
    — Видишь? — спросил он.
    Там в воздухе кружили черные стервятники, другие расселись вокруг на
    кустах.
    — Теперь у них пир! — добавил Арнак. — До этого места он кое-как
    дотащился и там подох. Вагура заметил птиц… Пошел и увидел его мертвого.
    Снял с него шкуру… Теперь птицы рвут его мясо, а мы живем…
    Арнак улыбнулся.
    — Давно мы лежим? — спросил я.
    — Пятый день, господин.
    — Пятый день! Так долго?
    Состояние мое было тяжелым. Когтями ягуар нанес мне глубокие раны на
    груди и перегрыз мышцу левой руки, не повредив, к счастью, кости. Однако
    существовала реальная угроза заражения крови и гангрены. По счастливому
    стечению обстоятельств Вагура не пострадал в схватке, а поскольку прежде в
    родном селении помогал иногда шаману, он знал кое-какой толк в травах. Эти
    познания оказались теперь весьма кстати, и, кто знает, не им ли мы были
    обязаны жизнью. Юноша приносил из леса разные лечебные травы, из которых
    одни останавливали кровотечение из наших многочисленных ран, другие
    предохраняли от заражения крови, третьи — в виде отвара для питья —
    способствовали выведению из организма разной отравы. Арнак, хотя и
    пострадал не так тяжело, как я, проходил тот же курс лечения. В первые дни
    жизнь моя висела на волоске, однако понемногу я начал выкарабкиваться, и,
    когда на пятый день пришел в сознание, стало ясно, что худшее осталось
    позади.
    Схватка с ягуаром и ее последствия существенно нарушили все наши
    планы о скорейшем отплытии с острова. Раны благодаря заботам Вагуры
    затягивались довольно быстро, но до полного выздоровления было еще далеко.
    Силы возвращались ко мне медленно: шли недели и месяцы. Приходилось
    запасаться терпением и лежать, лежать, не вставая.
    В пище недостатка у нас не было, хотя на охоту теперь ходил один
    только Вагура. Природа в избытке снабжала нас фруктами и орехами, овощами
    и съедобными кореньями. Зайцев, правда, становилось все меньше: в нашей
    части острова мы, кажется, почти полностью их истребили. Мяса в общем было
    маловато, но мы как-то обходились и без него. Ходить на западную
    оконечность острова за черепахами было далеко, а гнезда попугаев, как
    убедился Вагура, оставались пустыми: вероятно, не наступил еще сезон.
    За время недель своего вынужденного бездействия я о многом передумал.
    Глядя на всюду поспевающего Вагуру, без помощи которого я погиб бы от
    голода, ведя частые беседы с Арнаком о его родном племени, я стал
    подмечать в своем сознании важные перемены. Во мне исчезала прежняя
    нелепая предвзятость против индейцев. Теперь только я начинал понимать,
    как был прежде не прав! Как несправедливы были вирджинские поселенцы,
    когда, беззастенчиво грабя местное население и сгоняя его с исконных
    земель, в то же время обливали его грязью презрения и ненависти для
    успокоения своей нечистой совести.
    Еще раньше, много недель назад, я заметил, что оба моих товарища —
    существа отнюдь не темные и невежественные. Когда я стал присматриваться к
    ним внимательней и ближе, мне начали открываться в них те же черты и
    качества, которые присущи и нам, европейцам. Юные индейцы подвержены были
    тем же эмоциям, что и я, испытывали такие же огорчения и радости, так же
    остро отзывались на всякую несправедливость и чтили те же достоинства и
    качества, какие и у нас принято считать заслуживающими уважения.
    А я-то пытался было превратить их в Пятниц, в безропотных и верных
    слуг. Какое заблуждение! Они воспротивились этим поползновениям, они не
    хотели превращаться в слуг, они не уступили мне, но, когда пришла пора
    тяжких испытаний, они, как самые верные друзья, не колеблясь, спасли мне
    жизнь, рискуя при этом своей собственной.
    Меня охватывал стыд за то, что я до сих пор так несправедливо судил
    об индейцах, мне было совестно за моих английских соплеменников там, на
    севере. С каждым днем я все отчетливее осознавал то зло, какое белые
    колонизаторы несли туземным народам. Я твердо решил, что если когда-нибудь
    вернусь к цивилизованным людям, то приложу все силы, чтобы открыть им
    глаза на правду и пробудить их совесть, рассказав о незаслуженно трагичной
    судьбе индейцев. Я решил в будущем углубить свои познания, овладеть
    писательским мастерством и попытаться описать свои нынешние впечатления, с
    тем чтобы представить моих краснокожих друзей в истинном свете, так, как
    они того заслуживают.
    Арнак оправился от ран значительно раньше, чем я. Теперь он часто
    ходил на охоту вместе с Вагу рой, но при этом не забывал о главном: о
    постройке плота. Ведь предстояло столько дел! И весла, и парус, и руль, и
    уключины для весел, не говоря уже о самом плоте. Одним словом, работы
    впереди — непочатый край.
    Из головы у меня не выходила одна мысль. После несчастья, постигшего
    нас в схватке с ягуаром, я, как говорится, обжегшись на молоке, стал дуть
    на воду. Почувствовав себя лучше, я в один из дней подозвал к себе юношей
    и вернулся к разговору на тему, которой мы касались и раньше, когда еще
    только назревал вопрос о схватке с ягуаром.
    — Если бы во время нападения ягуара у нас был запас стрел с
    отравленными наконечниками, — сказал я, — справиться с хищником для нас не
    составило бы труда.
    — Это правда, господин! — согласились индейцы.
    — А кто знает, что ждет еще нас впереди, — продолжал я. — Доберемся
    мы до Большой земли. Там нас будет подстерегать немало опасностей. У нас
    должны быть отравленные стрелы! И чем быстрее, тем лучше!
    — Значит, другую работу отложить? — спросил Арнак.
    — Может, и отложить. Вы говорили, что яд надо варить несколько дней,
    пока он обретет силу? Не будем тогда терять время. Вы готовы идти?
    — Да, господин.
    Они собрались уходить. Я задержал их. У меня было к ним еще одно

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    Я принюхался и действительно уловил резкий запах, время от времени
    доносившийся до нас вместе с легким дуновением ветерка. Такой запах издают
    хищные звери.
    И вдруг все сомнения сразу рассеялись — впереди, прямо перед нами, на
    поляне показалась длинная громадная тень хищника. Он выскользнул из темной
    стены зарослей и, припадая к земле, полз к клетке с попугаями.
    Потом раздался глухой удар и громкий треск ломающихся досок. Это под
    тяжкими ударами мощных лап хищника разлетелась клетка. Тут же завопили и
    захлопали крыльями переполошившиеся попугаи.
    — Одни щепки остались от палубы нашего плота, — с горьким юмором
    проговорил я.
    Попугаи надрывались от крика. Вероятно, ягуар рвал их на части.
    Однако некоторым удалось все-таки вырваться, они сначала кружили в
    воздухе, хлопая крыльями, потом расселись на ближайших деревьях и
    продолжали верещать.
    Спустя четверть часа все стихло. Смолкла возня и возле клетки. Мы
    напрягли зрение — нигде никого. Ягуар как будто исчез.
    Тщетная надежда! Треск ломаемых сучьев и какой-то не то писк, не то
    свист со всей очевидностью свидетельствовали, что ягуар добрался и до
    заячьей ямы. Потом стих писк последнего зайца и хруст его костей в пасти
    прожорливого хищника, а ягуар все кружил поблизости, то и дело появляясь
    на поляне, не далее чем в двадцати шагах от нас. При этом он ворчал,
    шипел, испуская порой сдавленный раздраженный рык.
    — Ищет нас, — прошептал Арнак. — Чует, а как добраться, не знает.
    Неподалеку снова раздался треск и грохот. Нетрудно было догадаться,
    что это разлетелся в щепки шалаш моих друзей.
    Потом все стихло до самого утра.
    Только после восхода солнца мы набрались решимости выбраться из
    пещеры. Перед нами предстала печальная картина: клетка разбита, доски
    переломаны, яма разрушена, зайцев — ни одного; шалаш разнесен в щепы,
    земля вокруг разрыта. Хищник в ярости разделался со всем, от чего исходил
    наш дух, расколотил часть горшков, разгрыз даже готовое весло, которое с
    таким трудом несколько дней кряду выстругивал ножом Арнак.
    Охваченные безотчетной тревогой, мы бросились к ручью, где стоял
    наполовину готовый плот. Он был не тронут. Ягуар, как видно, сокрушал лишь
    то, что попадалось ему близ нашего жилья. К счастью, корзины с кукурузой
    находились в пещере.
    Несколько попугаев, которым удалось пережить ночное нашествие,
    вертелись поблизости. Наполовину ручные, они не улетали, и проворные юноши
    сумели поймать их на деревьях.
    Ягуарам свойственно возвращаться на следующую ночь к остаткам своей
    трапезы. Решив помешать этому, мы закопали глубоко в землю остатки
    растерзанных зайцев и попугаев. Потом взяли все целые доски от разбитой
    клетки. Их могло еще хватить на плот. Новый шалаш решили не строить — те
    немногие дни, что осталось провести нам на острове, парни будут спать у
    меня в пещере.
    Не откладывая, я тут же занялся работой на плоту и выстругиванием
    весел, а индейцы отправились на охоту. Надо было не только добыть мяса, но
    и насобирать таких корней и плодов, которые можно было бы взять с собой в
    путешествие. К вечеру мы снова собрались все в пещере.
    Как и следовало ожидать, ночью ягуар появился опять. Он бродил по
    поляне, урчал, пугая нас то хрустом веток, то крадущимися шагами, то
    грозным рыком. Всю ночь мы не сомкнули глаз. Ближе к утру ягуар вспрыгнул
    на утес, нависавший над нашей пещерой, и стал когтями рыть землю. Мы
    отчетливо слышали его прямо над собой — он пытался добраться до нас
    сверху. Однако, ничего здесь не добившись, ягуар перестал царапать твердую
    скалу и попробовал проникнуть к нам со стороны входа. Но и тут хитроумно
    уложенные камни оказались для него непреодолимой преградой. Злобность
    четвероногого охотника, его кровожадное стремление добраться до нас таили
    в себе нечто жуткое. Мы пытались отпугнуть его дикими воплями и стрельбой
    из лука сквозь щели в камнях — детская забава. Он обращал на это внимания
    не более чем на комариный писк. Спокойно, терпеливо и упорно он продолжал
    добиваться своего.
    Лишь рассвет охладил его жажду отведать человеческого мяса. Ягуар,
    издав гневный рык, будто прощаясь, удалился и оставил нас наконец в покое,
    скрывшись в чаще.
    После двух бессонных ночей мы поняли, что необходимо принимать
    решительные меры для своего спасения, иначе рано или поздно нам грозит
    неминуемая гибель.
    Сидя утром у костра, мы разложили на земле все наше оружие и оценили
    его критически. Ягуар был на редкость крупным и мощным, это признали даже
    индейцы, а наше оружие — луки, стрелы, копья, дубины и нож — слишком
    жалким. С грустью глядя на примитивный наш арсенал, я пытался
    воспроизвести в памяти, как охотились на крупных хищников южноамериканские
    индейцы, о чем мне когда-то доводилось слышать.
    — А правда, что вы знаете яды, — спросил я, — которые мгновенно
    убивают?
    — Да, господин, такие яды есть, — оживились юноши.
    — Вы отравляете ими стрелы, и задень такая стрела зверя — он сразу же
    гибнет?
    — Да, господин, это правда.
    — А вы умеете готовить такие яды?
    — Я умею, — ответил Арнак.
    — Из чего они готовятся?
    — Из плодов одной лианы. Их варят…
    — А здесь, на острове, такие лианы растут?
    — Растут, господин, мы их видели…
    — Тогда бегом за ними!
    Парни охотно вскочили с земли, но энтузиазм их тут же угас.
    — Яд нужен сегодня? — спросил Арнак.
    — Конечно, сегодня ночью.
    — Не получится, господин. Плоды нужно варить несколько дней, иначе яд
    не действует…
    Это, к сожалению, было непреодолимое препятствие. Вопрос
    использования отравленных стрел отпадал, во всяком случае, на этот раз. Мы
    стали искать другой выход. Я расспрашивал индейцев, как их племя охотилось
    у себя в лесах на ягуаров.

    — Наше племя на них не охотится, — ответил Арнак серьезно. — Наше
    племя боится их и считает священными… Мы приносим им жертвы…
    — Людей?
    — Нет, господин. Собаку, если сдохнет, или часть зверя после удачной
    охоты…
    — А этого ягуара вы мне поможете убить?
    — Да, господин, поможем.
    — Не побоитесь священного зверя?
    — Нет, мы в это не верим…
    Я посмотрел на парней с любопытством. До сих пор мне ни разу не
    доводилось касаться предмета их религиозных верований. Похоже, что
    четырехлетнее пребывание в рабстве и знакомство с новым миром оказали по
    крайней мере хоть то положительное влияние, что развеяли их предрассудки.
    — И никто из вашего племени не охотился на ягуаров? — старался я
    выяснить.
    Оказалось, что был шаман, которому требовались шкуры, кости и клыки
    ягуаров для отправления обрядов, но сам он не охотился, а заставлял воинов
    племени копать глубокие ямы-западни и привязывал возле них для приманки
    живую собаку. Если ягуары рыскали поблизости, случалось, что и попадали в
    ямы, из которых не могли выбраться. Тут их шаман и убивал копьем.
    — А ты, Арнак, копал такие ямы?
    — Копал, господин.
    — Интересно. Надо попробовать.
    После всестороннего обсуждения мысль о яме-западне показалась нам
    превосходной. Для приманки можно было откопать остатки зайцев, а западню
    соорудить, углубив старую заячью яму. Несколько лопат из черепашьих
    панцирей у нас имелось.
    Не откладывая, мы тут же принялись за работу. Заячья яма была чуть
    глубже человеческого роста. Ее предстояло углубить еще раза в три и притом
    так, чтобы придать ей форму резко суживающейся книзу воронки. Такая
    глубокая и узкая внизу яма должна была, по нашим замыслам, сковывать
    движения провалившегося в нее ягуара.
    Мы работали без отдыха, попеременно сменяя друг друга, почти целый
    день. Сначала дело шло споро, но, когда места внизу осталось лишь для
    одного человека, работа пошла медленнее. Копать теперь мог только один,
    два других, стоя наверху, вытаскивали на лианах корзины с выкопанным
    песком на поверхность. Вагура, как самый слабый из нас, работал только
    наверху.
    Незадолго до наступления вечера работа была почти закончена. На
    первый взгляд яма казалась прямо бездонной: так она была глубока. Мы с
    удовлетворением заглядывали в эту пропасть: кто в нее упадет — легко не
    выберется.
    Прикрыть сверху яму ветвями и разложить на них объедки зайчатины дело
    недолгое. Затем осталось запасти побольше хвороста для костра — и западня
    готова.
    Примерно за час до захода солнца Вагура отправился в лес проверить
    расставленные на зайцев силки. Едва он успел уйти, как тут же примчался
    обратно, серый от ужаса, задыхающийся, с обезумевшими глазами.
    — Он! — с хрипом вырвалось из его горла. — Он гонится за мной…
    Бегите! — и сам тут же бросился к пещере. Мы схватили оружие и притаились
    в засаде, неподалеку от входа.
    Действительно, менее чем в ста шагах от поляны в зарослях мелькнуло
    длинное желтое тело. Открытая встреча с грозным хищником была бы слишком
    опасной. Пришлось признать свое бессилие и укрыться в пещере.
    — Если так пойдет и дальше, — заметил я, — дело для нас может
    кончиться плохо… Он и днем уже охотится за нами!
    Свой расчет мы строили на том, что ягуар выскочит на поляну и,
    привлеченный разложенной приманкой, провалится в западню. Однако на поляну
    он не вышел.
    Мы съели свой ужин в темноте, не выходя из пещеры, и
    забаррикадировались камнями. Дежурили попеременно. После полуночи
    наступила моя очередь. Вокруг по-прежнему все было тихо и спокойно. В
    предыдущую ночь непрошеный гость к этому времени уже появился.
    «Неужели сегодня не придет?» — думал я разочарованно.
    Отдежурив положенное время, примерно около двух часов, я разбудил
    Арнака и, едва лег на свое ложе, тотчас же уснул мертвым сном, изнуренный
    целым днем тяжелого труда и двумя предыдущими бессонными ночами.
    Внезапно меня разбудил какой-то странный звук, похожий на сдавленный
    рев. Индейцы вскочили тоже.
    — Он! — прошептал Арнак.
    Мы напрягли слух и зрение. Бледнеющее на востоке небо предвещало
    близкий рассвет. Поляна и темные заросли за ней тонули в безмолвии;
    доносился лишь обычный шелест листвы и стрекотание тропических ночных
    цикад.
    И вдруг со стороны западни — шумная возня и яростный рык!
    Ясно: ягуар провалился в яму.
    — За мной! — крикнул я сдавленным голосом.
    Как можно тише мы разобрали у входа камни, схватили оружие и
    выскочили из пещеры. Крадучись, осторожно приблизились к краю ямы. Ночная
    тьма по-прежнему окутывала все вокруг, того и гляди, один неосторожный шаг
    — и сам угодишь в западню.
    Яма оставалась прикрытой ветвями, и лишь в одном месте, там, где
    провалился хищник, зияла черная дыра. Зверь, вероятно, услышал наше
    приближение и затаился.
    Я велел разжечь неподалеку костер и при свете головни, высоко
    поднятой Арнаком, заглянул вниз. «Попался, разбойник!» Стиснутый узкой
    ямой, грозный ягуар сверкал горящими зелеными зрачками, вытянув вверх
    лапы. Даже в этой ловушке он вселял ужас и повергал в трепет; это
    действительно был царь джунглей. Сжавшись в комок и глухо ворча, ягуар
    скалил на нас страшные клыки. Мороз пробегал по коже при одной мысли
    ненароком свалиться к нему в яму.
    — Посвети получше! — попросил я Арнака.
    До отказа натянув лук, я пустил вниз стрелу. Ягуар взревел. Стрелу,
    вонзившуюся в шею, он тут же вырвал когтями и зубами. Разъяренный, он
    пытался выпрыгнуть, но безуспешно: земля осыпалась под его когтями.
    Вдруг он затих. Я выбрал самое длинное копье из имевшихся в нашем
    распоряжении и изо всех сил всадил его в затылок зверю, ощутив, как оно
    глубоко вонзилось в тело. Однако хищник одним ударом страшной лапы сломал
    оружие, причем отскочившим древком меня так сильно ударило в плечо, что я
    откатился на несколько шагов и распластался на земле.
    Ягуар, изрыгая ужасающий рев, снова заметался. Вскоре, однако, он
    опять утих, и тут мы с тревогой обнаружили, что неукротимый зверь, царапая
    лапами стены ямы, осыпал вниз много земли. Теперь он находился выше, чем

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    достоинства позицией этого двадцатилетнего индейца, я окинул мысленным
    взором все связанные с ним события. Этот юный индеец развеивал в прах мои
    былые представления о краснокожих, представления предвзятые, поверхностные
    и, стыдно признаться, совершенно ошибочные! А я-то, глупец, собирался
    превратить его в подобие Пятницы, в этакого безответного херувима в образе
    дикаря, счастье всей жизни для которого — служить своему белому господину
    в качестве верного раба.
    Поскольку я продолжал молчать, а он ждал, Арнак задал новый вопрос:
    — А ты, господин, на нашем месте поступил бы иначе?
    — Нет, — буркнул я.
    Я не забыл, что на корабле и сам вынашивал планы убийства капитана во
    время шторма, считая это актом необходимой самозащиты.

    В поле дозрела кукуруза. На следующий день после вылазки на южную и
    западную оконечности острова мы приступили к уборке урожая. Крохотный
    клочок земли доставил нам не слишком много хлопот: со сбором початков и
    лущением зерен мы управились за один неполный день. Урожай выглядел вполне
    прилично, составив что-то около полутора мешков, и после просушки мы
    наполнили зерном несколько корзин.
    Легко себе представить, как вкусны были для нас первые лепешки,
    испеченные из кукурузной муки! С желтыми плодами, «райскими яблочками» и
    печеным черепашьим мясом они казались нам королевским лакомством, хотя,
    думаю, что любой, даже не очень привередливый кулинар счел бы это блюдо
    более подходящим для собак, нежели для люден. Однако нам на необитаемом
    острове было не до привередливости, и, не жалуясь в тот период на
    здоровье, мы поедали все, что было хоть сколько-нибудь съедобным.
    Три или четыре дня спустя я испытал потрясение, какого мне еще не
    приходилось испытывать на острове, разве что в ту ночь, когда я захватил
    Арнака у заячьей ямы и взял его в плен.
    Втроем мы отправились за кокосовыми орехами, росшими в миле на север
    от нашей пещеры. Парни взбирались на пальмы и срывали плоды, а я стоял
    внизу. Бросив случайный взгляд на море, я остолбенел. Там, в каких-нибудь
    четырех-пяти милях от нас, плыл большой корабль. В лучах утреннего солнца
    сияли белые паруса. В первый миг я решил, что это мираж.
    — Арнак! Вагура! — закричал я, указывая на корабль.
    Волна счастья захлестнула мне сердце. Я давно готовился к этому и
    теперь знал, что нужно делать.
    — К пещере! — крикнул я своим товарищам и что есть мочи помчался
    вперед.
    Костер после утренней трапезы еще тлел. Мне не составило труда
    раздуть пламя и подбросить в него сухих веток.
    Индейцы явились вслед за мной, но несколько замешкавшись. Бежали они,
    видимо, не слишком торопясь.
    — На гору! — крикнул я. — Тащите хворост, как можно больше!
    Сам я схватил пылающую головню и стал взбираться с ней вверх по
    склону. Холм, у подножия которого находилась пещера, возвышался над
    уровнем моря саженей на сто — сто пятьдесят. Когда я, обливаясь потом и
    задыхаясь, достиг вершины, головня еще тлела.
    Повсюду вокруг, по склонам и на самой вершине холма, рос кустарник. Я
    быстро наломал кучу веток и развел костер. Он вспыхнул ярким пламенем, но
    дыма почти не давал: кусты были сухими, без листьев и все в колючках.
    С вершины холма горизонт перед моим взором значительна расширился.
    Корабль в море был словно на ладони. Он шел под всеми парусами с востока и
    держал курс прямо на большой остров, очертания которого вырисовывались на
    севере. Мне пришел на память наш разговор с индейцами об острове Маргарита
    и наши предположения, что виднеющаяся на севере земля и есть этот остров.
    Теперь курс корабля, кажется, подтверждал наши тогдашние предположения. Не
    Маргарита ли это на самом деле?
    Надо было быстрее подбросить в огонь зеленых веток, чтобы костер дал
    побольше густого дыма. Я взглянул вниз, индейцы медленно поднимались по
    склону.
    — Эй, там, быстрее! — крикнул я.
    Однако они словно не слышали. Я крикнул еще раз. И тут с удивлением
    заметил, что они не тащили с собой веток для костра, как я им велел, а
    держали в руках — я не поверил своим глазам — только луки и стрелы. «Черт
    побери! Ну, я вам покажу!»
    Когда индейцы приблизились, я поразился непривычно замкнутому
    выражению их лиц. Не доходя до меня шагов двадцать, они остановились.
    — Господин, — произнес Арнак мрачно и решительно, — мы не хотим
    костер!
    Меня словно поразило громом.
    — Арнак, что ты болтаешь?.. Без костра они нас не заметят.
    — И пусть!
    — Ты что, с ума сошел?
    — Нет, господин!.. Но костра не будет!
    Я онемел. Воцарилось молчание. Тишину нарушал лишь треск догорающего
    костра. Упорство индейцев вызвало у меня недоумение. Устремив на них
    укоризненный взгляд, я двинулся в их сторону.
    — Господин! — торопливо выкрикнул Арнак. — Пожалуйста, не подходи к
    нам!
    Луки они держали натянутыми, хотя, правда, с опущенными вниз
    стрелами.
    Не обращая внимания ни на их слова, ни на луки, я продолжал идти. Они
    стали медленно отступать, явно уклоняясь от стычки.
    — Что вам взбрело в голову? Говорите же, черт побери! — вырвалось у
    меня в сердцах.
    — Мы не хотим быть рабами! — ответил Арнак.
    — Вы не будете! Кто вас заставит?
    — Ты ошибаешься, господин! Там плохие люди! — Арнак указал глазами на
    корабль. — Они захватят нас в рабство.
    — Ты в этом так уверен?
    — Да, господин. Это испанский корабль.
    — А если не испанский? Если английский или голландский?..
    Арнак не произнес в ответ ни слова и лишь грустно покачал головой,
    будто говоря, что все это одно и то же.
    Парень был, кажется, прав и реально оценивал обстановку. Уроки жизни

    не прошли для него даром. Да, было горькой правдой: сюда, в богатые воды
    Карибского моря, все европейские морские державы слали отбросы своего
    общества. Историю здесь творили и острова во славу корон своих монархов
    захватывали пираты или люди с пиратскими натурами и склонностями. Здесь,
    не стихая, бушевала разбойничья война — всяк против каждого, чтобы вырвать
    друг у друга добычу, захваченную по праву кулака. Однако все они
    независимо от национальной принадлежности сообща преследовали местное
    индейское население, расценивая его повсюду лишь как свою добычу, как
    объект грабежа, истребления или обращения в рабство. Матрос Вильям не раз
    рассказывал мне и об этом, и о леденящих кровь жестокостях англичан.
    Охваченный неожиданной радостью появления — после стольких месяцев
    вынужденного плена — первой ласточки цивилизованного мира, я не подумал,
    был ли это провозвестник доброго или злого рока. Для моих товарищей —
    скорее злого, а для меня — кто знает — доброго ли? Вероятнее всего, судно
    действительно было испанским. Об этом свидетельствовали разные признаки.
    Но какая плачевная судьба ждала меня в руках испанцев, пусть бы мне даже и
    удалось скрыть факт своей службы на каперском судне! Англичане и испанцы,
    как известно, с давних пор соперничая в этих водах, питали друг к другу
    непримиримую ненависть.
    Все это пронеслось в моей голове с быстротой молнии.
    — Хорошо. Огня не будет! — решил я, к видимой радости своих
    товарищей, и ногой разбросал догоравшие остатки костра.
    Спускаясь с горы, я размышлял о поразительной решимости, сказал бы
    больше — несгибаемости юношей. Не следствие ли это на редкость суровой
    жизненной школы?
    После стольких недель совместной жизни, протекавшей почти в полном
    согласии, это было первое по-настоящему серьезное столкновение,
    столкновение открыто враждебное. А ведь можно было найти другой путь и
    решить вопрос к общему согласию. Еще до возвращения в пещеру я высказал им
    откровенно:
    — Нехорошо, ребята! Друзья так не поступают!
    Они взглянули на меня встревоженно.
    — Если у вас возникли какие-то сомнения, — продолжал я, — придите и
    скажите честно, откровенно, по-человечески… — И добавил с укором: — А
    луки и стрелы Приберегите для врагов!
    Бронзовое лицо Арнака стало пурпурным, а Вагура глубоко вздохнул.
    — Да, ты прав, господин, — произнес Арнак.
    — Да, да, господин! — как эхо повторил вслед за ним его младший
    собрат.
    До самого позднего вечера мы наблюдали за кораблем. Вне всяких
    сомнений, он шел к острову на севере. Значит, там все-таки населенный
    остров, и, вероятно, это Маргарита. Индейцы теперь ничуть в этом не
    сомневались, и одна эта мысль вселяла в них ужас: ведь, значит, это остров
    беспощадных охотников за жемчугом и за индейцами.
    На следующий день корабля уже не было видно. Пустынное море шумело и
    билось волнами о наш остров.

    СХВАТКА С ЯГУАРОМ

    Появление у наших берегов корабля имело и свои положительные
    последствия: мне стало ясно, что нам не приходится уповать на помощь со
    стороны моря. Помощь могла принести нам не радость, а уготовить довольно
    печальную судьбу, и потому первоначальный план — добраться до материка
    собственными средствами — стал представляться наиболее верным.
    С энтузиазмом принялись мы за работу. Прежде всего следовало
    построить нетяжелый, прочный, достаточно устойчивый и легкий в управлении
    плот. Имея в качестве инструмента лишь охотничий нож, не приходилось и
    думать о рубке деревьев. Впрочем, в этом и не было необходимости — мы
    использовали омертвевшие, высохшие, но не упавшие еще деревья;
    использовать поваленные оказалось невозможным, ибо на земле они мгновенно
    загнивали. Строительный материал собирали по берегам ручья в глубине
    острова, где лес был гуще и откуда небольшие бревна во время прилива без
    труда удавалось сплавлять по воде вниз, к морю. Здесь мы устроили свою
    «верфь».
    Заготовив достаточный запас бревен, я поручил юношам собирать лианы,
    в сортах которых они великолепно разбирались. Длинное лыко из этих
    растений предназначалось для связывания между собой стволов и долго
    сохраняло в воде прочность не хуже пеньковых канатов. Для увеличения
    плавучести мы решили составить плот из двух настилов бревен, причем
    верхние уложить поперек нижних. Затем возник вопрос, не лучше ли для
    верхнего настила использовать не бревна, а доски от разбитой спасательной
    шлюпки, из которых я раньше соорудил клетку для попугаев.
    Но, прежде чем мы решили эту проблему, произошли события, едва не
    стоившие нам жизни и задержавшие наше отплытие на долгие месяцы.
    Однажды ночью меня разбудил Вагура. Он торопливо разбрасывал камни,
    которыми был закрыт вход в мою пещеру. Парни, как и прежде, спали в своем
    шалаше неподалеку.
    — Что случилось?! — крикнул я, вскакивая.
    Парень был так перепуган, что едва выдавил из себя какие-то
    нечленораздельные звуки.
    — Где Арнак?
    — Возле костра, — пробормотал Вагура.
    Я выглянул наружу. Из-под пепла остывавшего костра выбивались языки
    пламени. Арнак, раздув огонь и торопливо швырнув в него громадную охапку
    веток, со всех ног бросился к нам. Вскочив в пещеру, он лихорадочно стал
    заваливать вход камнями. Я принялся ему помогать.
    — Он! — выдохнул Арнак.
    — Кто? Ягуар?
    — Да, господин.
    Сквозь щели в камнях теперь просматривалась вся поляна, освещенная
    пламенем костра.
    — Как вы его заметили?
    — Он подкрался к нашему шалашу. Мы крикнули, он отскочил и притаился
    в чаще. Сидит теперь там.
    Я не слышал их крика, вероятно, спал крепко.
    — А может, хищник вам только привиделся со сна? — спросил я полушутя.
    — Вы, часом, не обознались?
    — Нет, господин, это был он! Он был! — вторили они друг другу.
    Тем временем костер почти догорел, оставив лишь тлеющие угли, и на
    поляне воцарилась непроглядная темь. Минуту спустя Вагура, обладавший
    превосходным обонянием, прошептал, тронув меня за плечо:
    — Понюхай, господин!

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    его оставил.
    — Ты почему здесь, а не на кукурузном поле? — возмутился я.
    Бросив на меня косой взгляд, он ничего не ответил.
    — А Вагура на поле? — спросил я.
    — Не знаю.
    — Кукуруза осталась без надзора?
    — Может быть.
    Меня охватил дикий гнев.
    — Что это значит? Я велел тебе идти на поле!
    — Нет, господин.
    — Что? Нет? Вдобавок ко всему ты еще и лжешь? — вскипел я и занес
    руку, чтобы влепить ему затрещину. В ожидании удара он даже не шелохнулся.
    Я не ударил. В его взгляде наряду с упрямством я прочел испуг и
    что-то похожее на мольбу. Это была немая мольба пощадить его достоинство.
    Рука у меня опустилась. Я опомнился.
    — Арнак, — проговорил юноша сдавленным голосом, — Арнак не лжет.
    — Не лжешь? — стиснул я кулаки. — Разве я не тебе велел караулить
    поле?
    — Нет, господин. Не мне.
    — Кому же, черт побери?
    — Пятнице. — И тише добавил: — Я не Пятница, я — Арнак.
    Я стал прозревать. Мне открылись дотоле скрытые тайники его души: это
    не было простое упрямство дикого индейца.

    БУНТ МОЛОДЫХ ИНДЕЙЦЕВ

    Проходили недели нашей совместной жизни. Я обретал все большую
    уверенность, что индейцы не вынашивают против меня враждебных замыслов. Во
    всяком случае, я не замечал в их поведении ничего подозрительного. Скорее
    наоборот: это я все еще вызывал у них какие-то опасения. Нередко я
    подмечал, как они украдкой бросали на меня пугливые взгляды. Я не мог
    найти этому объяснения, поскольку жили мы довольно дружно, а от мысли
    навязать им новые имена я быстро отказался, натолкнувшись на столь упорное
    с их стороны сопротивление.
    — Почему вы боитесь меня? — спросил я их как-то без обиняков.
    Они переглянулись и ничего не ответили. Молчание их служило лучшим
    доказательством того, что я не ошибался.
    Я всегда относился к ним справедливо, разными способами выказывая
    свое расположение. Поэтому недоверчивость их меня удивляла.
    — Арнак! — допытывался я. — Ты старше и разумнее! Я требую ответить
    мне, отчего вы меня боитесь! Потому что я белый, да?
    Арнак медлил с ответом. Он был явно смущен.
    — Причина в том, что я белый? — настаивал я.
    — Нет, господин, — ответил он наконец, — не только…
    — Да говори же толком, черт побери…
    — Ты был на корабле…
    — На корабле?
    — Да, господин.
    — Ну и что из этого? Ведь это я на корабле пришел тебе на помощь.
    Разве ты забыл об этом?
    — Нет, господин. Но корабль был плохой… Он грабил наши деревни,
    убивал индейцев, увозил людей в рабство, издевался над ними… А ты был с
    ними…
    — Значит, ты считаешь, что я такой же злодей и пират, как и все
    остальные на корабле?
    — Не совсем, но…
    — Но все-таки пират, да?
    — Да, господин! — ответил индеец с подкупающей откровенностью.
    — Ты ошибаешься, Арнак! Я не пират и не злодей! Я попал на пиратский
    корабль по жестокой необходимости, а не по своей воле… Вы боитесь, что я
    могу продать вас в рабство?
    — Нет, господин! Продать нас нельзя, мы будем драться до последнего
    вздоха.
    — Ты напрасно все это говоришь. До этого дело никогда не дойдет. Я ни
    за что не применю против вас силы… Если мы когда-нибудь выберемся
    отсюда, а ведь рано или поздно это случится, вы поплывете в свою деревню,
    а я — на свою родину, на север.
    Для придания этим словам вящей убедительности я рассказал им в
    доступной для их понимания форме о своих последних злоключениях в
    Вирджинии, объяснив, как и почему я совершенно случайно оказался на
    пиратском корабле.
    Индейцы слушали меня с напряженным вниманием, но, когда я закончил
    рассказ, по их замкнутым лицам невозможно было понять, удалось ли мне
    развеять их сомнения. Хотя казалось, что да.
    По вечерам у костра беседы наши нередко обращались к одной и той же
    теме: как нам вырваться из нашего островного заключения. Я решил, что мне
    лучше всего было бы добраться вместе с юношами до их родного селения,
    местоположение которого мы предполагали где-то недалеко к востоку от нас,
    на побережье материка. Я знал, что шторм, до того как бросить на скалы
    «Добрую Надежду», нес нас много дней кряду на юго-запад, и, значит, теперь
    устье реки Ориноко и родную деревню моих новых друзей следовало искать
    где-то на востоке. Попав в их деревню, я сумел бы затем с помощью индейцев
    добраться до заселенных англичанами Антильских островов.
    В один из дней я отправился с Арнаком — Вагура оставался караулить
    кукурузу — на южную оконечность нашего острова, чтобы еще раз осмотреть
    пролив между островом и материком. Пролив был неширок, миль восемь-девять,
    однако морское течение, как уверял Арнак, было здесь очень сильным и
    устремлялось сначала с востока на запад, а потом поворачивало на север, в
    открытое море. Мы нашли место, с которого удобнее всего было бы отчалить
    от острова, но на чем?
    — В том-то и дело — на чем? — произнес я вслух, скорее сам для себя,
    чем для своего спутника. — Вернее, всего было бы на лодке. Но сколько
    понадобится времени, чтобы изготовить лодку с помощью одного-единственного
    небольшого ножа?
    — Можно выжечь дерево, господин, — подсказал идею Арнак.
    — Выжечь можно, но это тоже потребует многих месяцев. Я думаю, надо

    еще раз попробовать на плоту. Как ты считаешь?
    — Сильное течение…
    — Плот построим попрочнее и с хорошим рулем, а кроме того, выстругаем
    три прочных весла. Поставим парус и пустимся в путь, когда ветер будет с
    севера в сторону земли. Я думаю, преодолеем течение.
    — Парус? — переспросил индеец.
    — Да, простой небольшой парус. У нас нет для этого парусины, но зато
    вокруг щедрая природа. Сплетем из тонких лиан плотную циновку, легкую и
    прочную, как полотно. Покроем ее широкими листьями, и получится парус —
    лучше не надо…
    Я был исполнен уверенности в успехе, и вера эта передалась Арнаку.
    Переплыть втроем пролив с тремя веслами и под парусом представлялось нам
    теперь предприятием вполне осуществимым. Я не сомневался, что в самом
    скором времени нам удастся выбраться с острова. К строительству плота мы
    решили приступить сразу же после сбора кукурузы.
    На южную оконечность острова мы добрались довольно быстро: до полудня
    оставалось еще немало времени. День, довольно пасмурный и не слишком
    жаркий, давал возможность идти сравнительно быстро, и, воспользовавшись
    этим, мы направились берегом дальше, на западную оконечность острова,
    которую я до сих пор совсем не знал. Подтвердились рассказы юношей: по
    пути мы встретили много следов черепах, выходивших по ночам из моря на
    сушу. Настоящее черепашье царство разместилось на выступающей в море
    песчаной косе. Здесь на каждом шагу встречались панцири черепах, нашедших
    на суше свою гибель.
    — Сколько панцирей, — заметил я. — Много дохнет черепах…
    — Это его работа! — пояснил Арнак. — Он любит есть черепах.
    — Ягуар?
    — Да, господин.
    — Значит, правда, что ягуар переплывает пролив, как ты однажды
    рассказывал?
    — Конечно, правда.
    — Несмотря на течение?
    — Он сильнее течения.
    Мы обшарили прибрежные заросли, начинавшиеся сразу же за песчаными
    дюнами, и довольно быстро отыскали черепаху. Средней величины, она весила
    фунтов около пятидесяти. Мы перевернули ее на спину, прирезали, затем
    извлекли из панциря мясо и, завернув его В листья, уложили в две корзины,
    которые были у нас за плечами.
    Пора было возвращаться, и тут вдруг Арнак, ходивший неподалеку, издал
    предостерегающий окрик. Я схватил лук и бросился к нему.
    — Он! — прошептал индеец, указывая на землю.
    На песке и на траве отчетливо вырисовывались отпечатавшиеся следы
    ягуара. Присмотревшись к ним внимательнее, я понял предостережение Арнака:
    следы были свежими. Хищник рыскал здесь не раньше сегодняшнего утра.
    Не двигаясь с места, мы внимательно вглядывались в окружающие нас
    заросли.
    — Уйдем отсюда, господин! — прошептал Арнак.
    На его посеревшем лице отражалось сильное беспокойство.
    До берега моря было недалеко. Два десятка прыжков сквозь колючие
    заросли — и мы выбрались из чащи на более безопасное место.
    Держась ближе к воде, мы пустились в обратный путь.
    — Может, он спал недалеко от нас, — оправдывался Арнак, обретя снова
    свой прежний здоровый бронзовый цвет лица.
    — Очень может быть, — согласился я. — Веселенькое было бы дело,
    разбуди мы его ненароком!
    Я взглянул на наши копья, луки и стрелы, которые хотя и были
    изготовлены из самых прочных сортов дерева, однако представляли собой
    слишком слабое оружие против такого мощного хищника, как ягуар.
    После нескольких часов пути мы подошли к знакомым местам в
    окрестностях нашей пещеры. Проходя неподалеку от могилы капитана, я
    отклонился в сторону от дороги, чтобы взглянуть на это место. Арнак молча
    следовал за мной. Могилы я не нашел. Дожди сровняли холм, смыв все следы.
    — Где-то здесь я его похоронил, — проговорил я, обращаясь к индейцу и
    краем глаза следя за выражением его лица.
    Он знал, о ком я говорю, но не выказал ни беспокойства, ни
    замешательства.
    — Долго пришлось с ним драться? — неожиданно спросил я.
    — Нет, господин, — отвечал Арнак, глядя мне прямо в глаза.
    И здесь меня впервые поразило его необыкновенное прямодушие.
    — Когда вы на него напали? — продолжал я допытываться. — Сразу, как
    он вышел из воды?
    — Нет.
    — Расскажи, как это было.
    Рассказ его был простым и потрясающим.
    Волны смыли Арнака с тонущего судна. Из последних сил держась на
    поверхности, невзирая на шторм, он доплыл до острова и упал на песок.
    Спустя какое-то время он увидел человека. Это был Вагура, которого волны
    тоже выбросили неподалеку на берег. Вдвоем они побрели дальше. У опушки
    леса услышали голос, взывавший о помощи. Подойдя ближе, они буквально
    наткнулись на капитана, лежавшего на земле. Он был в сознании, но двигался
    с трудом, кажется, вывихнул ногу. Узнав их он приподнялся на локтях и
    выхватил пистолет. Видя что они собираются бежать, он грозным голосом,
    каким имел обыкновение орать на них на корабле, приказал:
    — Арнак, ко мне, скотина!
    Они убежали. Однако, оправившись от первого испуга, решили, что
    должны убить его. Тогда они не знали еще, что находятся на острове и что
    убийство капитана является для них неизбежной необходимостью. В лесу они
    быстро вооружились двумя дубинами и вернулись к капитану, он выполз из
    зарослей, опасаясь, очевидно, внезапного нападения, и лежал теперь на
    прибрежном песке у самой воды.
    Недолго думая, они бросились к нему. Он встал. В левой руке У него
    был пистолет, в правой — толстая палка. Прицелившись в Арнака, он спустил
    курок, но выстрела не последовало — порох, вероятно, отсырел. Тогда он
    занес для удара палку, но Арнак оказался проворнее и страшным ударом
    дубины по голове свалил капитана на землю.
    Увидев, что он мертв, они убежали на южную часть острова, опасаясь
    других пиратов, которые, могло статься, тоже спаслись.
    Арнак закончил свой рассказ. Он устремил на меня внимательный взгляд
    и, как видно, отнюдь не чувствовал себя в чем-либо виноватым. Минуту
    спустя он спросил меня голосом, в котором звучала гордая, чуть ли не
    вызывающая нота:
    — Ты удивлен, что мы его убили?
    Поставленный в тупик такой исполненной чувства собственного

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    — На западном берегу острова много-много черепах. Ягуар любит есть
    черепах.
    Индейцы слыли тонкими знатоками тайн природы я повадок зверей. Не
    приходилось сомневаться, что наблюдения юношей были достоверными, а выводы
    правильными.
    — Но если там Большая земля, отчего же вы не переплыли пролив, чтобы
    добраться к своим?
    — Мы пробовали, господин. На плоту, — сказал Арнак, — но в проливе
    очень сильное течение. Нас вынесло в открытое море. Нужна лодка и хорошие
    весла…
    К такой же мысли, помнится, пришел и я.
    Но как построить лодку, если в распоряжении у нас единственный
    инструмент — мой охотничий нож?
    Имея теперь больше свободного времени, я решил заняться гончарным
    ремеслом. Над костром мы могли печь мясо на вертеле, но из-за отсутствия
    посуды не могли его варить. Племя араваков владело искусством изготовления
    посуды из обожженной глины. При активной помощи юношей я вскоре добился
    неплохих результатов. Неподалеку от озера Изобилия мы отыскали подходящую
    для дела глину, рядом с моей пещерой построили из камней печь. Затем
    занялись лепкой и обжигом. Мне припомнилось из книги о Робинзоне, с каким
    трудом давалась ему эта работа. Первые попытки оказались неудачными и у
    нас — горшки поначалу лопались. Но потом дело понемногу наладилось.
    Возможность варить пищу оказалась весьма существенной. Мясо,
    приготовленное теперь разными способами, обрело новые вкусовые качества, а
    некоторые овощи из тех, что собирали молодые индейцы, особенно разного
    рода коренья, вообще годились в пищу только в вареном виде.
    Воспоминание о Робинзоне Крузо оживило в моей памяти многие из его
    приключений, и особенно перипетии отношений с Пятницей, таким же, по
    существу, индейцем, как Арнак или Вагура. Робинзон не питал против
    краснокожих предубеждения, присущего мне, уроженцу приграничных районов
    Вирджинии, оттого ему не составило особого труда возлюбить своего Пятницу,
    подобно тому, как добрый пастырь любит свою преданную паству. К тому же и
    Пятница был совсем не таким, как мои юные товарищи. Какой восторг он
    испытывал оттого, что мог служить своему избавителю, с какой радостью
    ставил его ногу себе на темя в знак полной покорности, каким неизбывным
    глубоким счастьем наполняла его возможность верного служения своему
    господину до последнего вздоха!
    Идиллический образ столь преданного и благородного дикаря не оставлял
    теперь меня в покое и порой в свободные минуты будил во мне заманчивые,
    но, признаюсь, несбыточные мечты. Моим товарищам в отличие от Пятницы не
    свойственно было впадать в неистовый восторг, они не разражались то и дело
    приступами буйного детского смеха; особенно сдержанным был Арнак. Однако
    все работы они выполняли охотно, хотя, впрочем, без особого энтузиазма и
    не слишком торопясь, но и без проволочек. «Вот бы, — точила меня мысль, —
    вот бы сотворить из этих парней этаких двух новых Пятниц! Перевоспитать
    их, превратить в усердных, преданных мне до последнего вздоха слуг,
    готовых всю жизнь следовать за своим господином неотступно как тени, как
    псы, повсюду, даже в леса Вирджинии или Пенсильвании».
    Я был белым, они краснокожими. Обычно принятым в этих краях Америки
    способом — грубой силой — я мог бы превратить их в рабов, безответных
    слуг. Но мне хотелось не этого. Мне хотелось взрастить в них идеалы
    служения мне, дабы они сами добровольно пошли за мной, своим господином,
    бесконечно счастливые на манер Пятницы.
    Я приступил к осуществлению своего замысла с хитростью человека,
    наметившего себе определенную цель и стремящегося к ней любыми путями. В
    один из дней, после захода солнца, мы сидели у костра, умиротворенные
    сытным ужином и довольные друг другом.
    — Я расскажу вам, — обратился я к юношам, — необыкновенную историю
    одного человека, англичанина, который, как и я, несколько десятилетий
    назад после кораблекрушения попал на необитаемый остров где-то здесь, в
    наших краях, и прожил на этом острове половину своей жизни… Хотите
    послушать?
    Они не возражали, а Арнак спросил:
    — На необитаемом острове? Здесь, на нашем?
    — Нет, — ответил я, — тот остров прежде был необитаемым, а потом на
    нем обосновались английские и испанские поселенцы… Попавшего в
    кораблекрушение англичанина звали Робинзон Крузо…
    И, стараясь подбирать наиболее простые и понятные слова, я поведал им
    историю Робинзона Крузо, как она запомнилась мне самому по книге.
    Юноши слушали меня с большим интересом: история была занимательной
    сама по себе, происходила где-то здесь, неподалеку от их родины, героем
    был их земляк, похожий на них самих и возрастом и родом. Арнак, как
    обычно, сидел с непроницаемым лицом и спокойным взглядом, однако в глазах
    его мерцала искра, которой прежде не было.
    — Занятная история, правда? — прервал я затянувшееся молчание,
    которое воцарилось вокруг костра после того, как я кончил рассказ.
    Кивками они выразили свое согласие.
    — Этому Пятнице, — продолжал я, — посчастливилось изведать в жизни
    подлинное блаженство оттого, что он имел возможность до самозабвения
    служить своему господину. Для него дни проносились словно в сказке. Многие
    люди хотели бы оказаться на его месте и завидовали бы счастью, какое
    выпало на его долю…
    Юноши молчали, устремив неподвижные взгляды в огонь костра. На лицах
    у них было какое-то неопределенное выражение.
    — Разве вы не разделяете моего мнения? — спросил я удивленно.
    Помолчав, Арнак едва слышно проговорил:
    — Нет, господин.
    — Нет?!
    — Нет, — повторил Арнак и бросил на меня испуганный взгляд.
    — Ты, вероятно, не понял моего рассказа.
    — Нет, я понял.
    — И ты не думаешь, что Пятница был счастлив?
    — Не думаю, господин…
    Он хотел добавить что-то еще, но не решился и замолчал, опасаясь
    моего гнева.
    — Говори все, что думаешь, не бойся, — подбодрил я его
    доброжелательно.

    — Пятница… Пятница был рабом господина Робинзона, — выпалил Арнак.
    Признаться, в первое мгновение я опешил.
    — Рабом?
    — Да, господин. Жалким рабом.
    Мне становился понятным ход мыслей Арнака. Я неплохо знал жизнь,
    обычаи и психологию североамериканских индейцев, и теперь мне это помогло
    легче проникнуть в мир представлений моих товарищей.
    Первобытные, полудикие индейские племена, в том числе, безусловно, и
    араваки, являли собой слабо связанные сообщества взаимонезависимых людей,
    выполнявших лишь простейшие функции, необходимые для поддержания жизни, и
    не знакомых с теми сложными формами труда и зависимости одних от других,
    какие характерны для нашего цивилизованного общества. На войне индейцы
    захватывали пленников — да, конечно, — не затем лишь, чтобы допустить их в
    свое племя на правах равных с равными либо убить для отправления каких-то
    своих темных религиозных обрядов. Рабства — во всяком случае, в таких
    формах, как у нас, — насколько мне известно, у них не существовало. Его
    впервые утвердили в Америке европейцы, и притом жесточайшими методами, на
    своих плантациях и шахтах. Не существовало у индейцев и никаких форм
    прислуживания одних другим, будь то добровольное или принудительное.
    Именно поэтому Арнаку и Вагуре отношение преданного душой и телом
    Пятницы-слуги к Робинзону представлялось чем-то совершенно непонятным и
    абсурдным. Если Пятница всю жизнь работал на Робинзона, значит — в
    примитивном представлении моих юных товарищей — он был рабом белого
    господина, а если при том еще и радовался, значит, и вовсе был не в своем
    уме.
    Я понял, что в стремлении достичь цели и обратить юных индейцев на
    путь Пятницы мне предстоит преодолеть упорное сопротивление, но это меня
    не смутило. Напротив, это только разожгло мое нетерпение. Вероятно, и тут
    давала себя знать гордыня достойного сына своих вирджинских предков. Я
    превосходил юнцов и по уму, и по опыту, по возрасту и по крепости своих
    кулаков, не говоря уже о подавляющей силе моей воли. Так отчего бы мне и
    не приспособить их для своих нужд?
    Я еще раз обрисовал им в самых привлекательных красках жизнь Пятницы,
    растолковав в наиболее доступной форме всю разницу между свободным слугой
    и рабом. Парни слушали рассеянно, погруженные в унылое молчание. Всячески
    расхвалив завидные качества преданного Пятницы, я обратился к Арнаку:
    — Как и Робинзон Крузо, я тоже дам тебе новое имя. Теперь ты будешь
    Пятница.
    — Я — Арнак, господин, — тихо ответил юноша, чуть заметно оживившись.
    — Арнак — не Пятница!
    — Пятница! — произнес я настойчиво. — Сегодня Арнак умер, родился
    Пятница.
    Он взглянул на меня внимательно, словно пытаясь проникнуть в суть
    моих замыслов. Минуту спустя с очень серьезным выражением лица он заверил
    меня:
    — Нет, господин, Арнак не умер!
    — Неправда! — возразил я, повышая голос. — Арнака больше нет. Ты
    Пятница, и конец!
    Юноша решительно, но очень спокойно произнес:
    — А-р-н-а-к, господин!
    Его невозмутимое упорство начало меня раздражать. Он открывался для
    меня с какой-то новой стороны, несвойственной его обычному поведению.
    Откуда бралось у этого краснокожего мальчишки такое упорство?
    Я решил провести пробу сил, пусть бы мне даже пришлось при этом
    отхлестать его за непослушание.
    — Пятница! — обратился я к Арнаку в тоне приказа. — Подай мне вон ту
    тыкву с водой!
    Тыква лежала в нескольких шагах от костра.
    Парень понял, что это вызов. Он замер, в нем вспыхнуло чувство
    протеста. Взгляд его, обращенный прямо на меня, был тверд. Однако
    написанное на моем лице выражение твердой решимости, видимо, удержало его
    от готовой разразиться вспышки. Он сник. Потом встал, медленно отошел от
    костра и принес мне тыкву с водой.
    Я дружелюбно улыбнулся ему. Отпил глоток воды.
    — Спасибо тебе, друг Пятница!
    Парень сел на прежнее место у костра. Нервно пригладил волосы и,
    глядя в огонь, пояснил мне вежливо, но твердо:
    — Арнак принес тебе воду, господин!
    «Вот упрямый бес!» — подумал я с удивлением, хотя меня так и
    разбирала злость.

    Пора дождей подходила к концу, ливни иссякали. Солнце, еще недавно
    стоявшее в дневные часы на севере, постепенно возвращалось в зенит. Зной с
    каждым днем становился все нестерпимее. Тяжелые работы мы старались теперь
    выполнять только по утрам, на рассвете, и вечерами, пока не стемнеет.
    Возделанное поле, предмет моей гордости, доставляло не только
    радости, но и огорчения. Дело в том, что кукуруза взошла буйно и дружно,
    зато ячмень совсем зачах. С ним происходило что-то непонятное. Мало того,
    что он очень медленно прорастал, но и, поднявшись с трудом, на
    какой-нибудь вершок, словно испуганный своей дерзостью, начинал
    скручиваться, хиреть, сохнуть. Ему явно чего-то не хватало. Для меня так и
    осталось неразгаданной загадкой, отчего ячмень на острове у Робинзона
    Крузо так прекрасно прижился и давал богатый урожай, а у меня — полная
    неудача. Жаркий влажный климат, видимо, все-таки не подходил для
    культивирования ячменя. Мне становилось ясно, что ячмень — культура
    умеренного климата — совершенно не переносит тропической жары.
    Зато кукуруза моя разрасталась на славу! Однако, когда она вытянулась
    выше человеческого роста и початки ее, плотно набитые множеством зерен,
    стали созревать, на нас свалились новые заботы. Многочисленное пернатое,
    да и четвероногое племя стало точить клювы и зубы на мое поле, с
    необычайной прожорливостью разворовывая урожай. Поочередно сменяя друг
    Друга, мы бдительно караулили поле с рассвета дотемна, а потом и круглые
    сутки, поскольку обнаружилось, что любители полакомиться кукурузой
    наведываются и по ночам.
    Я караулил наравне с индейцами. В один из дней в часы моего дежурства
    мне понадобилось проверить участки леса, где я расставил новый вид силков
    на зайцев. Арнаку, ничем в тот момент не занятому, я поручил меня
    подменить.
    — Пятница! — окликнул я его. — Мне надо идти в лес проверить силки. А
    ты покарауль пока кукурузу.
    Уверенный, что он понял меня, я ушел. Каково же было мое изумление,
    когда, вернувшись из джунглей, я застал его сидящим на том же месте, где я

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    Луч восходящего солнца пробился в пещеру сквозь дыру в каменной
    кладке. Время шло, надо было искать выход из неясной ситуации и энергично
    брать инициативу в свои руки.
    — Арнак! — обратился я к индейцу. — Когда ты стоял привязанный к
    мачте, кто тебе ночью дал воду?
    Юноша смотрел на меня испытующе, но не отвечал.
    — Ты не помнишь?
    — Помню, — тихо проговорил он.
    — Так кто?
    — Ты, господин.
    — А ты знаешь, что из-за этого случилось?
    Он не совсем понял вопрос. Тогда я стал ему напоминать.
    — На следующий день был сбор команды на палубе, недалеко от твоей
    мачты, разве ты не видел?
    — Видел.
    — Кого капитан хотел убить?
    — Тебя, господин.
    — Вот видишь, ты все помнишь. А кто тебе разрезал путы во время бури,
    незадолго до крушения корабля?
    — Ты, господин? — вырвалось у него.
    — Да, я.
    — Я не знал… — прошептал он.
    Арнак смущенно заморгал. Я видел, что он взволнован.
    — А вы, — продолжал я голосом, полным укора, — вы хотели меня убить
    из лука.
    Юноша, явно смущенный, как видно, осознавал недостойность своего
    поведения. Значит, юный дикарь отнюдь не был туп и обладал способностью
    понимать свою вину. Более того, от моего внимания не ускользнуло, что он
    хотел что-то разъяснить, как-то загладить свой поступок, доказать свои
    добрые намерения, но не знал, как это сделать. В конце концов на мой
    вопрос, зачем они в меня стреляли, он в оправдание опять повторил то же,
    что говорил прежде:
    — Ты — белый, господин!
    «Чья же вина, что у этих туземцев сложилось столь искаженное
    представление о нас, белых? Быть может, это вина не их, а самих белых?»
    Я склонился над ним и взмахом ножа рассек на нем путы.
    — Ты свободен! Иди!
    Растирая онемевшие ноги и руки, он не сводил с меня изумленного
    взгляда и глотал слюну, словно у него вдруг пересохло в горле.
    — Ты голоден, — заметил я дружеским тоном.
    — Да, господин.
    — Давай-ка сейчас уберем камни от входа, и ты иди. Кстати, скажи
    Вагуре, чтобы стрелы поберег для более подходящего случая… Потом вы
    сходите в лес за хворостом для костра, и мы приготовим себе на завтрак
    пару зайчишек…
    В одно мгновение выход из пещеры был разобран. Арнак выскочил наружу
    и с громким криком помчался в глубь кустарника. Я взял лук и-стрелы,
    копье, нащупал у пояса нож и медленно вышел вслед за ним. Яркий свет дня
    ударил мне в глаза. Остановившись посередине поляны, я прищуренным
    взглядом внимательно осмотрел окружающие меня заросли. Там никого уже не
    было, Арнак исчез, словно канул в воду, кустарник сомкнулся за ним плотной
    стеной.
    Я занялся костром, присел возле него на корточки и, положив оружие
    рядом, начал раздувать угли, не успевшие еще остыть со вчерашнего вечера.
    Весь я был на виду, и всадить в меня без промаха стрелу из ближайших
    зарослей не составило бы никакого труда. И потому, возясь с костром, я все
    же внимательно поглядывал вокруг, готовый в любую минуту схватить оружие и
    отразить нападение. Но вокруг все было тихо и спокойно.
    Когда первые угли в золе стали тлеть, из чащи появились юные индейцы,
    тащившие огромные охапки сухого хвороста. За Арнаком чуть в стороне шел
    Вагура. Шестнадцатилетний парнишка не скрывал своего страха и смотрел на
    меня так, словно я собирался его съесть.
    Занявшись приготовлением завтрака, я поторапливал и юношей. Дел было
    предостаточно: раздуть и поддерживать огонь, извлечь из ямы и освежевать
    зайцев, привести из ручья воды в тыкве, обстругать два прута для
    вертелов…
    — Держи! — крикнул я Арнаку, бросая ему нож.
    Поймав оружие и держа его в руке, юноша оторопел. При виде его
    растерянного лица я от души рассмеялся в объяснил, о чем идет речь:
    — Беги в лес, отыщи две прямые ветки и обстругай их! Будем печь на
    них зайцев!..
    Арнак оценил оказанное ему доверие и не мог скрыть своей радости. На
    лице его промелькнуло что-то похожее на улыбку. Он бросился в чащу
    кустарника, а возвратившись с прутьями, тотчас же вернул нож.

    «Я НЕ ПЯТНИЦА!»

    Итак, мы стали жить втроем. Не зная нрава юных моих собратьев по
    несчастью и вообще не будучи об индейцах особо высокого мнения, я старался
    по возможности держать их от себя на расстоянии. Шалаш я велел им
    поставить от моей пещеры шагах в двадцати. Я не настолько им доверял,
    чтобы торопиться впустить их к себе. Впрочем, индейцы и сами проявляли
    определенную настороженность и предпочитали спать отдельно.
    В хозяйстве моем прибавилось теперь ртов, но зато несравненно легче
    стало добывать пищу и вообще выполнять любую работу. В лице обоих я обрел
    недурных помощников. Они отлично стреляли из лука, особенно Арнак, который
    почти никогда не промахивался. Им знакомы были породы лиан, куда более
    подходящих для тетивы и веревок, чем те, которыми прежде пользовался я.
    Существенные выгоды извлекал я из превосходного знания ими
    растительности острова. В первый же день Арнак отыскал в зарослях мясистые
    листья какого-то вида агавы, повязки из которых с поразительной быстротой
    исцелили мою рану в плече, оставленную стрелой. Значительно разнообразнее
    стал и наш стол: юноши знали множество дикорастущих овощей и съедобных
    кореньев. Не было теперь недостатка и в кокосах: проворные парни
    вскарабкивались на самые высокие пальмы и стряхивали с них плоды.
    Редкостное знание ими здешней растительности неопровержимо

    свидетельствовало о том, что родом они из местности, расположенной
    недалеко от острова. В один из первых же дней нашей совместной жизни
    разговор зашел именно на эту, столь важную для меня тему, поскольку я ни
    на минуту не оставлял мысли о том, как выбраться с острова. Они рассказали
    мне, что их племя зовется араваками и живет оно на берегу Большой земли, а
    их деревня лежит на самом берегу океана.
    «Большой земли?» — пронеслось у меня в голове.
    — А не знаете ли вы большой реки, которую испанцы зовут Ориноко?
    — Я слышал о ней, — ответил Арнак, — в устье этой реки живут индейцы
    племени гуарани, наши враги.
    — Если они ваши враги, значит, живут недалеко от вас?
    — Далеко, господин. Чтобы добраться до селений гуарани, наши воины
    плывут на лодках вдоль берега моря столько дней, сколько пальцев на двух
    руках.
    — А ты знаешь, в какую сторону плывут ваши воины?
    — Знаю, господин. В сторону восходящего солнца и до пути переплывают
    еще большой залив.
    Из всего этого напрашивался вывод, что родина юношей лежала где-то на
    западе от устья реки Ориноко.
    Мне нравились ясные, толковые ответы Арнака. Я с симпатией смотрел на
    его темно-бронзовое лицо, правильные черты которого, не лишенные
    своеобразной привлекательности, изобличали в нем, что ни говори, существо
    мыслящее. У него были тонкие, слегка поджатые губы, прямой, красиво
    очерченный нос и большие черные мечтательные глаза. Стройная фигура
    придавала ему присущую многим индейцам горделивую осанку в
    противоположность Вагуре. Вагура, коренастый парень с толстыми губами,
    широкими ноздрями и живым характером, можно сказать некрасивый, являл
    собой тип, совершенно отличный от своего старшего товарища, хотя и был из
    одной с ним деревни.
    На корабле я знал их как запуганных, забитых, отупевших от
    нескончаемых истязаний зверенышей. Этот тяжкий период жизни оставил на
    обоих неизгладимые следы: тела их были покрыты глубокими шрамами, уши
    изорваны. Левое ухо у Вагуры было полностью отрезано. К счастью, длинные
    прямые волосы в какой-то мере прикрывали эти изъяны. Тяжкие травмы с той
    поры остались и в их душах. Правда, с каждым днем пребывания на свободе
    состояние подавленности у них постепенно рассеивалось, и хотя от
    постоянной настороженности они еще не избавились, в остальном как же они
    преобразились за это время!
    Насколько я мог понять из их рассказов, юноши попали в рабство четыре
    года назад. Арнак был тогда в возрасте Вагуры. За четыре года многие
    детали, конечно, могли в его памяти стереться.
    Я обратил на это его внимание, выразив сомнение в достоверности
    рассказанных им подробностей.
    — Нет, помню, — заверил меня индеец с непоколебимой уверенностью, —
    помню все, как было.
    — А рядом с вашими селениями нет больших островов?
    — Рядом нет. У нас широкое море, далеко» далеко; много дней плыть на
    каноэ — островов нет.
    — Карибское море усеяно островами, — усомнился я, — а ваше море без
    островов?
    — Да, господин.
    Оставалось лишь сожалеть, что я так скверно знал географию этих
    мест… Со слов Арнака у меня сложилась не очень ясная картина, но я не
    отступал.
    — И в селении у вас даже не слышали о каких-нибудь островах?
    — О-о, слышали, господин. Есть такой остров, на котором живут плохие
    люди. Испанцы. Это они напали на нашу деревню и захватили нас в рабство.
    Им нужно много рабов, чтобы ловить в море жемчуг. Рабы ныряют…
    — Как же ты оказался на нашем английском корабле «Добрая Надежда»,
    если ты, как утверждаешь, попал в руки к испанцам?
    — Англичане напали на испанский корабль и захватили всех рабов.
    — А ты не помнишь, как назывался остров, на котором ловят жемчуг и
    живут плохие люди?
    Арнак коротко посовещался с Вагурой на своем аравакском языке, а
    затем уверенно сказал:
    — Маргарита, господин.
    Это название мне не раз доводилось слышать на пиратском судне. Остров
    лежал в нескольких сотнях миль западнее устья Ориноко и острова Тринидад.
    На корабле знали о его богатствах и давно точили на него зубы. На путях к
    острову можно было перехватывать испанские корабли с богатой добычей.
    — Далеко этот остров от вашего селения?
    — Несколько дней быстро плыть на каноэ.
    — В какую сторону?
    — В сторону заходящего солнца.
    Картина стала проясняться. Селение юношей находилось на материке,
    примерно на полпути между устьем Ориноко и островом Маргарита.
    — Большой это остров? — спросил я.
    — Люди говорят, большой, — ответил Арнак.
    У меня мелькнула мысль, а не Маргарита ли часом тот обширный остров
    на севере, очертания которого видны с вершины моего холма?
    — Вы заметили остров на севере? — задал я индейцам вопрос.
    — Да, господин.
    — Может, это и есть Маргарита?
    В глазах юношей мелькнуло беспокойство. Одной лишь мысли, что столь
    близко могут оказаться те самые «плохие люди», было достаточно, чтобы
    вселить в них тревогу.
    — Мы не знаем, господин, — пробормотал Арнак, — не знаем…
    — А на юге от нас тоже остров?
    — Нет, там не остров, господин, — живо возразил юноша.
    — Не остров?
    — Нет, это Большая земля.
    — Почему ты так уверен?
    Юноши были твердо убеждены, что там Большая земля, и убежденность их
    основывалась на различных приметах, и прежде всего на том, что наш остров
    время от времени навещал грозный владыка южноамериканских лесов — ягуар.
    Ягуары живут только на материке. А если ягуар здесь появлялся, значит, он
    мог приплывать только с юга через пролив. Это подтверждают и следы на
    берегу, а однажды юноши даже видели, как он плыл.
    — Плыл? Разве он может переплыть такое расстояние по воде? — перебил
    я их недоверчиво.
    — Он плыл, господин. Мы видели своими глазами. Ягуар хорошо
    плавает…
    — Но зачем ему сюда плавать?

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    пребывание, я лег спать.
    Обдумывая события дня, я хорошо понимал, что в самом ближайшем
    будущем предстоит решительная схватка с пришельцами. Но я был слишком
    утомлен, чтобы думать о каком-либо плане действий, и быстро уснул.

    АРНАК И ВАГУРА

    Проснувшись ранним утром, я увидел мир иным, чем прежде: чужим и
    враждебным, с притаившимися за каждым кустом неведомыми опасностями. Но
    как только взошло солнце и орущие в клетке попугаи по обыкновению стали
    требовать пищи, а я накормил их и поел сам, я вновь воспрянул духом. Жизнь
    диктовала свои права, требуя соблюдать установленный порядок вещей. А к
    ним прежде всего относились охота и заботы о хлебе насущном.
    Выйдя, однако, из пещеры и углубившись в чащу, я шел уже не так
    беззаботно, как прежде, когда внимание мое привлекали лишь дичь да
    четвероногие хищники. События вчерашнего дня не выходили у меня из головы.
    Появление на острове таинственных людей как бы вводило военное положение.
    И в самом деле, направляясь к озеру Изобилия, я чувствовал себя, как
    солдат на войне, со всех сторон окруженный опасностями.
    Тем не менее ничего особенного не случилось. В пещеру я возвращался
    нагруженный корзиной желтых плодов, «райских яблочек», и подстреленным из
    лука зайцем. По пути заглянул на свое поле. Кукуруза всходила прекрасно,
    как на дрожжах, и было радостно смотреть на ее свежую зелень, зато с
    ячменем — горе. Появились, правда, какие-то робкие стебельки, но настолько
    чахлые и рахитичные, что при виде их сердце обливалось кровью.
    Я размышлял, стоит ли разводить костер. Спокойнее, конечно, было бы
    обойтись без костра. Но, несмотря на это, я все-таки разжег его, хотя и
    небольшой, чтобы поменьше было дыма. Обжаривать зайца пришлось дольше
    обычного, но мясо хорошо подрумянилось и было вкусным.
    День прошел в обычных заботах, разве что больше внимания приходилось
    обращать на соблюдение всяких мер предосторожности. Я ни разу не выходил
    на открытое место, где легко было бы заметить меня издалека. Внешне
    оставался спокоен, но сколько во взбудораженной моей голове роилось
    планов, догадок, намерений и сомнений! Ясно было одно: нельзя медлить и
    колебаться, необходимо как можно быстрей выявить замыслы обнаруженных мной
    людей и, если это враги, уничтожить их. В противном случае они могут
    упредить меня и зарезать в пещере, как кролика в норе.
    Но что предпринять? Как к ним подобраться?
    На четвертый день после памятной моей вылазки на южную оконечность
    острова задолго до рассвета я вновь отправился туда с твердым намерением
    вступить в решительный бой с пришельцами. Я искал их в течение нескольких
    часов в окрестностях бухты, у которой впервые их встретил. Безуспешно. По
    старым следам ничего установить не удалось, а свежие, видимо, были
    затерты. Во всяком случае, людей здесь не было: видимо, они ушли. Куда?
    Быть может, на другую сторону острова, дальше на запад? А может быть, у
    них была лодка и они уплыли на юг, на материк? Я совершенно не знал их
    намерений, и это больше всего меня тревожило. А вдруг в мое отсутствие они
    обнаружили пещеру и сейчас, затаившись где-нибудь поблизости, поджидают
    меня?
    Я не на шутку встревожился и, возвращаясь к пещере, пошел не
    напрямик, а предварительно описав большой круг. Настороженным взглядом
    ощупывал я каждый куст, каждую пядь земли. Нет, чужих следов не видно. Я
    вздохнул с облегчением.
    На ночь я забаррикадировал пещеру валунами тщательнее, чем когда-либо
    прежде. Небольшое отверстие, оставленное сверху в каменной кладке,
    позволяло мне обозревать всю поляну с клеткой попугаев и заячьей ямой
    посередине. Над островом опускались сумерки.
    «Поблизости их нет! — с облегчением подумал я, запершись в своей
    пещере, где чувствовал себя в относительной безопасности. — Но где они?
    Где их искать? Как до них добраться?» — мысленно повторял я.
    Неопределенность неведомо с какой стороны грозящей опасности
    невыразимо угнетала.
    Двумя днями позже я внезапно проснулся среди ночи. Разбудили меня
    странные звуки снаружи: крик перепуганных попугаев и треск ветвей. Мне
    показалось или впрямь донесся приглушенный крик человека? Выглянув через
    отверстие, я заметил над заячьей ямой какое-то неясное, подозрительное
    движение. Я схватил попавшуюся мне под руку палку — лука впопыхах найти не
    смог. Одним толчком развалил каменную стену и выскочил наружу.
    Кто-то — человек или зверь — провалился в заячью яму и теперь
    отчаянно барахтался, пытаясь выбраться. Он уже почти вылез. Человек! Я
    подбежал к нему в тот момент, когда он уже выкарабкался и готов был
    броситься в чащу. Ударом дубины по голове я свалил его на землю. И тут
    меня пронзила острая боль в левом плече. Стрела из лука впилась в мышцу.
    Вторым ударом я хотел размозжить противнику голову, но теперь было не до
    этого: вторая стрела могла оказаться роковой. Я мгновенно схватил
    лежавшего без памяти за ногу и бегом поволок его в пещеру. Еще минута — и
    я завалил вход камнями. Отыскав в темноте куски лиан, я связал пленнику
    руки и ноги, а потом занялся перевязкой своей раны, использовав для этого
    старую рубашку. К счастью, рана оказалась неопасной, и кровь удалось легко
    остановить. Я непрерывно поглядывал сквозь щели в камнях, опасаясь
    нападения со стороны второго противника. Но на поляне царила тишина.
    В томительном ожидании ползли часы. Если пленник жив, он наверняка
    пришел в сознание, но ничем этого пока не обнаруживал.
    Я оказался в странном положении: захватил пленника, но какая от этого
    польза? Второй противник, притаившийся поблизости в чаще, держит меня в
    своих руках и, стоит мне попытаться выйти из пещеры, легко может меня
    застрелить. А в пещере у меня не было никакой провизии.
    Хотя уже рассветало, в моем убежище царила тьма, и я не знал еще, с
    кем имею дело. Несколько раз я пытался заговорить с пленником, разумеется,
    по-английски, ибо никакого другого языка, кроме нескольких польских слов,
    не знал, но он не отвечал, хотя и был жив — я слышал его дыхание.
    За стенами пещеры стало совсем светло, когда и внутри мрак начал
    постепенно редеть. Легко понять, какое любопытство снедало меня. Наконец я
    различил черты лица пленника и не смог сдержать возгласа удивления:
    — Это ты?..
    Это был тот молодой индеец-раб, которому по воле капитана суждено

    было умереть медленной смертью у мачты «Доброй Надежды». Я не мог
    вспомнить его имени.
    — Подожди-ка… Как тебя зовут? — спросил я.
    Юноша молчал, неподвижно глядя в свод пещеры. Я знал, что он
    несколько лет пробыл в рабстве у белых и неплохо владел английским.
    — Послушай, ты! — проговорил я более строгим голосом. — Посмотри мне
    в глаза! Ты меня слышишь?
    В ответ молчание. Здоровой правой рукой я взял его за голову и резко
    повернул лицом к себе.
    — Больно… — охнул он тихо.
    Я, видимо, коснулся ушибленного палкой места. Сам виноват в том, что
    я причинил ему боль.
    — Не упрямься! — предостерег я его. — Ты в моих руках! Я тебе ничего
    плохого не сделаю, если ты меня не вынудишь… Как тебя зовут? — снова
    спросил я, на этот раз мягче.
    — Арнак, — пробормотал он вполголоса.
    — Ах да, действительно, — вспомнил я, — Арнак! А тот, второй, твой
    приятель, — указал я движением головы в сторону леса, — его как зовут?
    Молчание. Юноша отвернулся от меня и уставился в угол пещеры.
    — Кто он? — повысил я голос.
    Он не отвечал.
    — Смотри на меня! — крикнул я и подскочил к нему.
    Он решил, что я его ударю, и послушно повернул ко мне лицо. В глазах
    его читались беспокойство и страх, но в то же время и упрямство.
    — Не бей, господин!.. — проговорил он не то умоляюще, не то
    угрожающе.
    Я вспомнил, как наш изверг капитан издевался над юношей.
    — Арнак! — проговорил я менее суровым голосом. — Я сказал, что не
    трону тебя, если ты не будешь меня влить своим поведением. Не дури и
    отвечай мне честно. Кто тот, второй?
    — Вагура.
    — Индеец?
    Юноша утвердительно кивнул.
    — Это тот, твой приятель с нашего корабля?
    — Да, господин.
    — Как вы спаслись?
    — Мы плыли. Вода вынесла.
    — А кто уцелел, кроме вас?
    Арнак снова заколебался. Веки его чуть приметно дрогнули. Он закрыл
    глаза, чтобы я не приметил его смущения.
    — Кто же еще спасся? — настаивал я.
    — Он, — шепнул юноша нерешительно. — Но…
    Снова молчание.
    — Что «но»?
    — Но… он умер.
    Я догадался, что речь идет о капитане, и решил не касаться щекотливой
    темы, чтобы не смущать молодого индейца. Выяснить эту историю можно будет
    позже, в более удобную минуту. Важнее для меня сейчас было другое.
    — А кто еще спасся с корабля?
    — Больше никто, господин.
    — А на острове есть жители?
    — Нет, господин.
    — Ты уверен, что это необитаемый остров?
    — Да, господин.
    Сведения были утешительные. Я верил в их правдивость, так как прежде
    и сам пришел к тому же выводу. Мне жаль было беднягу Вильяма, чего я не
    мог сказать обо всей остальной команде. Это была банда головорезов,
    которых на корабле держал в повиновении безжалостный кулак капитана, зато
    на суше она была способна на любое, самое мерзкое преступление. На
    необитаемом острове жить с ними было бы невозможно.
    И вот я оказался перед лицом новой проблемы, проблемы двух юных
    индейцев. Что они представляли собой в действительности, я не имел ни
    малейшего понятия. Целые годы провели они в рабстве, их бесчеловечно
    истязали, над ними глумился негодяй-хозяин. В таких условиях, уродующих
    характер, что доброе могло в них развиться? Коварство, хитрость,
    вероломство, жестокость — как раз те качества, которые поселенцы и Считали
    свойственными индейцам, — в душах двух угнетенных юношей, несомненно,
    должны были расцвесть полным цветом.
    Об индейцах у меня было сложившееся мнение. С самого раннего детства
    сохранил я в памяти рассказы о жестоких схватках с краснокожими воинами,
    и, хотя в Вирджинии их давно уже истребили, до нас постоянно доходили
    страшные слухи из более отдаленных районов Запада.
    В истории моей семьи имеется немало кровавых эпизодов войны с
    индейцами. Моему прадеду, звавшемуся, как и я, Ян Бобер, через несколько
    лет после прибытия на американскую землю лишь волей случая удалось
    избежать смерти, когда индейцы неожиданно напали на английские поселки и
    поголовно уничтожили их обитателей.
    Отец мой, Томаш Бобер, в неполных двадцать лет добровольно вступил в
    армию прославленного Бэкона, очистившего от индейских племен всю долину
    реки Соскуиханны. В памяти моей свежи были страшные рассказы отца о
    нападении диких туземцев на землю английского пионера-поселенца,
    поставившего свой дом слишком глубоко в лесах, в стороне от своих
    земляков. Правда, затем индейцев постигла заслуженная кара. Отряд
    мстителей, в числе которых был и мой отец, не знал покоя до тех пор, пока
    поголовно не истребил в округе всех краснокожих, всех, вплоть до грудных
    младенцев. Этот рассказ, впервые услышанный мной еще в детском возрасте,
    произвел на меня неизгладимое впечатление и породил стойкую неприязнь к
    индейцам.
    — Почему ты хотел меня убить? — спросил я Арнака.
    Юноша не понял и посмотрел на меня вопрошающе.
    — Там, на южном берегу, несколько дней назад ты выстрелил в меня из
    лука, — пояснил я.
    — Это не я, — ответил он тихо. — Это Вагура.
    — Зачем он стрелял?
    — Ты — белый, господин.
    «Вот их благодарность! — с горечью подумал я. — Я спас его от смерти,
    а мне — стрела в спину. Неужели белый цвет моей кожи достаточный повод для
    убийства? Разве все белые одинаковы?»
    Но минуту спустя в голову мне пришла другая, более трезвая мысль:
    «А может быть, этих парней довели до такого состояния, что они уже не
    способны отличать белого от белого и всех считают законченными негодяями?»
    Арнак, будто угадавший ход моих мыслей, нерешительно оправдывался:
    — Вагура молодой… горячий…

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    предполагал, и к этой неизбежности следовало как-то приспособиться. В
    мешочке у меня было немного кукурузных и ячменных зерен. Свежие фрукты,
    как и сырое мясо, начинали вызывать у меня отвращение. Добытый огонь
    открывал передо мной возможность разнообразить свой стол — будь у меня
    больше зерна, я мог бы растереть его в муку и испечь хлеб. Из рассказов
    Робинзона Крузо я помнил, что пора дождей — лучшее время для посева, а
    поэтому решил немедля взяться за возделывание земли.
    В двухстах шагах от пещеры, на берегу ручья, я отыскал подходящее
    место. Почва здесь показалась мне плодородной, трава и кустарник были
    особенно густы. Со всей скрупулезностью приступил я к уничтожению буйной
    растительности. Она испокон веков полонила здесь землю, глубоко пустив
    корни, и борьба с ней была тяжкой, а орудия мои более чем примитивны. Не
    одна капля пота упала с моего лба, и прошла неделя, прежде чем я очистил
    поле размером пятьдесят на пятьдесят шагов. Я хотел вскопать землю, но это
    оказалось делом нелегким — она слежалась и сплошь проросла корнями. Лопата
    моя из панциря черепахи сломалась, и пришлось от этой затеи отказаться.
    Выкорчеванные кусты и травы высохли, я их сжег и этим ограничился.
    Зерна я посеял на двух отдельных участках: на одном — кукурузу, на
    другом — ячмень. Оказалось, что участок я приготовил больше, чем у меня
    было зерен. Закончив сев, я пробороновал поле веткой, чтобы не соблазнять
    пернатых, и наконец мог разогнуть натруженную спину и с облегчением
    вздохнуть.
    — Дело сделано важное! — проговорил я с удовлетворением, глядя на
    поле. — Любопытно, что из этого вырастет.
    Кончался май. Дожди все шли, частые, грозовые, ливневые, но
    непродолжительные. Солнце по нескольку раз в день выходило из-за туч.
    Влажный воздух напоен был ароматом мокрой разогретой зелени.

    Я ВИЖУ ДВУХ ЛЮДЕЙ

    Одиночество давало себя знать все сильнее. Я все чаще громко
    разговаривал сам с собой. Личность моя раздвоилась, и стало как бы два
    Яна: один — горячий и нетерпеливый, другой — рассудительный и сдержанный.
    Если один, горячий, на чем-то настаивал, то второй ему перечил и возражал.
    Очевидно, разум мой, привыкший к мышлению в человеческом обществе, должен
    был с кем-то общаться, пусть даже с самим собой. Такие вот странности
    порождало мое одиночество.
    Однажды, как и много раз прежде, я стоял на вершине холма,
    наслаждаясь хорошей погодой и чистым воздухом. Именно теперь, в пору
    дождей, если выходило солнце, отдаленные предметы различались особенно
    четко и явственно, как на ладони. Суша на южном горизонте рисовалась
    отчетливее, чем когда бы то ни было, и казалась удивительно близкой.
    — Янек! — заговорил во мне предприимчивый «я». — Ты обошел остров
    вдоль и поперек, а там, на южной его оконечности, еще не был!
    — Ну и что, что не был? — буркнул в ответ тот, второй, сдержанный. —
    Мне хватало и другой работы!..
    — Пора подумать о том, как вырваться из этого заточения! Прошло уже
    три месяца! Не стану больше ждать. Завтра же иду на южный берег! Интересно
    посмотреть…
    — Нет, не пойдешь, тут еще дел много…
    — Интересно с близкого расстояния посмотреть на ту землю…
    — А костер?
    — Что костер?
    — Ты обязательно должен построить шалаш, чтобы укрыть костер от
    дождя.
    — Хорошо, я построю шалаш. Но потом сразу же отправлюсь на юг!
    — Как хочешь…
    Порой мне казалось, что эти наивные беседы с самим собой помогали мне
    оставаться в здравом уме, не давая рассудку помутиться.
    Костер горел перед пещерой, и дожди часто его гасили. На нескольких
    высоких кольях, вбитых в землю вокруг костра, я устроил навес из больших
    пальмовых листьев. Он был достаточно высок, чтобы я мог свободно под ним
    ходить, и достаточно широк, чтобы ливни, хлеставшие сбоку, не загасили
    огонь. Стены строить я не стал. Все это отняло у меня три дня.
    На четвертый день утром я оставил попугаям и зайцам еды на два дня и
    отправился на юг. Как обычно, за спиной я нес корзину с провизией, в руках
    лук, стрелы и копье, а за поясом нож. Взял я и пистолет, а также горсть
    высушенной трухи для разведения огня.
    Насколько я мог установить со своего холма, остров имел примерно
    овальную форму, с неровными берегами, изрезанными бухтами и заливчиками.
    От моей пещеры на восточном берегу кратчайший путь на юг вел прямо через
    остров, но этот путь в то же время был и самым трудным, так как пролегал
    через сплошной кустарник. Поэтому я предпочел пойти кружным путем по
    берегу моря. Здесь и легче идти, и не было риска заблудиться.
    Вскоре я миновал место, где закопал труп капитана. В последнее время
    отчаянная борьба за жизнь и всяческие испытания, выпавшие на мою долю,
    заставили меня начисто забыть о его таинственной смерти. Теперь, проходя
    мимо его могилы, я невольно опять вспомнил все обстоятельства и снова
    задумался о загадочной ране.
    Продолжая путь, я вскоре добрался до новой, дотоле незнакомой мне
    местности. Тут росло много кокосовых пальм, особенно у берега, и я легко и
    с удовольствием шел под зеленым шатром их листьев. С вершин свисали зрелые
    плоды. Я смотрел на них с вожделением. Многие пальмы, поддавшись в свое
    время напору вихрей, росли наклонно, и при случае можно было попробовать
    взобраться на них обезьяньим способом, обхватывая ствол руками и босыми
    ногами.
    По утреннему холодку идти было легко. Я отмерял милю за милей и через
    несколько часов, когда солнце стало припекать, добрался до южной
    оконечности острова. Пейзаж всюду был одинаковый: по берегу песок и
    кокосовые пальмы, кое-где небольшие скалы, потом кустарниковые заросли, а
    дальше, в глубине острова, кое-где редкие деревья.
    Суша, расположенная южнее моего острова, просматривалась отсюда
    несколько четче, чем с вершины холма, но все же была довольно далеко.
    Удастся ли переплыть разделяющий нас пролив на плоту или на чем-либо
    подобном? Нет, тут, пожалуй, нужна хорошая лодка. Мысль эта развеяла
    робкую мою надежду без труда добраться до материка. Но зато теперь я знал,

    по крайней мере, на что можно рассчитывать.
    Берегом моря я пошел дальше. И вдруг остановился как вкопанный,
    потрясенный до глубины души: на песке виднелся четкий свежий след
    человеческой ступни. Это было столь неожиданно, что у меня едва не
    подкосились ноги. Я всмотрелся внимательней. Сомнений не оставалось. И не
    один след, а следы двух человек отчетливо отпечатались на песке и в моем
    разгоряченном сознании.
    Инстинктивно я спрятался за ближайший куст и настороженным взглядом
    обвел все вокруг. Ветер с моря раскачивал кусты, и в этом неустанном
    движении трудно было что-либо различить. А тут еще шумели волны, ветер
    шелестел в агавах, щебетали птицы — и все это вместе создавало такую
    раздражающую какофонию звуков, из которой слух мой не мог ничего выловить.
    После ошеломления первых минут ко мне вернулось наконец
    самообладание. Сидеть дальше под кустом не имело смысла. Если где-то для
    меня зрела опасность, ее следовало выявить, и чем быстрее, тем лучше, а
    выявив, приготовиться к сопротивлению.
    Я еще раз осмотрел следы. Они были совсем свежие. Не ранее
    сегодняшнего утра тут прошли два человека босиком, а значит, вероятно,
    индейцы. Они дошли до этого места и вернулись той же дорогой вдоль берега.
    Я решил пойти за ними со всей осторожностью и узнать, кто они. Матросы с
    пиратского корабля рассказывали страшные истории о жестокости здешних
    индейцев.
    Тут же я припомнил, как в подобной ситуации вел себя Робинзон Крузо.
    Едва он обнаружил след человеческой ноги на своем острове, им овладел
    такой панический ужас, что он как ужаленный бросился в свою «крепость»,
    заперся в ней на несколько дней, от страха не спал и, хотя молил бога о
    помощи, долгое время но мог собраться с мыслями. Даже от одного чтения об
    этих ужасных переживаниях у меня мурашки пробегали по коже.
    «Почему же я не переживаю ничего подобного?» — подумалось мне.
    И я действительно не переживал. Бдительность моя была доведена до
    предела, но это и все. Я понимал, что с того момента, как обнаружил
    присутствие индейцев, пришел конец моему спокойствию на острове и в
    тартарары полетела кажущаяся безмятежность мнимой идиллии, в какой я жил;
    пусть мнимой, но все-таки идиллии. Люди, следы которых я обнаружил, всего
    вероятнее, были врагами, с которыми рано или поздно мне придется
    сразиться. Если, несмотря на это, я не испытал страха, как Робинзон Крузо,
    то, вероятно, потому, что был слеплен из другого теста и жизнь в лесах
    Вирджинии научила меня смотреть прямо в глаза любой опасности. У Робинзона
    на его острове было больше оружия, я же был вооружен большим опытом.
    Следы шли по самому берегу, а я, не желая подвергаться риску быть
    замеченным издали на открытой местности, крался краем чащи вдоль песчаных
    дюн, зная по опыту, что рано или поздно следы свернут в эту сторону.
    И тут я остановился. В голову мне вдруг пришла мысль о капитане со
    странной раной на голове и пистолетом в руке. Казавшаяся прежде непонятной
    причина его смерти не объяснялась ли теперь присутствием на острове чужих,
    враждебно настроенных людей? Это они убили капитана, когда он добрался до
    острова, а следы, по которым я теперь шел, несомненно, были следами его
    убийц. Сообразив все это, я понял, что ждет меня впереди, и стал еще
    осторожнее.
    Вскоре я добрался до бухты, довольно далеко вдававшейся в глубь
    острова. Противоположный ее берег белел прибрежным песком на фоне зеленых
    зарослей примерно в четверти мили от меня. Я укрылся за стволом кокосовой
    пальмы, откуда открывался отличный обзор всей бухты.
    Внезапно я вздрогнул. Я увидел их. На той стороне бухты. Они бежали в
    сторону чащи и, прежде чем мне удалось их рассмотреть, скрылись в кустах.
    Против солнца на таком расстоянии трудно было определить! кто они: белые
    или индейцы. Я успел только заметить, что на них была какая-то одежда.
    Значит, это, возможно, белые? Индейцы в этих краях одежды не носили, разве
    лишь набедренные повязки.
    Я до такой степени отвык от людей, что при виде этих двух человек
    почувствовал, как у меня сжалось горло и закружилась голова. В равной
    степени меня волновало и сознание близкой опасности, и необычность
    появления здесь человека. Я еще раз проверил свое оружие, приготовив его к
    бою.
    «Почему они так бежали? — задал я себе вопрос. — Заметили меня?»
    «Вряд ли! — тут же ответил я сам себе. — Ведь я и носа не высунул из
    укрытия…»
    «Но если это индейцы, у них острый глаз. Могли и заметить…»
    Скверно. Лишь внезапность давала мне шанс на победу, тем более что их
    двое, а может, и больше.
    «Идти ли дальше? — возник вопрос. — Может, лучше вернуться в пещеру?»
    Нет, непременно надо идти дальше и выяснить, кто они и какие у них
    замыслы.
    Зная теперь приблизительно, где их искать, я отступил в глубь чащи и
    под ее покровом стал торопливо продираться сквозь кусты. Обогнув бухту по
    широкой дуге и оказавшись на противоположном ее берегу, я удвоил внимание
    и осмотрительность, какой научила меня лесная жизнь. Если меня обнаружили
    раньше, то моего появления, наверное, будут ждать со стороны бухты. Желая
    сбить их с толку, я еще больше углубился в чащу, чтобы, описав большой
    круг, выйти им в тыл со стороны, противоположной бухте. Оттуда они
    наверняка не ждут моего появления.
    Густые заросли здесь, к сожалению, как и везде на острове, были
    сплошь в колючках, раздиравших мне кожу. Нередко приходилось пробираться
    ползком. У меня была лишь одна цель: обнаружить их прежде, чем они меня, и
    захватить врасплох.
    Но все произошло наоборот. Они увидели меня раньше, и, когда я меньше
    всего был к этому готов, коварная стрела просвистела возле моего уха и
    вонзилась в ближайший сук. Я бросился на землю и тут же отполз в сторону.
    Прошла минута, другая. Тихо. Никто меня не преследовал. Я отполз еще
    дальше и прислушался. Ни шороха, ни звука. Ничто не подтверждало
    присутствия противника. За мной не гнались. Я знал, в каком направлении
    притаился тот, что выпустил в меня стрелу, но где второй? Может быть,
    где-то рядом?
    Не мешкая, я стал быстро выбираться из засады, и, только пройдя
    полмили, смог наконец перевести дух.
    К пещере я пробирался кружным путем, по дороге петлял и несколько раз
    устраивал засады, стремясь выявить намерения противника. Но меня никто не
    преследовал. Чтобы окончательно сбить со следа возможную погоню, в удобных
    местах, где были бухточки и мелководье, я заходил в море и шел вброд по
    воде вдоль берега. При подходе к пещере я замел за собой все следы.
    Несколько часов, остававшихся до вечера, я использовал для устранения
    окрест всех признаков человеческого жилища. Это была работа тяжкая, но
    необходимая. Уверенный, что теперь нелегко будет обнаружить мое

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Белый Ягуар 1-3

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Аркадий Фидлер: Белый Ягуар 1-3

    тревоги. Поблизости объявился грозный хищник и стал наведываться в мой
    зверинец. Делал он это настолько хитро и скрытно, что поначалу
    представлялся мне какой-то нечистой силой, лишавшей меня по ночам сна.
    Началось все с того, что в один из дней я недосчитался зайца. Должно
    было быть двенадцать, а стало одиннадцать. В ветвях, прикрывавших яму,
    виднелась небольшая дыра, но это могло быть и случайностью. Никаких других
    следов поблизости я не обнаружил. Трава здесь была мной изрядно вытоптана.
    На следующий день считаю: десять зайцев. Невероятно, чтобы заяц мог
    выскочить. Вокруг опять никаких следов, и лишь стена ямы в одном месте
    слегка осыпалась, словно там кто-то неосторожно полз. Причем зайцы никогда
    не пропадали ночью, а только днем, когда я ходил в лес за пищей. С
    каким-то дьявольским постоянством почти за каждую отлучку мне приходилось
    расплачиваться одним, а то и двумя зверьками. Таинственный враг истрепал
    мне нервы до такой степени, что я опять стал всерьез опасаться за свое
    здоровье.
    Эта бестия постоянно держала меня в поле своего зрения, в чем я не
    раз имел возможность убеждаться. Знать, что враг неустанно следит за тобой
    и притаился где-то рядом, а ты не можешь сказать, где он, не знаешь даже,
    как он выглядит и не бросится ли в следующую минуту тебе на спину, — это
    поистине скверное чувство, дьявольская игра в прятки. Однажды я отошел
    всего на каких-нибудь пятнадцать минут за водой к ручью, вернулся — одного
    зайца уже недосчитался. А вокруг все оставалось как прежде — ни малейшего
    движения в кустах, никакого подозрительного шороха. Я начинал уже
    сомневаться: в здравом ли я рассудке.
    Прожорливость врага была под стать его несвойственному зверям
    небывалому нахальству и коварству. Или он невидимка? Я с величайшей
    осторожностью осмотрел каждый куст, каждое дерево поблизости, не пропустив
    ни одного дупла, ни одной норы, и все безрезультатно — нигде ни малейшего
    следа. Тогда я окопал злосчастную яму широкой полосой, удалив с нее всю
    траву, чтобы узнать, следы каких лап оставит за собой хищник. Вернувшись
    после часовой прогулки, я обнаружил, что он появлялся. И на этот раз он
    утащил одного зайца, но четких следов не оставил. На вскопанной земле,
    правда, что-то изменилось, появились какие-то вмятины, но я безуспешно
    высматривал следы лап. Близкий к умопомешательству, я опрометью бросился в
    пещеру, гонимый страхом, что враг бросится и на меня, но ведь он мог
    затаиться в глубине моей пещеры. Ах, нервы, нервы!
    Придя в себя и вновь обретя присутствие духа, я дал себе клятву не
    знать покоя, отказаться от всего, чем дотоле занимался, пока не разгадаю
    тайну и не схвачу дьявола за рога.
    На следующий день, в обычное время, вооруженный, как всегда, ножом,
    луком и копьем, я покинул пещеру, но, не пройдя и двухсот шагов, припал к
    земле за одним из кустов. Ползком, стараясь не шуметь, как вор, направился
    я к своей собственной обители. До ямы оставалось шагов пятьдесят. На этом
    безопасном расстоянии я притаился за кустом, выбрав позицию, с которой
    хорошо просматривалась и пещера, и яма с зайцами, и клетка с попугаями.
    Враг мог быть поблизости, наблюдая за мной из ближайших зарослей, но я об
    этом уже не думал. Меня охватил гнев, и я не хотел отступать.
    Ждать пришлось недолго. Я заметил какое-то движение, но не в
    зарослях, где я укрывался, а на склоне холма. Над моей пещерой нависал
    довольно крутой склон, который вел к вершине холма. Этот склон, изрезанный
    расселинами и трещинами, был покрыт осыпями и низкорослым кустарником.
    Оттуда-то и двигался мой враг, спускаясь вниз. Он старался держаться
    расселины меж камнями, поэтому я не мог его толком рассмотреть.
    И только когда он сполз к самому подножию холма, я разглядел его.
    Огромная змея медленно ползла, извиваясь, прямо к моей яме с зайцами. Она
    казалась каким-то адским чудищем. Тело ее, толщиной почти с бедро
    человека, выражало страшную силу и наверняка могло, опоясав взрослого
    вола, раздавить ему все ребра. Как же против такой громадины выйти с моим
    жалким оружием? Я заколебался в нерешительности.
    Тем временем змея подползла к яме и остановилась, вытянув голову.
    Замерев в полной неподвижности, она довольно долго прислушивалась, сверля
    своими крохотными глазками заросли, в которых я притаился, словно чуя
    опасность. Потом она раздвинула головой ветви настила и сунулась в яму.
    Большая часть тела ее при этом осталась снаружи.
    «Сейчас она схватит моих зайцев!» — захлестнула меня ярость.
    Не владея более собой, я вскочил на ноги и бросился вперед. Змея, как
    видно, меня учуяла: внезапным стремительным рывком она вырвала голову из
    ямы и вскинула ее высоко над землей. В пасти у нее судорожно трепыхался
    зайчонок. Заметив меня, змея откинулась назад, выгнув тело широкой дугой и
    готовясь то ли нападать, то ли обороняться. Подбежав шагов на пять, я
    отпустил тетеву — стрела пронзила ей шею навылет. Удав чуть дрогнул, как
    бы дивясь, выпустил из пасти добычу и тут же, шипя, пополз на меня. Я едва
    успел отбросить лук и схватить копье. В тот миг, когда враг был совсем
    рядом, я изо всех сил размахнулся и нанес ему удар в шею. Змея
    пронзительно зашипела и закачалась, неестественно запрокинув голову.
    Кажется, я перебил ей шею. Долго раздумывать не приходилось, я нанес еще
    один удар, сильнее прежнего.
    Этого оказалось достаточно — удав обратился в бегство. Стрела, все
    еще торчавшая в его теле, разлетелась вдребезги.
    Живучесть чудовища была поистине поразительной. Извиваясь, удав
    мчался такими прыжками, что я едва поспевал за ним. Лук и стрелы снова
    были у меня в руках.
    Если бы удав устремился вниз, в заросли, ему наверняка удалось бы
    спастись. Но он, повинуясь силе привычки, стал взбираться на холм — к
    своей гибели. Тут я догнал его и, не слишком приближаясь — сил у него было
    еще достаточно, — стал осыпать его градом стрел. Чаще я промахивался, но
    несколько раз все-таки попал. Он вновь сделал попытку броситься на меня,
    но силы его иссякли. Я без труда отскочил в сторону. Схватив копье за
    острие, я тупым концом ударил его по голове раз, второй, третий. Уже
    бессильный, он все еще извивался, и я долго опасался к нему приблизиться.
    Потом я измерил его. В длину он составлял пятнадцать футов, тело его
    украшал великолепный рисунок из линий, зигзагов и пятен. Цветов было
    несколько: светло- и темно-коричневый, черный и желтый.
    Я был так измотан борьбой, что вынужден был лечь и несколько часов
    отдыхать.
    Помятый удавом заяц сдох. В яме их осталось только четыре.

    ОГОНЬ

    После этих бурных событий наступили более спокойные дни. Каждый день
    утром, если только благоприятствовала погода, я отправлялся в лес и всякий
    раз что-либо приносил: то птицу, то зайца, то фрукты. Одним словом,
    недостатка в пище я не испытывал, а это было сейчас самым важным.
    На заячьей поляне я, кажется, истребил всех зверьков: они все реже
    попадали теперь в мои силки. Но я открыл в другой части острова хорошее
    место для лова, и моя яма опять стала заполняться четвероногими
    обитателями.
    В окрестностях озера Изобилия мне часто попадались болотные свиньи. К
    сожалению, мне ни разу не удалось приблизиться к ним на расстояние
    выстрела.
    Становилось все жарче, под конец апреля солнце жгло немилосердно. Я
    стал ломать голову, как одеваться. Робинзон Крузо, мой любимый герой и
    предшественник на этих островах, защищался от солнца зонтиком, а когда его
    европейская одежда пришла в негодность, Сшил себе из козьих шкур нечто
    вроде кожуха, а на голову — меховую шапку. На моем острове коз не было.
    Имея, однако, столь привлекательный пример, я хотел быть верным и
    достойным последователем моего героя, хотя поначалу мне пришлось немало
    поломать голову. Из пальмовых веток и листьев я смастерил роскошный
    зонтик, но, когда попытался им пользоваться, — полное фиаско. С таким
    снаряжением оказалось совершенно невозможно продираться сквозь заросли
    леса. В конце концов я зашвырнул бесполезную игрушку в угол и больше к ней
    не возвращался.
    С одеждой дела обстояли не менее скверно. Все, что было на мне после
    кораблекрушения, включая и вещи, найденные в сундучке, быстро изорвалось в
    чащобах, сплошь утыканных колючками. Близился день, когда мне вообще
    нечего будет на себя надеть.
    Шкурок от съеденных зайцев у меня скопилось уже не менее двадцати, и
    при желании из них можно было бы сшить что-то похожее на одежду. Но при
    одной мысли — носить в такую жару меховую шубу, мне становилось дурно. Под
    полотняной рубашкой пот лил с меня ручьями, что же будет под шубой? Нет,
    не верю, что Робинзон ходил в шкурах и в этом климате чувствовал себя
    хорошо.
    Преодолевая ложный стыд и стремясь сберечь остатки одежды, я ходил
    раздетым, в одной набедренной повязке.
    Кожа моя, с течением времени более похожая на кожу индейца, чем
    белого человека, становилась все более устойчивой к солнечным лучам. На
    голове у меня выросла буйная шевелюра, длинные волосы ниспадали на шею, и
    этой естественной защиты оказалось вполне достаточно. Днем я ходил
    раздетым, а на ночь надевал рубашку, поскольку в пещере порой было изрядно
    холодно.
    Мои кожаные башмаки тоже стали понемногу разваливаться. Я попробовал
    привязывать к ногам деревянные сандалии, но в них неудобно было ходить, и
    я вскоре их забросил. Почти все время теперь я ходил босиком, а когда кожа
    на моих подошвах достаточно загрубела, без сожаления расстался и с
    башмаками. «Дикарь!» — могут мне сказать. «Возможно, дикарь!» — отвечу я,
    но разве на острове я не жил в условиях дикого человека, не имевшего даже
    огня, и разве, чтобы дожить до лучших времен, не следовало прежде всего
    обрести именно черты человека, именуемого диким?
    Огонь! Отсутствие его я начинал ощущать все острее. Сырая пища давала
    себя знать, и, хотя я оправился от болезней, одолевавших меня в первые дни
    жизни на острове, я тем не менее понимал, что длительное употребление
    сырого мяса к добру не приведет. И я все искал и искал кремни, стучал
    камнями друг о Друга. И все напрасно — ни одной живительной искры я так и
    не добыл.
    И вот однажды, в какое-то счастливое утро, меня словно осенило, я
    хлопнул себя по лбу и вскрикнул от радости. За всеми своими горестями я
    совершенно об этом забыл. Ведь у меня же с самого начала было отличное
    кресало, стоило только протянуть руку, и притом какое кресало!!! Кремневый
    пистолет, найденный мной возле капитана! Пороха у меня, правда, не было, и
    стрелять из него я не мог, но разве, отводя и спуская курок, нельзя высечь
    искру?
    Со всех ног я бросился в пещеру. В углу в пыли нашел пистолет, протер
    его, проверил — пружина курка была цела и лишь заржавела. Несколько раз я
    отвел и спустил курок, пока не пошло легче. Когда я очистил железную полку
    от ржавчины и спустил на нее курок, я чуть не ошалел от радости: искра
    высеклась — яркая, веселая, жаркая искра.
    Второй вопрос: удастся ли найти трут для разведения огня? Сухая трава
    не хотела заниматься, мелко наструганное сухое дерево — тоже нет. Тогда я
    нашел в лесу старое трухлявое дерево, выгреб из него немного пыли,
    тщательно ее растер и высушил на солнце. Потом я насыпал ее на полку
    пистолета. Щелчок спущенного курка — и искра. Пыль затлела! Я подул:
    робкий голубоватый язычок пламени. Я добавил веточек — огонь!
    — Огонь! Огонь! — закричал я как ребенок.
    Я подложил сухих веток — огонь усиливался, разрастался, трещал.
    Волнение душило меня. Еще веток! Пламя выросло в рост человека, победно
    гудело, сыпало искрами. Новый, животворный, могущественный союзник!
    Бегом таскал я сухие ветки, в избытке валявшиеся поблизости. Когда
    огонь набрал силу и я убедился, что он не зачахнет, я забил зайца,
    освежевав, нанизал тушку на прут и стал медленно вращать над костром.
    Вскоре в воздухе разнесся восхитительный аромат печеного мяса. Он был так
    ошеломителен, что у меня закружилась голова и потекли слюнки.
    Я никогда не забуду вкуса этого первого пиршества. Пока костер трещал
    и гудел все веселее, я стоял рядом, упиваясь и лакомством, и гордясь тем,
    что вырвал у сил природы такой бесценный дар.
    Снова сослужил службу опыт, приобретенный в лесах Вирджинии. Я умел
    без особых усилий поддерживать костер так, чтобы он не затухал. Правда,
    теперь у меня стало больше работы, поскольку к прежним обязанностям
    добавилась новая — доставка из леса запасов топлива.
    Обладание огнем как бы расширило мой взгляд на мир, вселило в меня
    надежду, приумножило мои силы, придало мыслям моим смелости и полета. Я
    стал уже задумываться, как по примеру Робинзона обжечь посуду из глины и
    готовить в ней пищу. Но тут подоспела Другая, более неотложная работа.
    В этот период, в первой половине мая, стала серьезно меняться погода.
    Лохматые тучи, день от дня все более темные, громоздились над островом, и
    дожди шли с каждым днем все сильнее. Не приходилось сомневаться, что
    приближается период дождей.
    На острове я жил уже два с лишним месяца. Сколько раз за это время
    взбирался я на вершину холма и понапрасну всматривался в даль! Я все
    больше свыкался с мыслью, что пробуду здесь дольше, чем поначалу