• КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Трахнул.
    — Это хуже, — констатировал Казарян.
    — А что мне было делать? — злобно кинулся Кузьминский на Казаряна.
    — Не трахать, — резонно заметил тот.
    — Ромка, помолчи, — посоветовал Смирнов. — Пусть расскажет до конца,
    после чего мы все, посовещавшись, решим: правильно или не правильно
    действовал Кузьминский, спонтанно совокупившись с объектом наблюдения.
    — Я серьезно, а тебе шуточки все, Санек. Продолжай, Виктор, —
    разрешил Казарян.
    — Курдюмов ей звонит регулярно, последний раз по междугороднему — два
    дня тому назад, то есть уже тогда, когда ушел под пол. В этот последний
    раз он намекал на возможность своего неожиданного появления на
    денек-другой, а так — он в длительной и сложной служебной командировке…
    — Где? — быстро спросил нетерпеливый Алик.
    — Так он ей и сказал. Просил только чтоб регулярно ночевала дома. Вот
    пока и все, что удалось из нее ненавязчиво выбить. Как действовать дальше,
    Иваныч?
    — Ромка все-таки прав. Не надо бы тебе тащить ее в койку…
    — Это не я ее тащил, а она меня, — не по-рыцарски оправдался
    Кузьминский.
    — От обеспокоенного друга Курдюмова она могла что-то скрывать,
    ревнивому любовнику же про возможного соперника она будет врать. Ты
    устроил себе тяжелую жизнь, Витя: придется тебе каждый вечер,
    следовательно, и ночь, проводить у нее.
    — Как она в постели, Витя? — болея за него, полюбопытствовал Казарян.
    — Да иди ты! — не принял юмора Кузьминский. — Мне же работать надо, я
    по ночам работаю…
    — Вот и будешь работать по ночам, — успокоил Казарян.
    — Где у нее телефон: в комнате или на кухне? — спросил Смирнов.
    — На кухне.
    — А в комнате телефонная розетка имеется?
    — Откуда я знаю?! — возмутился Кузьминский.
    — Ты к ней как сыскарь пришел, все должен был замечать. А у телефона
    поводок длинный или короткий?
    — Короткий, по-моему.
    — Значит есть розетка в комнате. Такие девицы очень любят
    разговаривать по телефону с комфортом. На кухне не отвлекаясь от приема
    пищи, в комнате — лежа. Когда он позвонит, ты, если она возьмет трубку на
    кухне, воспитанно переместишься в комнату, если она будет говорить в
    комнате, то на кухню. И спокойненько подключишься. Мы тебя гонконгской
    трубкой обеспечим. Это очень важно, Витя, это определение местонахождения.
    Если он в ближнем Подмосковье, в городках, которые обозначены на карте, то
    в тех местах, как правило, автоматики нет, соединяют телефонистки, которые
    обычно называют пункт вызова. Ну, а если нет, то будешь делать выводы из
    разговора.
    — И как долго мне комедию с любовью ломать?
    — До упора, Витя. Пока он не позвонит.
    Вляпался Витя Кузьминский, ох и вляпался! Он понуро сидел в кресле,
    опустив в безнадеге руки меж колен. Трое подчеркнуто сочувственно смотрели
    на него, делая вид, что вошли в его положение. Казарян очень серьезно
    возвестил:
    — Если партия сказала: «надо», комсомольцы отвечают: «есть!»
    Кузьминский не отреагировал на его ерничество. Мотнул головой,
    отряхнулся, встрепенулся (а что оставалось делать?) и бодро спросил:
    — А вы-то сами что-нибудь раскопали?
    — Самую-самую малость, — признался Смирнов. — Выявили наиболее
    близких к нему соратников по партии, которых следует прижать в первую
    очередь. Но нет, нет на них пока серьезной компры. Чтобы прижать
    по-настоящему. Во всяком случае, определили места их пребывания, нынешние
    контракты и возможные подходы. Технические службы нашего дорогого Игоря
    Дмитриевича помогли выяснить, кому принадлежат пятизначные телефоны. Это
    первые отделы. Завтра я и Алик попытаемся внаглую скатать на один объект,
    у Алика в этом городе знакомый имеется, так что экспедиция у нас на весь
    день. Роман берет на себя одного из соратников, он знает его, и слабинки
    знает, на которых можно поиграть.
    — А я? Что мне завтра делать?
    — Тебе задача определена, — напомнил Казарян. — Трахаться. Сегодня,
    завтра, послезавтра… Будет трудно, очень трудно, но ты же советский
    человек!

    11

    К профессорскому дому на Ломоносовском Сырцов прибыл как обычно — к
    половине восьмого. Знал наверное, что измениться вряд ли что могло за
    сутки, но работа есть работа и к тому же, как говорят футболисты, порядок
    бьет класс. Обычная черная сыщицкая маета — проверка объекта. Вошел в
    пустой притихший подъезд, даже лифт молчал — рано еще для обитателей этого
    дома. Пройдя не экономно обширные помещения, спустился на несколько
    ступенек к запасному выходу во двор. Здесь все, как вчера, как позавчера,
    как месяц тому назад, год, два: площадка перед двустворчатой дверью являла
    собой нелепое подобие мавзолея — камень на камень, кирпич на кирпич.
    Когда-то очень давно управдом распорядился, видимо, сложить оставшиеся
    после ремонта стройматериалы именно здесь. Временно, естественно. И с тех
    пор возможность проникнуть кому-либо в дом со двора была равна возможности
    барона фон Грюнвальдуса, доблестного рыцаря, взять замок.
    Сырцов проехал на лифте до самого верха, трижды выборочно
    останавливаясь на казавшихся ему подозрительных этажах. Выходил,
    осматривался, прислушивался. Вроде все в порядке. Спустил и вернулся в
    автомобиль, который был поставлен так, чтобы видны были все подходы и
    подъезды. Затылком приткнулся к углу между сиденьем и боковым стеклом,
    одну ногу закинул на сиденье, другой, на полу, поддерживал устойчивое
    равновесие — расслабился, чтобы ждать, долго ждать. Сергей Сергеевич
    выходил к своему «фольксвагену» не раньше половины десятого. Хотя и
    говорится: «Солдат спит — служба идет», Сырцов не позволял себе задремать.
    Такие бабки надо отрабатывать добросовестно.

    Двинули к продмагам старушки-пенсионерки. Побежали, тряся ранцами, в
    школу ребятишки. Мало ребятишек в этом доме. В девять, задолго до начала
    занятий, для того, чтобы прогуляться парком, пошли немногочисленные
    профессоры. И сразу же за ними — энергичная стая нуворишей, в последнее
    время путем обмена и покупки обильно проникших в этот дом. Треск стоял:
    нувориши хлопали дверцами лимузинов иностранного производства. С минуты на
    минуту должен был появиться работодатель.
    Но случилось экстраординарное: первой покинула пенаты молодая
    супруга, имевшая обыкновение нежиться в постели до десяти по крайней мере.
    Сегодня спортивно-джинсовая Татьяна Вячеславовна страшно деловито
    проследовала к «Ситроену» и, сразу же, не разогревая мотор, рванула с
    места.
    Что ж, поехали. Вывернув на проспект Вернадского, она погнала
    «Ситроен» во все тяжкие. Проскочила светофор у Университетского (он еле
    успел за ней), на недозволенной здесь скорости помчалась по метромосту. С
    мостового горба Сырцов увидел перспективу и успокоился: на спуске
    гаишников не было. Благодушествуя, чуть не пропустил ее беспардонный
    поворот направо и еще направо — под мост. На ярмарку она что ли? И точно,
    на ярмарку. Пристроила «Ситроен» на полупустой еще стоянке и двинулась
    вдоль поперечного ряда палаток. Здесь надо вести даму на ногах. Мало ли
    что, место весьма бедовое, народец всякий шныряет. Отпустив ее метров на
    пятнадцать, Сырцов тронулся вслед.
    Каждая палатка, как универмаг: на продажу все — от жвачки до
    телевизора. Позевывая от по-осеннему неласковой утренней свежести,
    неразогретые дамочки и девицы неодобрительно поглядывали на редких
    покупателей и многочисленных зевак из-за немытых стекол.
    Татьяна Вячеславовна притормаживала у всех палаток подряд, окидывала
    опытным глазом выставленный товар и шла дальше. Дошла до конца ряда и, в
    том же ритме обойдя пятачок, двинула внутрь расположенных по линиям
    бесчисленных павильонов.
    Вот тут-то вести посложней. Обязательно надо ходить следом: в
    павильонах служебные выходы. А как не намозолить ей глаза, если в
    помещении покупателей раз, два и обчелся? Сырцов старался, очень старался,
    даже подустал к концу похода. Татьяна Вячеславовна мило о чем-то
    расспрашивала продавцов, улыбалась, кивала головой, соглашалась, то мотала
    ею, отрицая некую возможность. В одной из палаток даже за кулисы ненадолго
    зашла. Слава Богу, кончилось все.
    На стоянке она уселась в «Ситроен». Уселся и Сырцов в «семерку».
    Зашелестели стартерами. Сырцов ждал, когда она тронет с места «Ситроен».
    Но «Ситроен» с места не тронулся. Неожиданно Татьяна Вячеславовна
    выскочила из него и зашагала вдоль автомобильной шеренги. Сначала Сырцов
    наблюдал за ней боковым зрением, потом, через зеркало заднего обзора —
    наружного и внутреннего. Затем она исчезла в мертвой зоне и вдруг сказала
    ему, склонившись к открытому с его стороны окошку «жигуленка»:
    — Нравишься ты мне, мент. Особенно в этой куртке. Здесь, на ярмарке
    купил что ли? — и, не собираясь ждать ответа, приказала: — Поехали к тебе!
    Рысью возвратилась к «Ситроену» и, не оглядываясь (знала, что он
    следует за ней), понеслась по Вернадского в обратную сторону. За
    гостиницей МВД сбросила скорость, скорее всего для того, чтобы не
    пропустить нужный дом. Не пропустила, вырулила к его подъезду. Вылезла и —
    руки в карманы куртки, ноги на ширине плеч — сурово, как гаишник,
    наблюдала за его парковкой. Он молча подошел. Она продолжала приказывать:
    — В гости приглашай.
    — Прошу, — Сырцов приглашающе указал рукой на двери подъезда.
    В прихожей она повесила джинсовую куртку на вешалку и осталась в
    фирменной маечке, удачно подчеркивавшей ее кардебалетные стати. Прошла в
    комнату, уселась на диван-кровать и оценила квартиру:
    — В общем, у тебя ничего. Я думала — хуже, — теперь осмотрела
    квартиросъемщика по-настоящему, но сделанных выводов не огласила,
    попросила только миролюбиво уже: — Выпить хочется, дорогой мой милиционер.
    Что у тебя имеется?
    Он стоял в дверях, прислонившись плечом к притолоке. Ответил
    однозначно:
    — Водка.
    — Ну уж! — она решительно встала, порылась в кармане куртки, нашла
    ключи и вышла к «Ситроену». Он в окно наблюдал за ней.
    Она вернулась с бутылкой «Энесси» и двумя лимонами. Бутылку поставила
    на хлипкий журнальный столик, а лимоны протянула Сырцову:
    — Порежь потоньше.
    Он порезал лимоны и сырку вдобавок, разложил по тарелкам, прихватив
    две рюмки, перенес все это из кухни на журнальный столик. Усаживаясь в
    кресло, сказал ей на всякий случай:
    — Ты же за рулем.
    — Милиционеры к хорошеньким женщинам снисходительны.
    — Это к хорошеньким, — показал, наконец, зубки Сырцов.
    — А ты, хотя тоже мент, не снисходителен.
    — Я — бывший мент.
    — А теперь топтун, — добавила за него Татьяна Вячеславовна. — Так что
    не тебе судить: хорошенькая я или нет.
    — Успокойся. И для мента и не для мента ты — хорошенькая.
    — Зачем укусил тогда?
    — Для порядка. Чтобы не заносило тебя, — он разлил по рюмкам,
    поставил бутылку на стол, весело заглянул ей в глаза: — Для чего ко мне
    пожаловала, завоевательница?
    — Отдохнуть, — высокомерно призналась она.
    — Аристократка, которой надоели приемы, рауты, презентации, премьеры
    и вернисажи, в пресыщении спустилась на дно. Фильм «Сладкая жизнь». Лимита
    ты, лимита!
    — Сам-то ты кто такой, мент недоделанный?! — взъярилась она.
    — Да, и я — лимита, — миролюбиво признал их равенство Сырцов, поэтому
    тебя и распознал. Так что не особо старайся павлиний хвост распускать.
    — Сам-то откуда? — спокойно — собрала в палочку павлиний хвост —
    поинтересовалась она.
    — Мы-то? Мы-то брянские, — ответил он и взял рюмку. — Выпьем?
    — Ты же за рулем, — издевательски повторила она его слова.
    — Я всегда за рулем. И никогда не нарушаю правил. Поэтому меня и не
    задерживают.
    — Так и не нарушая правил до Москвы доехал, — догадалась Татьяна
    Вячеславовна. — Тихо-тихо, потихоньку, кривыми дорожками.
    — Прямыми, дурында! ВДВ, Афган, школа милиции и МУР по распределению,
    — зачем-то поведал о себе Сырцов. А вот зачем: — Хочешь, про твою дорожку
    расскажу? Три года подряд в театральный институт поступала — не поступила.
    В конце-концов седой гражданин, который утешил тебя после второго провала

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Они просто юные, совсем юные, вчерашние школьники, — объяснил
    Горский и не сдержался, тут же обнародовал свое кредо: — Мне не нужны
    актеры, уже заплывшие жирком псевдопрофессионализма, мне не нужны умельцы,
    работающие «что надо? Сделаем!». Мне требуется цельный тугой человеческий
    материал, преодолевая сопротивление которого, я творю спектакль.
    — И много натворил?
    — Наш «Таракан» по мотивам Николая Олейникова, да будет тебе
    известно, — событие столичного театрального сезона, — похвастался Горский
    и вдруг вспомнил, что надо удивиться: — Какого хрена ты к нам забрел?
    Кузьминский решил действовать без подходцев, напрямую. Чем проще, тем
    правдоподобнее:
    — Я Ванечку Курдюмова ищу, нужен он мне позарез. Домой звонил, на
    службу — глухо. Вот и вспомнил, что ты с ним по корешам.
    Гений, особенно наш Московский самообъявившийся гений, он и есть
    гений. А гений вряд ли помнит, знаком или не знаком Курдюмов Кузьминскому
    или наоборот.
    — Да, на службе его теперь не найдешь, — не сдержался,
    по-обывательски хихикнул гений. — Дома, говоришь, тоже нету? Странно, он
    мне звонил совсем недавно…
    — Ну, приблизительно, как недавно, когда?
    — Да дней пять тому назад, неделю. А зачем он тебе вдруг так
    понадобился?
    — Обещал он свести меня с руководителем одного частного банка,
    который бы смог пронспонсорить одну картину по моему сценарию. Хотя бы
    фонд заработной платы, а то ведь и людей не наберешь.
    — Конечно, — раздумчиво и с превосходством заметил Горский, — в вашей
    тотальной попсе все решают бабки…
    Подошла, улыбаясь, закутанная поверх хитона в халатик, одна из
    кривлявшихся на сцене девиц. Безбоязненно подошла, из любимиц, видимо.
    Кокетливо поморгала зелеными глазками и высказалась:
    — Впервые настоящего драматурга так близко вижу. Вы ведь настоящий?
    — Во всяком случае, живой.
    — И в кино много работаете, — не спрашивая, утверждая, проговорила
    она, грустно так проговорила, очень ей хотелось в кино сниматься.
    — Мы заняты, Алуся, — мягко укорил ее Горский.
    Гром небесный! Алуся. Первое имечко, попавшееся ему на глаза в
    алфавите Курдюмова. Неужто немыслимая удача? Кузьминский за рукав
    осторожно остановил собравшуюся было уйти Алусю. Сделал творчески
    заинтересованное лицо, тотчас задумчиво затуманился им и спросил
    проникновенно:
    — А вы хотели бы сняться в моем фильме?
    — Если Адам Андреевич разрешит, — и насквозь прострелила Горского
    зелеными глазками. Девка оторви да брось, бой-девка.
    — Он разрешит, — уверил ее Кузьминский. И Горскому: — Ты разрешишь,
    Адамчик?
    — Обещаю подумать, если она сегодня удовлетворительно проведет
    репетицию, — педагогично заметил гениальный режиссер и строго напомнил: —
    Перерыв кончается через пять минут.
    — Мы еще поговорим, да? — уходя, многообещающе спросила Алуся у
    Кузьминского.
    — Обязательно! Я буду ждать вас после репетиции! — крикнул он ей
    вслед.
    — Понравилась? — индифферентно полюбопытствовал Горский.
    — Бывает же так… — разволновался Кузьминский, но опомнился и
    объяснил свое волнение вполне удовлетворительно: — А мой дурачок режиссер
    все копается, ищет. Вот она, в десятку!
    — Ты это серьезно? — удивился Горский.
    …Специально ждал ее не в здании, а у выхода, как верный поклонник.
    И цветочков прикупил у метро. Она, ясное дело, торопилась, опередила всех,
    выпорхнула из адамовой клетки первой. Светлые волосы умело распущены,
    влажно подкрашенный рот сексапильно полуоткрыт, подведенные глаза
    полуприкрыты. Прикид — фирма, и фирма недешевая. Подкармливают тебя, дева,
    и надо полагать, за дело подкармливают.
    — Заждался, — глубоким голосом признался Кузьминский и протянул
    букет.
    — Спасибо, — трогательно прошептала она и высказалась про букет: —
    прелесть.
    Боже, и скромна, и застенчива, и неизбалована мужским вниманием!
    — Куда вас отвезти? — предупредительно поинтересовался Кузьминский.
    — Домой, если можно. Мне просто необходимо отдохнуть перед вечерним
    спектаклем. Но учтите, рыцарь, я очень далеко живу.
    — Прошу, — Виктор указал на свой «жигуленок», скромно притулившийся у
    арки двора, в котором размещался слегка подновленный двухэтажный
    театральный барак. Так все-таки пошла перка или не пошла? Он открыл
    дверцу, предлагая даме сесть, подождал, когда она усядется, уселся сам,
    включил зажигание и только тогда решился, наконец, спросить: — Так куда же
    мы едем?
    — На край света. В Ясенево.
    В яблочко. Все сходится: и Алуся, и телефон четыреста двадцать семь
    двенадцать тридцать девять, и любитель театрального искусства
    Курдюмов_И.В. Кузьминский вырулил на Новослободскую и покатил к центру.
    Хорошее у него было настроение, бодрое, он даже засвистел «Страну
    Лимонию», но спохватился и перешел на речь:
    — Алуся, вы на будущей неделе сумеете организовать окно на целый
    день?
    — Постараюсь, — как бы колеблясь, сказала она. — А зачем, собственно?
    — Вы артистка в кино еще неизвестная. И поэтому вам, хотя бы чисто
    формально, предстоит мучительный, но необходимый обряд кинопробы.
    — Я понимаю… — Алуся запнулась слегка, смущенно улыбнулась и
    призналась: — Не знаю, как к вам обращаться. Нас Адам Андреевич даже не
    представил.
    — Виктор, — назвался Кузьминский и сделал зверское лицо. —
    Победитель.
    — А отчество? — формально попросила продолжения Алуся.
    — Для вас у меня нет отчества. — Я — Виктор, Виктор, Алуся!
    По Каретному на Петровку, мимо «Метрополя» к останкам памятника
    Дзержинского, через старую площадь…

    — У меня здесь приятель работал. Курдюмов Ванечка, — косясь через
    Алусин профиль на слегка испоганенные мстительным людям серые здания с
    опечатанными подъездами. Алуся посмотрела на здания, посмотрела на Виктора
    и, глядя уже вперед, свободно призналась:
    — Я его тоже знаю. Через него мне Адам Андреевич отдельную
    однокомнатную квартиру выбить помог. Папе, маме и братику двухкомнатную
    малогабаритную дали, а мне, как работнику искусства, однокомнатную, —
    видно было, что рассказывать о своей роскошной жилплощади для нее —
    удовольствие.
    — Так вы хотите сниматься в кино или нет? — бодря ее, нарочито
    раздраженно спросил Кузьминский. Она посмотрела на него, как на юродивого.
    — Покажите мне того, кто не хочет сниматься в кино. Конечно, хочу.
    Через Старую площадь на Набережную, у Красной площади к мосту.
    Серпуховская, Даниловская, Варшавское шоссе, направо, Севастопольский
    проспект, Литовский бульвар. Приехали.
    Она показала, как проехать к одному из бесчисленных подъездов
    несусветного громадного для того, чтобы быть уютным жильем, белого с
    красным дома, и, выпорхнув, легко предложила:
    — Чашечку кофе не желаете, Виктор?
    — С удовольствием, — признался он, ожидавший этого предложения. Но
    тут же в порядке интеллигентной отмазки засомневался: — Но вам же
    отдохнуть надо перед спектаклем?
    — Мы отдохнем, мы отдохнем! — словами из классика ответила Алуся.
    Правда, в новой трактовке: если в традиционной основе реплики был глагол,
    то она переложила смысловой акцент на существительное. Мы, мы отдохнем!
    Ворвавшись в квартиру на двадцатом этаже, Алуся, как и положено
    женщине, в жилье которой неожиданно появился мужчина, стремительно
    засуетилась, стараясь незаметно убрать отдельные деликатные детали
    дамского гардероба, разбросанные ею в утренней спешке. Пряча собранные
    причиндалы за спиной (так уж смущалась, уж так смущалась!), изложила ему
    план дальнейших действий:
    — Вы отдохните пока здесь, в комнате, а я быстренько переоденусь и
    мигом приготовлю кофе. Присаживайтесь, Виктор, присаживайтесь.
    Она убежала, а он присел. На тахту, застеленную ярчайшей
    желто-зелено-черной тряпкой и слегка пыльной к тому же. Афиши кругом,
    размашисто и жирно написанные фломастером автографы почетных гостей этого
    дома прямо на стенах между развешанными куклами и масками, на полках не
    фарфор, не хрусталь, а граненые стаканы, пол-литровая банка и зеленые
    дешевые бутылки, вместо стульев — непонятные холмики, прикрытые лоскутами
    той же ткани, что и на тахте, на полу — проигрыватель — убогие попытки
    создать нестандартный богемный уют. Виктор встал, подошел к проигрывателю,
    глянул на него сверху. Ни неснятой пластинке было написано по-английски
    «Диана Росс». Диана или Дайана? Не важно, в общем, Росс. И пусть будет
    Росс. Он запустил пластинку и вернулся на тахту.
    Под музыку вплыла в комнату Алуся. Переодетая в нечто многообещающе
    легкое, она прослушала музыку самую малость и пригласила:
    — Пойдемте, Виктор. Все готово.
    На кухонном столе расставлены чашки, тарелки, легкая закусь, на уже
    выключенной плите — варварски заваренный в кастрюле кофе, а на тумбе —
    отдельно — уже наполненные рюмки, чем-то желтым, коньяком, наверное. Не
    садясь, Алуся одну рюмку протянула Виктору, а другую взяла сама.
    — За знакомство, Виктор?
    — Я за рулем… — вяло отбрехнулся было Кузьминский.
    — Мне ведь тоже нельзя. Но чисто символически. На брудершафт…
    Трахать ее или не трахать? — вот вопрос. Трахнешь — может закрыться
    насчет Курдюмова, расспрашивать последнему любовнику о предпоследнем —
    ситуация, что ни говорите. Не трахать — неправильно поймут, обидится,
    вообще не станет говорить. Но гамлетовский этот вопрос решился сам собой.
    Алуся напомнила требовательно:
    — Ну?
    Скрестили руки, выпили и по-детски потянули друг к другу губки.
    Формальный поцелуй, плавно перешел в неформальный. В забытьи Алуся
    безвольно откинула правую руку и поставила рюмку на стол. Тоже самое
    проделал Виктор, переложив за ее спиной рюмку из правой руки в левую. Как
    бы в тумане, вроде не понимая, что творят, они, не отрываясь друг от
    друга, стали незаметно перемещаться в комнату, куда их темпераментно звала
    Дайана Росс.
    Кофий пить не стали. Отложили на потом.

    10

    — Иваныч, ты — ясновидящий?! — орал Кузьминский, ввалившись в
    спиридоновскую квартиру. Даже Варвары не боялся, потому что забыл про нее.
    — Как ты допер, что через Горского на курдюмовских девочек выйти можно?
    — Опыт, Витюша, опыт, — Смирнов обнял Кузьминского за плечи и повел в
    кабинет (Алик следовал за ними), на ходу рассказывая байку:
    — Помню я, лет тридцать тому назад назначили нашего общего знакомого
    Александра Спиридонова агитатором-пропагандистом в женский танцевальный
    ансамбль «Березовая роща». Так тогда наиболее проницательные и
    дальновидные друзья его настойчиво требовали, чтобы он показал топор. А у
    Горского — студия. Следовательно не роща, не лес, а подлесок. Как раз по
    Курдюмовскому профилю.
    В кабинете их ждал недовольный жизнью Казарян.
    — Одного тебя ждем, ведь договорились ровно в шесть, — укорил он
    Кузьминского.
    — Я Алусю на спектакль отвез и прямо сюда, — невинно объяснил свое
    опоздание Виктор.
    — Какую еще Алусю? — продолжал задавать вопросы Казарян.
    — Алусю из записной книжки Курдюмова, — невинно пояснил Кузьминский.
    — С успехом тебя, наш юный друг, — поздравил Смирнов, усаживаясь на
    диван.
    — С успехом ли? — усомнился Алик, проходя за стол.
    — Рассказывай, — распорядился Казарян.
    — А что рассказывать-то? — баловался Кузьминский.
    — Выход какой-нибудь на него наметился?
    — Вход бесплатный, выход — платный, — ни к месту вспомнил Виктор
    дурацкое присловие и приступил к изложению: — Ну, конечно же, он и не
    любовник ее вовсе, он — хороший знакомый, поклонник ее таланта и женских
    статей, но без надежды — ибо не в ее вкусе. А так как отказано, его
    желание близости с ней не только не затухает, но и растет с каждым днем…
    — Ты ее трахнул? — огорченно перебил многоопытный Казарян.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    ровесники, вращаетесь, в принципе, в одном, если не кругу, то в слое.
    Должны быть у вас общие знакомые, не может их не быть!
    — К какому сроку? — деловито осведомился Кузьминский.
    — Да ты что, очумел, паренек? — изумился Смирнов. — Да сейчас,
    сейчас! Садись в уголок, почитывай не торопясь.
    — Так бы сразу и сказал. А то чуть что — сразу орать, — не сильно
    обиделся Кузьминский и, действительно, пересел в угол, в кресло.
    — А нам с Алькой что делать? — поинтересовался Казарян.
    — Мы с Алькой картой займемся, он лучше всех нас Подмосковье знает.
    Ну, а ты, после того, как Витька знакомых отыщет…
    — Нашел! — перебивая Смирнова, торжествующе заорал Кузьминский.
    — Ты на какой букве? — хладнокровно поинтересовался Смирнов.
    — На «г» — доложил Виктор.
    — Вот и шерсти до конца алфавита. И знакомых своих не по одиночке нам
    будешь представлять, а скопом, так сказать. Тебе же, Роман, после того,
    как наш юный обалдуй книжку прочешет, придется вспомнить свое юридическое
    и милицейское прошлое. Сравнительный анализ справочника и книжки,
    выявление наиболее часто задействованных телефонов… В общем, не мне тебя
    учить. Да, чуть не забыл: составишь два списка. В первом — граждане,
    поспешно поменявшие если не профессию, то место работы. Из ЦК — куда? А во
    втором — все телефоны с краткими номерами: пятизначным, четырехзначным и
    т.д. и т.п. Для нас с Алькой.
    — Не удержался все же, проинструктировал, — ворчливо прокомментировал
    Казарян последние слова Смирнова и тут же сам отдал распоряжение Алику: —
    Алик, освобождай мне стол. Мне работать надо.
    Алик, колдовавший над картой, безропотно поднялся с нею, перебрался
    на диван, включил преддиванный торшер и позвал Смирнова:
    — Саня, давай ко мне.
    — Нашел что-нибудь? — дежурно спросил Смирнов, усаживаясь рядом.
    — А что тут искать? Тут все ясно. Кружочками отмечены восемь городов.
    Не деревень, не дачных поселков, не просто поселков, а городов не менее,
    чем с пятидесятитысячным населением. Четыре из них — райцентры. Общее
    между этими городами одно: в каждом из восьми — крупнейшие военные заводы.
    — Интересно само по себе, но нам пока ни черта не дает. Как ты
    считаешь, Алик?
    — Так, да не совсем так. Интересное уже в том, что род деятельности
    Курдюмова никак не прокладывается к профилю всех этих организаций.
    — Все! — громогласно оповестил всех об окончании своих титанических
    трудов Кузьминский.
    — Список составил? — невинно поинтересовался Смирнов.
    — А я по книжке.
    — Составь список, а книжку Роме отдай, — безапелляционно распорядился
    Смирнов.
    — Все начальники — бюрократы. А бывшие — в особенности, — бурчал
    Кузьминский, спешно, не садясь, составляя у стола телефонный список. И еще
    раз: — Все!
    — Сколько их у тебя набралось?
    — Тихо! — рявкнул Казарян, став обладателем книжки и справочника. —
    Чапай думать будет!
    — Сколько их у тебя набралось? — шепотом повторил Смирнов и рукой
    указал, чтобы Кузьминский садился на диван. Кузьминский присел рядом,
    сообщил не шепотом, но тихо:
    — Пятеро. Их было пятеро. Как во французском фильме.
    — Перечисли их по очереди. Ну, а какие-нибудь данные. Профессия,
    привычки…
    — Горский Адам Андреевич, — начал Виктор. — Вообще-то он Аркадий, но
    с Адамом лучше звучит на афишах. Адам Горский! Театральный режиссер,
    недавно студию свою открыл. Кулик Леонид, отчества не знаю. Массажист
    профессиональный, первоклассный. Краснов Петр Кириллович. Личность весьма
    известная в ресторане Дома кино и его окрестностях. Не алкаш, нет, даже
    совсем наоборот. Вращаться очень любит. Серьезные связи за бугром, часто
    там бывает, выступает посредником в совместных постановках наших маленьких
    кинофирм и довольно удачно. Савкин Геннадий Иванович. Бывший футболист
    московского «Динамо», играл недолго и довольно средне. И, наконец, наш
    общий друг Димочка Федоров.
    — Какие соображения ума? — потребовал дополнений Смирнов.
    — Ясное дело, что Краснов и Савкин точно проходят по тематике: прямые
    выходы за бугор. Савкин — транспортирование любых малогабаритных грузов,
    надежно защищаемое дипломатической неприкосновенностью. Краснов — приемка
    и, так сказать, складирование этих грузов там. Тем более, что они с
    Савкиным по корешам.
    — Несерьезен твой Краснов для серьезного складирования грузов нашей
    подопечной организации, — так, между прочим, возразил Смирнов. — Давай
    дальше.
    — Горский — светское знакомство, наш фигурант любил, судя по другим
    именам в книжке, клубиться в артистическом мире. Димка же Федоров, скорее
    всего, партнер по бабским делам. Оба — специалисты по нимфеткам.
    — Он еще в Дании прячется? — поинтересовался Смирнов.
    — В июле вернулся, — ответил Виктор и с удовольствием вспомнил: — Я
    его тут в Союзе встретил, так он аж на пятки сел от страха… — и, как бы
    стесняясь своего молодчества, продолжил по делу: — Последний — Ленечка
    Кулик. На вид — святая простота, но наблюдателен, остер и очень, как я
    думаю, не любит своих клиентов.
    — С кого начал бы?
    — Ребята, — оторвав взгляд от заветных книжек и болезненно морщась,
    Казарян грубо посоветовал: — Шли бы вы отсюда, а?
    За что был мгновенно наказан Аликом. Зная любовь Казаряна к вкусной и
    здоровой пище, он встал, потянулся и сказал мечтательно:
    — А не пожрать ли нам, братцы, не выпить ли по малости? Пусть Ромка
    здесь занимается, а мы на кухню пойдем. Варька уж наверное все
    приготовила.
    — Она там? — тревожно осведомился Кузьминский.
    — Да она, друг мой, с тобой на одном поле… — успокоил его Алик, и
    они понаправились на кухню, оставив в кабинете делового и скорбного
    Казаряна.
    Вопреки предположениям, Варвара была на кухне. Наносила завершающий
    штрих: резала хлеб. На шум, не оборачиваясь, спросила:

    — Гаденыш с вами?
    — С нами, с нами, — обрадовал ее Алик, обнял и сообщил прямо в ухо: —
    Вот он я, твой многолетний гаденыш.
    Варвара швырнула нож на стол, вырвалась и, проходя мимо Кузьминского,
    ткнула его твердым указательным пальцем в грудь:
    — Гаденыш вот.
    И удалилась. Кузьминский тоскливо оглядел бутылки на столе и сказал
    удрученно:
    — Может, я пойду?
    — Куда? — простодушно возмутился Смирнов. — Ты мне нужен!
    Алик уже разливал по рюмкам. Затолкали Кузьминского в угол, чтобы не
    сбежал при гипотетическом появлении Варвары, устроились сами. Выпили по
    первой и стали закусывать.
    — Ну, с кого бы ты начал, Виктор? — жуя, спросил Смирнов. Кто о чем,
    а вшивый о бане.
    — С Савкина, — звонко ответил Кузьминский. Он не закусывал, он только
    выпил для храбрости.
    — Резоны излагай.
    — Судя по предоставленным нам документам, последняя часть валюты была
    переправлена за границу аж в августе. Заключительный этап переправки на
    нашей территории — безопасная транспортировка, которую, вероятнее всего,
    осуществлял Савкин.
    — Ты, Витя, сам того не замечая, подменил нашу главную задачу.
    Опомнись, мы не каналы, по которым уходят денежки КПСС выявляем, а ищем
    гражданина Курдюмова И.В.
    — Тогда Краснов, — обиженно предложил Кузьминский. — Самый подходящий
    человек для того, чтобы подготовить уход Курдюмова и обеспечить берлогу
    где-нибудь в Женеве.
    — Это ты уж от обиды хреновину понес. Курдюмов здесь.
    — Ой ли? — вскликнул Кузьминский. — Он что, переправляя, думаете себе
    не отщипнул и обратно не положил? Тоже мне нашли кристально чистого
    честного коммуниста с холодной головой и горячим сердцем! А он, наверное,
    гуляет себе по берегу Женевского озера и посмеивается.
    — Такие как Курдюмов малым не довольствуются… — начал было Смирнов,
    но тут Алик трахнул ладонью по столу и приказал:
    — Будя! Давайте хоть пожрем, как люди.
    Они уже завершали трапезу, когда на кухне появился Казарян. Пробрался
    к своему стулу, сел, и, плотно скалясь, налил себе водки — не рюмку,
    стакан, беспрепятственно перелил ее себе в глотку и, помахав ладошкой
    перед раскрытым ртом, сообщил всем о радостном:
    — Хорошо пошла.
    — Закончил? — потребовал его к ответу Смирнов.
    — В принципе, да.
    — А не в принципе?
    — Технически все исполнил, но детали продуманы мной не до конца.
    — Халтура! — заклеймил Смирнов. — Списки давай!
    — С миллионерами все ясно, — протягивая Смирнову списки, успокоил
    Казарян. — Восемь пятизначных телефонов, как раз столько, сколько у вас, я
    краем уха слышал, возможно перспективных объектов.
    Список с номерами Смирнов отложил, он вцепился в список перелетных
    птичек. Смирнов штудировал список, а Казарян энергично жевал, не забывая и
    выпивать уже по малости. Алик и Виктор покуривали, с удовольствием
    втягивая первый и потому желанный после еды дым.
    — Алик и Виктор, вы свободны, — забыв о том, что он давно не
    начальник, распорядился, не отрывая взгляда от бумаги, Смирнов. — А с
    тобой, Ромка, нам надо над этим списком посидеть, ох, как посидеть!
    — Я домой поехал, — обиженно сказал Кузьминский.
    — Езжай, езжай, — покивал Смирнов, а Казарян заботливо предупредил о
    возможной опасности:
    — Ты осторожней в коридоре-то. Смотри, Варваре не попадись. Разорвет.
    — Тогда привет! — Кузьминский сделал ручкой и двинул к выходу.
    — Да! — вдруг вспомнил Смирнов. — Первым начнешь трясти режиссера
    Горского. И завтра же. С утра.

    9

    Противоестественно выворачивая плечевые и тазобедренные суставы,
    двигались по маленькой сцене трое обнаженных юнцов и три девицы в хитонах.
    Проделывали они это для того, чтобы быть похожими на изображение хоровода
    с древнегреческих амфор. Передвигались же они нарочито замедленно,
    осуществляя кинематографический фокус-рапид. Зрелище было, конечно,
    изысканное, но жалкое. Безнадежно и непреодолимо вылезало то, что должно
    быть скрыто: судорожное напряжение, чисто физическое усилие и пот. От
    советских древних греков явно пованивало.
    Режиссер, сидевший за столиком, поднял руки над головой и три раза
    хлопнул в ладоши. Хоровод распался. Юнцы и девицы подошли к рампе.
    — Дорогие вы мои, — проникновенно приступил к процессу введения
    клизмы непредсказуемый режиссер, — поймите же, наконец, что вы еще не
    персонажи «Царя Эдипа», вы, все вместе — сон, пришедший к нам из глубины
    веков. Вы — наша генетическая память, черт бы вас всех побрал! Сначала!
    — Вот объяснил, и всем все ясно, — для себя и веселя себя, пробурчал
    Кузьминский. Он уже второй час сидел в ожидании, когда освободится
    Горский.
    Молодые люди в седьмой раз корячились в хороводе. Изнемогавший от
    желания закурить Кузьминский терпеть уже не мог: достал сигарету и щелкнул
    зажигалкой. Звук электронной зажигалки в благоговейной тишине был подобен
    выстрелу, и режиссер вскинулся, как подстреленный. Вздернув в изумлении
    брови, делая вид, что поражен неожиданным появлением Кузьминского (хотя,
    подлец, сам распорядился, чтобы Виктора пропустили в зал), развернулся к
    нему на вертящейся табуретке и возгласил с фиоритурами:
    — Господи, как у Арро: смотрите, кто пришел! Девочки, мальчики, вас
    навестил известный советский — или сегодня лучше русский? — драматург и
    прозаик Виктор Кузьминский. Бог даст, он что-нибудь сочинит для нас. Так
    давайте поприветствуем его! — режиссер зааплодировал. Уныло захлопали и
    девочки с мальчиками. Поаплодировали и будет. Он буднично завершил свою
    импровизацию: — Перерыв!
    — Новаторствуешь, Адамчик? — вежливо, но без интереса спросил Виктор,
    подойдя к режиссерскому столику. Выключая и включая настольную лампу,
    занятый высокими мыслями режиссер ответствовал рассеянно и скромно:
    — Экспериментирую помаленьку.
    — Чего это они у тебя такие хилые? Зарплату не платишь им что ли?

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    Ночной столик. Дезодоранты, чтобы, значит, в процессе потом не вонять,
    бумажные салфетки, импортные презервативы, слабительное «сенаде».
    Бельевой шкаф. Вот теперь все ясненько. В специальном отделении были
    сложены лифчики и трусики. Лифчиков побольше. Скромные, дешевые,
    маленькие. Кандидат наук специализировался на
    указницах-несовершеннолетках. Так сказать, растлитель-фетишист. Ни хрена в
    спальне не было.
    В кабинете Смирнов застрял надолго. По одной перетрясал книги.
    Библиотека, правда, небогатая, томов двести, но сил затратил достаточно.
    Перед тем, как начать потрошить письменный стол, отдохнул, сидя в кресле и
    любуясь через окно Гоголевским бульваром. Не особо надеясь, Смирнов
    приступил. Как и следовало ожидать, самый мизер — вероятно Курдюмов весьма
    тщательно готовился к окончательному уходу из квартиры. Ни серьезных
    бумаг, ни последних фотографий, ни телефонных книжек, ни записок для
    памяти — ничего. Из писем — любовные малограмотные послания от юных
    дурочек. Из бумаг — черновики докладов, с которыми выступали по
    экономическим вопросам руководители партии и правительства.
    Внимания заслуживали лишь карта Подмосковья, на которой чернильными
    кружочками были отмечены несколько населенных пунктов, да два листочка,
    исписанные Курдюмовской рукой. Убористый этот жесткий почерк был Смирнову
    знаком: читал его рукописную автобиографию. Листки он нашел, вынув ящики
    письменного стола. Часто случается, что неровно положенные бумаги при
    выдвижении-задвижении ящика цепляются за стенки тумбы и дно верхнего ящика
    и заваливаются по задней стенке вниз. Вот и эти два листочка завалились.
    Ни карту, ни листки Смирнов на месте изучать не стал: сложил их в удобный
    квадратик и спрятал в карман куртки.
    Кухня, ванная… Ничего, кроме того, что Иван Вадимович был сыроедом,
    аккуратистом, регулярно занимался зарядкой и по-дамски любовно относился к
    собственной внешности.
    Холл-гостиная вообще не представляла интереса, но он все же
    подшерстил и ее. В баре он обнаружил бутылку черри-бренди, любимого своего
    напитка. А что, заслужил. Налил себе большую рюмку и, ни о чем не думая, с
    десять минут покайфовал в кресле. Тщательно вымыв и протерев рюмку в
    ванной, он вернулся в холл. И тут пришла удача. Закрывая дверцы бара он
    опустился на кривой ноге и, потеряв равновесие, темечком задел изящную
    полку, на которой одиноко стояла венецианского стекла ваза с букетом
    ковыля. Смирнов едва успел подхватить ее на лету. Полка располагалась чуть
    выше его глаз, и поэтому когда, поправив букет, ставил вазу на место, он
    не видел, что мешало стать ей плотно к стенке! Он пошарил по полке, и рука
    наткнулась на нечто узкое и скользкое. Утвердив вазу, он стащил с полки
    это нечто. В его руках оказалась кабинетная телефонная книжечка-алфавит.
    Видимо, Курдюмов, звоня по телефону из холла, автоматически сунул книжечку
    на полку и, увлеченный разговором или отвлеченный чем-то, начисто забыл
    про нее. Смирнов наспех перелистал ее. Заполнена и довольно густо. Удача,
    удача!
    Он, таясь, вышел на балкон-лоджию. Маленькие-маленькие Казарян и
    Кузьминский, стоявшие на углу Гоголевского бульвара и Гагаринского,
    заметили его. Больше здесь делать нечего. Совершив инспекторский — не
    оставил ли следов своего пребывания — обход, он открыл на щель дверь,
    осмотрелся, выскочил из квартиры, закрыл ее и рванул к любимой своей
    лестнице. На ходу сняв Варварины сильно маловатые ему меховые перчатки, он
    расслабленно, с чувством хорошо исполненной работы, спустился вниз.
    Делая акцент, Казарян страстно, как корова в стойле, ревел:
    — Вот ты говоришь, нет его, не живет, а государственная организация —
    справочное бюро пишет мне на бумажке, что есть! Видишь, видишь? Кому мне
    верить — тебе или государству?
    Не особо прячась, Смирнов пересек вестибюль и вышел на волю. В машину
    лезть не хотелось. Постоял на перекрестке, ощущая любимую Москву.
    Объявилась группа прикрытия. Войдя в роль приезжего кавказца, Казарян не
    хотел выходить из нее. Ужасно закричал на Смирнова. С акцентом же:
    — Ну, что стоишь, что стоишь?! Дело надо делать, дело! Залезай в
    автомобиль, крути баранку, поехали!
    Включая зажигание, Смирнов обернулся к ним, устроившимся на заднем
    сидении, и, некрасиво раззевая пасть, пропел древнее:
    — Как прекрасен этот мир, посмотри-и-и!
    Кузьминский принюхался, возмущенно ахнул:
    — Ну и ну! Ты, Иваныч, не только нарушаешь социалистическую
    законность, но и приворовываешь по мелочам. Хозяйское черри хлестал?
    — Ага, — самодовольно подтвердил Смирнов и поехал.
    — Есть улов, Саня? — без акцента спросил Казарян.
    — Кое-что имеется. По мелочам.

    7

    Был день выплаты недельной зарплаты. Сырцов и С.С.Горошкин сидели в
    знаменитом кооперативном кафе на Кропоткинской и ждали заказа. О деньгах —
    пока ни слова, светскую беседу вели.
    — В сегодняшней жизни, Георгий, — попыхивая «Данхилом» делился
    жизненным опытом Сергей Сергеевич, — на первое место выходит мобильность,
    я бы даже сказал реактивность. На чем я сейчас легко обыгрываю
    конкурентов? Только на мобильности. Мои компьютеры на пятнадцать процентов
    дешевле, чем у них. Что, разве я закупаю товар за границей по более
    дешевым ценам? Вовсе нет. На поверхностный взгляд я довольствуюсь малым:
    тридцатью — тридцатью пятью процентами дохода, а у них от пятидесяти до
    шестидесяти. Но пока они продадут одну партию, я продам две, а то и три.
    Оборот — вот секрет успеха настоящей торговли.
    — Не боитесь, что я ваши секреты конкурентам продам? — в паузе, пока
    Сергей Сергеевич записал монолог «Боржоми», спросил Сырцов, чтобы как-то
    участвовать в беседе.
    — Да знают они эти секреты! — обрадовался Сергей Сергеевич. — Знают,
    а ничего поделать с собой не могут. Им все равно кажется, что продать за
    восемьдесят тысяч выгоднее, чем за семьдесят. Но на самом деле, чем
    быстрее осуществляется процесс по марксовой формуле «деньги-товар-деньги»,
    тем и выгоднее.
    — А мне казалось, что у Маркса формула несколько другая:

    «товар-деньги-товар», — невинно заметил Сырцов и все же не удержался,
    достал: — Впрочем, вам, как бывшему партийному работнику, знать Маркса сам
    Бог велел.
    — Так, — Сергей Сергеевич осторожно поставил на стол фужер с остатком
    вяло кипящей «кока-колы». — Наводите справки о личности работодателя?
    — Совершенно случайно узнал, — успокоил его Сырцов. Действительно
    случайно. От Смирнова. Подошел карманный гладкий официант, расставил
    многочисленные закуски, заботливо поправил приборы и заученно пожелал:
    — Приятного аппетита!
    За время присутствия официанта у столика, Сергей Сергеевич выпустил
    пар. А поэтому улыбнулся и извлек из внутреннего кармана отлично сшитого
    на заказ блайзера плоскую, слабо выгнутую, с техническим щегольством
    выполненную из дюраля фляжку на пол-литра. В этом кафе спиртного не
    подавали. Разлил по рюмкам и, с ностальгией глядя на фляжку, поведал:
    — Кстати, о партийной работе. Вот эта фляжечка сопровождала меня во
    многочисленных и, следует честно сказать, многотрудных командировках.
    — Фляжечка! Небось проверяемые такое выкатывали, что не до фляжечки
    было, — почти хамски не поверил Сырцов.
    — Что вы знаете о партийной работе, Георгий? — слегка пожалел
    несмышленыша Сергей Сергеевич. — Что вы можете знать о беспрерывной
    нервотрепке, о днях, в которых ни минуты свободной, о бессонных ночах? Э,
    да что там! Заговорился. Давайте выпьем за работу. Не за партийную, не за
    предпринимательскую, не за сыщицкую, просто за работу!
    — Я первую и последнюю, — предупредил Сырцов. — Я за рулем.
    Выпили. Коньячок во фляжке был хорош. Марочный коньячок.
    — А я не за рулем, — закусывая миногой сообщил Сергей Сергеевич. —
    Мой скромный «фольксваген» сегодня на профилактике. Да, кстати, о работе.
    О вашей работе, Георгий. Как там моя благоверная Татьяна?
    — Мне кажется, что ваши опасения, Сергей Сергеевич, сильно
    преувеличены. Вероятнее всего, угрозы эти носили чисто психологический
    характер…
    — Да я не о том, — перебил Сергей Сергеевич. — Как Татьяна время
    проводит, с кем встречается, чем занимается?
    Время понадобилось Сырцову, чтобы решиться на должный ответ.
    — Мы договорились о том, что я буду обеспечивать охрану Татьяны
    Вячеславовны и предотвращать возможные акции против нее, — мудрено, потому
    что преодолевая себя, заговорил наконец Сырцов. — Я считал, что слежка за
    ней, обнаружение ее связей и проверка не входят в мои обязанности. Если я
    ошибался, то с сегодняшнего дня вы вольны расторгнуть со мной договор.
    — Разве я говорю о слежке? — Сергей Сергеевич до того удивился, что
    вилку на стол положил. — Просто меня волнует ее самочувствие. После того,
    как она бросила работу в кордебалете, она сама не своя, места себе не
    находит.
    — Находит она себе место, — ворчливо успокоил работодателя Сырцов, не
    замечая, что сказал двусмысленность. — И самочувствие у нее нормальное.
    — Значит, находит, — Сергей Сергеевич налил себе, не предложив
    Сырцову хотя бы из вежливости, быстро выпил, судорожно и с шумом вдохнул
    воздух, тыльной стороной ладони мазнул себя по губам и забыл закусить. — И
    самочувствие у нее нормальное. Хорошо-то как, хорошо-то как… Так или не
    так, Георгий?
    — Хорошо ли — не знаю, но все пока тип-топ.
    — И тик-так, — добавил Сергей Сергеевич. — Часики тикают, денежки
    капают и все при пироге. И я, и она, и вы. Жизнь прекрасна, Георгий, а?
    Выпьем?
    Лихорадочно оживившись и нехорошо развеселившись, он зачастил и
    набрался довольно быстро. Не прикончив еще фляжку, он с промахом резал
    ножом телятину, при наливе брызгал «кокой» на скатерть, беспричинно
    хихикал, иногда и неожиданно мычанием подпевал резвящимся на маленькой
    эстраде подозрительным по национальной принадлежности цыганам. Попив кофе,
    он отрезвел, осоловел только. Глянул на часы, соображал довольно долго,
    что времени сейчас — половина одиннадцатого. Развязно, как купчишка,
    закричал:
    — Маэстро, счет! — и объяснил Сырцову: — Мои друзья Татьяну к
    половине двенадцатого домой доставят.
    Рядом уже стоял официант, услужливо и неуловимо презрительно
    улыбаясь. Сергей Сергеевич извлек толстый бумажник, отсчитал много больше
    положенного и, откинувшись на стуле, небрежно сообщил о своем решении:
    — Сдачи не надо, — а когда официант удалился, вдруг вспомнил, — Да,
    извините, Георгий, чуть не забыл.
    И вытащив из бокового кармана тугой конверт протянул его Сырцову.
    Расплатился с двумя холуями. Одно утешение — в конверте. Сырцов встал.
    — Поехали, — сказал он. — А то опоздаем к ее прибытию.
    В машине Сергея Сергеевича развезло окончательно. Он вдруг радостно
    узнал свой автомобиль. И, ощущая лихость, с которой вел его Сырцов,
    хвастливо резюмировал:
    — А ничего еще старушка, ничего! Я ее еще на зарплату купил. А
    «Ситроен» и «фольксваген» уже на доходы.
    Наваливаясь плечом на Сырцова, ободрял его, убеждал и
    благодетельствовал:
    — Жора, держись за меня. Держись и будешь в полном порядке. При всех
    властях, при всех режимах Горошкин будет наверху!
    Поддерживая за талию, Сырцов довел его до лифта.
    В следующий — свободный от работы — вечер Сырцов за две недельных
    зарплаты купил в коммерческом магазине на лужниковой ярмарке шикарную
    кожаную куртку, о которой давно и безнадежно мечтал.

    8

    Вечером опять все четверо сидели в кабинете Алика. После звонка Игорю
    Дмитриевичу порученец привез его секретный, под двумя крестами, справочник
    внутренних городских и личных телефонов членов и работников ЦК. Первым
    справочник схватил Кузьминский и листал его, изумленно хихикая.
    — Кончай забавляться, Виктор, — приказал Смирнов, — тебе первое
    задание, — и, выдернув справочник из рук Кузьминского, протянул ему
    скользкую, в пластике книжечку — алфавит из квартиры Курдюмова.
    Недовольный Виктор повертел книжечку, раскрыл первую страничку, прочитал,
    что на глаза попалось:
    — Алуся. Четыреста двадцать семь двенадцать тридцать девять. Это,
    насколько я понимаю, Теплый стан, Ясенево. Мне что — к Алусе ехать?
    — Балда, — незлобно обозвал его Смирнов. — Твое задание —
    элементарное: найти в этой книжице знакомых. Вы с Курдюмовым — почти

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    И.Д.: Вы согласились заняться этим делом?
    А.И.: Нет еще.
    И.Д.: Тогда со сведениями повременим. Вы не обиделись?
    А.И.: Вы вправе так поступать. Но тогда должны ответить мне на
    несколько технических вопросов, которые определят мое согласие или
    несогласие.
    И.Д.: Спрашивайте.
    А.И.: Помимо меня вас кто-нибудь еще профессионально консультирует по
    этому делу?
    И.Д.: Да. Бывший полковник КГБ Зверев. Восемь месяцев тому назад он
    порвал со своим учреждением и выступил с рядом разоблачительных статей. Вы
    его знаете?
    А.И.: Откуда? В той конторе полковников, как собак нерезанных.
    Значит, один полковник у вас имеется. Зачем вам второй? Я?
    И.Д.: Зверев — сугубо кабинетный работник. Так сказать, теоретик. А
    вы…
    А.И.: …А я — сыскарь. Понятненько. Вопрос второй: деньги на эту
    операцию есть?
    И.Д.: Вы имеете в виду ваш гонорар?
    А.И.: Я пока еще гонораров не получаю.
    И.Д.: А портсигар?
    А.И.: Портсигар — всего лишь сувенир.
    И.Д.: От бывшего рэкетира, а ныне процветающего бизнесмена Александра
    Петровича Воробьева.
    А.И.: Ишь ты! Уже кое-что умеете.
    И.Д.: Так зачем же вам деньги, Александр Иванович?
    А.И.: Ну и ну! То зрелый муж, то дитя. Вы что думаете, что я на
    кривой ноге буду один вести слежку, мотаться по городам и весям,
    отрабатывать связи, вступать во всевозможные контакты вплоть до огневых?
    Куда деть транспортные расходы, прокат автомобилей, оплату информаторов,
    которые любят получать наличные за свои услуги?
    И.Д.: Чем меньше людей будут знать о цели операции, тем лучше,
    Александр Иванович.
    А.И.: Костяк будет минимальным. Остальные используются втемную.
    И.Д.: Деньги найдем. Так вы согласны?
    А.И.: Шесть часов на размышление. Вас устроит?
    И.Д.: До половины одиннадцатого я жду вашего звонка по телефону.
    А.И.: Худо-бедно, но дело сделано, Игорь Дмитриевич. Ну, а теперь за
    всеобщее благополучие.
    И.Д.: Мне чуть-чуть.
    А.И.: Дерьмовый коньяк-то!
    И.Д.: Не сильно ли вы рискуете: выпивши и за рулем?
    А.И.: Я — почетный милиционер, о чем свидетельствует красивая красная
    книжица, к которой с большим уважением относятся орудовцы. А кроме того,
    один мой друг снабжает меня японскими таблетками, напрочь отбивающими
    запах.
    И.Д.: Тогда пойдемте?
    Конец магнитофонной записи.

    Казарян, который слушая сидел опершись на ладошку, откинулся,
    разбросал руки по спинке дивана и поинтересовался чрезвычайно громким
    после магнитофонного бормотания голосом:
    — И сколько ты там принял, Санек?
    — Поллитра на двоих. Я чуть больше, граммов триста, наверное, —
    ответил Смирнов и незаметно глянул на Алика. Тот, сидя за письменным
    столом, ногтем сосредоточенно отковыривал что-то от зеленого сукна. Почуяв
    смирновский взгляд, он поднял голову и тихо, почти как тайным
    магнитофоном, спросил — не у Смирнова, у всех:
    — А хорошо ли это?
    — Что именно? — с грозной осторожностью как бы не понял Смирнов.
    Ощетинился.
    — Слушать вчетвером то, что было адресовано только одному.
    Ответить Смирнов не успел, вперед выскочил Кузьминский. Тоже завелся
    с пол-оборота:
    — А хорошо ли, папа Алик, за нашими спинами скрытно обтяпывать дела,
    которые многое могут переменить в судьбе страны и хлопающего в неведении
    ушами целого народа?
    — Это другой вопрос. Меня сейчас беспокоит этическая сторона Сашиного
    поступка, — Алик был холоден и обижен. Неизвестно только на кого.
    — Беспокоит тебя этическая сторона или не беспокоит — это твое сугубо
    личное дело. Саня записал, мы послушали. Как говорится, проехали, —
    Казарян вновь переменил позу: уткнув локти в колени, он исподлобья
    поочередно, ворочая желтыми белками, оглядывал всех троих. — Я не
    спрашиваю: хорошо ли это? Я спрашиваю: что ты от нас хочешь?
    — Для начала — ответов на несколько моих вопросов, связанных с этой
    записью.
    — Для начала… — перебил Казарян, — я уже догадываюсь, что будет в
    конце. Что ж, давай, спрашивай.
    — Вопрос первый. К Роману и Виктору. Алика не спрашиваю: он
    запрограммирован стереотипом двадцатилетнего знакомства. Что за человек
    мой возможный работодатель? Виктор, быстро. Не рассуждения — ощущения.
    — Уже политикан. Но не законченный. Чувствуется, что не проходил
    партийной школы, ты его, Иваныч, прихватил на поворотах. А партийные —
    скользкие, не ухватишь. Не глуп, поэтому почти не обнаруживает ликования
    по поводу обладания властью. Холоден, рассчетлив, ни разу не завелся, а ты
    пробовал его завести. Реакции чуть замедленные. С юмором плоховато. Пока
    все.
    — Рома, — вызвал следующего Смирнов.
    — Ах, Витя, Витя! — Казарян кулаком ткнул в ребра сидевшего рядом
    Кузьминского. — Все-то тебе ясно. Я могу сказать лишь одно: серьезный
    господин. Хотя есть в нем что-то слабо раздражающее. Поза, что ли, не
    своя? Но, наверное, ноблес оближ, так сказать, положение обязывает, а?
    — Не густо, — констатировал Смирнов. — Следующий вопрос ко всем
    троим: спрятал ли он что-нибудь помимо сведений о фигуранте?
    Алик опередил всех:
    — Он не прятал. Он жестко локализовал это дело…
    — А это и называется — прятать, — перебил его Виктор.

    — Он локализовал это дело для того, — упрямо продолжил Алик, — чтобы
    как можно конкретнее определить твою задачу. Он хороший парень, Саня. А
    осторожен… Конечно осторожен, ответственность-то какая.
    — Естественно, прячет, — после того, как презрительно фыркнул носом
    на «хорошего парня», вступил Виктор. — Повторяю: уже политикан, и поэтому
    волей обстоятельств завязан на многих, с кем по гамбургскому счету и не
    следовало бы контактировать. Прячет личные — я не говорю корыстные, я
    говорю неприглядные — связи, тем самым, Иваныч, лишая тебя свободного
    оперативного пространства. Он оставил тебе одного фигуранта и прикрыл
    механизм, где фигурант — деталь, может важная, но — деталь.
    — Ну, умный ты, ну, талантливый! — восхитился Казарян и еще раз ткнул
    кулаком Виктора в бок. — Но горяч. Я считаю, Саня, что спрятана главная
    причина, из-за которой они не прибегают к услугам милиции и ГеБе.
    Эти ответы Смирнову понравились больше. Он почесал сморщенный от
    удовольствия нос, подмигнул серьезному Алику (тот недоуменно пожал
    плечами), и задал третий вопрос. Надо было полагать, последний:
    — Где-нибудь наврал?
    Помолчали. Подумали. Первым опять высказался Алик. Очень коротко:
    — По-моему, нет.
    Виктор сидел, отрешенно уставившись в ковер. Поднял глаза наконец,
    поморгал неуверенно, тихо на этот раз, заметил:
    — Есть на вранье одно подозрительное местечко. Полковник ГБ Зверев.
    Не верю я в кабинетных ученых гебистов. Вполне вероятно, он будет запущен
    в параллель тебе, Иваныч.
    — Я же говорил: умный! Я же говорил: талантливый! — страшно
    обрадовался Казарян. — Витька прав, это наиболее подозрительный момент.
    — Один раз соврать в сорокаминутном разговоре — норма вполне
    допустимая, можно сказать, рабочая норма, — Смирнов был весел по
    неизвестной причине, лукав, приветлив. — Можно считать такого человека
    надежным партнером?
    — Да, — твердо сказал Алик.
    — Да, — согласился Казарян.
    — Скорее да, чем нет, — засомневался было Виктор, но все-таки
    решился: — Да.
    — Беремся? — без паузы задал главный вопрос Смирнов.
    — Это ты берешься! Ты, ты! — вдруг закричал Казарян. Алик и Виктор,
    снисходительно улыбаясь, смотрели на него и помалкивали. Смирнов с трудом,
    потому как без палки, выкарабкался из кресла, доковылял до телефона и
    набрал номер.
    — Будьте добры, Игоря Дмитриевича… Смирнов, — в паузе, когда
    секретарша, видимо, докладывала о нем, встретился глазами с Казаряном и
    сделал ему рожу. Казарян в ответ повертел указательным пальцем у виска. —
    Игорь Дмитриевич? Это Смирнов. Я согласен, — потом долго слушал. — Завтра
    в это же время я буду вам звонить. До свидания, — положил трубку и, не
    садясь, оповестил свою любезную троицу: — Через полчаса его порученец
    доставит все материалы по этому делу. Понеслись, пацаны!

    6

    Знакомые все места. «Нива» от Староконюшенного по Гагаринскому чуть
    спустилась вниз и прижалась к тротуару, слегка не доехав до новенького,
    специальной постройки, слишком большого здесь дома. Была половина
    одиннадцатого утра.
    Первыми вошли — не в подъезд, в парадное — Кузьминский и Казарян.
    Плотно встав у стола привратника, они темпераментно базарили по
    поводу гражданина Парфенова, который, судя по их бумажке, должен здесь
    жить, но который, по утверждению привратника, здесь не живет.
    Смирнов, беззвучно прикрыв за собой двери, за их спинами по ковровой
    дорожке пересек уютный вестибюль и быстренько прошмыгнул за лифты, к
    черной, так называемой, пожарной лестнице. Этой лестницей в доме никто не
    пользовался, как-никак, к услугам жильцов три лифта, но на ней чистота,
    прибранность, порядок. Ни пыли, ни подозрительных луж, ни ломанных ящиков,
    ни помойных ведер. Культурно тут жили, культурно.
    Смирнов вздохнул облегченно и полез вверх. Вздохнул потому, что лезть
    надо было на восьмой этаж. По старости лет отдыхая после каждых трех
    этажей, он за какие-то десять минут добрался до восьмого.
    Время было выбрано точно: ранние птички уже выпорхнули из этого
    привилегированного гнезда, поздние — только-только за утренним кофе
    приходили в себя.
    Тяжело опираясь на палку и стараясь не стучать ею, Смирнов подошел к
    элегантно обитой двери квартиры 66. В соседней квартире, почуяв его, вяло
    гавкнула собака, гавкнула и замолчала, сытая ленивая сволочь. Отскочивший
    было к спасительной лестнице Смирнов, вернулся на исходные. Замок был
    новомодный, импортный, но несложный. Да и зачем замки в таком доме? Здесь
    все под охраной: и жильцы, и квартиры.
    Смирнов, недолго поманипулировав со связкой отмычек, открыл дверь,
    тут же закрыл ее, вытер на всякий случай ноги о кокетливый половичок,
    включил свет в прихожей (верхний свет зажегся и в холле) и осмотрелся.
    Ничего себе жил (или живет?) кандидат экономических наук Иван
    Вадимович Курдюмов! Ничего себе скромненькая двухкомнатная квартирка с
    жилой площадью в двадцать восемь квадратных метров! Один холл, не входящий
    в жилую площадь, был метров тридцати. Не холл — гостиная, обставленная с
    импортным дефицитом и дорогим шиком. Смирнов, решив передохнуть, уселся в
    развратно мягкое, убаюкивающее финское бархатное кресло. Не спеша выкурил
    беломорину. Но пора и честь знать. И начал, как положено: по часовой
    стрелке.
    Одежный шкаф в прихожей. Несколько пальто, три плаща, две пуховые
    куртки. Явно ни разу не одеваны владельцем с весны. Смирнов старательно
    обшарил карманы. По собственному опыту знал, что, меняя одежду, часто
    забываешь переложить из кармана в карман не очень нужные в этот момент
    вещицы. Так и есть: металлическая мелочь, вот синенькая пятерка
    заблудилась, початая пачка «Мальборо», носовой платок с узлом на углу.
    Интересно, о чем не хотел забыть Иван Вадимович? Стоп, бумажка. «В восемь
    вечера обязательно позвонить Вас. Фед.» Василию Федоровичу, надо полагать.
    Следует поинтересоваться, кто такой Василий Федорович.
    Положив бумажку в свою записную книжку, Смирнов двинулся далее по
    часовой стрелке. Спальня, спаленка скорей. Ах, спаленка! В розово-голубых
    кружавчиках, оборочках, занавесочках, накидочках. А посередке —
    трехспальное антикварное ложе под золотым покрывалом. Все-таки не педрила,
    для педрилы слишком напоказ, скорее эротоман. Поехали.
    Под покрывалом, под пышным одеялом, на и под матрацем — ничего.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Регулярно, — вызывающе признался Смирнов.
    — Тогда пойдемте в шашлычную, — предложил Игорь Дмитриевич и сдался,
    наконец: — Там и поговорим обстоятельно.
    В пустом стеклянном заведении разделили обязанности: Игорь
    Дмитриевич, набив длинную ленту чеков, направился на выдачу за едой, а
    Смирнов, внутренне рыдая, отстегнул у стойки немыслимую сумму за бутылку
    коммерческого коньяка и пару «пепси».
    Соединились и обустроили стол. Смирнов разлил по первой. Рюмок здесь
    не было — по стаканам. Не было и шашлыков: ковыряли, закусывая,
    длинно-коричневые котлетки под зазывным названием люля-кебаб. Выпили по
    второй. Полковник в отставке разливал с точностью сатуратора: в бутылке
    осталась ровно половина. Смирнов опять взял бутылку, чтобы разлить по
    третьей, но Игорь Дмитриевич накрыл свой стакан рукой. Улыбнулся
    обаятельно и виновато:
    — Можно попозже, Александр Иванович?
    И взглядом проследил за тем, как Смирнов ставил бутылку на стол.
    Смирнов не просто поставил ее, поставил и демонстративно отодвинул
    подальше, благо стол был обширен — на шесть персон. Потом откинулся в
    красном пластмассовом тонконогом креслице, вытащил портсигар, вытащил
    беломорину, закрыл портсигар, положил его на стол, прикурил от зажигалки,
    которую пристроил рядом с портсигаром, сделал первую заветную затяжку и
    спросил:
    — Следовательно, приступаем к серьезному разговору?
    Назойливое сентябрьское солнышко и здесь достало: прорвалось сквозь
    немытую стеклянную стену и нашло на столе самое для него привлекательное.
    Портсигар сиял под солнечными лучами.
    — Симпатичная какая вещица, — сказал Игорь Дмитриевич. — Серебро?
    — Угу, — подтвердил догадку Смирнов.
    — Большая ценность по нынешней жизни. Разрешите полюбопытствовать.
    — Да Бога ради.
    Игорь Дмитриевич взял портсигар в руки с осторожностью ценителя и
    знатока. Повертел, погладил, открыл, закрыл и прочел надпись: «На память
    об одержанной вами победе, плодами которой пользуемся все мы. А.И. от А.П.
    2 сентября 1990 года», — осторожно возвратил портсигар на стол, осторожно
    спросил:
    — Это в связи с тем шумным делом о незаконных военизированных
    формированиях и их тайных лагерях?
    — Если бы шумное, то вы бы не получили август. Тихо спрятанное и
    быстро прикрытое, я бы так его назвал.
    — Не совсем так, Александр Иванович. Парламентские слушания, по сути
    дела, заставили их отказаться от этой авантюры, поломали все их планы.
    Смирнов пристроил папиросу к краю жестяного овала, в котором
    обретались неаппетитные остатки люля-кебаба, чтобы высказаться
    основательно:
    — Вот что, Игорь Дмитриевич. Я — не демократ, не необольшевик, не
    левый радикал, не правый экстремист. Я — рядовой гражданин страны, которая
    ныне, слава Богу, именуется Россией. И, как гражданин, убежден, что моя
    страна станет нормальной страной лишь тогда, когда любое преступление,
    любое действие, нарушающее законы, будут неотвратимо наказаны.
    — Насколько я помню, нескольких человек из этой банды постигло
    суровое возмездие.
    — Они не наказаны по закону. Они убиты. И убиты потому, что те, кого
    закон и не обеспокоил, прятали концы в воду.
    — А вы — суровый гражданин, — задумчиво сказал Игорь Дмитриевич.
    — И учтите: прошлогодний вариант в нынешней ситуации более реален,
    нежели вариант августовского путча. Сформировать и тайно обучить пару
    дивизий наемников в нынешнем бардаке — раз плюнуть! Наемники — не наши
    сердобольные солдатики, они народ жалеть не будут и крови не испугаются. А
    уж руководители посчитаются с вами. На полную железку. Так что,
    готовьтесь, серьезно готовьтесь, Игорь Дмитриевич, — посоветовал Смирнов и
    — кончив дело, гулял смело, — вернул чинарик на положенное ему место — в
    рот, чтобы докурить с устатку. Но беломорина — не фирменная сигарета.
    Желто-коричневый остаток на картонной гильзе, как и следовало ожидать,
    потух, Смирнов взял со стола зажигалку и, водрузив большой палец на ее
    колесико, не зажигая, спросил у верткого собеседника весьма и весьма
    недовольно: — Так вы когда-нибудь начнете говорить?
    — Начну, — негромко пообещал Игорь Дмитриевич. — Сейчас.
    Смирнов удовлетворенно крутанул колесико одноразовой зажигалки,
    помещавшейся в серебряном, к портсигару, футляре, и глубоко затянулся
    едким, густо проникотиненным дымом чинарика.
    …Он успел-таки проскочить центр до часа пик. Высадив Игоря
    Дмитриевича у Пушкинской площади (тот возвращался в Белый дом), Смирнов по
    бульварам спустился на Кропоткинскую набережную и с нее поднялся к
    Спиридоновскому дому. Ровно в половине шестого.
    Сразу же, еще звонок гремел, открыл дверь Алик. Перебирая в
    нетерпении ногами в шлепанцах — будто очень в сортир хотел, на выдохе
    произнес темпераментное и бессмысленное:
    — Ну?!
    Смирнов во второй раз обстоятельно вытер ноги о внутренний половичок
    (первый раз он их вытирал о внешний, у бордовой двери), повесил куртку,
    поставил в угол трость и молча проследовал в кабинет, где, устроившись в
    центре и не нагибаясь — нога о ногу, — скинул ботинки. С удовлетворением
    понаблюдал, как весело шевелятся пальцы в носках. Пришедший вслед за ним в
    кабинет Алик понаблюдал тоже. Понаблюдал-понаблюдал и не выдержал,
    повторил обиженно:
    — Ну?!
    — Ромку и Виктора подождем. Они через двадцать минут, к шести будут.
    — Какого еще Виктора? — зная какого, возмущенно закричал Алик.
    — Зятька твоего бывшего, известного литератора Кузьминского, — явно
    наслаждаясь, подробно пояснил Смирнов.
    — Варвара оторвет башку сначала ему, а потом мне.
    — Он мне нужен, Алик. Мы, все трое, в принципе люди неглупые, но мы
    люди старые, и мозги наши ограничены многими подсознательными запретами,
    не существующими у молодых.
    — Тоже мне молодой, — по-старчески проворчал Алик. — Ему в будущем
    году сорок стукнет. Пойду Варвару подготовлю.
    Роман с Виктором явились одновременно и раньше положенного срока на

    пять минут. Интересно, видно, что поведает им старый хрен Смирнов!
    Уселись. Кинорежиссер Казарян и сценарист Кузьминский на диване,
    обозреватель Спиридонов за письменным столом, а пенсионер Смирнов в
    кресле. Пенсионер оглядел всех троих строгим начальническим взором и
    сделал заявление:
    — Предисловий и предварительных разъяснений не будет. Все станет
    понятно из содержания моего с крупным нынешним начальником разговора:
    — Тогда давай, излагай, — поторопил Казарян.
    — Сей момент, — успокоил всех Смирнов и, вынув из нагрудного кармана
    рубашки портсигар, положил его на стол. Трое завороженно следили за его
    манипуляциями. А Смирнов вдруг обрел ухватки известного иллюзиониста
    Акопяна: с эффектным щелчком раскрыл портсигар, за резинку, удерживающую
    содержимое, извлек бархатную подстилку, а из-под нее — плоское, не тоще
    двух монет, черное пластмассовое сооружение, впритирку лежавшее в
    портсигаре. Из сооружения, нажал на что-то, выкинул круглую кассету
    размером в среднюю пуговицу. Попросил Алика:
    — В средний ящик я коробочку положил. Дай мне ее.
    Алик безмолвно протянул ему коробочку. Смирнов вынул из нее еще одну
    пластмассовую штучку и приспособил кассету.
    — Вот эта хреновина, — он указал пальцем на сооружение, извлеченное
    из портсигара, — только записывает, а эта, — он потряс штучкой из стола, —
    воспроизводит. Будем слушать?

    5

    Магнитофонная запись:
    И.Д.: Вот с чего начать — не знаю.
    А.И.: Очень удобно начинать с начала.
    И.Д.: Начало-то не одно, слишком много разных начал… В общем, по
    порядку. Общеизвестно, что определенные здания и помещения организаций, в
    большей или меньшей степени связанных с заговорщиками, были опечатаны лишь
    на третий день после краха путча. А к разборке их текущей переписки и
    самых свежих архивов наши комиссии приступили совсем недавно. И сразу
    столкнулись с одним обстоятельством: исчезла часть документации, связанной
    с подготовкой путча и, это нам известно, в копиях направленной в филиалы
    этих организаций как руководство к действию…
    А.И.: Долго вспоминал любимое словечко кинорежиссера Романа Казаряна.
    Вспомнил — эвфемизм. Давайте без эвфемизмов, дорогой Игорь Дмитриевич.
    Определенные здания и помещения — серые дома на Старой площади, отдельные
    организации — наше ленинское ЦК коммунистической партии Советского Союза.
    Сразу же ответ: займитесь филиалами, как вы элегантно и опять же
    эвфемистически величаете обкомы. Цековские бумажки — всякие там
    обоснования, рекомендации, инструкции и директивы местные боссы сохранили
    наверняка. Для собственной отмазки.
    И.Д.: Вы меня перебили.
    А.И.: Миль пардон.
    И.Д.: Здесь мы, безусловно, концы найдем. И действуя именно так, как
    вы сейчас, правда, несколько запоздало советуете. Но это лишь часть пропаж
    и часть не самая существенная. Исчезла ключевая документация по финансовым
    вопросам, которые касаются в первую очередь международных контактов по
    поводу валютного обеспечения партии…
    А.И.: Пресловутое золото партии? Там вам будет тяжелее. Здесь адресат
    — не ваши филиалы, здесь адресат — солидные банки, свято хранящие тайну
    вкладов.
    И.Д.: Вы опять перебили меня…
    А.И.: У нас же диалог?
    И.Д.: Диалог потом. Сперва подробная информация. Документация эта
    хранилась в секретном сейфе, шифр которого был известен считанным
    единицам. Так вот, одна, простите за тавтологию, единица исчезла
    бесследно. Человек этот числился консультантом, была такая в ЦК
    сравнительно скромная должность, но роль его в финансовых делах
    определяюща: прямые связи с Минфином, с Внешторгом, неофициальное, но
    безусловно значительное в банковских и коммерческих — как государственных,
    так и частнопредпринимательских — кругах влияние. По сути дела, все
    международные финансовые операции партии осуществлялись им. Даже если
    допустить гипотетический случай, что вдруг, по мановению волшебной
    палочки, документация окажется у нас в руках, то документация эта без его
    пояснений — черный ящик.
    А.И.: Как говорится, доставьте его живым или мертвым. Но вам он нужен
    только живым. Дохлое дело. Скорее всего он уже за бугром. Отщипнем малую
    толику от спрятанного, и живи — не хочу, где-нибудь у теплого иностранного
    моря.
    И.Д.: Не думаю. Чтобы отщипнуть, надо открыто объявиться. В этом
    случае мы вправе считать его уголовным преступником и требовать его
    выдачи. И его выдадут нам, будьте уверенны.
    А.И.: У вас есть доказательства, любые — прямые, косвенные, — что
    документы похитил именно он?
    И.Д.: Серьезных, убедительных — нет.
    А.И.: Все равно, подключайте милицию, ГеБе и — частым неводом.
    Мероприятие, конечно, примитивное, но чаще всего приносящее плоды.
    И.Д.: На каком основании? Только по подозрению?
    А.И.: Ага.
    И.Д.: Законно ли это?
    А.И.: Вполне, если другая обертка. Допустим, розыск пропавшего без
    вести. У него жена, дети, естественно, имеются?
    И.Д.: Он холостяк.
    А.И.: Сколько же ему лет?
    И.Д.: Сорок два.
    А.И.: Педераст что ли?
    И.Д.: Право, не знаю…
    А.И.: А надо бы знать. Все равно, ничего лучше частого гребня не
    придумаешь.
    И.Д.: Мы не хотим подключать официальные органы, Александр Иванович.
    А.И.: Боитесь, что там существуют его информаторы?
    И.Д.: Боимся.
    А.И.: А подключать к этому делу меня — не боитесь?
    И.Д.: Нет. Прошлогодняя ваша акция вполне удостоверяет вашу
    лояльность по отношению к российским властям. Кроме того, я двадцать лет
    знаю Алика Спиридонова…
    А.И.: И его рекомендации для вас вне сомнений. Тогда более подробные
    сведения о фигуранте. Личность, ближайшее окружение, прямые связи…

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    школа!
    — В частном агентстве каком-нибудь служишь или так — вольный стрелок?
    — Без вывески. По рекомендациям.
    — А рекомендует кто? Бывшие твои клиенты?
    Сидели, мирно беседовали, глядя друг на друга. Невеселыми глазами
    Смирнов, не хорошими — Сырцов.
    — Какого черта вы меня цепляете, Александр Иванович?
    — Я не цепляю, Жора, ей Богу, не цепляю. Мне по свежаку все это
    интересно до чрезвычайности. — Ты что — сейчас для мужа компру на жену
    собираешь?
    — Я исподним не занимаюсь. Охрана. Какая-то шпана намекнула ему, что
    они запросто могут похитить его драгоценную половину.
    — Не любишь и его, — понял Смирнов. — Кто он?
    — Воротила. Банк, биржа, акционерное совместное предприятие.
    — Сергей Сергеевич Горошкин, — вспомнил Смирнов. — А я его зав.
    отделом помню.
    — А какое это имеет значение?
    — Никакого, Жора. И сколько он тебе платит?
    — На две бутылки водки «Распутин» в день. И расходы.
    — Пятьсот в день, значит. Чуть больше моей месячной пенсии, — проявил
    осведомленность о ценах в коммерческих магазинах Смирнов. — Неплохо для
    начала.
    — Вообще неплохо, — поправил его Сырцов.
    — Вообще, конечно, неплохо. Только почему тебе нехорошо?
    — Все-таки, зачем вы ко мне пришли, Александр Иванович?
    Смирнов, тяжело опираясь на палку, поднялся. Эхом отозвался:
    — Вот и я думаю — зачем?
    В дверях остановившись, еще раз осмотрел Сырцовскую квартиру.
    — Тебе сколько сейчас, Жора?
    — Двадцать девять. А что?
    — Я до тридцати девяти с мамой в одной комнате жил. В бараке.
    Не нравился нынче Сырцову отставной полковник. Сильно раздражал.
    — А первобытные люди в пещерах жили. В одной — всем племенем.
    — И без удобств, — дополнил картинку доисторической жизни Смирнов. И
    в последний раз осмотрев — не сырцовскую квартиру, а самого Сырцова, —
    резюмировал печально: — Говенно ты живешь, Жора.
    Кивнув только, сам открыл дверь и удалился.

    3

    Десятый час всего, а Москва пуста. Еще тепло, еще начало сентября,
    еще гулять по улицам, да любоваться, как в сумерках светятся желто-зеленые
    деревья, а Москва пуста. Конечно, может район такой — проспект Вернадского
    — с бессмысленными просторами меж фаллических сооружений кегебистских
    институтов, с предуниверситетским парком, с лужайками вокруг цирка и
    детского музыкального театра, но Комсомольский, но Остоженка…
    Длинноногая «Нива», ведомая Смирновым, свернула в переулок и покатила
    вниз, к Москва-реке, не докатила, остановилась у презентабельного
    доходного дома.
    Бордовую дверь с фирменным антикварным звонком «Прошу крутить»
    распахнул хозяин, собственной персоной, известный телевизионный
    обозреватель Спиридонов. Обозреватель гневно обозрел Смирнова и проревел:
    — Ты где шляешься? Ни к обеду, ни к ужину, а у меня к тебе срочные
    дела, не терпящие никаких отлагательств.
    — Не терпящие никаких отлагательств, — ернически повторил Смирнов,
    входя в прихожую. — Красиво говоришь, как государственный человек.
    Спиридонов был на коне. С полгода тому назад он демонстративно ушел с
    центрального телевидения, и те знаменитые три августовских дня решительно
    пребывал в Белом доме, делая на свой страх и риск репортажный фильм о
    путче. После ликвидации путча фильм этот несколько раз гоняли по всем
    программам, чем Спиридонов тихо, но заметно гордился. Смирнов в связи с
    этим регулярно доставал его подначками.
    — Не надоело? — обидевшись, как дитя, горько спросил Спиридонов.
    — Нет еще пока, — признался Смирнов и прошел в холл. — Пожрать
    дадите? А то я тут в одном месте чаю надулся, в животе водичка
    переливается и посему-то бурчит, а выпить так хочется!
    — Умойся и сиди жди, — донеслось из кухни звучное хозяйкино
    контральто, сопровождаемое легким звоном кастрюль и сковородок. Варвара
    готовила мужикам выпить и закусить.
    Умылся и сел ждать. Прикрыл глаза и расслабился, чувствуя себя как в
    раю. То был его второй дом. Спиридоновский дом во всех его ипостасях.
    Пятьдесят с большим гаком лет тому назад подростком, влюбленным в сестру
    Спиридонова-младшего, вошел он в этот дом и стал вторым сыном
    Спиридонову-старшему. Иван Палыч, Иван Палыч, простая и сильная душа!
    — Санька, к столу! — рявкнул над ухом Спиридонов-младший.
    Ухнула вниз от страха диафрагма, а Смирнов в ужасе растопырил глаза.
    Закемарил все-таки невзначай, старость-не радость.
    — Напугал, балда, — признался он. — Я ведь от страха и помереть могу.
    — Ты помрешь! — убежденный в смирновском бессмертии
    Спиридонов-младший, а по-домашнему Алик, вручил ему упавшую во сне палку и
    пообещал: — Вставай, вставай, водочки дадим.
    Великое счастье быть самим собой. В этом доме Смирнов мог быть самим
    собой и поэтому чувствовал себя умиротворенно, как в парной. Выпили,
    естественно, и закусили. Хорошо выпили и хорошо закусили: Варвара была
    довольна. И снова чай. Убрав посуду, Варвара поинтересовалась:
    — Шептаться где будете?
    — В кабинете, Варюша, — ответил Смирнов. — Чтобы пошептавшись, я без
    промедления в койку нырнул.
    Кабинет во время смирновских наездов отводился ему под постой.
    Смирнов безвольно расселся в здоровенном старомодном кресле, а Алик,
    пошарив в книжном шкафу, извлек из Брокгауза и Ефрона тайную бутылку
    коньяка и две рюмки. Закусь предусмотрительно была похищена на кухне —
    горсть конфет.
    — А Варвара случаем сюда не войдет? — обеспокоенно спросил Смирнов.
    Скандалов по поводу неумеренного для их лет пьянства он не любил.

    — Войдет, не войдет — какая разница? — бесстрашно возгласил Алик, но
    тут же успокоил и Смирнова, и себя: — Не войдет.
    Аристократически смакуя хороший продукт, отхлебнули из рюмок по
    малости. Жевали, по-старчески подсасывая, конфетки. Языком содрав со
    вставной челюсти прилипшие остатки карамельки, Смирнов допил из рюмки,
    поставил ее на сукно письменного стола и нарочито серьезно уставился на
    Алика, довольно фальшиво изображая готовность услышать нечто о делах, не
    терпящих отлагательств.
    — Я был у него сегодня, Саня, — торжественно сообщил Алик.
    — Ну и что он тебе сказал?
    — Ничего он мне не сказал. Он хочет увидеться с тобой для приватной
    беседы.
    — Он, видите ли, хочет видеть меня! — ни с того, ни с сего разошелся
    вдруг Смирнов. — Хочу ли я его видеть, вот вопрос! Не пойду я к нему, тоже
    мне, новоявленный барин! Три дня здесь сижу, жду, когда со мной соизволят
    поговорить!
    — Он теперь очень занятой человек, Саня, — как дурачку объяснил Алик.
    — Да и не к себе он тебя зовет, хочет встретиться где-нибудь на
    нейтральной территории.
    — Пусть сюда приходит, — быстренько решил Смирнов.
    — Я предлагал. Он отказался.
    — Так! — Смирнов притих, радостно поднял брови, беззвучно ощерился в
    улыбке. Повторил: — Так. Что же из этого следует? А из этого следует вот
    что: он боится, что его кабинетик в Белом доме по старой памяти пишется
    каким-то ведомством. И еще следует: он опасается, что здесь ты его можешь
    записать. Наследить не хочет, совсем не хочет следить.
    — Желание понятное, — встрял Алик.
    — Не скажи, — Смирнов выскочил из кресла и, сильно хромая, азартным
    бесом забегал от письменного стола к двери. Туда и обратно, туда и
    обратно. Остановился, наконец, поглядел, моргая и как бы видя и не видя,
    на Алика и решил: — Ему свидетелей не надо. Никаких. А мне необходимо,
    чтобы ты услышал весь разговор. Мне советоваться с тобой надо, я в
    нынешней политике не силен.
    — Расскажешь мне в подробностях, и посоветуемся.
    — Сдавай, — вдруг остывши, предложил Смирнов и вернулся в кресло.
    Алик разлил по рюмкам. Выпили уже не церемонясь, быстро. Смирнов понюхал
    ладошку и спросил у Алика и у себя: — Собственно, о чем он завтра
    собирается со мной говорить?
    — Завтра и узнаешь, — резонно ответил Алик.

    4

    Они должны были встретиться в два часа дня у неработающего ныне
    верхнего вестибюля станции метро «Краснопресненская-кольцевая». Без
    пятнадцати два Смирнов припарковал «Ниву» у стадиона скандально известной
    команды «Асмарал» и вылез из автомобиля на рекогносцировку.
    Невысокое солнце, зацепившееся за шпиль гостиницы «Украина», косо с
    тенями освещало терракотовый не то барак, не то гараж с большими
    решетчатыми окнами — новое здание американского посольства. У
    троллейбусной остановки уныло ожидало транспорта человек пять пенсионного
    возраста. У ряда киосков, большинство которых закрыто — никого. Глухое
    обеденное время. В эту пору удобно проверяться. Смирнов и проверился —
    обстоятельно, не торопясь. Охранных мальчиков он определял на раз, два,
    три. Их не было на подступах. Осторожно обойдя круговую колоннаду, он
    убедился, что они отсутствовали поблизости. Постояв за спиной клиента и
    убедившись, что нет и заинтересованных наблюдателей, Смирнов на скорую
    руку полюбовался тепло желтеющими под осенними лучами деревьями зоопарка и
    вздохнул. Он был готов к рандеву.
    Клиент был политиком нового, еще неведомого Смирнову склада:
    демократ. Руки в карманах светлого с поднятым воротником плаща, без
    головного убора, короткая, на косой пробор, прическа, в углу рта сигарета,
    глаза щурятся от дыма. Шатен, глаза серые, нос короткий, подбородок
    тяжелый, с ямкой. Рост 172-175 см. Возраст от 45 до 50. Особые приметы…
    Левша. Клиент левой рукой вынул сигарету изо рта и аккуратно стряхнул
    пепел с нее в урну, рядом с которой стоял. Теперь можно и подойти.
    — Здравствуйте, Игорь Дмитриевич, — тихо, чтобы не напугать —
    обращался сзади и чуть сверху, был выше ростом — сказал Смирнов.
    Не испугавшись, клиент резко обернулся, мгновенно улыбнулся и
    откликнулся:
    — Здравствуйте, Александр Иванович. А я вас с той стороны выглядывал.
    — Здесь машину негде поставить, — объяснил свое появление с тыла
    Смирнов. Сразу начинать серьезный разговор или направленно бежать куда-то
    было бы несолидно, и он достал из кармана портсигар, из портсигара извлек
    традиционную беломорину и тоже закурил.
    — Хорошо, — сказал Игорь Дмитриевич.
    — Хорошо, — подтвердил Александр Иванович.
    Было действительно хорошо. Воздух, несмотря на выхлопные газы, был
    свеж, но не холоден, предметный мир четок в контурах и терпимо ярок, даже
    уличный шум был равномерен и успокаивающ: без рева дизельных моторов, без
    неожиданных вскриков клаксонов, без истерических возгласов толпы.
    — В Сокольники хочется, — признался в тайных желаниях Игорь
    Дмитриевич и пояснил почему. — Я все детство на Строминке провел…
    — А почему бы нет? — с интонациями Хоттабыча, вмиг исполняющего любое
    желание, предложил свои услуги Смирнов. — Едем в Сокольники.
    — Вы на машине? — поинтересовался Игорь Дмитриевич?
    Чтобы не ползти отвратительным в это время Садовым, Смирнов ехал
    задворками: по Беговой на Масловку, мимо Савеловского, мимо Рижского и по
    путепроводу к ограде Сокольнического парка. Вдоль ограды вырулили к
    центральному входу и оставили «Ниву» в уютном асфальтовом заливчике.
    Проникнув в парк, вошли в иной мир. Ни путчей, ни митингов, ни цен, ни
    очередей не было никогда. Были деревья, были дорожки, были мамы и бабушки
    с детьми. И еще ветерок, что шевелил с нежным шумом листья высоко вверху.
    Они сразу же взяли чуть правее, и не по твердому грунту аллеи, а по
    неровной, уже слегка пожухлой траве побрели к Поперечному просеку. Сквозь
    листья пробивались внезапные лучи, и они слегка поднятыми лицами блаженно
    ловили их.
    Годы и плохая нога сделали свое дело: Смирнов устал. Устал он еще и
    оттого, что клиент молчал. Игра в то, кто первый заговорит, надоела ему.
    — Жрать захотелось, — сказал он злобно. — И выпить.
    — А вы выпиваете? — чуть не добавив «в вашем возрасте», удивился
    Игорь Дмитриевич.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    Анатолий СТЕПАНОВ

    ДЕНЬ ГНЕВА

    1

    Вот ведь сука!
    Ведомый обрыдшей ему роскошной блондинкой «Ситроен» проскочил
    перекресток у Николы на Хамовниках на желто-красный цвет, упруго покачивая
    рубленым задом взлетел на горб путепровода над Садовым и исчез, нырнув
    вниз на Остоженку.
    Отстегнулась! Сырцов злобно ударил по тормозам. Особо не
    обеспокоился: он знал ее привычный маршрут, но раздражала беспечная
    нуворишская наглость. Да и мало ли что придет этой идиотке в башку…
    Успокаивая себя, он принялся рассматривать суетливый перекресток. С
    набережной, разворачиваясь, уходили на Комсомольский воняющие грузовики,
    двумя шеренгами с двух сторон тронулись на зеленый летне-осенние люди. На
    осевой пройдя, как на физкультурном параде, друг сквозь друга, две
    шеренги, достигши тротуаров и превратившись в две стаи, ринулись по своим
    невеселым делам.
    Сырцовская семерка рванула с места. Слегка нарушив, он у
    Зачатьевского вильнул налево, а на Кропоткинской еще раз налево — в
    Староконюшенный, и к стекляшке-парикмахерской, что в устье Сивцево Вражка.
    «Ситроен», развязно скособочившись, нахально стоял двумя колесами на
    тротуаре у высокого входа в парикмахерскую. Сырцов приткнулся рядом и
    вылез из-за баранки: решил проверить что и как.
    Поднялся на второй этаж, где женский зал, и, не входя в него, глянул
    в зеркало напротив. Над блондинистым затылком склонилась изящная
    парикмахерша в умопомрачительном халатике. Окутывая блондинку пышной
    хламидой, щебетала приветливо.
    Теперь можно и подремать часок. Он вернулся к своему автомобилю,
    уселся и привалился виском к боковому стеклу. Впереди был клочок
    Гоголевского бульвара. Хотелось на бульвар, к шахматистам и доминошникам,
    но работа есть работа.
    Всеобъемлющий парикмахерский сеанс длился час сорок. Блондинка
    выпорхнула в половине третьего. Глянула на шикарные часики и заторопилась.
    У метро «Кропоткинская» ушла налево по Волхонке и, преодолев Каменный мост
    свернула направо. Что-то новенькое.
    Сырцовская семерка следовала за «Ситроеном» на положенной для этого
    дела дистанции. «Ситроен» миновал театр эстрады и въехал в арку ужасного
    серого дома. Притормозив у арки, Сырцов проследил, у какого подъезда
    остановилась блондинка, и, бросив автомобиль, дробной рысью рванул через
    двор. Неслышно, на мягких лапах, он почти нагнал ее в подъезде. Иного
    выхода не было: он не знал кода. Пришлось рисковать. Он открыл первую
    дверь, когда она, набрав код, открывала вторую. Такие дамочки обращают
    внимание лишь на то, обращают ли внимание на них. Авось не заметит. Сырцов
    подставил ногу, и дверь не защелкнулась, упершись в его стопу. Только бы
    не обернулась. Не обернулась, свернула за угол. Он аккуратно прикрыл дверь
    и прислушался. Щелкнули двери лифта. Еще раз щелкнули. Сырцов взглянул на
    секундную стрелку часов и направился к полированным дверцам. Лифт гудел, а
    он смотрел на секундомер. Лифт умолк. Все ясненько: пятый этаж. Погас
    огонек в пластмассовой пупке вызова, и он нажал на нее. Сюда и туда лифт
    полз, как больная вошь.
    На площадке было две двери. Повезло: он сразу же подошел к нужной.
    Там, видимо здороваясь, уже целовались, потому что сытый и нежный мужской
    голос сказал с придыханием:
    — Заждался. Раздевайся, милая.
    — Совсем? — поинтересовался женский — блондинки — голос.
    И ладно рассмеялись вдвоем — предвкушая.
    Сырцов загнал «Семерку» во двор, пристроил ее незаметнее и принялся
    ждать, почитывая завлекательный журнал «Столица». Тоска, конечно, но за
    это деньги платят.
    Блондинка выделила на получение удовольствия времени сравнительно
    немного — час двадцать. Получив его, она приступила к обычным и неотложным
    своим миллионерским делам.
    Успела на аукцион на Старой Басманной. За какие-то тридцать минут
    выторговала нечто, заботливо упакованное, и, как решил Сырцов, похожее на
    вазу. Нечто было осторожно положено на заднее сиденье «Ситроена».
    В валютном продуктовом магазине у Белорусского отоварилась
    заграничной жратвой и заграничными же напитками, которые — в фирменных
    пластиковых пакетах, — были поставлены в багажник. Только сейчас блондинка
    позволила себе расслабиться: севши в тачку, откинулась на сиденье, курила,
    прикрыв глаза.
    Обедала с подружкой в «Пекине». Был санитарный час, никого не
    пускали, а их пустили. Богатые люди — особые люди. Отсюда уж ближайшие
    сорок минут никуда не денется. Сырцов смотался недалеко на улицу Красина в
    закусочную, где под завязку наглотался серо-синих невкусных пельменей.
    Вернулся, снова ждал, с отвращением ощущая нечистый столовый запах,
    исходивший от собственной куртки.
    Серьезная дамская беседа затянулась. Только к семи вечера отвезла
    подружку к дому у метро «Аэропорт».
    Час пик кончился, машин на улице поубавилось, и Сырцов, почти
    наверняка зная, что блондинка возвращается домой, отпустил ее на длинный
    повод. Ленинградское шоссе, Тверская, Манежная площадь, Болото, Якиманка и
    далее по Ленинскому. Мелькали впереди мощные задние огни «Ситроена», а
    Сырцов, отдыхая за баранкой, мельком любовался неряшливой, не следящей уже
    за собой, дряхлеющей Москвой.
    «Ситроен» завернул направо и подкатил к высотному жилому дому,
    выстроенному в сталинское время для университетской профессуры. Блондинка
    вышла из машины, забрала пакеты, тщательно проверила дверцы и вошла в
    подъезд, громко хлопнув высокой дубовой дверью.
    Сырцов нехотя выбрался из «семерки» у ближайшего телефона-автомата и
    набрал номер.

    — Вас слушают, — важно оповестила трубка.
    — Товар доставлен в целости и сохранности, Сергей Сергеевич, —
    сообщил Сырцов.
    — Кстати, Георгий, — после небольшой паузы заметил Сергей Сергеевич,
    — будьте поаккуратнее в выражениях: в дни моей молодости товаром величали
    женщин определенного назначения. Ну, а в общем спасибо. Завтра, как
    сегодня. Извините, она уже звонит в дверь. До свидания.
    Сергей Сергеевич повесил трубку. Сырцов бессмысленно послушал
    короткие гудки, повесил свою тоже, потоптался в кабине и сказал:
    — Козел.
    Сам не зная, кто из них двоих козел.
    Жил Сырцов неподалеку, на Вернадского. Есть такие кооперативные дома,
    стоящие ребром к проспекту. В одном из них его начальство, когда он еще
    работал в МУРе, исхитрилось получить пай в десять квартир. Сырцову, как
    холостяку-одиночке, за копейки по нынешним временам, была предоставлена
    однокомнатная нетиповая квартира на первом этаже, задуманная архитектором,
    скорее всего, для привратника. Привратника в доме никто не собирался
    заводить, а в привратницкой поселился Сырцов. Комната в двенадцать метров,
    кухня в четыре, прихожая в два.
    Куртку он повесил в прихожей, чтобы не дованивала в комнате.
    Ритуально остановился в дверях и осмотрел убогий свой уют. Первые полгода
    осмотр доставлял удовольствие бывшему долголетнему обитателю общежитий,
    теперь — нагонял тоску.
    Снял сбрую с пистолетом, швырнул весь комплект на диван, он же —
    кровать. Диван-кровать. Уселся в кресло, отдыхая перед тем, как заварить
    себе крепкого чая. Собственно, что он делал? На машине катался, да
    посиживал в ней — ожидая. А устал, как собака. Стал незаметно уходить в
    дрему, но резкий дверной звонок не позволил сделать это. Он неловко, плохо
    ориентируясь в дремотном тумане, выкарабкался из кресла, на всякий случай
    спрятал пистолет в преддиванную тумбочку и пошел открывать.
    Перед дверью, опершись о палку и глядя куда-то вверх, стоял
    деформированный скверной оптикой глазка полковник милиции в отставке
    Смирнов Александр Иванович. Сырцов открыл дверь.

    2

    Здравствуй, Сырцов! — жизнерадостно поприветствовал его полковник в
    отставке.
    — Здравствуйте, Александр Иванович. Если помните, меня Георгием
    зовут.
    — Здравствуй, Георгий! — охотно поправил себя Смирнов. — Не помешал?
    — Чему?
    — Может, у тебя дама.
    — Нету у меня дамы. Баба иногда забегает, а дамы — нет.
    — Словоблудишь, — понял Смирнов. — Подходящее занятие для бывшего
    оперативника.
    — Чаю хотите? — не реагируя на выпад, предложил Сырцов.
    — Хочу.
    Он, готовя чай, мотался по квартире — разжигал газ, полоскал заварной
    чайник, расставлял чашки, выбрасывал на журнальный столик многочисленные
    яства, в виде сахара и печенья, а недвижимый в кресле Смирнов, упершись
    подбородком в рукоять палки и только поводя глазами, осматривал
    апартаменты бывшего милиционера. Когда Сырцов разлил крепкий чай по чашкам
    и окончательно уселся на диван-кровать, Смирнов спросил:
    — Ты, вроде, и не рад мне, Георгий?
    — Просто ошалел от неожиданности. Обождите самую малость, сей момент
    приду в себя и сразу же хвостом завиляю, и в щеку лизну.
    — Понятно. Себя не любишь, меня не любишь, никого не любишь, —
    догадался Смирнов и завершил безынтонационно: — Ай, ай, ай.
    — Как у моря живется, Александр Иванович?
    — Как и у реки, как и у ручейка, как и у лужи. Великолепно.
    — Тогда по какой причине в Москве опять?
    — Хочешь знать, зачем я к тебе пришел? Ты ведь мне однажды жизнь
    спас, Георгий…
    — Хотите сказать, что нанесли мне визит вежливой благодарности? —
    перебивая поинтересовался Сырцов.
    — Это лишь всего присказка была, а ты перебил. Давай чай допьем, а
    потом поговорим, — предложил Смирнов.
    Они истово, по-московски, гоняли чаи. Допили, повеселели. Сырцов,
    убирая посуду со столика, мимоходом глянул в окно. В свете предподъездного
    фонаря рядом со своей семеркой увидел знакомую «Ниву».
    — Спиридоновская, Александр Иванович?
    — Она. А «семерка» твоя?
    — Прокатная. Опять какую-нибудь кашу завариваете?
    — Заваривают всегда другие. Мы ее расхлебываем.
    Сырцов отнес посуду на кухню, протер столик, вновь уселся на диван и,
    рассмотрев наконец сильно сдавшего за год Смирнова, спросил:
    — Теперь прилично спросить у вас, зачем вы ко мне пришли?
    — Вполне. Отвечаю: повидаться.
    — С целью? — додавливал Сырцов.
    — Узнать в какой ты форме.
    — Имеется нужда в профессионале?
    — Пока нет, — успокоил его Смирнов. — Ты почему из МУРа ушел?
    — Я не ушел. Меня вышибли.
    — Что — с шумом, с треском, с приказами по МВД? — удивился Смирнов.
    — Да нет. Тихо давили. И додавили. Пришлось хлопнуть дверью. Вы ведь
    наверняка знаете, как это делается. Сами начальником были.
    — Леонид Махов? — догадался Смирнов.
    — И он тоже. А ведь вроде по корешам были.
    — Причина?
    — Вы, — легко назвал причину Сырцов. — И вся та прошлогодняя история.
    По вашей подаче я полез дальше, чем надо было.
    — Кому надо было?
    — А вы не знаете?
    — Ну, а сейчас, после августа, не пытался возвратиться?
    — Не имею желания. Мне и так хорошо.
    — Телок пасти? — полюбопытствовал Смирнов.
    — Коров, — поправил Сырцов и спросил напрямик: — Вы что — вели меня
    сегодня?
    — Весь день.
    — Ишь ты! — восхитился Сырцов. — А я и не трехнулся. Вот что значит

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • ПОЛИТИКА

    Великий исторический документ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Мао Цзе-Дун: Великий исторический документ

    Империалисты, помимо стремления найти спасение своей судьбы в
    репрессиях в отношении народов своих стран и народов колоний и
    полуколоний, возлагают еще надежды на войну. Однако на что они могут
    рассчитывать в войне? За последние полвека мы уже дважды пережили
    мировую войну. После первой мировой войны произошла Великая
    Октябрьская социалистическая революция в России. После второй мировой
    войны в Восточной Европе и на Востоке возникло еще большее число
    революций. Если империалистические молодчики решатся развязать третью
    мировую войну, то они не добьются никаких других результатов, кроме
    ускорения полной гибели мировой капиталистической системы.

    В настоящее время люди во всех странах мира рассуждают о
    возможности возникновения третьей мировой войны. По этому вопросу мы
    должны быть в состоянии моральной готовности и подходить к делу
    аналитически. Мы твердо стоим за мир и выступаем против войны. Однако
    если империалисты все же развяжут войну, то и в этом случае нам не
    надо бояться. Наш подход к этому вопросу такой же, как ко всяким
    «беспорядкам»: во-первых, мы против, во-вторых, мы не боимся. После
    первой мировой войны появился Советский Союз с населением в 200
    миллионов человек; после второй мировой войны появился
    социалистический лагерь, охватывающий 900 миллионов человек. Можно
    утверждать, что если, несмотря ни на что, империалисты развяжут третью
    мировую войну, то в результате войны еще сотни миллионов человек
    непременно перейдут на сторону социализма и под властью империализма
    останется лишь небольшая территория; возможен также полный развал всей
    империалистической системы.

    Империализм имеет видимость мощи, но под ней скрывается
    прогнившее нутро, так как он не пользуется поддержкой народа. Народ
    всей страны и народы всего мира, сплотившись воедино и проведя полную
    подготовку, разгромят любые провокации американского империализма.

    Если только империалисты развяжут агрессивную войну, мы вместе с
    народами всего мира непременно сметем их с лица земли!

    Жизнь империалистов не может быть очень продолжительной, так как
    они занимаются лишь плохими делами, только поддерживают антинародную
    реакцию в различных странах, захватили большое число колоний,
    полуколоний и военных баз и угрожают миру атомной войной. Таким
    образом, они вынуждают более 90 процентов населения всего мира в
    настоящее время или в будущем подняться на общую борьбу с ними. Однако
    в настоящее время империалисты пока еще здравствуют. Они по-прежнему
    бесчинствуют в Азии, Африке и Латинской Америке. В западном мире они
    по-прежнему угнетают народные массы своих стран. Необходимо изменить
    такую обстановку. Покончить с агрессией и гнетом империалистов,
    главным образом американских империалистов, — это задача народов всего
    мира.

    Развитие человеческого общества в конечном счете… приведет к
    уничтожению войны — этого чудовищного взаимоистребления
    человечества.

    Фашисты и империалисты хотят, чтобы войны длились без конца. Что
    касается нас, то мы хотим положить конец войнам в недалеком будущем.

    Как только человечество уничтожит капитализм, оно вступит в эпоху
    вечного мира, и тогда войны ему уже не будут нужны. Тогда не нужны
    будут армии, военные корабли, боевые самолеты и отравляющие вещества.
    Тогда человечество уже во веки веков не увидит войны.

    Подобно тому как всем предметам и явлениям в мире присуща
    двойственность (это и есть закон единства противоположностей),
    империализму и всем реакционерам также присуща двойственность — они
    являются и настоящими, и бумажными тиграми. В прошлом класс
    рабовладельцев, класс феодалов-помещиков и буржуазия до завоевания ими
    власти и в течение некоторого времени после завоевания ее были полны
    жизненных сил, являлись революционными и прогрессивными, представляли
    собой настоящих тигров. В последующие периоды, ввиду того что рабы,
    крестьянство и пролетариат, являющиеся их противоположностью,
    постепенно росли и крепли, вели с ними борьбу, которая все более и
    более обострялась, класс рабовладельцев, класс феодалов-помещиков и
    буржуазия постепенно изменялись в обратную сторону и превратились в
    реакционеров, отсталых людей, в бумажных тигров, которые в конце
    концов были свергнуты или будут свергнуты народом. Подобная
    двойственность присуща реакционным, отсталым, загнивающим классам и
    тогда, когда народ вступает с ними в борьбу не на жизнь, а на смерть.
    С одной стороны, они представляют собой настоящих тигров, которые
    пожирают людей, причем пожирают их миллионами, десятками миллионов.
    Дело народной борьбы переживает эпоху больших трудностей, на его пути
    встречается много крутых поворотов и зигзагов. Для того чтобы
    свергнуть господство империализма, феодализма и бюрократического
    капитализма в Китае, китайскому народу потребовалось свыше ста лет,
    пришлось пожертвовать десятками миллионов жизней, прежде чем он
    одержал победу в 1949 году. Посмотрите, разве мы имели здесь дело не с
    живыми, железными, настоящими тиграми? Однако они в конце концов
    превратились в бумажных, мертвых, соево-творожных тигров. Это —
    исторические факты. Разве не приходилось наблюдать такие факты или
    слышать о них? Да их поистине тысячи и десятки тысяч! Тысячи и десятки
    тысяч! Следовательно, если подходить к вопросу по существу, с точки
    зрения длительного периода времени, с точки зрения стратегии, то
    империализм и всех реакционеров следует рассматривать такими, какими
    они являются на самом деле — бумажными тиграми. На этом основывается
    наша стратегическая идея. В то же время они являются живыми,
    железными, настоящими тиграми, они пожирают людей. На этом
    основывается наша тактическая идея.

    Наша стратегия состоит в том, чтобы одному биться против десяти,

    наша тактика — в том, чтобы десяти биться против одного. Это — один из
    основных законов, обеспечивающих нам победу над врагом.
    Малым числом мы побеждаем большое — так заявляем мы силам,
    господствующим над всем Китаем. Вместе с тем большим числом мы
    побеждаем малое — так заявляем мы отдельной части противника, с
    которой сталкиваемся на поле боя.

    До сих пор у нас еще немало таких людей, которые рассматривают
    отдельные формулировки, взятые из марксистско-ленинской литературы,
    как готовую чудодейственную панацею, полагая, что достаточно ее
    приобрести, чтобы без всякого труда излечивать все болезни. Это —
    невежество людей незрелых. Среди таких людей мы должны вести
    просветительную работу. Всякий, кто рассматривает марксизм-ленинизм
    как религиозную догму, является именно таким невежественным человеком.
    Такому нужно прямо сказать — твоя догма ни на что не годится. Маркс,
    Энгельс, Ленин, Сталин неоднократно повторяли, что их учение не догма,
    а руководство к действию. Догматики же как нарочно забывают это
    важнейшее положение. Китайские коммунисты лишь в том случае смогут
    считать, что они осуществляют соединение теории с практикой, если они
    сумеют, исходя из марксистско-ленинских позиций и применяя
    марксистско-ленинский подход и метод, умело пользуясь учением Ленина —
    Сталина о китайской революции, сделать шаг вперед и на основе
    серьезного изучения истории и революционной действительности Китая
    создать во всех областях теоретические труды, отвечающие потребностям
    Китая. Можно хоть сто лет на словах проповедовать соединение теории с
    практикой, но если не связывать теорию с практикой на деле, то от
    такой проповеди никакой пользы не будет. Ведя борьбу против
    субъективного, однобокого подхода, мы должны разбить догматизм с его
    субъективностью и однобокостью.

    Если взять последовательность движения человеческого познания, то
    оно всегда постепенно расширяется от познания единичного и
    специфического к познанию общего. Люди всегда познают прежде всего
    специфическую сущность многих различных явлений и только затем могут
    переходить к обобщению, познавать общую сущность явлений. Лишь познав
    данную общую сущность, руководствуясь этим общим знанием и в
    дальнейшем исследуя различные конкретные вещи, которые еще не
    исследованы или исследованы неглубоко, и найдя их специфическую
    сущность, можно пополнить, обогатить и развить знание данной общей
    сущности, не допуская, чтобы это знание общей сущности превратилось в
    нечто окостенелое и мертвое.

    

    Страницы: 1 2 3

  • ПОЛИТИКА

    Великий исторический документ

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Мао Цзе-Дун: Великий исторический документ

    Эта армия всегда бесстрашно идет вперед. Она полна решимости
    одолеть любого врага, сама же она никогда не покорится врагу.

    Народно-освободительная армия всегда была и будет боевым отрядом.
    Даже после победы во всей стране она будет оставаться боевым отрядом в
    течение целого исторического периода, до тех пор пока в стране не
    будут уничтожены классы, а в мире будет существовать
    империалистическая система. Тут не должно быть никаких недоразумений и
    колебаний.

    Коммунист должен быть искренним, преданным и активным, интересы
    революции должны быть для него дороже жизни, он должен подчинять
    личные интересы интересам революции; всегда и везде он должен
    отстаивать правильные принципы, вести неустанную борьбу против всяких
    неправильных взглядов и поступков и тем самым крепить коллективизм в
    жизни партии и связь партии с массами; он должен заботиться об
    интересах партии и масс больше, чем о своих собственных интересах,
    заботиться о других больше, чем о себе. Только такой человек достоин
    называться коммунистом.

    Мы стоим за активную идеологическую борьбу, так как она
    представляет собой оружие, при помощи которого достигается внутреннее
    сплочение партии и других революционных организации, обеспечивающее их
    боеспособность. Каждый коммунист, каждый революционер должен
    пользоваться этим оружием.

    Враг сам по себе не исчезнет.

    В ходе нашей борьбы мы раз и навсегда покончим с феодальным
    гнетом, существовавшим тысячелетиями, и с империалистическим гнетом,
    длившимся свыше ста лет.

    Чтобы свергнуть ту или иную политическую власть, всегда
    необходимо прежде всего подготовить общественное мнение, проделать
    работу в области идеологии. Так поступают революционные классы, так
    поступают и контрреволюционные классы.

    Необходимо всемерно избегать односторонности и ограниченности.
    Необходимо выступать за материалистическую диалектику, против
    метафизики и схоластики.

    Империализм и все реакционеры — бумажные тигры.

    Коммунизм — это цельная идеология пролетариата и вместе с тем —
    это новый общественный строй. Эта идеология и этот общественный строй
    отличны от всякой другой идеологии и от всякого другого общественного
    строя и являются наиболее совершенными, наиболее прогрессивными,
    наиболее революционными, наиболее разумными во всей истории
    человечества. Феодальная идеология и общественный строй уже сданы в
    музей истории. Идеология и общественный строй капитализма в одной
    части мира (в СССР) уже тоже сданы в музей, а в остальных странах еле
    дышат, доживают последние дни и скоро попадут в музей. И только
    идеология и общественный строй коммунизма, не зная преград, с
    неодолимой силой распространяются по всему миру, переживая свою
    прекрасную весну.

    Реакционеры всех мастей стремятся уничтожить революцию путем
    убийств, они считают, что чем больше будет убито людей, тем меньшими
    будут силы революции. Однако, в противоположность таким реакционным,
    субъективистским желаниям, фактом является то, что чем больше
    реакционеры убивают людей, тем больше силы революции, тем ближе к
    гибели реакция. Это — непреодолимый закон.

    Социалистический строй в конечном счете заменит капиталистический
    строй — это объективный закон, независимый от воли людей. Как бы
    реакционеры ни пытались затормозить движение колеса истории вперед,
    революция рано или поздно произойдет и неизбежно одержит победу. У
    китайского народа есть выражение, характеризующее поступки некоторых
    глупцов: «Подняв камень, себе же отшибают ноги». Именно такими
    глупцами и являются реакционеры различных стран. Репрессии, проводимые
    ими в отношении революционных народов, в конце концов могут лишь
    стимулировать еще более широкую и еще более бурную народную революцию.
    Разве всякого рода репрессии русского царя и Чан Кай-ши против
    революционных народов не сыграли такой стимулирующей роли в отношении
    великой русской революции и великой китайской революции?

    Всякий, кто стремится поживиться на чужой счет, обязательно
    кончает плохо!

    Если говорить о нашем желании, то мы не хотим воевать ни одного
    дня. Однако если обстоятельства вынудят нас воевать, то мы в состоянии
    вести войну до конца.

    Непременно наступит день, когда американские реакционеры
    обнаружат, что против них выступают все народы мира.

    Я полагаю, что американский народ и народы тех стран, которым
    угрожает агрессия со стороны США, должны объединиться для борьбы
    против наступления американских реакционеров и их прихвостней в
    различных странах. Только одержав победу в этой борьбе, можно избежать
    третьей мировой войны, в противном случае она неизбежна.

    Атомная бомба — это бумажный тигр, которым американские
    реакционеры запугивают людей, с виду он кажется страшным, а на самом
    деле вовсе не страшен. Конечно, атомная бомба — это оружие массового
    истребления, однако исход войны решает народ, а не один-два новых вида

    оружия.

    Все реакционеры — это бумажные тигры. С виду реакционеры страшны,
    но в действительности они не так уж сильны. Если рассматривать вопрос
    с точки зрения длительного периода времени, то подлинно могучей силой
    обладают не реакционеры, а народ. На чьей же стороне была подлинная
    сила в России до Февральской революции 1917 года? Внешне казалось, что
    сила была на стороне царя, однако одного порыва ветра Февральской
    революции было достаточно, чтобы смести его. В конце концов, сила в
    России оказалась на стороне Советов рабочих, крестьянских и солдатских
    депутатов. Царь оказался всего-навсего бумажным тигром. Разве в свое
    время Гитлера не считали очень сильным? Но история показала, что он
    был бумажным тигром. Так обстояло дело с Муссолини, так обстояло дело
    и с японским империализмом. И наоборот, силы Советского Союза и
    любящих демократию и свободу народов различных стран оказались
    значительно более могучими, чем люди предполагали.

    Преимущество на нашей стороне, а не на стороне врагов.

    После победы во второй мировой войне американский империализм
    вместе с его прихвостнями в различных странах пришел на смену
    фашистской Германии, Италии и Японии и бешено готовит новую мировую
    войну, угрожает всему миру. В этом отражается крайнее загнивание
    капиталистического мира и его страх перед приближающейся гибелью. Этот
    враг все еще силен, поэтому все революционные силы в каждой стране
    должны сплотиться, революционные силы всех стран должны сплотиться,
    должны создать антиимпериалистический единый фронт во главе с
    Советским Союзом и следовать правильной политике, в противном случае
    победа невозможна. У этого врага слабая основа, в его стане происходит
    распад, он оторван от народа, и ему не избавиться от экономического
    кризиса, следовательно, его можно победить. Было бы величайшей ошибкой
    переоценивать силы врага и недооценивать силы революции.

    Следует выступать против переоценки сил врага. Так, например,
    боязнь перед американским империализмом, боязнь перенесения военных
    действий на территорию гоминьдановских районов, боязнь ликвидации
    компрадорско-феодального строя, осуществления раздела помещичьих
    земель и конфискации бюрократического капитала, боязнь длительной
    войны и т.п. — все это является неправильным. Мировой империализм и
    господствующая в Китае чанкайшистская реакционная клика уже прогнили и
    лишены перспектив. У нас есть основания пренебрегать ими; мы уверены и
    убеждены в том, что одержим победу над всеми внутренними и внешними
    врагами китайского народа. Однако в каждом частном случае, в каждом
    конкретном вопросе борьбы (будь то военная, политическая,
    экономическая или идеологическая борьба) ни в коем случае нельзя
    пренебрегать врагом, наоборот, нужно относиться к нему со всей
    серьезностью и сосредоточивать все силы в битве с ним, и только таким
    образом можно одержать победу. Правильно указывая на то, что в целом,
    в стратегическом отношении нужно пренебрегать врагом, мы отнюдь не
    должны в каждом частном случае, в каждом конкретном вопросе также
    пренебрегать врагом. Если мы в целом переоценим силы врага и, поэтому,
    не осмелимся свергнуть его, не осмелимся завоевать победу, то мы
    допустим правооппортунистическую ошибку. Если в каждом частном случае,
    в каждом конкретном вопросе мы не будем соблюдать осторожности, не
    будем придавать большого значения искусству борьбы, не будем
    сосредоточивать все силы в битве, не будем обращать внимания на то,
    чтобы завоевать всех союзников, которых нужно завоевать (середняков,
    самостоятельных ремесленников и мелких торговцев, среднюю буржуазию,
    учащихся, учителей, профессоров, рядовых интеллигентов, рядовых
    государственных служащих, людей свободных профессий и просвещенных
    шэньши), то мы допустим «лево»-оппортунистическую ошибку.

    В 1946 году, когда Чан Кай-ши начал наступление против нас,
    многие наши товарищи и весь наш народ беспокоились о том, сможем ли мы
    выиграть войну. Меня тоже волновало это. Но у нас была уверенность. В
    то время приехала в Яньань одна американская журналистка по фамилии
    Анна Луиза Стронг. В беседе с ней я затронул много вопросов: и о Чан
    Кай-ши, и о Гитлере, и о Японии, и о США, и об атомной бомбе и т.д. Я
    тогда сказал, что все так называемые могучие реакционные силы на самом
    деле представляют собой всего лишь бумажных тигров, ибо они оторваны
    от народа. Посмотрите, разве Гитлер не был бумажным тигром? Разве с
    ним не было покончено? Я тоже говорил, что русский царь был бумажным
    тигром, китайский император был бумажным тигром, японский империализм
    был бумажным тигром. Ведь со всеми ими было покончено. С американским
    империализмом еще не покончено, у него есть и атомные бомбы. Но я
    думаю, что с ним также будет покончено, он тоже является бумажным
    тигром. Чан Кай-ши был в свое время очень сильным, его регулярная
    армия насчитывала более 4 миллионов человек. Тогда мы находились в
    Яньане. А сколько было в то время в Яньане населения? 7 тысяч человек.
    А сколько у нас было войск? Всего 900 тысяч партизан, причем они были
    полностью разбросаны в нескольких десятках опорных баз, отрезанных
    друг от друга Чан Кай-ши. Однако мы говорили, что Чан Кай-ши является
    не чем иным, как бумажным тигром, и мы непременно победим его. Во имя
    борьбы с врагом, в течение длительного времени у нас складывалось
    такое понятие, что в стратегическом отношении мы должны презирать всех
    врагов, а в тактическом отношении должны уделять всем врагам серьезное
    внимание, то есть в целом мы непременно должны презирать врагов, а в
    каждом конкретном случае мы непременно должны уделять им серьезное
    внимание. Если в целом не презирать врагов, то мы можем совершить
    оппортунистические ошибки. Когда жили Маркс и Энгельс и их всего было
    двое, они тогда уже заявили, что капитализм во всем мире будет
    свергнут. Однако в конкретном случае, в отношении каждого врага в
    отдельности, если ему не уделять серьезного внимания, то мы совершим
    авантюристические ошибки. Войну можно вести лишь отдельными
    операциями, врага можно уничтожать лишь по частям, заводы можно
    строить лишь по объектам, землю крестьянин может вспахивать лишь по
    участкам. То же самое можно сказать и о еде. С точки зрения стратегии
    нам еда нипочем: мы готовы поесть всю пищу. Но в конкретном случае,
    когда кушаешь, то глотаешь пищу частями и не можешь проглотить сразу
    все явства со стола. Вот это и называется решать каждый вопрос в
    отдельности, а в военной литературе это называется разгромить врага по
    частям.

    Страницы: 1 2 3