• ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    взгляд, малиновые губы.
    12 Однако Аттила, принадлежавший к финской или урало-алтайской расе,
    изображается Иорнандесом с приплюснутым носом, маленькими впалыми глазами,
    огромной головой и темным цветом кожи.
    13 Кошут походил внешностью на гунна и гордился этим. Но были ли большие
    основания для такой гордости?
    14 Familles eugeniques, составляющие как бы этническую аристократию.
    15 Германские народы или считающие себя таковыми обвиняют кельтские расы в
    нечистоплотности, но как объяснить в таком случае, что галлы изобрели мыло? По
    свидетельству Аммьена Марцелина они, напротив того, обращали большое внимание на
    уход за своим телом, и их никогда нельзя было увидеть одетыми в грязные
    лохмотья.
    16 Известно, что галльские друиды пользовались, по свидетельству Цезаря, важными
    преимуществами: они были освобождаемы от военной службы и от всех налогов; они
    имели право запретить совершение жертвоприношения, т. е. подвергнуть настоящему
    отлучению. Все друиды, включая сюда и их высших членов, были выборные. Для
    избрания требовалось длинное подготовление, так как обучение было только устное
    и продолжалось, как говорят, двадцать лет. Наука друидов славилась в древности;
    но этому нельзя придавать большого значения: известно, как древние увлекались
    всеми иноземными тайнами. Во всяком случае друиды изготовляли законы и судили
    большинство тяжб и преступлений. Цезарь прибавляет, что они обучали юношество,
    объясняя ему «течение звезд, величину мира и земель, силу и могущество богов».
    Они в особенности внушали ему, «что душа не умирает, но после смерти переходит в
    тело другого». Цезарь вероятно заблуждался относительно последнего пункта, если
    только какие-нибудь более ученые друиды не познакомились на юге Галлии с
    греческими и пифагорейскими доктринами. Но идея метампсихоза противоречит всему,
    что социология сообщает нам о верованиях первобытных народов вообще и галльских
    в частности.
    17 Когда галлам случалось быть недовольными Римом, им отвечали, указывая на их
    вековых врагов, германцев, всегда готовых перейти Рейн: «В Германии существуют
    те же причины, что и прежде, вторгнуться в Галлию (так говорил им Цериалий):
    любовь к деньгам и удовольствиям, желание переменить место, германцы всегда
    будут рады покинуть свои болота и пустыни и броситься на плодородную Галлию,
    чтобы завладеть вашими полями и поработить вас самих». Действительно, Рим уже
    спас южную Галлию от страшного нашествия кимвров и тевтонов. Когда Цезарь
    вступил в Галлию, разве он не был призван самими галлами? Если эдуены обратились
    к нему за помощью, то только потому, что свевы уже перешли Рейн, и Ариовист уже
    называл Галлию «своей». «Необходимо случится, — говорил один галл,— что через
    несколько лет все галлы будут изгнаны из Галлии и все германцы перейдут Рейн,
    потому что германская почва не может сравниться с галльской, а также и образ
    жизни обитателей этих стран». Таким образом честолюбие Цезаря было полезно самой
    Галлии, так как охраняло ее от германского варварства.
    18 Известны слова Вольтера: «Через какой бы город вы ни проезжали, будь то во
    Франции, в Испании, на берегах Рейна или в Англии, вы везде встретите добрых
    людей, которые будут хвастаться тем, что у них был Цезарь. Каждая провинция
    оспаривает у соседней ту честь, что она первая получила от Цезаря удар плетью».
    Все народы восхищаются теми, кто их хорошо наказывает, будут ли то кельты или
    германцы.
    19 Некогда, писал Страбон в первом веке по Р. Х., галлы думали более о войне,
    чем о труде. «Теперь, когда римляне заставили их сложить оружие, они принялись с
    тем же жаром обрабатывать свои поля, они с той же охотой усвоили более
    цивилизованные нравы». По словам Плиния, римляне смотрели на галлов, — так же
    как и на греков, — как «на самый промышленный народ». В конце первого века
    Иосиф говорил о Галлии: «Источники богатства выходят там из глубины почвы и
    разливаются потоком по всей стране». И он желал своим восточные компатриотам
    быть «храбрыми, как германцы, искусными, как греки, и богатыми, как галлы».
    20 Что касается до природного вкуса к искусствам, то он обнаружился у галлов, в
    замечательных произведениях, немедленно же после того, как они познакомились с
    римскими образцами. Сначала они довольствовались доведенным до совершенства
    подражанием скульптуре их предшественников; в стеклянных, металлических и
    мозаичных изделиях они скоро сделались настоящими мастерами.
    21 После завоевания, как и до него, галлы всегда проявляли ту же любовь к
    опасностям и битвам. Они доставляли римским армиям наиболее смелых пехотинцев и
    наиболее стойких всадников. В конце империи только они одни умели сражаться; ими
    были даны последние упорные сражения германцам и персам. «Они хорошие солдаты во
    всяком возрасте, — говорит Аммьен Марцелин; — юноши и старики несут службу с
    равной энергией, их тела укреплены постоянными упражнениями, и они презирают
    всякие опасности». По словам поэта Клавдиана, галлов побеждает не сила, а
    случай: Sitgue palam Gallos casu, non robore vinci.
    В последние дни империи, когда государи хотели иметь солдат, которые не были бы
    варварами и вместе с тем не отступали бы перед врагом, они требовали их у
    Галлии, «этой страны сильных людей, мужественно относящихся к войне».
    22 По мнению Фюстель де Куланжа, существует аналогия между отношением патронов и
    клиентов в древнем Риме и Галлии и крепостным правом германцев; между медленной
    революцией, обратившей клиента в арендатора, а потом собственника земли, и
    революцией, обратившей феодальных крепостных сначала в связанных определенными
    обязательствами по отношению к помещику, а затем в крестьян собственников; между
    преобразованием армии в древних республиках, после того как в нее вошел плебс, и
    преобразованием армии средних веков после учреждения коммун; между самими
    коммунами, основанными на развитии благосостояния среднего класса, и древней
    демократией, возникшей благодаря торговле и замене недвижимой собственности
    движимой.
    23 Сын великого Фихте писал: «То, что отличает французов в их научной
    деятельности и что глубже, чем обыкновенно думают, связано с верной оценкой
    истины, — это ясность, гармоническая законченность идеи, строгость изложения,
    точность определений… Поскольку французы усваивают наши теории, постольку мы
    можем судить с внешней стороны о степени ясности и научной законченности этих
    теорий: они первые и неоспоримые судьи ясности, зрелости и точности идеи».
    Введение к французскому переводу «Способа достигнуть счастливой жизни», стр. 4,
    6.
    24 Извлекаем из Этимологического Словаря Браше следующую статистику современного
    французского языка: 1) слов неизвестного происхождения — 650; 2) слов
    латинского корня — 3,800, германского — 420; греческого — 20; кельтского —
    20; 3) итальянских слов — 450; провансальских — 50; испанских — 100; немецких
    — 60; английских — 100; славянских — 36; семитических — 110; восточных —
    16; американских — 20; 4) исторических слов — 105; 5) звукоподражательных —
    40. Итого — 5.977. Если вычтем из 27.000 слов, содержащихся в Академическом

    Словаре, эту цифру 5.977, то останется 21.000 производных слов, образованных или
    народом, путем развития коренных слов, или учеными, путем заимствований из
    греческого и латинского языков.
    25 Венедей (Venedey), в своей книге Les Allemands et les Franзais, d’apres
    l’esprit de leur langue et de leurs proverbes, говорит: «язык — это народ», и
    он находит, что во французском языке менее свободы и поэтического чувства, чем в
    немецком. Затем, основываясь на изучении языка, он прибавляет: «Француз обладает
    чувством своего права; немец — чувством лежащей на нем задачи; француз скорее
    решается и более точен, нежели немец; он деятельнее и счастливее… Французы
    говорят: я зарабатываю мой хлеб, тогда как в Германии надо его заслужить.
    Француз знает, немец может; один знает язык, знает (умеет) сделать что-нибудь,
    знает (умеет) молчать; другой может говорить на известном языке, может сделать
    что-нибудь, может молчать». Venedey мог бы прибавить, что из этих двух языков
    один проявляет более интеллектуальности, другой — большее преобладание воли и
    силы над разумом».
    26 В таком, например, роде: «Временное правительство республики, убежденное, что
    величие души — высшая политика, что всякая революция, произведенная французским
    народом, должна служить санкцией новой философской истины, и т. д., и т. д.,
    декретирует».
    27 К комическому и сатирическому жанру примыкают фаблио и Поэма о Ренаре-лисе; в
    них, без сомнения, много злой наблюдательности, критического чутья, веселья и
    ума; но на один такой фаблио, как Гризеледис, сколько мерзости во всех значениях
    этого слова! Мы обязаны галльскому уму Ренье, Мольером, Лафонтеном и Вольтером,
    но это не мешает ему быть слишком часто позором Франции.
    28 Во время своей юности Наполеон ненавидел французов, завладевших Корсикой: он
    жалеет о неудавшейся попытке Паоли. Откровенничая с Буррьенн, он сказал: «Я
    причиню твоим французам все зло, какое буду в состоянии причинить». «Он
    презирал, — говорит мадам де Сталь, — нацию, избранником которой желал быть».
    «Мое происхождение, — говорил он сам, — заставляло всех итальянцев считать
    меня своим соотечественником» (Memorial, 6 мая 1816 г.).
    Когда папа колебался приехать короновать его, «итальянская партия в конклаве, —
    рассказывает он, — одержала верх над австрийской, присоединив к политическим
    соображениям следующий довод, ласкавший национальное самолюбие: В конце концов
    это — итальянская династия, которая благодаря нам будет управлять варварами; мы
    отомстим галлам».
    29 Кант замечает мимоходом, до какой степени трудно перевести на другие языки, а
    особенно на немецкий, некоторые французские слова, оттенки которых выражают
    скорее черты национального характера, нежели определенные предметы, как,
    например: «esprit (вместо bon sens), frivolite, galanterie, petit-maitre,
    coquette, etourderie, point d’honneur, bon ton, bon mot, и т. д.». Как видно, мы
    для Канта все еще оставались в XVIII веке.
    30 Так Вольтер называл партию иезуитов.
    31 Луи и наполеон — золотые монеты.
    32 Во Франции, говорит Lagneau, как и в большинстве больших государств, военные
    и политические власти считают своим долгом не собирать, а главное не
    обнародовать сведений о потерях, причиненных войнами; когда же невозможно вовсе
    скрыть этих потерь, они считают долгом ослаблять их значительность, чтобы не
    устрашить население. Каковы бы ни были побуждения, которыми мотивируется это
    утаивание или это смягчение истины, значительная часть смертности, вызванной
    войной, легко смешивается с общей смертностью. Часто она кажется гораздо менее
    действительной, потому что к ней относятся только смертные случаи от ран. Между
    тем во всех войнах, а особенно продолжительных, число убитых на поле сражения и
    умерших от ран гораздо менее числа умерших от болезней.
    Смертность 1871 года, констатированная официальной статистикой, превосходит
    своими громадными размерами все, что мы знаем о самых тяжелых исторических
    эпохах. Приняв во внимание страшное уменьшение нашего народонаселения за эти два
    года войны 1870—1871 гг., можно согласиться с Ланьо, находящим умеренной цифру
    Фурнье де Флэ, который определяет в 2.500.000 человек потерю, причиненную
    двадцатитрехлетними войнами Революции и Империи, не включая сюда жертв террора и
    гражданских войн. Можно даже очень легко допустить вместе с Шарлем Рише, что
    потери от одних войн Империи простирались до 3.000.000 людей, если присоединить
    к умершим солдатам жертв обоего пола, которые должны были погибнуть во время
    двух нашествий, независимо от дефицита, причиненного войною рождаемости. Если,
    говорит Ланьо, мы прибавим цифру потерь за промежуток времени от 1852 до 1869
    г., определенную нами в 356.428 человек (на основании сопоставления числа
    призванных на службу и уволенных солдат) к 1.308.805 французам и француженкам,
    погибшим за период 1869—1872 гг. благодаря бедственной войне 1870 г., то мы
    получим дефицит в 1.500.000—1.600.000 жителей, погибших за период Второй
    Империи, — цифру, также совпадающую с 1.500.000 умерших, которых насчитывает
    Рише за тот же период нашей истории.
    После бедственной войны 1870 г. для Франции снова наступил период мира. Несмотря
    на занятие Туниса, оказавшееся столь убийственным благодаря тифозной эпидемии,
    поднявшей в 1881 г. смертность в экспедиционном корпусе до 61,30 на 1000;
    несмотря на экспедицию в Южный Оран; несмотря на занятие Тонкина, столь
    убийственное благодаря холерной эпидемии, поднявшей в 1885 г. смертность в армии
    до 96 человек на 1000; несмотря на экспедицию на Мадагаскар, в Верхний Сенегал и
    Судан, общая смертность в армии, по-видимому, была не велика. «Однако она
    оказалась бы значительно большей, если бы не продолжали воздерживаться от
    сообщений о многочисленных умерших солдатах экспедиционных корпусов, посылаемых
    в эти отдаленные страны» (Lagneau, Consequences demographiques qu’ont eues pour
    la France les guerres depuis un siecle. Annales de l’Academie des sciences
    morales, 1892).
    33 Искусства, литература и науки нигде не находят так много средств и побуждений
    для работы, так много случаев сделать известными и заставить оценить свои
    произведения. Гениальный человек, говорит Левассер, может родиться где угодно;
    но «полное развитие таланта — удел городов». Если, следовательно,
    художественные, литературные и научные таланты составляют «цвет цивилизации» и
    являются источником социального усовершенствования, то приходится простить
    городам некоторые их невыгодные стороны, принимая во внимание оказываемые ими
    услуги. Иногда города бывают «беспокойны» и при господстве централизованной
    демократии могут дать политике направление, на краю которого зияет бездна, но
    чтобы оценить роль городов, «не следует принимать во внимание лишь один Париж, а
    в Париже — лишь крайности демагогии; необходимо понять великое движение
    социальных идей, которые бродят в них и которые далеко не бесплодны». Это
    движение, так же как искусство и науки, способствует прогрессу цивилизации.
    Если рассматривать нацию как живой организм, то можно сказать, что «деревни
    производят более людей, чем сколько утилизируют, а города поглощают и потребляют
    часть этого излишка, возвращая взамен того нации значительную ценность в форме
    богатства и цивилизации». Чем более совершенны орудия производства и
    экономическая организация, тем более значительную часть населения нация может
    посвятить работе больших городов; «поэтому именно пропорция городского населения
    выше в промышленных государствах, чем в чисто земледельческих, и стремится
    увеличиться в наше время как в старой Европе, так и в молодой Америке».

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    а также о распространении алкоголизма и разврата. Нельзя судить о целой нации по
    романам, печатание которых терпится у нас полицией и против которых мы к
    сожалению не пытаемся воздействовать. Совокупность неблагоприятных
    обстоятельств, не вполне еще определенных и измеренных, не может служить
    основанием для произнесения смертного приговора над нами. Отсюда следует лишь
    заключить о необходимости для Франции, как и для других наций, во-первых, —
    лучшей физической гигиены, способной уравновешивать влияние умственного или
    эмоционального переутомления, во-вторых, — спасительной реакции против
    обезлюдения деревень в пользу городов, и наконец, что всего важнее, — очень
    строгих законов против пьянства и разврата. Успех мер, принятых в Швеции и
    некоторых штатах Североамериканского союза, должен был бы убедить наших
    законодателей, если бы только последние не находились к несчастью под
    политическим вассальством «кабаков». Что касается подстрекательства к разврату
    прессой, то достаточно было бы небольшой твердости со стороны правительства и
    парламента, чтобы положить ему конец: задача в этом случае очень легка, и нам
    непростительно откладывать ее исполнение.
    С психологической точки зрения, по-видимому, не произошло больших изменений во
    французском характере. Возможно, что мы стали положительнее и реалистичнее,
    недоверчивее к чувству, менее восторженны и наивны. За последние двадцать лет,
    несмотря на наши слабости и бедствия, мы обнаружили более рассудительности,
    устойчивости в чувствах, просвещенного патриотизма, терпеливой и настойчивой
    воли. Обвинять нас в непостоянстве и быстром упадке духа сделалось общим местом.
    Но разве мы не обнаружили выносливости и настойчивости в войну 1870 г., которая
    была однако не наступательной, а оборонительной, и сопровождалась не победами, а
    поражениями? В конце концов, завоевательные экспедиции — лишь временное
    безумие, к которому слишком часто нас увлекают наши вожди; при малейшем повороте
    счастья, наш здравый смысл заявляет о своих правах; но в борьбе за целость
    Франции мы не могли решиться, пока не были безусловно вынуждены, потерять одного
    из живых членов нашего отечества. С тех пор, хотя нас признают забывчивыми, не
    перестают говорить об упорстве, с которым мы вспоминаем о наших братьях —
    эльзас-лотарингцах. В чем же нас упрекают, наконец? В мстительности
    оскорбленного самолюбия? В ненависти побежденного к своему победителю? Нет; в
    военной игре мы всегда были достаточно хорошими игроками, чтобы легко мириться с
    поворотами счастья. Но мы считали бы себя обесчещенными равнодушием к правам
    народов и наших соотечественников. Мы не питаем ненависти к Германии, но мы
    любим Францию и чувствуем отвращение к несправедливости.
    Соединение впечатлительности и общительности с светлым и ясным умом, присущее,
    как нам кажется, французскому характеру, не может впрочем обойтись без частых
    противоречий. Этим объясняется, в наших нравах, в нашей истории и политике,
    беспрестанная смена свободы и порабощенности, революции и рутины,
    оптимистической веры и пессимистического упадка духа, восторженности и иронии,
    кротости и насилия, логики и нерационального увлечения, дикости и человечности.
    Очевидно, что равновесие страсти и разума в высшей степени труднодостижимо и
    неустойчиво; между тем к этому именно равновесию непрестанно стремится
    французский характер. Нашим главнейшим ресурсом является страстное увлечение
    рациональными и здравыми идеями. Мы сознаем необходимость этого и нашу
    способность к этому. Мы стремимся укрепить самих себя, привязавшись мыслью и
    сердцем к цели, указанной нам умом и поставленной на возможно большую высоту.
    В подтверждение нашей отсталости и грозящего нам вырождения, наши противники
    особенно настаивают на сходстве нашей впечатлительности и чувствительности с
    чувствительностью и впечатлительностью женщины или ребенка. Но это чисто внешнее
    сходство не должно было бы скрывать от них многих глубоких различий. Назвать
    взрослыми детьми людей, восторженно верующих в идеи и с бескорыстной энергией
    защищающих их, — нетрудно; но разве молодость сердца заслуживает такого
    презрения? Разве «любовь к человеческому роду» — порок? Если бы во Франции не
    было ничего другого, кроме ребяческого, женственного или «плебейского», могли ли
    бы мы в свое время (продолжавшееся века) господствовать над миром благодаря то
    нашему политическому и военному могуществу, то нашему умственному превосходству?
    Нет, мы не можем согласиться с нашими противниками, что отечество Декарта,
    Паскаля, Боссюэ, Корнеля, Мольера, Ришелье и др. представляет собой лишь страну
    взрослых детей. Не всё в нашей истории и в наших действиях легкомысленно и
    суетно, как утверждают это Джиоберти и Леопарди. Если когда и встречаются эти
    недостатки (не всегда отделимые от достоинств, обратную сторону которых они
    составляют), то они зависят не от женского или детского характера французов; они
    объясняются одновременно нашим нервным темпераментом, нашим воспитанием и
    присущей нам общительностью. В самом деле, при сношениях с людьми иногда нельзя
    бывает слишком глубоко захватывать вопрос, слишком настаивать, превращать
    гостиную в аудиторию, а разговор в диссертацию. Подобным же образом, желание
    нравиться другим, добиться их уважения естественно порождает известное тщеславие
    и известное»уважение к личности». Индивидуум уже не ищет в самом себе всего
    своего достоинства и значения, он в значительной степени ищет его в других.
    Точно так же, мягкость нашего характера, наши слабости, погоня за модой и боязнь
    общественного мнения зависят не от того, что мы похожи на женщин, а от того, что
    общественная жизнь требует этой мягкости, этого закругления всех острых краев
    индивидуальности, этой зависимости каждого от общего настроения. Следует ли
    заключить отсюда, как это делают немцы, англичане и итальянцы, что расширение
    общественной жизни имеет необходимым последствием сужение личной и внутренней,
    что, по мере того как развивается одна, атрофируется другая? Да, если понимать
    под общественной жизнью светскую; но составляет ли последняя истинную
    общественную жизнь и не есть ли она лишь ненормальная, извращенная форма ее?
    Лучше понятое общественное существование требует, напротив того, сильной
    индивидуальности и высокого развития личности. Идеал, который составила себе
    Франция, еще не осуществив его в достаточной мере, и к которому она должна
    всегда стремиться, заключается в согласном росте общественной и индивидуальной
    жизни. Ее гений остается так же полезен и необходим миру, как и гений соседних
    наций, не в обиду будь сказано государственным людям, мечтавшим не так давно
    подчинить немецкому господству и немецкому языку Францию севернее Лиона, а
    господству Италии и итальянского языка Францию к югу от Лиона.
    Что касается наших настоящих зол, внушающих столь законное беспокойство, то
    индифферентизм и упадок духа имели бы в данном случае одно и тоже действие и
    были бы одинаково опасны. Ничто так не опасно для народа, как «самовнушение»
    относительно грозящего ему упадка. Постоянно повторяя себе, что ему грозит
    падение, он может вызвать у себя головокружение и упасть. Подобно тому как на
    поле битвы уверенность в поражении делает его неизбежным, национальный упадок
    духа лишает характеры их упругости и обращается в нечто напоминающее настроение
    самоубийцы. Довольствуясь нелепыми словами, вроде: «конец расы», «конец века»,
    «конец народа», люди отдаются общему течению, становятся безучастными, ссылаются

    на бессилие индивидуума в борьбе с роком, тяготеющим над целым народом и даже
    принимающим форму физической необходимости. Мы видели, что в действительности
    этой необходимости не существует. Ренан настаивал когда-то на громадном значении
    расы, в то время как Тэн преувеличивал значение среды; в конце концов оба
    признали в нации — и особенно во французской, более доступной общественным
    влияниям — «духовный принцип», результат «долгих усилий, жертв и
    самоотверженности в прошлом», наследие, полученное нераздельным, с
    обязательством увеличивать его ценность, и принимаемое сознательно путем своего
    рода «повседневного плебисцита». «Мы — то, чем были вы, — говорилось в
    спартанской песне, обращенной к предкам, — и мы будем такими, какими вы
    теперь». То что древние поэты выражали образно, современные ученые могли бы
    повторить от имени самой действительности; но только влияние предков
    увековечивается не одной наследственностью расы и неизменным влиянием физической
    среды, как, по-видимому, думают многие из современных ученых, а также языком,
    воспитанием, религией, законами и нравами. Этот импульс, действующий на таком
    огромном расстоянии и двигающий нами в течение веков, как единая сила,
    вздымающая волны на всем море, не представляет собой лишь слепого влияния
    инстинктов четвертичного периода или окружающих нас материальных факторов; это
    вместе с тем — влияние идей и чувств, развитых цивилизацией и надстраивающих
    над физическим организмом моральный. Если нация представляет собой единый
    организм, то это прежде всего духовный организм. Мы рассмотрели, с
    психологической точки зрения, какова французская душа. Невозможно усматривать
    «сумерки народа» в чрезмерной нервности или ослаблении мускульной системы,
    встречающихся более или менее и у всех других наций. Если умственная жизнь и
    общественные влияния, с их хорошими и дурными сторонами, более преобладают во
    Франции, чем в других странах, а этнические влияния достигли в ней в высшей
    степени неустойчивого равновесия, то в этом столько же основания для надежд, как
    и для опасений. В критические минуты национальный характер со всеми
    обусловливаемыми им благоприятными и неблагоприятными шансами становится прежде
    всего вопросом ума и воли: спасение или гибель нации в ее собственных руках.
    III. Выбор народных героев — факт великой важности в психологии народов.
    Действительно, герои представляют собой одновременно типических представителей
    данной расы и ее идеализованное представление о самой себе. Один немец
    справедливо сказал, что никогда не могло бы существовать нации Наполеонов, но
    что был момент, когда тайным желанием каждого француза было сделаться
    Наполеоном. Этот идеальный Наполеон далеко впрочем не походил на грубого и
    вероломного исторического Наполеона, которого даже в настоящее время, после
    стольких разносторонних исследований, мы еще не знаем достаточно.
    Верцингеторикс, Карл Великий, Людовик Святой, Жанна д’Арк, Винцент де Поль,
    Байярд, Генрих IV, Тюрень, Конде, д’Ассас, Мирабо, Наполеон — вот герои
    Франции, истинное или воображаемое лицо которых всем знакомо. Наиболее популярны
    — Жанна д’Арк и Наполеон, причем из последнего сделали олицетворение
    французской революции и французской славы. Несомненно под влиянием классического
    направления великие люди Франции претерпели большие изменения и приблизились к
    условным героям корнелевских и расиновских героев; но во всяком случае они
    действовали обаятельно на простое и непосредственное народное воображение своим
    мужеством и презрением к смерти, неудержимым порывом и всепокоряющей
    откровенностью, величием души и рыцарским духом, преданностью отечеству или
    человечеству, любовью к «свободе», «просвещению» и «прогрессу». Это — символы
    скорее идеала, живущего в народной душе, чем исторической действительности; но
    нельзя отрицать, что если вы захотите характеризовать этот идеал одним словом,
    вы назовете его идеалом великодушия.
    В глазах некоторых наций, быть великодушным — значит быть «дураком». Без
    сомнения, великодушие должно быть просвещенным и «идеи» являются силами лишь в
    том случае, если они не противоречат действительности. Но народы грешат в
    настоящее время вовсе не избытком любви и преданности к идеям; напротив.
    Скептицизм, утилитарные заботы, нечестность в денежных делах, узкая политика
    партий и интересов, эгоистическая борьба классов — вот с чем необходимо теперь
    повсюду бороться во имя идей. Если бы Франция отреклась от своего культа идеала,
    от своего бескорыстного служения обществу и человечеству, она утратила бы, без
    всякого возможного для нее выигрыша, то, в чем всегда заключалась ее истинная
    моральная сила. Не будем насиловать наших способностей.

    1 De l’Intelligence I, кн. IV, гл. I.
    2 Тард. Законы подражания, гл. III. Что такое общество?
    3 Этот пессимизм оспаривается в пользу несколько преувеличенного нового
    оптимизма Новиковым в его интересной книге о Будущности белой расы.
    4 Приложите один конец большого циркуля ко лбу, а другой к затылку, и вы
    получите длину черепа; затем измерьте циркулем наибольшую ширину черепа по линии
    ушей; частное от разделения ширины черепа на его длину называется черепным
    показателем (l’indice cephalique).
    5 Немецкий антрополог Гольдер так хотел назвать круглоголовых предшественников
    германцев в Германии.
    6 Против этого выставляются следующие возражения: 1) брахицефалия менее
    значительна и менее распространена в Азии, чем в Европе; 2) брахицефалы могли бы
    проникнуть в Европу в бронзовый период, лишь пройдя через Сибирь и Россию, где
    именно в эту эпоху встречаются почти одни долихоцефалы, или же пройдя сквозь все
    население ассирийцев, что исторически невозможно. Наконец, наши растения не
    азиатского происхождения.
    7 Прибавим еще, что, как это доказал Коллиньон, победители обыкновенно занимали
    равнины и долины рек, между тем как побежденные были оттесняемы в горы или на
    самое побережье океана.
    8 Один японский антрополог предполагает, что высшие классы Японии в значительной
    части потомки аккадийцев, близко стоящих к халдеям. Во всяком случае монгольский
    элемент менее значителен в Японии.
    9 В настоящее время черепной показатель повысился у греков с 0,76 до 0,81.
    10 Немцы указали у Виргилия на следующее описание лица, обладавшего вполне
    германской наружностью и даже носившего германское имя, — Герминия:
    … Catillus Joan.
    Ingentemque animis, ingentem corpore et armis
    Dejicit Herminium, nodo cui vertice fulva
    Caesaries nudique humeri.
    Известно, что франки и германцы завязывали узлом свои длинные волосы, падавшие
    на спину.
    11 Субис (Soubies) издал в Галле (1890 г.) книгу об идеале мужской красоты у
    старых французских поэтов ХП и ХIII вв. Физический идеал отвечает
    аристократическому типу: высокий рост, широкие плечи, развитая грудь, тонкая
    талия, высокий подъем ступни, белая кожа, белокурые волосы, румяные щеки, живой

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    давать возможность дышать им нашим детям48.
    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
    ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ВЫРОЖДЕНИЕ. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
    I. — Изменился ли к худшему наш национальный характер с психологической точки
    зрения за последнее столетие? Это именно утверждается теми, кто, вместе с
    физическим вырождением, обвиняет нас также и в умственном. Так, например, один
    итальянский социолог и один немецкий психиатр одновременно наделяют нас этой
    внутренней болезнью. Но воспользовались ли они для ее констатирования истинно
    «научным» методом? А. де Белла уверен, что поставил диагноз нашего упадка в
    очерке общественной патологии, входящем в его Курс Социологии и напечатанном в
    апреле 1889 г. в превосходном Rivista di filosofia scientifica. По мнению этого
    врача, «патологическим элементом, внедрившимся между различными наслоениями
    французского характера, является преувеличенное самолюбие, совпадающее иногда с
    тщеславием, иногда с гордостью и всегда — с нетерпимостью, жестокостью и
    цезаризмом». Все эти недостатки, прибавляет он, сопровождаются кроме того
    основным противоречием: «в теории — великие принципы, часто опережающие свое
    время; на практике — отсутствие или неустойчивость всяких принципов, не только
    человеческого достоинства, но иногда даже и справедливости». Затем автор
    приводит наш скорбный лист: «1) Тщеславие и гордость. Первая республика во время
    консульства Наполеона I учреждает орден почетного легиона». Обратите внимание:
    автор этого тщеславного изобретения — французская республика, а не «итальянец
    по происхождению», Бонапарт. «Вместо того чтобы окружить себя равноправными с
    ней республиками, первая республика создает ничтожные по размерам республики,
    которыми может располагать по своему усмотрению… например, Цизальпинскую,
    Лигурийскую, Пареенопейскую… Вторая Империя с той же гордостью руководит
    судьбами Европы, третируя Италию, как французскую префектуру». Вот все, что по
    мнению этого автора, Франция сделала для итальянцев во время второй империи.
    «Затем, уничтожив Мексиканскую республику, Наполеон учреждает там империю с
    Максимилианом Австрийским»… «Все французские поэты, не исключая Виктора Гюго,
    называют Париж мозгом всего мира»… Во «всех французских романах» фигурирует
    «согражданин Рошфора, убивающий одним ударом сабли дюжину немцев или итальянцев
    и раскраивающий одним ударом кулака черепа десяти англичан!…». «2)
    Нетерпимость и жестокость. При Людовике XVI парижская чернь убивает Фулона и
    Бертье, и т. д.». Следует классическая картина террора. В итальянской истории
    нетерпимость и жестокость, по-видимому, неизвестны. «В настоящее время Франция
    нисколько не изменилась. На французских митингах не слышно ни одной миролюбивой
    нотки… Когда какая-нибудь сходка в Париже обходится без раненых, то это надо
    считать за счастье». Столь хорошо осведомленный ученый социолог указывает еще на
    «наслаждение, с каким французский народ присутствует при смертных казнях». Далее
    следует еще один важный симптом нашей национальной болезни: «противоречие между
    теорией и практикой. Первая французская республика погубила венецианскую; вторая
    потопила в крови римскую. В настоящее время все без исключения французы требуют
    Эльзас-Лотарингии; но не найдется ни одного человека в целой Франции, который
    согласился бы на возвращение Ниццы и Корсики Италии! Антиклерикальная и
    атеистическая третья республика берет под свое покровительство христиан на
    Востоке». Таковы главные признаки болезни, угрожающей нам смертью. Между тем
    автор этого курса социологии в общем симпатизирует нам: «Франция, — говорит он
    в заключение, — великая нация; в области науки и искусств она стоит в одном
    ряду с первыми европейскими нациями… Франция, прежде всего, народ сильной
    инициативы; вот почему ее падение составило бы непоправимую потерю для Европы».
    Если в христианский период даже философы и социологи по ту сторону Альп имели
    такие сведения и так судили о нашем характере, то можно представить себе, какое
    чудовищное взаимное непонимание царило в массах между двумя соседними нациями!
    Будем надеяться, что оно скоро исчезнет. Думая, что он дает научную картину
    французского характера, де Белла, и не подозревая того, обрисовал нам
    ненормальное состояние итальянского ума за последние годы. Может явиться вопрос,
    не было ли это состояние также «патологическим»? Но нет, оно было просто
    политическим. Приравнивая Корсику к Эльзас-Лотарингии, автор более знакомит нас
    с задними мыслями итальянских правителей того времени, чем с нашими
    собственными. Что касается охраны восточных христиан, то здесь также легко
    угадывается желание Италии взять ее в свои руки и воспользоваться ею в своих
    интересах без малейшей заботы о том, не «противоречило ли бы» это ее антипапской
    политике. Во всяком случае, если бы у нас не было других симптомов психического
    вырождения, то мы могли бы считать состояние своего здоровья удовлетворительным.

    Наиболее серьезные обвинения в вырождении навлечены на нас нашей современной
    литературой, нашими поэтами и романистами. Мы охотно соглашаемся, что декаденты,
    слава которых впрочем уже миновала, вернули нас, как это показал Летурно, к
    литературе первобытных дикарей; к поэзии «междометий», в которой звуки
    составляют все, а смысл не играет никакой роли; к вереницам туманных сравнений и
    образов, причем стихотворение можно читать безразлично, с начала или с конца; к
    повторениям слогов и созвучий и игре словами, характеризующими песни папуасов,
    готтентотов или кафров. Это литература, впавшая в детство. Но кто серьезно
    интересуется этими попытками, большинство которых даже не искренни, а являются
    каким-то добровольным безумием, обдуманным бредом? Нельзя судить о стране по
    тому, что служит забавой немногих пресыщенных и скучающих людей, так же как и по
    какому-нибудь смешному модному фасону.
    Известный обвинительный акт Макса Нордау, по поводу нашей современной
    литературы, не более доказателен, чем и обвинения, высказанные А. де Белла по
    поводу нашего национального характера. По мнению Нордау, наши главнейшие
    болезни, наблюдаемые им впрочем во всей Европе, раскрываются нашими поэтами и
    романистами: эготизм, мистицизм и непристойный лжереализм. Нордау определяет
    мистицизм, как «неспособность к вниманию, к ясной мысли и контролю над
    ощущениями, неспособность, вызванную ослаблением высших мозговых центров». Может
    ли быть что-нибудь ненаучнее этой фразеологии, заимствованной у естественных
    наук? Точно так же, «эгоизм является следствием дурной проводимости
    чувствительных нервов, притупления центров восприятия, аберрации инстинктов
    вследствие отсутствия достаточно сильных впечатлений, и большого преобладания
    органических ощущений над представлениями». Вот почему ваша дочь нема. Какое
    разъяснение можно почерпнуть в этой «нозологической картине», достойной Мольера?
    Разве эгоизм наших поэтов и литераторов сильнее, чем он был во времена Рене и
    Вертера? Во всяком случае он — естественное последствие той недостоверности,
    которой страдают в настоящее время все объективные и безличные доктрины.
    Вследствие отсутствия общей веры, мысль каждого обращается на самого себя;
    патология здесь ни при чем. Что касается непристойного реализма, который мы
    только что сами клеймили и который пользуется безнаказанностью благодаря
    преступному индифферентизму полиции, то перенеситесь в средние века и даже в

    позднейшие; вспомните старую литературу горожан и виллэнов, грубость, коренную
    безнравственность «галльского веселья». Разве не отличалась даже избранная часть
    прежнего общества, наряду со своими добродетелями, бесчисленными пороками? Разве
    литература даже наиболее культурных классов XVIII века была менее
    безнравственной, чем современная? Наконец, в число наших болезней Нордау
    включает, под рубрикой мистицизма, всякое стремление к идеальному миру, всё,
    выходящее из узкого круга положительной науки. Тем, кто говорит, что чистая
    наука оказалась несостоятельной в области морали и религии, он отвечает,
    перечисляя все открытия, касающиеся строения материи, теплоты, механического
    единства сил, спектрального анализа, геологии, палеонтологии, «хромофотографии»,
    «мгновенной фотографии», и т. д., и т. д., и затем восклицает: «И вы не
    довольны!» Нет, мы еще не довольны, так как наше честолюбие выше. Спектральный
    анализ может обнаружить присутствие металлов на звездах, но он ничего не говорит
    нам относительно смысла и цели существования. «Тот, кто требует, — говорит
    Нордау, — чтобы науки невозмутимо и смело отвечали на все вопросы праздных и
    беспокойных умов, неизбежно потерпит разочарование, потому что наука не хочет и
    не может удовлетворить этим требованиям». Прекрасно. Значит, вы признаете, что
    существуют вопросы, на которые положительная наука по необходимости отвечает
    молчанием. Но неужели озабоченность этими вопросами указывает на «праздность и
    беспокойность» ума, даже когда они касаются самого значения и употребления
    жизни? Включать в число мистиков и вырождающихся всех, кому железные дороги и
    телеграфы не доставляют полного удовлетворения ума и сердца, — значит забывать,
    что философия и религия (эта коллективная философия народов) существовали
    всегда, и будут существовать, пока человек не перестанет спрашивать себя: Кто я?
    Откуда я? Что я должен делать и на что надеяться? Этого рода заботы не только не
    указывают на вырождение, но всегда служили признаками эпох обновления и
    прогресса. Когда толпа инстинктивно чувствует настоятельную потребность в учении
    о мире и жизни, — в этом не следует находить какого-либо мистического бреда или
    «неспособности ко вниманию, вызванной ослаблением центров коркового вещества».
    Так как Нордау любит сближать психологию с биологией, то он мог бы найти нечто
    аналогичное в инстинкте, заставляющем повертываться к свету даже живые существа,
    еще лишенные глаз. Отбросьте слабый луч света в воду, в которой плавают
    инфузории; у них еще нет зрительного органа, но они все-таки ощущают свет и
    направляются к нему, как к условию жизни и благосостояния. Еще не вполне
    сознательная толпа, в силу подобного же инстинкта, устремляется ко всякому
    отдаленному лучу света, в котором думает найти предвестника идеала-освободителя.

    В изучении литературы вырождающихся Макс Нордау имел предшественника в лице
    Гюйо, на авторитет которого он впрочем не раз ссылается. Но Гюйо остерегался
    преувеличений и поспешных обобщений; он показал, что искусство должно
    подчиняться закону, заставляющему нас на протяжении четверти столетия и даже в
    более короткий период времени присутствовать при обновлении на одном пункте и
    разложении на другом, «при рассветах и сумерках, когда очень часто нельзя даже
    сказать, наступает ли день или кончается». Теория упадка может, следовательно,
    применяться лишь»к группам писателей, к отдельным частям столетия, к сериям
    тощих и бесплодных годов». Никакое обобщение невозможно в этом случае. Идеи
    быстро следуют одна за другой, наука беспрестанно преобразовывается; как могут
    литературные школы избегнуть этого непрерывного движения? Необходимо меняться и
    обновляться; но гении являются редко, и надо, по выражению Гюйо, «уметь ждать,
    прежде чем объявить, что наступил час непоправимого упадка». Ни забота о форме и
    словах, ни дурной вкус и несвязность идей и образов, ни торжество критического и
    аналитического направления еще не служат достаточными доказательствами упадка,
    так как все эти черты встречаются даже в великие эпохи и у великих гениев.
    Нордау повсюду видит болезни. Если вы мало написали — это признак бессилия;
    если вы много пишете — это симптом графомании. Чтобы вы ни делали — вы
    «вырождающийся». Нордау не подумает о том, что вместе с распространением
    образования и дешёвого книгопечатания, число пишущих роковым образом должно было
    увеличиться. Как могло бы в этой массе печатающихся произведений не оказаться
    нелепостей? Судить о конце нашего века по плохим поэтам — то же, что судить о
    веке Людовика XIV по Прадону и Шаплэну или о всем XIX веке по его первым годам.
    Разве Делилль и псевдо-классики предвещали появление Ламартина и Гюго49?
    Если подражание, как показал Тард, — господствующий принцип деятельности, то
    любовь к перемене — также один из законов общества и индивидуума; а перемена
    может быть переходом от одной крайности к другой. После ясной, веселой и
    поверхностной музыки Адама, Обера и других, стали увлекаться туманной, мрачной и
    глубокой музыкой Вагнера. После господства уравновешенной и рассудительной
    классической литературы, почувствовали потребность в беспорядочной и
    безрассудной. Подобным же образом, после парнасцев, символисты и декаденты
    почувствовали потребность в неопределенном, туманном, неуловимом и
    непознаваемом. В настоящее время в области литературы что-то закончилось и
    что-то начинается. Закончился грубый натурализм; начинается, по-видимому,
    примирение натурализма с идеализмом. Вот все, что можно заключить на основании
    более или менее удачных попыток декадентов и символистов. Французский гений
    далеко еще не исчерпан.
    Впрочем, наряду с хулителями, мы встречаем за границей и благоприятные суждения
    о Франции. Gallia rediviva (Возрождающаяся Галлия) — таково заглавие статьи,
    помещенной в январе 1895 г. в Atlantic Monthly; в этой статье Кон подвергает
    обзору все, что заставляет верить в возрождение французского духа. Особенно
    многозначительным представляется ему, за последние двадцать пять лет,
    пробуждение национального духа, трудолюбие страны, реорганизация могущественной
    армии, быстрый подъем первоначального и высшего образования, а главное —
    прогресс философии и именно идеалистической. Старый материализм почти исчез
    ввиду все возрастающего тяготения к моральными общественным наукам. «Заметны
    усилия со стороны приверженцев всех философских мнений, протестантов, католиков
    и свободных мыслителей, выставить на вид потребность в преданности какому-либо
    идеалу50. Чтобы Франции как нации, пришлось снова вернуться к догматам
    христианства, «в этом можно усомниться; но, без всякого сомнения, Франция ищет
    какой-нибудь идеальной формы вдохновения, свет которого мог бы наполнить
    радостью все искренние сердца; не следует ли встретить эти поиски словами
    глубочайшего религиозного мыслителя Франции — Паскаля: «Ты не искал бы меня,
    если бы уже не нашел»?
    II. — В конце концов мы не могли найти ни в нашем национальном характере, ни в
    наших искусствах и литературе еще столь жизненных, так называемых «научных»
    доказательств нашего вырождения. Некоторые печальные симптомы, как физического,
    так и психического характера, более заметны во Франции, потому что мы опередили
    другие европейские нации. Так например, замедление рождаемости произойдет через
    некоторое время и у них. Что касается поглощения кельто-славянскими расами
    элементов белокурой расы, то оно наблюдается также в Германии и Италии. Даже в
    Англии число брюнетов увеличивается, и этнологи утверждают, что с начала
    исторических времен брахицефализм возрастает там. Невозможно допустить, чтобы
    такое общее явление было непоправимым несчастьем; во всяком случае, если здесь и
    есть этническое «распадение», то оно не составляет особенности нашей страны. То
    же самое следует сказать о росте городов с их выгодными и невыгодными сторонами,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    невозможно обойтись без них. Это заблуждение породило «бедствия». Ложная идея,
    узаконивающая порок и возведенная в принцип, как говорит Кант, самая
    заразительная и опасная из идей-сил.
    Третий период — период алкоголизма в настоящем значении этого слова; «спиртной
    алкоголизм сопровождает винный». Вино вошло в обычное потребление; «это уже не
    случайный напиток, а как бы одно из питательных веществ». Тогда призывается на
    помощь промышленность. Пускаются в ход все вещества, способные к спиртовому
    брожению. Если второй период характеризовался введением в общее употребление
    спиртных напитков, то современный период характеризуется усилением отравления
    благодаря этим новым веществам и распространением этого отравления. Таким
    образом «из индивидуального алкоголизм сделался коллективным». Алкоголизм наших
    отцов представлял собой изолированное зло, не имевшее серьезных последствий; это
    была индивидуальная болезнь; современный алкоголизм — это «болезнь целого вида,
    это — национальное зло».
    Мы думаем, что эта картина совершенно точно рисует положение с точки зрения
    национальной психологии и социологической. В настоящее время по количеству
    потребляемого в чистом виде алкоголя Франция, помещаемая на втором месте, заняла
    бы первое, если бы принимали во внимание перегонку спирта из виноградного сока,
    о которой всегда забывают и которая производится во Франции в больших размерах,
    чем где-либо. Если принять это производство за пятую часть всего, то потребление
    чистого алкоголя достигает во Франции пяти с половиной литров на человека (11,5
    литров водки в 50% против 9,52 литров, приходящихся на человека в Бельгии).
    Но если и нельзя утверждать с достоверностью, что Франция занимает первое место
    по количеству потребляемого чистого алкоголя, то она конечно займет его и далеко
    опередит другие страны, если к чистому алкоголю присоединить алкоголь,
    содержащийся в виноградном вине и сидре, которые потребляются в громадных
    размерах. Совершенно ошибочно утверждение, что эти напитки не вызывают
    алкоголизма: «вино также опьяняет и отравляет, как и водка». Это все равно, как
    если бы не принимать в соображение потребление абсента, на том основании, что
    его редко пьют в чистом виде и почти всегда разбавляют большим количеством воды.
    Наконец, в настоящее время вина в большинстве случаев не натуральны, а
    фабрикуются с помощью спиртов, получаемых заводским способом; сюда идет, между
    прочим, в огромном количестве немецкий спирт, добываемый из картофеля. По всем
    этим причинам Легрэн имеет полное основание принимать в расчет в своей
    статистике количество алкоголя, потребляемого в виде вина и сидра. Он приходит к
    тому выводу, что первое место занимает Франция с ее 14 литрами стопроцентного
    алкоголя. Другие страны располагаются в следующем порядке: Швейцария — 11
    литров; Бельгия — 10,59; Дания — 10,2; Германия — 9,33; Англия — 9,23.
    Неужели борьба в этом случае невозможна? Нисколько. Норвегия, когда-то так
    страдавшая от пьянства, нашла способ в течение тридцати шести лет понизить
    потребление алкоголя с 10 до 3,9 литров на человека, благодаря чему все
    бедствия, связанные с алкоголизмом, стремятся исчезнуть в ней. Ее население
    возросло на одну треть: с 1.300.000 дошло до 1.900.000 жителей. Число осужденных
    преступников упало с 250 на 180 на каждые 100.000 жителей; число получающих
    вспомоществование, в то время как развиваются все формы благотворительности,
    понизилось с 40 на 1.000 жителей до 33. Наконец национальное богатство в течение
    семи лет возросло на одну треть: с 496 крон поднялось до 723.
    Во Франции правительство недавно учредило во всех первоначальных школах
    специальные курсы, имеющие целью показать детям неисчислимые бедствия,
    порождаемые спиртными напитками. Но оплакивая в качестве гигиениста опустошения,
    производимые алкоголизмом, государство в то же время в качестве сборщика податей
    публично радуется развитию пьянства. Чиновники министерства финансов
    констатируют в своих отчетах 1897 года, что алкоголизм не только удержал в 1895
    г. все занятые им позиции в прежних департаментах, но, что еще гораздо важнее,
    департаменты, до тех пор остававшиеся невредимыми, начали находить вкус в
    алкоголе. «Размеры потребления, — читаем мы в официальном докладе, —
    прогрессивно возрастают в южных городах, Ниме, Монпелье, Безьере, Сетте». И
    автор доклада прибавляет следующие характерные строки: «Уже и это возрастание
    составляет результат, которому администрация должна радоваться; но она без
    сомнения могла бы добиться еще большего, если бы ей не приходилось бороться с
    профессиональной контрабандой». Таким образом в Монпелье среднее потребление
    алкоголя, равнявшееся в 1893 г. лишь 3,6 литра, в 1896 г. дошло уже до 5,48
    литров. В Ниме за тот же период потребление поднялось с 4,4 до 5,19 литров; в
    Марселе — с 7 до 8,51; в Ницце — с 4,4 до 5,19; в Авиньоне — с 4 до 6,2.
    Наконец в Сетте, где среднее потребление алкоголя равнялось три года тому назад
    6 литрам, мы находим в 1896 г. великолепную цифру 11,65. В департаментах, уже и
    ранее плативших дань алкоголю, потребление его также возрастает, хотя и не в
    такой быстрой прогрессии, как в областях, упорствовавших до последнего времени,
    но все-таки в размерах, которые могут быть признаны «удовлетворительными с точки
    зрения фиска». Так говорит правительство46.
    В департаменте Сены из 172 сумасшедших 38 страдают алкогольным безумием. К этим
    38 следует еще присоединить 39 выродившихся субъектов, у которых «в огромном
    большинстве случаев степень умственного расстройства пропорциональна их
    склонности к пьянству». В итоге — 77 на 172, не считая случаев эпилепсии и
    общей слабости, причиной которых является злоупотребление алкоголем. Из
    наблюдений доктора Демма, врача бернской детской больницы, вытекает следующий
    вывод: если взять 10 семейств трезвых и 10 пристрастных к алкоголю, то первые
    дают 61 ребенка, из которых 50 нормальных и лишь 6 поздно развивающихся или
    крайне нервных; семьи же, наделенные пьяницами, дают 57 ребят, из которых только
    9 нормальных; все остальные — идиоты, эпилептики, горбатые, глухонемые, с
    наследственным расположением к пьянству, карлики или же умирающие в раннем
    возрасте от общей слабости. Один статистик вычислял, через сколько времени
    страна, в которой алкоголь будет продолжать одерживать свои успехи, окажется в
    таком положении, что для нее будут нужны лишь три учреждения: тюрьма, дом
    умалишенных и госпиталь. Регрессивные видоизменения в потомстве, причиняемые
    алкоголизмом, кончаются к счастью полным вымиранием; но если алкоголизм будет
    захватывать все новых и новых жертв, то что же станется с целой нацией? Гладстон
    имел основание воскликнуть в палате общин, причем его никто не обвинил в
    преувеличении: «Алкоголь производит в наше время более опустошений, чем три
    исторических бича: голод, чума и война. Он выхватывает более людей, чем голод и
    чума, и убивает более, чем война; он хуже чем убивает: он обесчещивает!»
    Социалисты предполагают, что алкоголизм связан с экономическим строем, что это
    — признак глубокой общественной болезни, забвения от которой ищут в вине. Но
    это значит игнорировать тот факт, что из всех стран во Франции рабочий и
    крестьянин менее бедствуют, чем где-либо, и менее нуждаются в том, чтобы искать
    в вине утешения в своих несчастьях. Говорят также, что народ таков, каким мы его
    делаем: его пороки — наши пороки, «которые он созерцает, которым завидует и

    подражает»; если они обрушиваются всей своей тяжестью на нас, то «это только
    справедливо». Не следует однако заходить слишком далеко в этом направлении:
    пьянство не может быть подражанием нашей трезвости; мы не видим также, каким
    путем социалистическое правительство, при котором народная масса обратится в
    верховного повелителя, будет противиться порокам этого повелителя и мешать ему
    пьянствовать. Попробуйте подвергнуть референдуму вопрос о кабаках, и вы увидите
    результат.
    В этом случае также, с алкоголизмом может бороться только моралист с помощью
    законодательства. Неужели Франция останется безоружной, в то время как в Швеции,
    Германии и Швейцарии идет успешная борьба с этим бедствием? Необходимо прежде
    всего отменить гибельный закон 1881 г., который, провозгласив полную свободу
    кабака, создал 100.000 новых питейных заведений. Необходимо, чтобы существующие
    законы о пьянстве и о полицейском надзоре за продажей вина строго применялись;
    чтобы наказания были усилены для рецидивистов; чтобы число питейных заведений
    было уменьшено и патентный сбор с них повышен; чтобы открытие новых питейных
    заведений было запрещено, а старые закрывались бы со смертью их владельца; чтобы
    вредные спирты допускались к продаже лишь по предварительной очистке; чтобы
    ядовитые эссенции были запрещены; чтобы привилегия домашней перегонки спирта
    была отменена; чтобы акциз на алкоголь был повышен, а на безвредные напитки
    понижен; чтобы рабочие жилища были оздоровлены и улучшены; чтобы по всей стране
    раскинулись объединенные местные ассоциации с целью вызвать общее движение
    против алкоголизма; чтобы они боролись повсюду, словом и примером, против того
    упорного предрассудка, что вино придает силы47.
    Кроме разумно понятого интереса, очень важно обратиться к нравственному чувству
    и патриотизму. Было справедливо замечено, что серьезные результаты достигнуты
    лигами трезвости лишь в протестантских странах, где пропаганда ведется
    преимущественно на религиозной почве. Там зло обсуждается не физиологами и
    химиками с научной точки зрения; там люди убеждаются не статистическими данными
    и анализами, а влиянием идей и чувств, идей о достоинстве и судьбах человека;
    чувств, имеющих источником глубочайшие и бескорыстнейшие движения сердца:
    понятие о долге перед всем человечеством, даже более: перед всей вселенной и ее
    принципом.
    Вспомним страницы Канта, где этот великий философ заявляет, что, для того чтобы
    двигать людьми, надо обращаться к самым высоким идеям и самым бескорыстным
    чувствам. Мы все воображаем, что величайшим двигателем человека является эгоизм.
    Но сделайте опыт: нарисуйте привычному пьянице картину его разрушенного
    здоровья, растраченных сил, ожидающей его бедности и преждевременной смерти; он
    скажет вам, что вы правы, тысячу раз правы и чаще всего будет продолжать пить.
    Если же вы, вместо того чтобы обращаться к его чувству самосохранения, пробудите
    в нем более бескорыстные эмоции, любовь к другим, мысли не только о семье, даже
    не только об отечестве, а о всем человечестве; если вы обратитесь в то же время
    к его чувству человеческого достоинства, — вы будете иметь более шансов
    достигнуть прочного результата. Вы поднимаете всего человека на известную
    высоту, откуда он, без сомнения, может снова упасть, но уже не до прежнего
    уровня. Говоря о его личной выгоде, вы еще более сосредоточиваете его мысли на
    нем самом, а голос выгоды скоро будет заглушен голосом страсти или скрытым
    импульсом механической привычки. Мы не хотим сказать, что следует пренебрегать
    теми средствами, которые предлагает наука для умственного просветления; но сила
    науки заключается главным образом в предупреждении зла: когда порочная привычка
    еще не усвоена, отчетливая и холодная картина неизбежных последствий может
    послужить надежным предупредительным средством. Но когда дело идет о том, чтобы
    произвести переворот в душе, уже сбившейся с пути, уже павшей, — надо
    обратиться к более глубоким, истинно философским чувствам. В этом именно и
    заключается сила религиозных идей. Так как мы не можем рассчитывать на
    реставрацию догматов, надо по крайней мере заимствовать у религий их чистейшую
    сущность. Хотя это кажется парадоксом, но главная сила идеи заключается в ее
    философской стороне. Поэтому во Франции, как в стране неверия, орудия
    воздействия должны быть одновременно научными и философскими.
    II. — Упадок воли у народа в значительной степени зависит от упадка нервной и
    мускульной системы, который зависит в свою очередь от большей или меньшей
    распущенности нравов. Разврат, как и пьянство, ведет роковым образом к быстрой
    потере душевного равновесия. Невозможно поэтому отнестись с достаточным
    порицанием к тому развращающему влиянию, какое оказывают в настоящее время
    непристойная печать, которой предоставлена полная свобода, развращающие зрелища,
    выставка порока во всех его формах. Можно даже сказать, что опасно вообще все,
    что возбуждает в народе страсти, какого бы рода они ни были. Действительно,
    многие чувства и склонности носят неопределенный характер, пока они еще не
    сознают ни самих себя, ни своего объекта. Классическим примером этого служит
    смутное желание, пробуждающееся в юноше или девушке, когда они достигают
    возможности любви:
    Voi che sapete che cosa e amor….
    Вы, которые знаете, что такое любовь…
    Но пусть хоть одно слово откроет чувству глаза, определит его, указав ему его
    объект, и страсть немедленно же приобретает силу внешнего и волевого выражения,
    которая может сделаться почти непреодолимой. Тэн, один из величайших
    изобретателей формул, смеется над «формулами»; между тем формулировать страсть
    или искупление — значит придать им одновременно и душу, и тело; из состояния
    смутного стремления они перейдут в состояние ясного сознания. Но что же
    получается, когда не только «формулируют» страсть, но еще и разжигают ее
    всевозможными способами? Страсти, сила которых обратно пропорциональна волевой
    энергии, оказывают огромное влияние на национальный характер так как они
    изменяют наследственно легкие, сердце и мозг. Известно, что всякая эмоция
    сопровождается большей или меньшей пертурбацией во внутренних органах, в
    кровообращении и особенно в том, что можно было бы назвать нервной циркуляцией.
    Отсюда — большее или меньшее нарушение физического, а также и психического
    равновесия, сопровождаемое понижением жизненной и волевой энергии. Всякое
    перевозбуждение неизбежно заканчивается угнетенным состоянием. Результатом этого
    являются все более и более нервные поколения, с детства предрасположенные
    волноваться и тратить силы, без волевой энергии, неспособные настойчиво
    преследовать цель, колеблемые внутренними бурями. Зло существует во всех
    странах, но наша особенно подвержена ему, потому что преобладающий темперамент
    во Франции, как мы видели, интеллектуально-чувствительный. Порнографы, так
    заслуженно бичуемые Максом Нордау, — не «выродившиеся» субъекты, как он
    предполагает; они отлично знают, что они делают; но несомненно, что эти
    промышленники деятельно способствуют вырождению. Литература этого сорта, говорят
    нам, находит читателей не только во Франции, но и заграницей. Правда; но
    иностранные правительства борются со злом, запрещая продажу книг, которые мы
    позволяем выставлять напоказ. Этого рода псевдо-литературный промысел
    существовал во все времена; но ранее полиция ограничивала его заразительное
    влияние. Пусть бу
    дут применены суровые законы, и зло немедленно же исчезнет. Полагаться на то,
    что «свобода» сама сумеет в этом случае сдержать себя, — значит, в сущности,
    посягать на свободу, на право, которое мы все имеем, дышать здоровым воздухом и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    по своим наклонностям и держит его под опекой родителей, часто не превосходящих
    его своей мудростью.
    Среди фактов, противоположных всем предшествующим, фактов, на которые опираются
    предсказания, благоприятные для нашей страны, указывают на заметное уменьшение
    смертности во Франции. В начале этого столетия у нас насчитывалось ежегодно по
    26 смертных случаев на каждую 1000 жителей; в настоящее время их насчитывается
    лишь 22. Таблицы смертности констатируют чувствительное повышение средней
    продолжительности жизни за последние сто лет. Страховые компании убедились в
    этом, понеся известные убытки, и должны были изменить свои тарифы. Врачи
    гордятся такими результатами; но им можно заметить, что, несмотря на прогресс в
    медицине и гигиене, эти результаты не могли бы обнаружиться, если бы мы были
    такой вырождающейся нацией, какой они любят выставлять нас. Во всяком случае
    почти повсюду происходит, благодаря повышению продолжительности жизни, некоторое
    уравновешение предполагаемого понижения жизнеспособности. Правда, остается
    вопрос: не было ли бы выгоднее жить менее долго, но лучше? Но если бы мы жили
    лучше, мы жили бы еще дольше.
    Несмотря на свое понижение по сравнению с прошлым, смертность во Франции
    остается еще очень значительной, если сопоставить ее со смертностью в других
    странах. Она гораздо выше, например, чем в Англии и Бельгии. У нас ежегодно
    умирает до 850.000 человек, а иногда и более; в Великобритании, число жителей
    которой сравнялось в настоящее время с нашим, умирает лишь от 730.000 до
    750.000; следовательно наша смертность превышает смертность Соединенного
    Королевства почти на 200.000 случаев. Если бы нам удалось понизить нашу
    смертность до того же уровня, то, даже и при настоящем проценте рождаемости,
    наше население увеличивалось бы ежегодно на 180.000 душ. Таким результатом не
    следует пренебрегать и необходимо стремиться к нему. В Бельгии смертность также
    слабее нашей: она равняется 18—20 или 21 на 1.000 душ; это составило бы для
    Франции от 760.000 до 800.000 смертных случаев в год, т. е. все еще экономию в
    90.000 и 50.000 смертных случаев, по отношению к настоящему положению.
    Найти объяснение этим цифрам довольно трудно. Некоторые утверждают, что так
    называемая арийская или европейская раса превосходит по долговечности, так же
    как и по силе, «альпийскую» или «кельто-славянскую», а особенно различные
    помеси, которые повсюду отличаются меньшей жизнеспособностью. Согласно этому
    взгляду, долговечие и жизнеспособность преобладают именно в наиболее
    долихоцефальных странах. Но необходимо принять во внимание также и климат, а
    особенно гигиену, уже значительно повлиявшую на уменьшение смертности в Англии,
    Бельгии и у нас.
    Законодатель может многими способами оказывать влияние на процент смертности, и
    гораздо более действительное, чем на процент рождаемости. Укажем на законы,
    касающиеся охранения общественного здоровья, гигиенических условий мастерских,
    квартирных помещений и их удешевления, борьбы с пьянством и надзора за кабаком,
    организации общественного призрения в деревнях, репрессивных мер против
    обольщения, развития сберегательных касс и пр. Серьезная охрана беременных
    женщин и детского возраста была бы одной из наиболее надежных мер, ведущих к
    увеличению населения43.
    Чрезмерная смертность среди детей уменьшает почти на четверть нашу рождаемость.
    Но чем объясняется эта смертность? Бедностью? Нет; тем, что в большинстве
    департаментов кормилицы плохо ухаживают за детьми, выкармливают их на зловредных
    рожках и освобождены от всякого надзора. Чтобы противодействовать этой
    варварской беспечности, Руссель провел в 1874 г. превосходный закон: но он не
    был сделан обязательным. Отсюда произошло то, что он соблюдается лишь в
    некоторых департаментах; большинство же их поступают так, как будто бы его и не
    существовало. В первых детская смертность уменьшилась на две трети; во вторых
    она по-прежнему ужасающих размеров. Думаете ли вы, что такая смертность царит
    лишь на окраинах, в гористых областях и отсталых кантонах? Нет, она встречается
    вблизи центра. Париж ежегодно высылает из своих стен до 20.000 новорожденных,
    которые остаются, в среднем, около двух лет вдали от своих родителей; таким
    образом до 40.000 маленьких парижан постоянно нуждаются в защите. Те из них,
    которые отдаются на воспитание в Сенский департамент, пользуются
    покровительством закона Русселя, за исполнением которого наблюдает полицейская
    профектура; но до 30 или 35 тысяч их, отсылаемые в более отдаленные
    департаменты, попадают в царство административной спячки и вследствие этого
    мрут. В департаменте Эры-и-Луары, где в 1895 г. 3.400 этих парижских детей
    значились в охранительных списках, 390 были возрастом от одного дня до четырех
    месяцев; из этого числа умерло 253, т. е. 64%. Если бы соблюдался закон Русселя,
    умерших было бы менее. Если бы, как требует этого медицинская академия, закон
    Русселя применялся всюду, где это нужно, было бы спасено ежегодно приблизительно
    около 150.000 младенцев.
    Неужели мы так богаты людьми, что можем уничтожать столько детских жизней?
    Неужели этот вопрос не достоин внимания наших великих людей палаты депутатов44?
    Детская смертность особенно свирепствует в фабричных городах. Как показал
    Шейссон, это зависит отчасти от того, что женщины слишком рано принимаются за
    работу после родов. Следуя прекрасному примеру, поданному в Мюльгаузене Жаном
    Дольфусом, значительное число хозяев выдают теперь своим работницам субсидии,
    спасающие одновременно и мать, и ее ребенка и позволяющие ей являться в
    мастерские лишь по восстановлении своих сил. Повсюду заводятся ясли,
    обеспечивающие внимательный уход новорожденным, в то время как их матери заняты
    работой. Лучшим решением было бы в этом случае конечно такое, при котором
    женщина оставалась бы у своего очага, чтобы исполнять обязанности матери и жены;
    но к несчастью этому еще противятся экономические условия современной жизни45.
    Что касается смертности в городах, то ее двумя главнейшими факторами являются
    нездоровые жилища и алкоголизм. «Лачуга, — говорил Жюль Симон, — поставщик
    кабака». Улучшение народных жилищ всегда сопровождается уменьшением смертности.
    В новых домах Пилоди в Лондоне смертность детей упала почти на половину ниже
    своей средней цифры; в Бирмингаме, при средней смертности для всего города в
    2,4%, она понизилась до 1,5% для жильцов Metropolitan Society. «Лишь только
    смертность в каком-нибудь квартале или уголке английского города превысит
    известный процент, — говорит Шейрон, — городские власти приходят в движение и
    путем установленной законом процедуры добиваются разрушения старых домов в этой
    части города».
    Остается рассмотреть последнее средство для увеличения нашего народонаселения:
    натурализацию. Этим путем, как и уменьшением смертности, можно было бы многое
    выиграть. Мирная инфильтрация иностранцев предпочтительнее военного нашествия.
    Если мы не можем населить Францию французами, то лучше населить ее иностранцами,
    чем оставить ненаселенной и безоружной. Без сомнения, слишком быстрый прилив
    новых элементов имеет свои неудобства этнического и даже физиологического
    характера (как мы видели выше); но дело значительно меняется при медленной

    инфильтращи; ее хорошие последствия превышают дурные в стране, которой угрожает
    массовое обезлюдение. Нам нужны прежде всего люди, работники и солдаты.
    В конце концов, закон Спенсера, противополагающий индивидуацию, особенно
    интеллектуальную, плодовитости, содержит в себе значительную долю истины. Но он
    указывает лишь на одну сторону вопроса. Движение народонаселения определяется не
    одной причиной, а сложным соотношением между тремя факторами: 1)
    индивидуальностью; 2) обществом или человеческой средой; 3) средствами
    существования, доставляемыми естественной средой. Нормальный прирост населения
    предполагает равновесие между силами индивидуации, силами обобществления и
    силами производства. Когда слишком развивается индивидуальная жизнь, без
    соответствующего развития коллективной, рост населения падает ниже нормы, если
    только естественная среда не доставляет в изобилии орудий труда и средств
    существования и не обращается таким образом в своего рода специальный
    общественный фонд, широко открытый для всех. Последнее условие невозможно в
    наших старых и переполненных странах; в них крайняя индивидуация, ничем не
    уравновешиваемая, приводит к личному или семейному эгоизму, угрожающему иссушить
    источники коллективной жизни. Следовательно, необходимо поднять уровень
    общественной жизни; а для этого необходимы общественные меры. В этом смысле
    вопрос о народонаселении является не исключительно экономическим, а социальным,
    так как он разрешается соотношением между индивидуальными и общественными
    двигателями, причем последние должны получить перевес. Сами мораль и религия
    являются средствами вызвать в индивидууме соответствующую долю коллективной
    жизни; там же, где этих внутренних средств оказывается недостаточно, приходится
    прибегать к внешним или социальным мероприятиям. Последние несомненно очень
    трудно осуществимы и требуют крайней осторожности; но осторожность — не значит
    равнодушие. Что делаем мы в настоящее время для борьбы против уменьшения роста
    нашего населения, угрожающего самому отечеству и составляющего, вместе с
    алкоголизмом, величайшую из всех национальных опасностей, так как она касается
    существования и могущества нации? Ничего, абсолютно ничего. Мы стоим с
    опущенными руками перед надвигающейся на нас лавиной. Такая апатия настолько же
    преступна, насколько нелепа. Нет ни одного политического, ни даже экономического
    вопроса, который мог бы сравняться по важности и неотложности с вопросом,
    всецело резюмирующимся в выражении: primo vivere (прежде всего будем жить).
    Утверждать, что мы находимся в периоде фатального вырождения, — значит
    обнаруживать, хотя бы и в ученой форме, глубокое неведение бесконечной сложности
    и неизмеримости подобной проблемы. Кроме того, это значит становиться на точку
    зрения, крайне опасную для страны, перед глазами которой ее собственное будущее
    рисуется таким образом в самых мрачных красках. Но, с другой стороны, оставаться
    пассивными, верить в какую-то счастливую звезду, которая без содействия нас
    самих должна обеспечить судьбы отечества, — значит забывать, что отечество
    таково, каким его делают его дети. Другие нации далеко опередили нас, и нам не
    следует слишком медлить, чтобы снова занять прежнее военное, политическое и
    промышленное положение. Хорошие законы, имеющие целью повышение рождаемости и
    справедливое распределение общественных повинностей между семьями, вызвали бы не
    одни материальные последствия; они, как мы видели, оказали бы также моральное
    воздействие, влияя на общественное мнение и на нравы. В современных обществах,
    все более и более усложняющихся, нравы и законы — одинаково необходимые факторы
    и взаимно действуют друг на друга: это как бы жизненный круговорот, все фазисы
    которого необходимы для коллективного организма.
    ГЛАВА ТРЕТЬЯ
    АЛКОГОЛИЗМ ВО ФРАНЦИИ
    I. — Где то время, когда Иоганна Шопенгауэр писала: «нет нации трезвее
    французской. В Германии простолюдин нуждается по меньшей мере в пиве, табаке и
    кегельбане, чтобы ощущать праздник. Во Франции — ничего подобного.
    Прогуливаться среди толпы в праздничной одежде с женой и детьми или с милой
    подругой, раскланиваться с знакомыми, быть изысканно-вежливым с женщинами (ибо
    здесь женщина — все), преподносить цветы той, кого предпочитает сердце, и
    получать в награду благосклонный взгляд, вот все, что нужно французу, чтобы быть
    счастливым, как бог». Было много споров по поводу возрастающего алкоголизма во
    Франции. Оптимисты указывают, что пьянство существовало среди современников
    Шекспира, как и среди современников Расина и Буало, по свидетельству герцога
    Сен-Симона. По сравнению с дворянством и буржуазией того времени, говорят нам,
    наши современные буржуа — образцы трезвости и умеренности. Допустим; но народ?
    Как отрицать ужасающее распространение среди него алкоголизма? На это отвечают,
    что алкоголь действует отупляющим и разрушающим образом на потомство тех,
    которые злоупотребляют им, и что в конце концов останутся лишь одни
    незлоупотребляющие. Может быть; но, в ожидании этого, общество наводнено
    алкоголиками и сыновьями алкоголиков, у которых родительское наследие
    проявляется эпилепсией, туберкулезом и другими болезненными изменениями, часто
    заразительными. Население Вогезов и Нормандии когда-то славилось своей силой и
    ростом; ныне рекрутские комиссии констатируют там быстрое уменьшение роста и
    силы; они не без основания приписывают этот результат необычайному развитию
    пьянства не только среди мужчин, но и среди женщин. Мы не видим, чтобы алкоголь
    оказывался в этом случае, согласно мнению некоторых утопистов-докторов, полезным
    фактором подбора.
    С социологической точки зрения, история алкоголизма может быть разделена на три
    периода, хорошо определенные Легрэном. Первый охватывает те времена, когда во
    Франции употреблялись лишь естественно перебродившие напитки. В эту эпоху
    «пьянство было скорее исключением, нежели правилом». Мужчина, «более
    придерживавшийся чистой воды, чем это думают», пил только вино, когда он
    отклонялся от своего обычного режима. Это вино, за исключением некоторых
    областей, было «с небольшим содержанием алкоголя», и надо было поглотить
    огромное количество жидкости, чтобы почувствовать опьяняющее действие. С другой
    стороны, излишнее и даже умеренное питье вина было скорее «периодическим», чем
    постоянным; употребление вина еще не признавалось первой необходимостью; многие
    охотно обходились без него; следовательно это употребление было весьма
    ограниченным, и люди не считали себя в смертельной опасности от того, что пили
    воду. По всем этим причинам, случаи хронического алкоголизма, когда они
    существовали, обнаруживались поздно, в том возрасте, когда воспроизводительные
    способности ослабевают, и человек уже не оставляет потомства. В период
    образования семьи мужчина был тогда в полной силе, и его дети рождались
    незатронутыми наследственным пороком. Вот господствующий факт в истории древнего
    алкоголизма. Его жертвы оставались «изолированными», и зло было всегда
    «индивидуальным».
    Второй период начинается около времен великого революционного движения и
    заканчивается «появлением на торговой и промышленной сцене настоящих спиртных
    напитков», Возникает «новый общественный орган» — кабак. Вначале он был скорее
    следствием, чем причиной ложной потребности в спиртном возбуждении; но
    мало-помалу, удовлетворяя ее, он ее разжигает, увеличивает и в конце концов
    делается могучей причиной зла. Легрэн резюмирует этот второй период, говоря, что
    он характеризуется введением в общее употребление спиртных напитков. С этого
    именно времени возникает предрассудок, что спиртные напитки гигиеничны и
    необходимы для человека, что гражданину, живущему в современном обществе,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    ребенка равносилен уплате налога. Действительно платеж налога составляет
    денежное пожертвование в пользу защиты отечества или общего национального
    прогресса; но это именно и делает отец, воспитывая ребенка. Так как поддержание
    данной численности населения требует трех детей на каждую семью, то семья, не
    воспитавшая троих детей (все равно, умышленно или нет), не принесла достаточной
    жертвы ради будущего нации. Напротив того, семья, воспитавшая более трех детей,
    понесла «дополнительные издержки», которые должны быть приняты во внимание при
    распределении налогов и государственных льгот.
    «Следовательно, вы хотите наказывать даже непроизвольное бесплодие?» — скажут
    нам. Нисколько; это вы, не соразмеряя обложение со средствами плательщиков,
    наказываете плодовитость. Когда вы стараетесь тронуть нас участью человека,
    которому его нездоровье помешало, несмотря на все его желание, вступить в брак
    или человека, несчастно полюбившего и оставшегося верным своим воспоминаниям, и
    т. д., вы переносите вопрос совсем на другую почву. Лицо, которое не могло или
    не должно было вступить в брак, оказывается тем не менее в более выгодном
    материальном положении, чем отец семейства; следовательно, оно не может находить
    несправедливым, чтобы было принято во внимание положение последнего. Закон, без
    сомнения, должен уважать личную свободу, и мы не принадлежим к тем, кто желает
    косвенными путями понуждать людей к деторождению; но мы хотим, чтобы при
    распределении налогов не относились к людям, как к отвлеченным единицам, не
    принимая во внимание их платежных способностей и их семейных обязанностей, как
    будто можно, даже с математической точки зрения, поставить знак равенства между:
    Павел +1 жена и 4 детей и Петр + 0 жены и 0 детей. Неужели вы будете отрицать,
    что при равных доходах, семья, обремененная детьми, менее состоятельна?
    Уменьшение налога, о котором идет речь, лишь восстановит равновесие, нарушаемое
    в настоящее время фиском, обрушивающимся на многодетные семьи; оно имеет целью
    равенство, а не неравенство.
    Прямые и косвенные налоги, таможня, заставные пошлины, налог на движимость, на
    двери и на окна, патентные сборы, пошлины при переходе имуществ из рук в руки и
    при передаче наследства и т. д. падают тем тяжелее на семью, чем более в ней
    детей. Для многодетных семей большая квартира не роскошь, а необходимость: нужны
    особые комнаты для размещения детей, для отделения мужского пола от женского.
    Соразмерять налог с квартирной платой как внешним признаком богатства, без
    соответствующего вычета по числу детей, — значит побуждать отца семейства к
    бездетности. В настоящее время единственные сыновья несут гораздо менее
    издержек; они должны были бы нести их более. Все нотариальные расходы меньше для
    них, чем для многочисленных наследников. Кроме того, последние могут уплачивать
    их несколько раз: в самом деле, если один из осиротевших умрет (а вероятность
    этого возрастает вместе с числом сирот), его братья и сестры должны будут снова
    уплачивать пошлины с наследства. Эти двойные расходы не уравновешиваются
    никакими дополнительными налогами на единственного наследника.
    Существуют налоги на капитал, а именно взимающие 14% при известных случаях
    передачи наследства. Наш гражданский кодекс не усматривает в этом посягательства
    на право собственности. Все зависит от мотивов и цели этих налогов. Между тем
    невозможно было бы оспаривать справедливости налога, имеющего целью уменьшить
    платежи отцов семейств и увеличить платежи бездетных. В самом деле, дети еще не
    граждане, подобно взрослым, пользующимся всеми правами; следовательно увеличение
    прямых или косвенных налогов, падающее на отца из-за детей, не представляет
    собой законного обложения этих последних, еще несовершеннолетних и
    неправоспособных.
    Таким образом, вы устанавливаете здесь мнимое равенство; заставляя платить по
    столько-то с головы, как будто бы дело шло о рогатом скоте, вы смешиваете детей
    с взрослыми людьми; вы приходите, в сущности, к тому, что наказываете отца за
    имение детей. Если вы не можете выработать лучшей системы налогов, то должно, по
    крайней мере, исправлять несправедливости существующей дополнительными мерами.
    Принцип уменьшения обложения пропорционально числу детей был применен сначала
    очень робко, а затем в немного более широких размерах нынешним министром
    финансов. Следует открыто признать этот принцип42.
    Что касается специального обложения холостяков, то эта мера окажет мало влияния.
    Но по крайней мере будет найдено еще одно законное средство увеличить доход
    казны.
    Экономисты выставляют против этого законодательного и финансового воздействия на
    рождаемость тот аргумент, что оно окажет очень мало влияния. Но оно будет иметь
    косвенное моральное значение, напоминая каждому гражданину о его обязанности по
    отношению к стране, заставляя его задуматься над потребностью для Франции
    увеличить свое население, отрывая его от забот, навеянных необузданным эгоизмом.
    Не следует пренебрегать никакой мерой, если только она справедлива; а в данном
    случае справедливо, чтобы государство установило своего рода санкцию, хотя и
    слабую материально, но поддерживающую право и истину. Было основательно указано,
    что никакая печатная пропаганда не имеет такого влияния, как повестка сборщика
    податей, и что если религиозные чувства в большом упадке во Франции, то
    патриотическое чувство сохранилось в ней, хотя оно еще очень невежественно.
    Надо, следовательно, обратиться к этому чувству и заставить понять всех, каково
    истинное положение Франции, не входя ни в излишний пессимизм, ни в ложный
    оптимизм.
    Необходимо при этом, чтобы государство не считало себя собственником сумм,
    которые будут получаться благодаря повышенному обложению бездетных семей; оно не
    должно присваивать себе этот излишек, но обращать его в особый фонд, специальной
    задачей которого будет оказывать помощь многодетным семьям, не в форме
    благотворительности, а как должное им по справедливости. Таким образом можно
    было бы, как это предлагал Грассери, обеспечить отцам и матерям больших семей
    средства существования в их старости. Государство взыскивало бы эти издержки с
    детей, когда это было бы возможно; в противном же случае оно черпало бы
    необходимые средства из кассы, пополняемой налогами на семьи, не несущие
    родительских забот. По этому случаю напоминали значительное влияние, оказываемое
    на людей перспективой даже очень умеренной пенсии, ожидающей их в их старости.
    До сих пор мы относились с одобрением к мерам, предлагающимся для поднятия
    рождаемости; но некоторые идут дальше: они требуют поставить единственных
    сыновей или дочерей, по отношению к наследству, в то же положение, в каком они
    находились бы, если бы имели братьев или сестер. Если мы признаем принцип
    справедливого уравновешения, то отсюда еще не следует, чтобы государство имело
    право присваивать себе все, что получили бы несуществующие наследники. Очевидно,
    что этот вывод заходит за пределы основной посылки. Мы не можем также
    согласиться с мнением Бертильона, что «институт наследства не имеет другого
    оправдания, кроме того, что он стимулирует труд». Наследство составляет частную
    собственность, которую государство должно уважать, ибо тот, кто сберегал и
    накоплял для своих детей, мог бы истратить все на самого себя. Не следует

    только, чтобы забота о будущем детей доходила до того, что подрывала бы будущее
    всей нации. Государство может вмешиваться здесь лишь в той мере, в какой
    нарушаются его собственные права. Оно не представляет собой «не родившихся
    братьев»; оно представляет коллективные интересы и права перед лицом
    индивидуальных и семейных.
    Для осуществления этого радикального и слишком социалистического проекта,
    пришлось бы отменить всякий налог на наследство в тех случаях, когда родители
    оставляют после себя четверых детей; установить очень слабый налог, например в
    1%, когда родители оставляют троих детей, поднять его до тридцати процентов при
    двух детях и до шестидесяти при единственном ребенке. Эти меры поставили бы
    единственных наследников в то же положение, в каком они находились бы, если бы
    имели братьев. Но подобная система равносильна конфискации, в форме пошлин с
    наследства, трети имущества отца, оставляющего только двоих детей, и двух
    третей, когда он оставляет лишь одного сына. Подобная конфискация государством
    значительной части наследств, даже с похвальным намерением покровительствовать
    повышению рождаемости, была бы и незаконна и недействительна. В Риме
    изобретались тысячи уловок для обхода закона Паппия. Надо считаться с
    значительными утаиваниями, всегда вызываемыми слишком высокими пошлинами на
    наследство.
    У нас перед глазами опыт Англии, где с 1894 г. установлены чрезмерные пошлины на
    наследство, доходящие, при передаче даже по прямой линии, до 3, 4 и 6% со
    средних наследств и до 7 и 8% с колоссальных (от 121/2 и до 25 миллионов
    франков); этот пример говорит далеко не в пользу очень высокого обложения
    наследств. Действительно, отчеты комиссаров по сбору внутренних доходов
    свидетельствуют, что эти драконовские законы не достигают своей цели. В
    последние годы общая стоимость наследств значительно понизилась в Англии
    благодаря именно чрезмерному возвышению пошлин; цифру утаенного имущества
    определяют в 600 миллионов и даже в миллиард франков в некоторые годы.
    Следует также опасаться эмиграции движимых имуществ, которая будет неизбежно
    вызвана всяким драконовским законом. Она уже началась недавно даже под влиянием
    простого ожидания подоходного налога.
    Существуют иные более надежные точки опоры для воздействия в пользу повышения
    процента рождаемости. Отца четверых живых детей следовало бы освобождать от
    всякой службы в запасе, даже в военное время. Бюджетных средств не хватает для
    принятия на службу всего годового контингента рекрутов; нерационально поэтому
    обращаться к жребию для назначения второго разряда этого контингента. «Это
    значит, — говорит Гюйо, — обращаться к неравенству и милости под предлогом
    равенства и права; будущее каждого общества зависит от уменьшения той роли,
    которая предоставлена в нем несправедливой игре случая. Необходимо,
    следовательно, распределить воинскую повинность, падающую на каждую семью,
    сообразно числу ее детей. Всякий моралист согласится со справедливостью этого
    принципа. Из него можно сделать еще тот вывод, что так как военному министру
    приходится ежегодно увольнять после однолетней службы часть контингента армии,
    то первыми должны увольняться женатые». По этому поводу указывают на то, с каким
    ослеплением сыновья буржуазии набрасываются на переполненные кандидатами
    либеральные профессии, чтобы сократить для себя срок военной службы; не лучше ли
    было бы для самих заинтересованных и для всей страны, чтобы право на увольнение
    давалось им браком, особенно — плодовитым? Таким образом, необходимо следовало
    бы провести закон о сокращении военной службы до одного года для женатых
    новобранцев. Требовали также, и не без основания, сокращения, по крайней мере
    наполовину, двадцативосьмидневного и тринадцатидневного периодов, на которые
    призываются состоящие в запасе, для отцов семейств, имеющих троих и более детей.

    В другой области необходимо стремиться к расширению свободы завещания; Франция
    — единственная из больших стран, в которой она до такой степени ограничена. Те,
    кто усматривает социализм во всяком вмешательстве государства, должны были бы
    спросить себя, по какому праву государство вмешивается в этом случае свыше того,
    чего можно требовать от отца на воспитание ребенка и на необходимые затраты по
    его первоначальному устройству. Известное ограничение воли завещателя в пользу
    ребенка справедливо и необходимо; но нет никакой надобности доходить против воли
    отца до обременительного дробления наследства и валового равенства в его
    разделе. Можно понять, что закон заставляет делить между детьми крупную
    собственность; но поддержание во всей их целости средней и мелкой представляет
    большой общественный интерес. Следовательно, часть наследства, которой может
    свободно располагать завещатель, должна была бы быть доведена по крайней мере до
    половины, когда эта часть предназначается ребенку.
    Другое, часто предлагавшееся средство заключается в обеспечении пропитания отцам
    троих детей. Гюйо нарисовал трогательную картину старцев, вынужденных
    выпрашивать у соседей или даже вымаливать по большим дорогам средства
    существования, в которых им отказывают в их собственном доме; он показал, что
    французский закон безоружен против сыновней неблагодарности, проявляющейся не в
    побоях, а в простых оскорблениях. Закон уничтожает дарственные записи, сделанные
    в пользу неблагодарных детей; «но он не может уничтожить того дара, каким
    является само воспитание ребенка, и неблагодарные дети пользуются этим
    положением». Отец должен был бы иметь право по крайней мере на минимум того,
    чего можно требовать от детей, «каков бы ни был их характер». Гюйо желал бы,
    чтобы закон способствовал даже искоренению из разговорного языка таких постыдных
    выражений, как например: «быть на содержании у своих детей», особенно в
    применении к тем, кто широко выполнил свои родительские обязанности. Он желал
    бы, — и не без основания, — чтобы люди приучились смотреть на такого рода
    заботы, не как на случайное бедствие для детей и несчастье, почти позор для
    родителей, а как на последствия и на осуществление юридического права.
    Одной из причин низкого процента рождаемости является все более и более поздний
    возраст вступающих в брак, что кроме неизбежно вытекающего отсюда замедления
    плодовитости, влечет за собой преувеличенную расчетливость и осторожность,
    обыкновенно чуждые молодости. Законодатель является отчасти виновником такого
    понижения числа браков, обусловливая их излишними формальными требованиями и
    предоставляя родителям запрещающую власть. Для некоторого повышения рождаемости
    было бы, быть может, достаточно простого покровительства бракам между молодыми
    людьми. Во Франции очень многочисленны случаи самоубийств влюбленных от двадцати
    до двадцатидвухлетнего возраста, которые умирают, потому что родители не
    позволяют им вступить в брак. Еще больше число предающихся распутству и
    следовательно пребывающих в бесплодии. Из боязни браков, которые позднее могли
    бы повести за собой разводы, закон благоприятствует распутству и бесплодию.
    Родители не желают, чтобы их дети женились молодыми, еще не заняв того
    положения, какое они избирают для них; кроме того, родителям их дети всегда
    кажутся моложе, чем они на самом деле; они смотрят на них, как на маленьких
    детей, когда им уже по сорок лет. По этому поводу приводят слова столетнего
    старца Шеврёля, который, потеряв сына, которому было уже семьдесят лет, сказал:
    «Я всегда говорил, что этот мальчик не будет жить». Указывают также, что закон,
    признающий двадцатиоднолетнего мужчину способным вотировать, оказывать влияние
    на судьбы страны, делать займы, отчуждать и закладывать имущество, вести
    торговлю, обогащаться или разоряться, не признает за ним права выбрать себе жену

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    законами, они будут заполнены иностранцами, и самый великий полководец в мире не
    в силах помешать этому. Придется волей неволей сомкнуться теснее и предоставить
    поглотить себя. Сомнительно, чтобы было достаточно инфильтрации иностранцев и их
    потомства для уравновешения европейского давления; надо думать, что процесс,
    происходящий в недрах этой великой нации, будет ускорен вторжением лавин,
    подобных лавинам 1870 г.».
    Не преувеличивая значения этих угроз, исходящих быть может даже не от настоящего
    немца, а родившегося в Швейцарии, несомненно, однако, что мы никогда не должны
    упускать из вида Германии. Италия, наш другой сосед, также становится все более
    и более опасной для нас, так как она защищена от тех двух великих зол, которые
    подрывают наши силы: систематического бесплодия и алкоголизма. Население Италии
    быстро возрастает и стремится перерасти наше; кроме того, этому населению еще не
    грозит алкоголизм. Благодаря климату и своим хорошим привычкам Италия — самая
    трезвая из больших наций. Прибавьте сюда преимущества живого и гибкого ума,
    терпеливой и настойчивой воли, быстро развивающейся промышленности, торговли,
    стремящейся вытеснить нашу, удивительно искусной политики, не отступающей ни
    перед чем, добивающейся всего, пользующейся всем, находящей способы заключать
    одновременно союзы с Англией и Германией, и вы поймете, что мы должны
    заглядывать не только за Вогезы, но также и за Альпы. Всякий успех наших соседей
    должен служить для нас предостережением. Пусть наш счастливый союз с Россией не
    ослепляет нас насчет грозящей нам опасности и не усиливает нашей апатии. Будут
    ли обращать на нас внимание, когда мы сделаемся сравнительно небольшим народом
    по отношению к значительно возросшим России и Германии и переполненной жителями
    Италии? Будут ли дорожить нашей дружбой, которой ищут в настоящее время? Прочную
    цену союзу с нами может придать только наша сила. Никакое нравственное
    обязательство не может заставить Россию отречься от себя ради Франции. Великий
    славянский народ с очень положительным и реалистическим складом ума не будет
    держаться политики чувства и великодушия по отношению к нам, так же как ученая
    Германия не держалась ее недавно по отношению к Греции. Мы должны следовательно
    рассчитывать прежде всего на самих себя: недостойно Франции оказаться в один
    прекрасный день вассалом другой нации, какова бы она ни была. Всякая страна,
    население которой, вследствие роковых обстоятельств или по ее собственным ложным
    расчетам, будет уменьшаться, в то время как население соседних стран будет
    увеличиваться, приблизится естественным или искусственным путем к тем же
    условиям, в которые превратности истории поставили Грецию, так слабо населенную
    в настоящее время. Французы не должны были бы забывать этого.
    Кроме внешней опасности, систематическое бесплодие вызывает внутри страны
    естественный подбор в обратную сторону, в пользу низших типов, которыми
    пополняется население. Семьи, достигнувшие, благодаря уму и усиленному труду,
    известного благосостояния, и обнаружившие по этому самому, в среднем, известное
    превосходство ума и воли, сами, своим добровольным бесплодием, устраняют себя с
    арены жизни. Напротив того, непредусмотрительность, слабые умственные
    способности, леность, пьянство, умственная и материальная нищета почти одни
    оказываются плодовитыми и берут на себя главную роль в деле пополнения
    населения. Если бы коннозаводчик или гуртовщик поступали таким же образом, то
    что сталось бы с их лошадьми или быками40?
    Без сомнения, наше относительное бесплодие является очень деятельной причиной
    нашего обогащения. Если бы в 1876 г. процент немецкой рождаемости понизился с 40
    на 1000 до процента французской, то число рождений упало бы в Германии с
    1.600.000 до 1.040.000; 540.000 взрослых лиц, издержки воспитания которых,
    считая по 400 франков на человека, составляют для Германии 1.400 миллионов.
    Следовательно, Франция, уменьшая свое народонаселение, экономит ежегодно около
    полутора миллиардов. Экономия разорительная, если справедливы слова Фридриха
    Великого, что «число жителей составляет богатство государства».
    В 1815 г. барон Гагерн писал: «Внутренние ресурсы Франции в виде людей, денег,
    естественных продуктов и предметов обмена, необходимых для ее соседей, таковы,
    что вся соединенная против нее Европа едва ли представляет для нее серьезного
    противника. Чтобы ослабить ее, надо было бы истощить ее ресурсы». Так ли
    благоприятно во всех отношениях наше настоящее положение41? Даже наше богатство
    в конце концов подрывается неподвижным состоянием нашего народонаселения. В
    1867—76 г. наш вывоз достигал, в среднем, 3.306 миллионов; в 1895 г. он
    определялся 3.374 миллионами, т. е. возрос лишь на 68 миллионов. Между тем, за
    это время германский вывоз с 2.974 миллионов франков (средняя цифра за 1872—76
    годы) поднялся до 4.540 миллионов франков (приблизительная цифра за 1896 г.,
    ниже действительной), т. е. возрос на полтора миллиарда. Согласно некоторым
    экономистам, это объясняется тем, что число наших работников не увеличивается;
    вследствие этого они не могут произвести более, чем прежде. В Германии, напротив
    того, число рабочих возросло с 41 до 53 миллионов, т. е. у нее прибавилось 12
    миллионов пар рабочих рук; отсюда — неизбежное увеличение производства. Быть
    может скажут, что оно объясняется отчасти политическим положением Германии? В
    ответ на это указывают на другой пример. Экономическое развитие Австрии, так же
    как и в Германии, идет параллельно с ростом ее народонаселения; между тем
    невозможно утверждать, что она обязана первым славе своего оружия. В 1869—1873
    гг. Австрия вывозила, в среднем, на 1.055 миллионов франков товару (по
    номинальной цене); в 1894 г. эта цифра почти удвоилась (1.988 миллионов). Это
    легко объясняется тем, что она приобрела 9 миллионов новых работников (ее
    население, равнявшееся в 1870 г. 37 миллионам, в настоящее время почти достигло
    50 миллионов). Народонаселение — один из великих источников всякого богатства,
    потому что, по справедливому замечанию Бертильона, и всякое богатство имеет
    своим источником труд, а труд доставляется головой и руками. Население не только
    производит богатства, но оно и истребляет их, вызывая этим потребность в новом
    производстве.
    При равном уровне цивилизации самый умственный труд можно рассматривать как
    функцию числа. При других равных условиях многочисленная нация, если только она
    не подавлена невежеством и бедностью, даст более выдающихся, деятельных и
    предприимчивых умов, более писателей, художников, ученых, государственных людей
    и полководцев. Желая, чтобы дети возвышались и приносили честь их имени, наши
    отцы семейств забывают, что лучшим средством для этого является не ограничение,
    а увеличение их числа, при котором возрастают благоприятные шансы и делается
    возможным подбор.
    Так как и самый ничтожный факт может иногда быть красноречивым, то я позволю
    себе привести следующий пример: пишущий эти строки родился девятым в семье,
    имевшей десятеро детей, семье, бретонской и кельтской по отцу, нормандской и
    германской по матери, одинаково привязанной с той и другой стороны к старым
    традициям, долгу и правилам, неспособной ни на какие сделки с совестью или
    небом. В мальтузианской, утилитарной, скептической или легкомысленной семье,
    преданной деньгам и удовольствиям, этот девятый ребенок не мог бы и явиться на

    свет; между тем из десятерых детей он — единственный оставшийся в живых,
    единственный, которому удалось наконец ценой суровой борьбы и упорного труда
    «пробить себе дорогу». В настоящее время, среди моих философских размышлений,
    мне трудно забыть этот конкретный, личный факт; трудно также без некоторой
    грусти и беспокойства смотреть на быстрое исчезновение во Франции плодовитых и
    вместе с тем держащихся строгих правил семейств, в то время как у соседних
    наций, особенно со стороны севера, востока и юго-востока заботливо
    поддерживается этот старый и сильный тип семьи. Существуют источники физической
    и моральной жизни, с которыми следует обращаться осторожно и иссякание которых
    гибельно. Жизнь — продукт скрытых и молчаливых сил, терпеливо накапливаемых
    временем, не создающихся внезапно по желанию нетерпеливых умов. Чрезвычайно
    опасно было бы для современных народов среди их законного и необходимого
    прогресса внезапно освобождать и одновременно приводить в действие в их недрах
    все разрушительные силы. Революции могут, подобно осеннему урагану, рассеять
    мертвые листья, готовившиеся упасть, и в то же время вырвать с корнем много
    молодых и старых деревьев; одна эволюция способна вызвать своевременно медленное
    поднятие сока, необходимое для весеннего расцвета.
    К военным и экономическим неудобствам медленного роста населения следует
    присоединить все убывающее значение нашего языка на мировой сцене. Было время,
    когда на французском языке говорило 27% европейского населения. В настоящую
    минуту на нем говорят во всем мире лишь 46 миллионов человек (французы,
    швейцарцы, бельгийцы, креолы, канадцы); 100 миллионов говорят на немецком языке;
    115 миллионов на английском, а у 140 миллионов английский язык является
    официальным. Торговые сношения устанавливаются преимущественно между народами,
    говорящими на одном и том же языке; следует жалеть поэтому, что число людей,
    говорящих по-французски, уменьшается. Кроме того, от этого не может не страдать
    и общее влияние Франции.
    Остается рассмотреть вопрос о колонизации, также тесно связанный с проблемой
    народонаселения. На наших глазах происходит в настоящее время прогрессивно
    возрастающее расселение по земному шару человеческого рода, особенно же белой
    расы. Слишком густо населенные страны высылают свои рои занимать новые земли. В
    конце концов должно будет установиться равновесие, и с того дня, когда повсюду
    плотность населения будет одинакова, сила нации будет определяться размером ее
    территории. По мнению экономистов, этим именно и объясняется торопливая
    колониальная политика, заставляющая различные страны под влиянием «смутного
    инстинкта» спешить принимать участие в «погоне за незанятыми еще пространствами
    земли». Но чтобы воспользоваться этими новыми землями, нужно много людей. Между
    тем, если наши соотечественники и начинают теперь эмигрировать, то известно, что
    они менее всего эмигрируют в наши колонии; их привлекает главным образом Южная
    Америка. В наших же колониях мы слишком часто основываем «города, в которых не
    живем», проводим «дороги, по которым не ездим». Мы открываем огромные, ежегодно
    возрастающие кредиты с целью развития во всех наших колониях местных богатств,
    которые не эксплуатируются нами; в некоторых из наших владений, хотя пригодных
    для разного рода промышленности, «число администраторов превышает число
    жителей». Такое положение дела объясняется многообразными и хорошо
    исследованными причинами: с одной стороны, домоседством, присущим французам; с
    другой, — численной слабостью населения, нашими учебными программами, условиями
    военной службы, пристрастием к чиновнической карьере, наконец — климатическими
    условиями наших колоний, имеющими, быть может, наиболее решающее значение. Тем
    не менее колониальная эмиграция необходима для Франции. Если она устранится от
    этого движения, увлекающего соперничающие с ней державы, она подготовит для себя
    неизбежное понижение; она рискует даже потерять место великой державы на
    континенте.
    В Алжире, находящемся совсем близко от нас, живет пока только 260.000 наших
    соотечественников, между тем он мог бы прокормить по крайней мере 10 миллионов.
    Чтоб водворить на алжирской почве эти 260.000 французов, нам пришлось
    пожертвовать не менее чем полутораста тысячами людей и затратить пять
    миллиардов. Наряду с этим статистики указывают нам на множество немцев,
    беспрерывно с начала этого столетия увеличивающих население обеих Америк. С 1840
    по 1880 год Соединенные Штаты приняли на свою территорию более 3 миллионов
    немецких эмигрантов; пусть не забывают также о значительной массе эмигрантов (от
    200 до 230 тысяч ежегодно), которую постоянно высылает Великобритания в свои
    колонии или в Соединенные Штаты. Англия тратит не более 40 миллионов франков на
    свою громадную империю, населенную более чем 350 миллионами душ; мы затрачиваем
    двойную сумму на наших 35 или 40 миллионов колониальных подданных. Здесь, как и
    в других областях, мы страдаем от недостаточности нашего народонаселения,
    которое, слишком малочисленное и слишком увлеченное стремлением к благосостоянию
    и покою, набрасывается на чиновничьи места и громко требует синекур, предпочитая
    их истинно плодотворным занятиям.
    III. — По мнению марксистов все предлагаемые средства морального, религиозного,
    юридического и финансового характера недействительны, потому что «все происходит
    в экономической области». Мы не отрицаем ни капитальной важности этой точки
    зрения, ни полезности социальных реформ, особенно касающихся больших мастерских
    и фабрик, где торжествующее машинное производство гнетет рабочее население и
    вызывает среди него бесплодие, ни необходимости как можно скорее прекратить
    промышленный труд детей и молодых девушек. Но мы не думаем, чтобы для
    постепенного поднятия процента приращения населения необходимо было перевернуть
    весь социальный строй. Не следует пренебрегать ни одной мерой в этом случае. По
    словам Жюля Симона, надо пользоваться одновременно всеми средствами (конечно
    законными), чтобы не рисковать упустить из вида ни одного хорошего.
    На каждую французскую семью приходится в среднем три рождения; на немецкую —
    немного более четырех. Спрашивается: представляется ли возможным побудить
    французские семьи производить на свет одним ребенком более? Задача философа,
    психолога и моралиста сводится к определению того, что можно признать
    правомерным в различных общественных мерах, предлагаемых со всех сторон для
    поднятия процента рождаемости.
    Первое положение, поддерживаемое сторонниками этих мер заключается в следующем:
    «Всякий человек, — говорит Бертильон, — обязан содействовать увековечению
    своего отечества, так же как он обязан защищать его». Нам кажется, что это
    положение неоспоримо и что нравственная обязанность в этом случае очевидна. Но
    вытекает ли отсюда, как это утверждают, право для государства? Здесь начинаются
    затруднения. Нуждаясь в защитниках, государство делает военную службу
    обязательной для всех родившихся и достигших известного возраста; но государство
    не может заставлять граждан производить на свет защитников: оно должно уважать
    личную свободу. Можно лишь утверждать, что государство имеет право требовать
    известного вознаграждения со стороны тех, кто умышленно или неумышленно наносит
    ему ущерб, не способствуя увековечению отечества. Отсюда, как общий тезис, —
    законность более высокого обложения бездетных или недостаточно плодовитых семей.

    Второе выставленное положение таково: самый факт воспитания ребенка должен быть
    рассматриваем как одна из форм налога. Но эта немного двусмысленная формула
    требует разъяснения: нельзя утверждать, что государство требует от нас детей,
    как части налога; можно говорить лишь о том, что факт воспитания уже рожденного

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    русской общины, приносит свой пай38″. Гражданский кодекс, направленный против
    крупной собственности, произвел последствия, не предусмотренные якобы
    непогрешимой мудростью Наполеона. «Введите в действие гражданский кодекс в
    Неаполе, писал он королю Иосифу, и через несколько лет все, не приставшие к вам,
    будут уничтожены; останутся лишь те знатные семьи, которых вы сами сделаете
    вашими вассалами. Это именно и заставило меня прославлять гражданский кодекс и
    ввести его в действие» (Письмо от 5 июня 1806 г.). К несчастью, другое
    последствие, непредусмотренное этим зловещим политиком, заставляет самую
    многочисленную часть нашего населения иметь лишь по одному ребенку на семью, что
    далеко не содействует национальному величию. На конгрессе 1815 г. английский
    дипломат, которому не удалось сузить наших границ в желательных для него
    размерах, воскликнул: «В конце концов французы достаточно ослаблены их законами
    о наследстве». Сохранилось также воспоминание о более недавних и более жестких
    словах, произнесенных в германском парламенте человеком проницательнее
    Наполеона: «Их бесплодие равносильно для них потере ежедневно одного сражения;
    через некоторое время врагам Франции уже не придется более считаться с ней»
    (Мольтке).
    Влияние закона о наследстве не составляет однако ни неизменного правила, ни
    главной причины бесплодия. Во Франции, при действии одной и той же системы,
    рождаемость далеко не одинакова в различных департаментах; кроме того,
    существуют страны, как например, Бельгия, Дания и прирейнская Пруссия, где та же
    часть наследства, т. е. лишь четверть его, предоставлена законом на усмотрение
    завещателя и где рождаемость доходит до 31—39 рождений на 1000 жителей.
    Левассёр, в третьем томе своей книги Population francaise приводит таблицу 11
    государств и провинций, в которых закон не дозволяет завещателю свободно
    распоряжаться по крайней мере половиной наследства и в которых тем не менее
    рождаемость сильнее французской. Но из того, что действие какой-либо причины
    нейтрализуется другими причинами, еще не следует, чтобы она не оказывала своего
    влияния. Во многих странах хотя и принят наполеоновский кодекс в его целом, но
    значительно увеличена свобода завещателя. В Италии он может располагать
    половиной своего имущества, как бы ни было велико число детей. В великом
    герцогстве Баденском и части левого побережья Рейна обычай передавать наследство
    в распоряжение одного лица с обязательством денежной выплаты другим наследникам
    дает возможность избегать раздела имущества.
    Главная причина, стремящаяся ограничить рождаемость, была, как мы думаем, вполне
    выяснена Гюйо; она заключается в еще относительно недавнем упрочении
    капиталистического режима. «Капитал, в его эгоистической форме, — говорит Гюйо,
    — враг увеличения населения, потому что он враг раздела, а всякое умножение
    людей более или менее сопровождается дроблением богатств». Своекорыстная или
    бескорыстная предусмотрительность, вот к чему сводится в конце концов причина,
    сдерживающая рождаемость. Каковы бы ни были экономические, моральные или
    социальные условия, вызывающие эту предусмотрительность, но действует всегда
    именно она; а эта причина, что бы ни говорила школа Маркса, психологического
    характера; даже более: двигателем, в конце концов, является интеллектуальный
    мотив. Сравните рождаемость городов с рождаемостью деревень в средних классах.
    При полевых работах ребенок может быть «естественным и желательным сотрудником»;
    это — лишняя «пара рук, не стоящая почти ничего и могущая принести большую
    пользу». В городах, напротив того, воспитание стоит дорого39. Малодостаточные
    семьи удручаются не столько прямыми, сколько косвенными налогами: таможенными
    пошлинами, заставными пошлинами, пошлинами на сахар и другие предметы народного
    потребления; а эти пошлины возрастают для семьи пропорционально числу детей. Для
    семьи из мелкой буржуазии, существующей на несколько тысяч франков,
    зарабатываемых отцом, второй ребенок часто уже вносит стеснение в хозяйство, а
    третий — бедность. Кроме того большие города значительно облегчают холостую
    жизнь. Тацит замечает, что законы Юлия и Паппия не увеличили ни числа браков, ни
    числа детей, потому что были «слишком большие выгоды» не иметь их (Анналы, кн.
    III, гл. XXV). В новых странах с еще не утилизированной плодородной почвой
    земледельческое население отличается особой плодовитостью. Увеличение числа рук
    совпадает там с желанием обогащения и с потребностью к защите. В наших старых
    странах дети уже не приносят дохода своим родителям, даже при земледельческих
    занятиях. Кроме того, развитие образования, демократических идей, вкус к
    роскоши, более ожесточенная конкуренция в различных профессиях заставляют
    опасаться появления большого числа детей в семье. Во Франции все вакантные места
    в либеральных профессиях, в сфере преподавательской деятельности, торговли и др.
    более чем заняты. Наконец понижение процента, «кризис дохода», делающий более
    трудным праздную жизнь на проценты с капитала, также приводит к ограничению
    числа детей. Настанет несомненно время, когда, как надеются экономисты, дети
    почувствуют необходимость труда, который, при мужественном отношении к нему,
    может оказаться спасением для буржуазии; с своей стороны, отцы, привыкнув к
    мысли, что их сыновья должны сами устраивать свою жизнь, как в Соединенных
    Штатах, и перестав считать себя обязанными обеспечивать им привилегированное
    положение богатства и праздности, будут освобождены от забот, заставляющих их
    ограничивать численность своих семей. Но это время еще далеко от нас. В
    настоящую минуту дороговизна жизни и понижение стоимости денег вызывают крайнюю
    предусмотрительность; возрастающее благосостояние само увеличивает потребности,
    вместо того чтобы насыщать их; потребности возрастают скорее, чем могут быть
    удовлетворены. Исчезновение колонизаторского духа (которым Франция обладала в
    прошлом столетии и которй никогда не покидал Англию с ее густым населением)
    влечет за собой исчезновение еще одного фактора плодовитости. Наконец, закон о
    воинской повинности отдаляет браки и, кроме того, отрывает молодых людей от
    сельских занятий, толкая их в города, где, как мы только что видели, бесплодие
    возрастает.
    II. — Под влиянием всех этих причин в двенадцати французских департаментах
    приходится 3 смертных случая на 2 рождения, причем демография рисует следующую
    схематическую картину положения: когда оба родителя умирают, они оставляют двоих
    детей, из которых один умирает ранее, чем производит потомство. При таком
    положении дела достаточно одного поколения, чтобы разорить страну. В некоторых
    кантонах дело обстоит еще хуже: там одно рождение приходится на два смертных
    случая. Таково положение, стремящееся сделаться общим. В некоторых частях
    Котантена (деп. Ламанша) Арсений Дюмон проследил историю каждой семьи из
    поколения в поколение; в настоящее время из этих семей не остается почти ни
    одной: «немногие пережитки мальтузианства переселились в Париж, чтобы сделаться
    там чиновниками, привратниками, гарсонами в трактирах». Целые деревни
    «представляют собой лишь груду полуразрушившихся домов»; самые бедственные
    войны, пожар, чума не произвели бы более ужасных опустошений. Но между
    насильственным опустошением и мальтузианством, говорят нам, существует та
    разница, что последнее бедствие, медленно уничтожая страну, не доставляет

    никаких страданий ее обитателям: до такой степени верно, что интересы индивидов
    могут быть вполне противоположны интересам общества. «Это, — говорит Бертильон,
    — смерть от хлороформа. Она безболезнена, но это все-таки смерть».
    Смерть, без сомнения, слишком сильное слово. Следует быть очень осторожным в
    своих пророчествах, особенно пессимистических, которые сами стремятся вызвать
    то, что объявляется ими неизбежным. Кто мог бы вычислить, на основании данных
    1801 г., справедливо спрашивает Левассёр, численность населения Европы в 1897
    г.? Оно более чем удвоилось в течение века, потому что промышленной гений Европы
    создал особенно благоприятные для этого экономические условия. Если бы применить
    ретроспективно ту же быстроту удвоения населения к его возрастанию в прошлые
    века, то пришлось бы придти к тому абсурдному выводу, что в 1300 году в Европе
    имелось не более 6.000.000 жителей. Приходится следовательно не доверять
    гипотетическим вычислениям этого рода. К концу XVI столетия в Англии не
    насчитывалось 5 миллионов жителей; к концу XVII века ее население возросло лишь
    на один миллион (16—17%). Английский народ составлял до тех пор преимущественно
    земледельческое население, состоял из мелких фермеров и ремесленников, умеренно
    плодовитых и очень осторожных в заключении браков. Начиная с 1760 г., как это
    доказывает английский экономист Маршаль, были применены научные открытия к
    созданию крупной промышленности; мануфактуры привлекают к себе мужчин, женщин и
    детей, предлагая последним плату, которая могла обеспечить их содержание, а по
    достижении ими десяти или двенадцати лет уже давала излишек. Быстрое расширение
    рынков вызвало тогда необычайную плодовитость. Если бы к концу XVII столетия
    какой-либо статистик захотел определить заранее население Англии к концу 1900
    года или только к концу XVIII века, то он, как это показывает Поль Леруа Больё,
    определил бы его лишь в 9 или 10 миллионов. Так же и для Франции через известное
    время могут возникнуть обстоятельства, которых мы не предвидим. Все,
    следовательно, условно в данном случае. Но сделав эти оговорки, вызываемые нашим
    неведением будущего, мы можем рассуждать лишь по аналогии с настоящим, которое
    одно известно нам. Настоящее же неблагоприятно для нас.
    Во-первых, являются неудобства международного характера. В конце XVII века в
    Европе существовало только три великих державы, так как Испания уже потеряла
    тогда свое значение. Во Франции было тогда 20 миллионов жителей; в
    Великобритании и Ирландии — от 8 до 10 миллионов; в Германской империи — 19
    миллионов; в Австрии от 12 до 13 миллионов; в Пруссии — 2 миллиона.
    Следовательно во всей Западной Европе насчитывалось около 50 миллионов, и
    население Франции составляло 40% всего населения великих европейских держав. В
    1789 г. во Франции было 26 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии — 12
    миллионов; в России — 25 миллионов; в Германской империи — 28 миллионов; в
    Австрии — 18 миллионов; в Пруссии — 5 миллионов. В общем итоге в 96 миллионов
    население Франции уже составляло только 27% (а уже не 40%, как при Людовике
    XIV). Население Германии возросло, и Россия заняла место среди великих держав. В
    настоящее время во Франции 38 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии —
    39 миллионов; в Австро-Венгрии — 50; в Германской империи — 53; в Италии —
    30; в Европейской России — 130. Всего — 340 миллионов. Население Франции
    составляет лишь 11% этого числа вместо прежних 40%. Следует еще прибавить, что
    англичане, живущие в колониях, много содействуют британскому могуществу и что
    Соединенные Штаты мало-помалу вмешиваются в европейскую политику.
    Мы испытываем на себе в настоящее время последствия наших моральных и
    политических ошибок; связав себя с несправедливой политикой обоих Бонапартов,
    Франция сама подготовила ослабление своего могущества. Республика дала нам
    рейнскую и альпийскую границы; цезаризм заставил нас потерять их. Первая Империя
    оставила Францию с меньшей территорией, чем при старом порядке; вторая сначала
    своими победами создала Франции нового противника и соперника, шестую великую
    державу, Италию, а затем своими поражениями искалечила Францию. Таковы
    результаты 18 брюмера и 2 декабря. Но если относительное ослабление Франции
    объясняется отчасти политическими причинами, то оно зависит также, и главным
    образом, от недостаточности нашего народонаселения. К 1850 году Германия и
    Франция (предполагая у них их настоящие границы) имели почти равное число
    жителей; в настоящее время разница в пользу Германии составляет 15 миллионов.
    Германия каждые три года выигрывает «эквивалент Эльзаса-Лотарингии». На
    протяжении сорока пяти лет Франция, если поставить ее с Германией, потеряла, так
    сказать, девять раз население Эльзаса-Лотарингии! Франция, еще почти равняющаяся
    по размерам Германии и более богатая, могла бы и должна была бы пропитывать
    столько же жителей; между тем в каждые три года в Германии рождается 2.000.000
    человек, а во Франции — 900.000. В то время как рождается один француз,
    является на свет более двух немцев. «Французы каждый день теряют одно сражение»,
    — сказал маршал Мольтке; и действительно, Германия приобретает ежедневно
    полутора тысячами более жителей, чем Франция.
    Без сомнения существует предел для приращения населения Германии; но этот предел
    еще далеко не достигнут. Государства с быстро возрастающим народонаселением без
    сомнения еще долго будут сохранять процент приращения выше французского.
    Соединенное Королевство еще приобретает ежегодно 400.000 душ, благодаря
    превышению в нем рождаемости над смертностью; при теперешнем понижении в нем
    смертности оно дойдет до неподвижного состояния не ранее как через шестьдесят
    лет и будет иметь тогда более 50 миллионов жителей; Италия несомненно будет
    иметь тогда от 42 до 43 миллиона; Россия, если ее население будет по прежнему
    увеличиваться в размере 1,4% в год, достигнет через сто лет 800 миллионов душ;
    это предположение впрочем неправдоподобно, но статистики допускают, что оно
    достигнет 390 миллионов жителей. Можно думать, что в течение ближайшего
    полустолетия все германское население возрастет по крайней мере на 25 миллионов
    душ. Следовательно, через пятьдесят лет будет насчитываться 76 миллионов немцев
    и 38 миллионов французов, т. е. на каждого француза будет приходиться два немца.
    Если в течение этого ближайшего пятидесятилетнего периода быстрота приращения
    народонаселения останется неизменной и если карта Европы не потерпит новых
    территориальных перераспределений, то к середине будущего века население Франции
    будет составлять лишь 7% всего европейского населения, и Франция, в этом
    отношении, перейдет из первого ряда в двадцатый.
    Немцы охотно утверждают, что когда они сделаются вдвое многочисленнее нас, они
    завладеют нашей страной. Они забывают, что по этой милой логике они сами должны
    были бы оказаться добычей русской империи, население которой более превышает
    население Германии, чем последнее — население Франции. «Политика рас неумолима,
    — пишет галлофоб доктор Роммель. — Приближается момент, когда пять бедных
    сыновей германской семьи, привлеченные богатством и плодородием Франции, легко
    покончат с единственным сыном французской семьи. Когда возрастающая нация
    примыкает к более разреженной, являющейся вследствие этого центром низкого
    атмосферного давления, образуется воздушный ток, называемый вульгарно
    нашествием, — явление, во время которого закон и мораль откладываются временно
    в сторону». Но не образуется ли также «воздушных течений» и со стороны России?
    Прекрасная французская территория создана не для того, говорит тот же доктор
    Реммель, «чтобы на ней обитала французская раса, а для того, чтобы иметь в 1890
    г. столько-то жителей на квадратный километр, в 1900 г. — столько-то, в 1910 г.
    — столько-то, сообразно с ресурсами страны; если сама страна не в состоянии
    заполнить своих квадратных километров в размерах, предписанных естественными

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    «экономическими причинами». В подтверждение этой теории, Анри Деган указывает в
    журнале Revue de metaphysique et de morale, что закон народонаселения, не будучи
    единым, постоянным и неизменным, применимым in abstracto к целым нациям, —
    особый для различных социальных групп или «общественных классов» и меняется
    вместе с экономическими условиями существования. И это совершенно верно. Но
    каким же иным путем могут действовать эти условия, как не развивая
    предусмотрительность, боязнь иметь детей, эгоизм или альтруизм, словом, все
    чувства, которые желают устранить и которые являются истинными двигателями?
    Можно подумать, что воля, это «субъективное начало» не играет никакой роли в
    данном случае и что дети рождаются помимо родителей, под таинственным влиянием
    «экономических условий».
    Деган справедливо замечает, впрочем, что в эпоху возникновения в стране
    мануфактурной промышленности (противопоставляемой в этом случае машинной)
    значительная полезность рабочих рук устраняет опасность интенсивного развития
    пауперизма в рядах рабочего класса: каждая семья находит выгоду в увеличении
    числа своих членов, потому что каждый ребенок становится добытчиком. Таким
    образом в мануфактурный период Англии, от 1840 до 1870 г., ее рождаемость
    поднялась с 32,6 до 36 рождений на 1000 жителей. Это — поразительный факт, но
    он как нельзя лучше доказывает вместе с тем влияние психологических двигателей,
    без которых экономические условия не могли бы действовать. При мануфактурном
    способе производства, каждая многочисленная семья «увеличивает шансы своего
    благосостояния, и народонаселение возрастает», потому что отец семейства не
    видит неудобства в произрождении детей, а это психологическая, а не механическая
    причина. Затем появляются машины; вместе с ними — уменьшение ручного труда,
    увеличение числа незанятых рабочих, безработица, «прогрессивно возрастающая
    замена в мастерских мужчины женщиной, и как неизбежный результат всего этого —
    понижение рождаемости, увеличение детской смертности, депопуляция». Так как в
    Англии нуждающееся население превосходит численно совокупность среднего и
    высшего класса, то Деган заключает отсюда, что понижение общего процента
    рождаемости объясняется именно уменьшением числа рождений в бедной части
    населения, т. е. в рабочем классе. Это возможно; но не следует, однако,
    забывать, что средние классы также ограничивают свою плодовитость, и еще в
    большей степени. Во всяком случае во Франции городское рабочее население,
    занятое в машинном производстве, недостаточно многочисленно, чтобы его влиянием
    объяснялось общее понижение рождаемости. Крестьяне вместе с буржуазией
    содействуют последнему в большей степени. Следовательно не бедность, а
    благосостояние является одной из главнейших причин слабой рождаемости во
    Франции. Не следует конечно держаться того мнения, что богатство, вообще говоря,
    препятствует росту населения, так как, напротив того, «человек, — говорит
    Левассёр, — живет богатством, и чем более у него богатства, тем более у него
    средств для содержания многочисленного населения»; если в Бельгии приходится в
    двадцать раз более жителей на каждый квадратный километр, чем в Швеции, то это
    потому, что она извлекает из почвы и своих мастерских достаточно средств для их
    существования. «Но, — прибавляет Левассёр, — наибольший контингент приращения
    населения доставляется, вообще говоря, не обеспеченными классами». Дело в том,
    что обеспеченные классы не желают ни уменьшать своих собственных ресурсов,
    налагая на себя лишние обязанности, ни подвергать своих детей опасности перейти
    в низшее положение. Эгоизм сливается в этом случае для них с альтруизмом.
    При известных формах цивилизации, говорит в свою очередь Демолэн, вопрос об
    устройстве детей легко и естественно разрешается самым механизмом социальных
    условий. Так бывает, например, в обществах, где еще более или менее сохранилась
    семейная община: там родители могут рассчитывать на помощь общины в деле
    воспитания и устройства своих детей. Известно, что Восток отличается обилием
    детей. Во Франции сравнительно высокая рождаемость поддерживается лишь среди
    «немногочисленного населения, более или менее сохранившего общинное устройство»,
    как, например, в Бретани, в Пиренеях, в гористой центральной области. Демолэн
    констатирует, что на противоположной оконечности социального мира та же
    плодовитость наблюдается в обществах с индивидуалистической организацией. Там
    судьба детей обеспечивается не общиной, а «интенсивным развитием личной
    инициативы, воспитываемой в молодых людях способностью самим создавать свое
    положение». Отцам семейств не приходится заботиться об устройстве своих детей;
    они не дают им денежного обеспечения. Во Франции многочисленные семьи составляют
    такое подавляющее бремя для родителей, что, при всей их доброй воле, у них
    остается лишь одно средство: избегать их. Они не могут рассчитывать в деле
    устройства детей ни на помощь общины, уже разложившейся, ни на инициативу
    молодежи, мало развиваемую воспитанием. Отказавшись таким образом от надежды на
    возможность воспитать и пристроить многочисленное семейство, сведя свои заботы к
    минимуму, к устройству одного или двух детей, «они склонны предоставлять самим
    себе наибольшую сумму наслаждений». К бездетным или малодетным родителям очень
    приближается «тип эгоистов-холостяков». У них нет никаких побуждений к
    сбережению и жертвам, вызываемым необходимостью воспитать и устроить
    многочисленное семейство. С другой стороны, дети, привыкшие гораздо более
    рассчитывать на помощь родителей, чем на собственную инициативу, мало склонны
    создавать себе независимое положение во Франции или за границей; вследствие
    этого они тяготеют преимущественно к административной карьере. Чтобы
    противодействовать этому стремлению, «увеличивают количество экзаменов»; но это
    не помогает. Толпа все возрастает, и для того чтобы пробить себе карьеру,
    приходится «выбиваться из сил». Отсюда — переутомление в школах. Таким образом
    различные причины понижения рождаемости, на которые ссылаются экономисты,
    вытекают из единственной первоначальной причины: семейного положения,
    обусловленного современным социальным строем.
    Прибавим к этому, что новый способ воспитания, вместе с развитием скептицизма и
    отрицательных верований, разрушил многие моральные сдерживающие силы в молодых
    поколениях. Кроме того, наши дурные законы о печати и продаже спиртных напитков
    дают возможность пороку всюду проникать со своими соблазнами и примерами; эти
    законы даже обращают кабак и алкоголизм в необходимые орудия правительства. Но
    беспорядочное поведение во всех его формах — враг плодовитости.
    В занимающем нас вопросе был выдвинут на сцену еще один факт: влияние
    католического духовенства. Одни видят в нем агента бесплодия, другие —
    плодовитости. По мнению первых, учение римской церкви, рассматривающее
    религиозное безбрачие мужчин и женщин как высшую добродетель, содействует
    уменьшению числа браков. «Бельгийская статистика показывает, — говорит
    Секретан, — что самая слабая рождаемость замечается среди населения, наиболее
    подчиненного влиянию духовенства. Во Франции бретанское население плодовито не
    потому, что оно клерикально, а потому, что оно невежественно и бедно. Это
    доказывается тем, что свободомыслящий пролетариат городов также очень плодовит.
    Отсутствие представлений о загробном мире не вредит рождаемости. Для всех

    сомневающихся желание бессмертия может быть удовлетворено лишь в форме
    потомства. Это, как говорил Наполеон, единственное средство избегнуть смерти». В
    подтверждение этого чрезмерно преувеличенного положения ссылаются еще на тот
    факт, допускающий очень различные толкования, что в Париже наибольшей
    неподвижностью отличается народонаселение религиозных, но богатых кварталов.
    Согласимся прежде всего, что вместе со многим хорошим мы обязаны католицизму
    также и многим дурным. Католические страны производили внутри себя вредный
    подбор, благодаря злоупотреблению безбрачием и нетерпимости. Безбрачие мешало
    оставлять потомство наиболее религиозным, наиболее глубоко и страстно верующим
    индивидам; таким образом католицизм сам исторгал из своих недр большую часть
    своих высших элементов, свое избранное меньшинство святых и идеалистов. Этот
    процесс сравнивали с проектом некоторых криминалистов, желавших уничтожить
    преступность, препятствуя преступникам оставлять потомство. Буддизм почти погиб
    в Индии, благодаря косвенному влиянию колоссального развития аскетизма,
    продолжавшемуся в течение долгого периода. Действуя против своего собственного
    избранного меньшинства, католицизм в то же время истреблял другие энергичные умы
    и характеры, склонявшиеся к независимости мнений, ереси и страстному неверию,
    которое само очень часто является формой религиозного энтузиазма. Испания, как
    это показал Гальтон, с особой энергией предавалась этой кровавой операции,
    лишавшей ее лучших органов. Франция, благодаря религиозным войнам и отмене
    Нантского эдикта (как позднее путем революции), истребила или выгнала за границу
    драгоценные умственные элементы, энергические характеры и преисполненные верой
    души. Не разделяя утверждений некоторых дарвинистов, что наш настоящий
    индифферентизм и скептицизм объясняются этим двойным, продолжавшимся целые века
    устранением верующих католиков и не-католиков, — так как развитие философии и
    наук также должно быть принято во внимание, — нельзя не признать однако, что
    католицизм усердно трудился над своим собственным прогрессивным падением и
    уничтожением. Присоедините сюда его стремление материализировать культ, придать
    внешний характер религиозному чувству, сделать формальной религию, все значение
    которой в ее внутренней основе, и вы поймете, что целым рядом этих подборов в
    обратную сторону противники язычества достигали того, что все более и более
    обращали в язычество католические страны. Самыми поразительными примерами этого
    служат Италия и Испания; но даже и Франция не избегла подобной участи.
    В самом деле, во всех европейских странах относительное число католиков
    уменьшается в пользу евреев и протестантов. Взяв на удачу цифры одной переписи,
    доктор Ланьо констатировал, что во Франции приращение католиков, протестантов и
    евреев выразилось следующими цифрами 0,33%; 1,10%; 2,27%. В Пруссии вычисления,
    произведенные за большие промежутки времени дали те же результаты. Загляните в
    Готский Альманах, и вы убедитесь, что каждая перепись указывает на относительное
    уменьшение немецких католиков. В 1871 г., в Германии приходилось на 1000 жителей
    362 католика; в 1890 г. их оказалось уже только 357. То же самое подтверждается
    относительно всей Европы: с 1851 по 1864 г. ежегодное возрастание числа
    католиков определялось в 0,48%, тогда как возрастание числа протестантов и
    евреев равнялось 0,98% и 1,53%. Эти цифры относятся между собой, как 1 к 2 и
    3,3. «Невозможно допустить, — говорил когда-то Монтескьё, — чтобы католическая
    религия просуществовала в Европе еще пятьсот лет. Протестанты будут становиться
    более богатыми и могущественными, а католики — более слабыми».
    Несмотря на это, мы не можем согласиться с мнением, что в вопросе о
    народонаселении католические верования не оказывали и не оказывают до сих пор
    благотворного влияния. Известно, что католическое духовенство грозит проклятием
    семьям, добровольно ограничивающим число своих детей. То же самое впрочем
    следует сказать и о протестантстве. Но почему же в таком случае, спрашивают нас,
    у католиков оказывается менее детей, чем у протестантов? Мы думаем, что в числе
    других причин это объясняется и тем, что, несмотря на свои формальные
    запрещения, католическая религия насаждает в настоящее время менее суровую
    мораль. Под влиянием мысли, что достаточно отпущения греха, полученного рано или
    поздно на исповеди, практикуются всякого рода сделки с совестью. Часто также
    религия мужа более поверхностна и формальна, нежели у жены, и последняя в конце
    концов пассивно подчиняется воле главы семейства. Впрочем ресурсы католической
    казуистики неисчерпаемы; один из них заключается в молчании и закрывании глаз.
    Школа Леплэ сильно обвиняла наши законы о наследстве, которые, говорит она,
    применяясь систематически в течение ста лет, подорвали родительскую власть,
    разрушили семейный очаг, ослабили все семейные узы. Эта причина, по словам
    сторонников этой школы, оказывает свое влияние преимущественно на миллионы наших
    мелких сельских собственников; между тем именно деревни, а не города, во все
    времена и во всех странах производят достаточное число жизней, чтобы возместить
    общие потери нации. Этот источник ослабляется боязнью раздела после смерти,
    рассеивающего небольшое и с таким трудом приобретенное имущество.
    В этих обвинениях много справедливого. Отцу семейства удается, путем долгого
    труда, основать торговый дом или земельную собственность и обеспечить их, так
    сказать, органическое единство, часто являющееся условием прочного
    благосостояния. После его смерти вмешивается закон, обязывающий семью произвести
    продажу при условиях, неизбежно понижающих цену имущества, и составляющий
    настоящее посягательство на собственность, своего рода нарушение личного права и
    косвенный грабеж. Если ни у кого из детей не оказывается достаточно денег, чтобы
    выкупить отцовское имущество, последнее переходит в чужие руки или же,
    разделенное на сравнительно жалкие части, бесследно исчезает, причем
    значительная доля его достается нотариусам, стряпчим и судьям. Как назвать это
    вторжение государства? Неужели думают, что такой грубой революционной мерой
    охраняются права отца или даже детей? Единственное средство для отца семейства
    обеспечить нераздельность своего имущества — иметь единственного сына. Вот его
    защита против государства, и в конце концов государство оказывается побежденным.
    Отец обходит закон об обязательном разделе, упраздняя младших сыновей. «Старый
    порядок, — говорит Виэль Кастель, — создавал старших сыновей; настоящий
    порядок создает единственных37». «Крестьянин, — говорит со своей стороны Гюйо,
    — так же не допускает дробления своего поля, как дворянин — отчуждения замка
    своих предков. Оба предпочитают скорее коверкать свои семьи, чем свои владения».

    В России периодический передел земли происходит или по душам мужского пола, или
    по дворам. Сразу же видно, говорит Анатоль Леруа-Больё, что эта система раздела
    способствует увеличению населения. Каждый сын, явившийся на свет или достигший
    известного возраста, приносит семье новый клочок земли. «Вместо того чтобы
    уменьшать отцовское поле дроблением его, — замечает Леруа-Больё, —
    многочисленное потомство увеличивает его…». Вследствие этого из всех
    европейских стран в России совершается наиболее браков и последние наиболее
    плодовиты. Даже во Франции, там, где закон не может оказывать влияния на
    отцовские расчеты, замечается обилие детей. Так бывает часто (но не всегда)
    среди пролетариата, которому нечего делать и который не тревожится мыслью о
    разделе. Так бывает среди рыбаков, эксплуатирующих море, не подлежащее разделу.
    Напрасно пытались объяснить их плодовитость употребляемой ими пищей: здесь мы
    также имеем дело не с физиологическим, а с общественным явлением. «Рыбаки, —
    говорит Шейссон, — имеют много детей, потому что они могут иметь их
    безнаказанно, без дробления наследства, и потому что каждый юнга, как и ребенок

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    стремлению женщины к вирилизации. Этим термином Эрикур называет стремление
    современных женщин уподобить свое существование мужскому путем усвоения мужских
    работ, удовольствий, даже мужского костюма, словом, всего, «в чем женщина думает
    найти эмансипацию, о которой ей проповедуют, и какое-то смутное счастье,
    составляющее, по ее мнению, удел мужского пола». При таких условиях материнство
    становится признаком слабости, стеснением, от которого необходимо избавиться
    прежде всего: это «клеймо пола» признается некоторыми женщинами в настоящее
    время как бы унизительным для них; кроме того, несомненно, что материнство —
    помеха как для профессиональных занятий, так и для новейших удовольствий. «Чтобы
    успешно бороться с мужчиной на этой новой арене борьбы за существование, к
    которой их так неблагоразумно призывают некоторые моралисты и многочисленные
    политики, необходимо прежде всего перестать быть женщиной; и вот мы начинаем
    замечать, что некоторым женщинам это до известной степени удается. В то время
    как признается элементарной истиной, что всякий прогресс происходит путем
    специализации и дифференциации, проповедуется равное распределение социальных
    функций между мужчиной и женщиной. Будучи логичнее своих советников, женщина
    поняла, что равенство необходимо полное, и вот мы готовимся пожинать результаты
    опыта физиологического уравнения, вирилизации, которая для женщины может быть
    только стерилизацией. Мы не понимаем хорошо, что выиграют от этого женщины, но
    мы ясно видим, куда это ведет наши старые цивилизации. Зло, указанное Эрикуром,
    — реально, и оно особенно распространено в Америке; но во Франции вирилизация
    женщин, по крайней мере в этом отношении, еще слишком мало подвинулась вперед,
    чтобы можно было приписать ей недостаточность нашей рождаемости.
    В Швейцарии, как и повсюду, классы, пользующиеся привилегией зажиточности и
    культуры, постепенно вытесняются возвышающимися новыми классами. Читая историю
    Ваатландского кантона, говорит Секретан, нельзя не удивляться, что множество
    влиятельных семейств прошлых столетий сошло со сцены. В Женеве число исчезнувших
    буржуазных семейств громадно35. Все население действительно женевского
    происхождения постепенно убывает. По мнению Вюарэна и Секретана, в Женеве
    сосредоточены все условия, задерживающие рождаемость: городская жизнь и очень
    малочисленное земледельческое население; наследственная бережливость и
    предусмотрительность в буржуазии, наконец бедный класс, состоящий
    преимущественно из пришельцев. «Таким образом женевская кровь постепенно
    иссякает; Женева увековечится лишь в женевском духе, которым проникаются ее
    новые жители и их потомство». Лозаннская буржуазия не увеличивается численно вот
    уж в течение более ста лет. В Лозанне существует только 2.525 граждан, и эта
    цифра остается неподвижной, несмотря на принятие новых членов.
    В Бельгии процент рождаемости, доходивший в период времени от 1830 до 1840 г. до
    32,33 и даже 35 на 1000, постепенно упал до 28. За последние десять лет, т. е. с
    1886 г. число рождений в Бельгии никогда не доходило до 30 на 1000; между тем
    такой процент считался прежде чрезвычайно низким.
    Скандинавские государства и Голландия могли бы доставить новые элементы для
    доказательства нашего положения. Если в Австрии, Германии и Италии процент
    рождаемости поддерживается на известной высоте — хотя, по словам Леруа-Больё, в
    Германии он уже колеблется — то только благодаря тому, что эти страны, по
    крайней мере их наиболее глубокие слои, почти избегли до сих пор «новейших
    демократических веяний». В Германии, в провинциях, начинающих
    «демократизироваться», ясно обнаруживается падение процента рождаемости.
    Последняя достигает своего максимума в восточных провинциях: 43,3 на 1000
    жителей в Познанской провинции; 43 и 40,4 на 1000 жителей в двух прусских
    провинциях; 41,6 в Силезии; всего же сильнее упала она «в наиболее
    социал-демократизированных» германских странах: 32,9 в герцогстве Баденском,
    32,5 в курфиршестве Гессенском, 32 в Нассау, не говоря уже о нашей
    Эльзасе-Лотарингии, где она наименьшая в империи, а именно — 30,4 на 1000.
    Возрастающее переселение в города не замедлит отозваться новым понижением
    процента рождаемости.
    В общем, в Бельгии и Англии, платящих меньше налогов, нежели мы, и не несущих
    военной службы, в Швейцарии и даже в Германии замечается, как и во Франции,
    уменьшение рождаемости, хотя начавшееся позднее.
    Уменьшение рождаемости — наиболее серьезный из аргументов, приводимых в
    доказательство нашего вырождения. Чрезвычайно трудно определить, зависит ли оно
    лишь от волевых и психических причин, или же отчасти также и от непроизвольной,
    механической и физиологической. Один из лучших способов, предложенных для
    разрешения этой тревожной проблемы, заключается в сопоставлении всех рождающихся
    с числом новорожденных мальчиков. Семьи, добровольно ограничивающие число своих
    детей, желают иметь преимущественно сыновей; часто даже, если их первенец
    мужского пола, супруги уже не производят более детей. Отсюда следует, что там,
    где уменьшение рождаемости чисто произвольное, должен возрастать процент
    рождающихся мальчиков. Напротив того, уменьшение числа новорожденных мужского
    пола дает основание предполагать физиологическое истощение. В самом деле, отцы
    производят наиболее мальчиков в самый цветущий возраст, с двадцати шести и до
    пятидесяти лет. Когда какая-нибудь растительная или животная раса ослабевает и
    даже подвергается опасности счезновения, ее бесплодие проявляется прежде всего
    со стороны мужского потомства. У гибридных растений, очень трудно
    оплодотворяющихся, обыкновенно остается большое число цветков с хорошо
    сформированными яичками, между тем как пыльники у них атрофированы, и цветочная
    пыль почти инертна. Во французских коммунах, которых эмиграция (часто вызванная
    филлоксерой) лишает наиболее здоровой части населения, немедленно же замечается
    одновременное уменьшение рождаемости и процента рождающихся мальчиков, что
    указывает, что и самое понижение рождаемости объясняется в таких случаях
    непроизвольными причинами. В некоторых департаментах, как например в Жерском,
    очень слабая рождаемость соединяется, напротив того, с очень высоким процентом
    новорожденных мужского пола; это доказывает, что слабая рождаемость зависит от
    волевых причин. В деревнях рождается больше мальчиков, чем в городах, а в
    последних больше, чем в столицах; между тем города и столицы населены семьями,
    наиболее склонными к воздержанию от деторождения и даже довольствующимися одним
    мальчиком. Это доказывает, что уменьшение рождаемости в городах объясняется не
    только желанием родителей, но и физиологической усталостью. Какие же выводы
    можно сделать из этих положений относительно всей Франции? Вот что говорят
    факты. Хотя во Франции число детей, приходящихся на каждую супружескую пару,
    постоянно уменьшалось в течение целого столетия и хотя, вследствие этого,
    процент единственных сыновей должен был увеличиться, мы видим, что процент
    новорожденных мужского пола, хотя медленно, но очень правильно понижался с
    начала этого столетия и до наших дней. В 1801 г. 107 мальчиков приходилось на
    100 девочек; в настоящее время на 100 родившихся девочек приходится 104
    мальчика. Отсюда заключают, что если уменьшение рождаемости в нашей стране и
    объясняется в значительной степени волевыми причинами, но так как оно совпадает

    с понижением процента новорожденных мужского пола, то оно должно зависеть также
    и от причин физиологического характера. Таким образом во Франции одновременно
    уменьшаются и желание родителей и их способность иметь много детей; первое —
    очень быстро, второе — очень медленно, как бы в предостережение об опасности,
    угрожающей расе.
    Но одного увеличения рождаемости еще недостаточно. Арсений Дюмон показал, что за
    последние годы процент рождаемости повысился в коммуне Эссан и почти удвоился в
    кантонах Лильебоне и Изинви; между тем население этих коммун уменьшается. Дело в
    том, что увеличение рождаемости объясняется в них пьянством, развращенностью и
    непредусмотрительностью. Дети родятся хилыми, число мальчиков уменьшается, и
    смертность прогрессирует быстрее рождаемости. Отсюда видна сложность этих
    проблем.
    К счастью, понижение процента новорожденных мужского пола еще очень слабо и
    медленно у нас, чтобы оно могло указывать на действительное вырождение. Правда,
    что к нему присоединяется еще один печальный симптом: прогрессивное возрастание
    семей, вовсе не имеющих детей, семей, большинство которых должны быть
    бесплодными. В среднем таких семей оказывается 1 на 10. Доктор Морель
    приписывает это артритизму, исходной точкой которого является полнокровие, а
    результатами — подагра, ревматизм, песок и камни в мочевом пузыре, сердечные
    расстройства, диабет, альбуминурия. Артритизм сопровождается бесплодием не при
    самом своем возникновении, а лишь сделавшись наследственным; что же касается до
    причин, вызывающих его, то, по мнению доктора Мореля, таковыми являются:
    излишнее питание, существующее повсюду среди богатых классов, злоупотребление
    азотистой пищей в соединении с винами, ликерами, кофе, чаем и пр. Этой
    физической причиной вместе с моральной, т. е. воздержанием от деторождения,
    объясняется возрастающее бесплодие высших классов36. Что бы ни думать об этих
    теориях, но факты заставляют опасаться ухудшения общего здоровья, истинной
    причиной чего, по нашему мнению, является ослабление естественного и социального
    подбора. В самом деле, при малой рождаемости, подбор не находит достаточно
    случаев, чтобы действовать в пользу наиболее сильных и наилучше «приспособленных
    к среде».
    Семьи искусственно ограничивают свои размеры несколькими членами, и эти члены,
    за отсутствием деятельной конкуренции вне, пользуются выгодами своей
    малочисленности; они сами искусственно сохраняются, как бы слаб ни был их
    организм. В конце концов это может отразиться на целой нации понижением того,
    что физиологи называют жизненным тоном. Отсюда — при общем
    нервно-сангвиническом темпераменте — ослабление сангвинического элемента в
    пользу нервного: нервы лишаются своего регулятора. Будучи опасной для
    индивидуума, нервозность тем более опасна для нации; во Франции она может только
    усилить наш основной недостаток: неустойчивость воли, отсутствие настойчивости и
    упорства.
    Если врачи приписывают все зло главным образом физиологическим причинам: нервным
    и венерическим болезням, наследственному артритизму и т. д., то антропологи
    настаивают особенно на антропологических. По мнению некоторых из них, а именно
    Лапужа, карта черепных показателей Коллиньона представляет большую аналогию с
    картой рождаемости. Департаменты с высокой рождаемостью в то же время и наиболее
    долихоцефальные или же наиболее брахицефалические, что как бы указывает, что
    плодовитость пропорциональна чистоте расы и постоянству местных скрещиваний. Но
    такое совпадение, не говоря уже о том, что оно далеко не полно, не может
    служить, по нашему мнению, убедительным доказательством. Местности, где в
    наиболее чистом виде сохранились расы, как Корсика, департаменты Лозеры, Верхней
    Луары, Савойи, Верхней Савойи и пр., в то же время благодаря их географическому
    положению очень часто наиболее удалены от новейших веяний; поэтому все, что
    приписывается форме черепа, может еще с гораздо большим основанием быть
    приписано нравам, понятиям, верованиям, экономическому положению и т. д.
    Согласно Спенсеру, умственная деятельность может развиваться не иначе, как в
    ущерб воспроизводительной, чем именно и объясняется понижение рождаемости. Но
    люди, интенсивная умственная жизнь которых убивает в них животную природу, очень
    редки, слишком редки, чтобы вызвать понижение рождаемости в нации. Можно
    утверждать лишь, что чрезмерное развитие умственной жизни в народе может
    ослабить его физически и этим путем отразиться на проценте рождаемости; но и
    такого рода влияние совершенно недостаточно для объяснения современных фактов.
    Оно во всяком случае должно быть связано с более общей причиной, так хорошо
    выясненной самим Спенсером; а именно — индивидуацией, в смысле поднятия уровня
    индивидуальной жизни.
    Теории Поля Леруа-Больё и Арсения Дюмона примыкают к теории Спенсера. В
    частности Арсений Дюмон выставляет следующие положения:
    Прогресс рождаемости обратно пропорционален общественной капиллярности, т. е.
    стремлению каждого подняться от низших общественных функций до более высоких.
    Развитие индивидуальности прямо пропорционально общественной капиллярности.
    Отсюда вытекает третье положение, в силу которого численное развитие расы
    обратно пропорционально индивидуальному развитию ее членов.
    Арсению Дюмону возражали, что он совершенно произвольно распространяет свою
    «капиллярность» на каждую социальную молекулу и что его объяснение слишком
    проникнуто туманным спиритуализмом. Но, не придавая особого значения метафоре
    капиллярности, мы думаем, что желание возвыситься — явление, присущее
    человечеству, и составляет прежде всего психический факт, который отражается в
    экономической области. Чем больше испытывает наслаждений человек, тем больше он
    желает испытывать их, так же как жажда знания возрастает вместе с приобретением
    их. Присоедините сюда также инстинкт подражания, на котором особенно настаивает
    Тард: если один индивидуум возвышается в каком-нибудь отношении, то и у других
    является стремление возвыситься. Желание возвыситься, характеризующее
    человечество и составляющее его великий психологический двигатель, проявляется в
    постоянном стремлении освободиться от ручного труда. Это стремление имеет целью
    обеспечить возможность досуга и наслаждений или же высшего труда в умственной,
    артистической или политической сфере, который сам по себе является источником
    высшего наслаждения. Чем интеллектуальнее становится народ, тем более
    усиливается это стремление к возвышению. Это именно и происходит во Франции.
    Кроме того, демократия уничтожает все препятствия, которые могли бы задерживать
    это движение. В прежние времена одни привилегированные классы были освобождены
    от физического и ежедневного труда; они достигали покоя и обеспеченности путем
    завоевания, иногда же благодаря оказанным ими реальным услугам и действительному
    умственному или культурному превосходству. Этот аристократический строй был
    заменен демократическим, который сделал честолюбие и предусмотрительность
    всеобщими и, как показал Поль Леруа-Болье, стремится повсюду понизить
    рождаемость.
    Согласно школе Маркса, исповедующей «исторический материализм», не следует
    примешивать психологических и моральных соображений к истолкованию экономических
    и социальных явлений; не следует подменять объективных результатов «чисто
    объективными понятиями». Эта школа восстает против «идеалистических умов,
    продолжающих приписывать нравам, воспитанию и предрассудкам способность
    оказывать влияние на ход истории и общественный механизм». Если верить этой
    школе, то в вопросе о движении народонаселения все может быть объяснено

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39