• КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    «Парк культуры»: суета, толкотня пересадки. Но пронесло. И тут Сырцов
    понял: паренек будет выходить на Фрунзенской. По осматривающемуся движению
    головы понял, по ладоням одновременно и решительно брошенным на колени…
    Сырцов первым направился к двери. Паренек досиделся до открытия
    дверей, так что Сырцов выходил в пугливом раскардаше, а если не угадал? Но
    угадал, угадал: просто паренек любил все добирать до конца — сидеть так
    сидеть, идти, так идти. Он обогнал Сырцова и первым взошел на эскалатор.
    Только бы не побежал. Только бы не побежал! Сырцов глянул назад через
    плечо. Все-таки один из его ребят успел зацепиться. Если побежит, придется
    отдать его тому, что сзади.
    Слава богу, не побежал. Благоразумен и расчетлив — раз везут, зачем
    тратиться, бежать. Малолюдно было на этой станции, час студентов
    педагогического и медицинского институтов еще не наступил. На улице было
    пошумнее: люди колбасились у многочисленных и разнообразных лотков.
    Апельсины, помидоры, книги, колготки, бижутерия, пирожки…
    Паренек завернул за угол Дома молодежи и вышел в сад Мандельштама. Он
    решительно шагал меж редких деревьев. Наискосок. Мимо завода «Каучук».
    Квартира на Большой Пироговской?
    Здесь безлюдно, здесь необходимо вести на длинном поводке. Паренек
    маячил впереди в метрах шестидесяти-семидесяти от Сырцова. Не оглядываясь,
    он вбежал на горбатый мостик над гнилой водой. И тут раздался хлопок.
    Паренек миновал середину мостика, и поэтому упал на ходу, лицом вниз,
    упал без качаний, без шатаний, без колебаний, как колода. — Та-ак, —
    непроизвольно произнес вслух Сырцов и огляделся. Никого не было рядом.
    Сзади только поспешал его человек.
    Сырцов бегом преодолел мостик и наклонился над пареньком. Пуля вошла
    в череп рядом с ухом, проделав идеально круглую дырочку. Хорошая
    снайперская винтовка с оптическим прицелом. Откуда? Если головы не
    поворачивал, то скорее всего с верхних этажей Дворца молодежи, а если
    поворачивал, то с крыши нового здания «Каучука». Ну, баллистик
    разберется…
    — Да не трогай его. На нем наверняка ничего нет, — сказал за спиной
    его агент. Сырцов, стянув с правой руки покойника широкий перстень, к
    внутренней стороне которого был приделан миниатюрный шприц, сказал:
    — Кроме этого…
    И осторожно спрятал перстень во внутренний карман куртки. Из
    невидимого или выходного отверстия медленно натекала в небольшую лужицу
    темная кровь.
    — Валим отсюда, — посоветовал агент. — А то тот и нас достанет.
    — Если это ему надо, то он нас достанет всюду в этом саду, — резонно
    возразил Сырцов, но с колен поднялся. Осмотрелся еще раз. Почуяв нечто
    интересное, спешила к ним от улицы Доватора бабушка с внучкой. Аж
    спотыкалась от желания увидеть нечто. Сырцов злобно прокричал ей
    навстречу:
    — Ребенка-то зачем сюда, бабуля? Здесь убийство!

    42

    Этот кабинет был значительно скромнее. Вместо неохватного ковра во
    все пространство — двухцветная дорожка от двери. Вместо деревянных панелей
    по стенам — экономичная клеевая краска зеленого цвета, вместо пяти
    телефонов — только два. Да и размером сильно поменьше. Плейбой Дима шел
    вдоль стены, ведя ладошкой по шершавой поверхности. Дошел до окна, глянул
    на здание Политехнического музея.
    — Да, заделали они тебя, браток, — сожалеючи, высказался он.
    — Им помещения нужны — второе Министерство размещать, — объяснил
    официальную причину своего переезда Англичанин Женя.
    — Угу, — будто соглашаясь, принял информацию к сведению плейбой. —
    Так ведь и в отставку тебя могут отправить, предварительно объяснив, что в
    связи с реорганизацией республиканской конторы, генералов шибко
    прибавилось.
    — Могут, — согласился Англичанин. — Но пока не отправят из-за того,
    что это может выглядеть поспешным и подловатым сведением счетов. А потом,
    Дима, поздно будет.
    — Надеешься? Ну-ну, — плейбой бухнулся в кресло и устроил ноги на
    журнальный столик. Полюбовался на свои двухцветные макасины и белые нежные
    носки, сложил скрещенные пальцы на животике и спросил:
    — Докладывать?
    — Я в курсе.
    — А подробности?
    — Стоит ли?
    — Крови боишься, Женя? Неприятны подробности рутинных убийств? Ты же
    планируешь и разрабатываешь их, ты же команду даешь на их исполнение!
    — Не ори, а? — попросил Англичанин Женя.
    — Головку в песок не след прятать. Мы сильно замазаны, Женя, замазаны
    уже бесприказно. От нас в момент откажутся.
    — К чему ты все это говоришь?
    — К тому, что нам с тобой — концы рубить надо. И как можно быстрее
    развязаться с их вонючими деньгами.
    — С деньгами, Димочка, кончено. Основная часть — за бугром, часть
    здесь надежно пристроена. А вот насчет концов ты прав. Ликвидация всех
    связей по финансовым операциям, ликвидация основных звеньев нашей связи с
    ними и их связей с людьми, могущими компрометировать их бескорыстность и
    идейность — вот наша задача сейчас.
    — Зачем они нам, Женя?
    — Мы без них пропадем, Дима.
    — Так же как они без нас, — добавил плейбой.
    — Резонно, — согласился Англичанин. — С подробностями-то зачем
    навязывался? Есть что-нибудь беспокоящее?
    — Все-таки приятно с тобой работать, — признался Дима. — С ходу и
    хорошо сечешь. Да, Женечка, Смирнов беспокоит.
    — Страшнее кошки зверя нет.
    — Именно так. Нет. Ты же сам понимаешь, что будь у него им же
    натасканные опера, кот Смирнов захлопнул бы мышеловку обязательно. А в ней
    оказались бы мышки. Ты да я, да мы с тобой.

    — Как ты думаешь, он сфотографировал Майорова?
    — Конечно, засек.
    — Я тебя не по фене спрашиваю, а по-человечески: Майоров
    сфотографирован?
    — Все может быть.
    — Информация к размышлению. Твоему размышлению, Дима.
    — Мне как всегда грязная работа?
    — Ага.
    — А как насчет Смирнова? — ненавязчиво давил плейбой.
    — Операцию с исполнителем он провел на высочайшем уровне. Если бы не
    подсказ, сидеть бы нам в дерьме. Что же с ним делать? А вот что:
    неназойливо предоставить ему информацию — не дезу, а подлинную информацию
    — о том, что денежки ушли, и он успокоится. Ведь его для поиска денег
    наняли?
    — Для денег, — подтвердил плейбой. — Но вот вопрос. Успокоится ли?
    Если он умен и высокопрофессионален (а он умен и высокопрофессионален), то
    и наверняка просчитал, что до денег ему уже не добраться. А гон
    продолжает, самый активный гон. Зачем?
    — Скорее всего оправдывает свою репутацию.
    — Неправда ваша. Я думаю, что понял его, Женя. Он до нас с тобой
    хочет добраться. И в глотки наши вцепиться. И удавить до смерти. Ты
    представляешь, с какой плебейской яростью ненавидит нас этот мент?
    — За что же он нас ненавидит, Дима?
    — За белые воротнички, за хорошие костюмы, за недавнюю всесильность,
    за скоростные автомобили, за чистые носовые платки, за безграничную
    информированность… А в общем, за все.
    — И за то, что люди убивали, — дополнил список Англичанин Женя и,
    откинувшись в кресле, весело посмотрел на плейбоя Диму.
    — А он не убивал?
    — Он убивал на войне, в бою, в схватке, убивал врагов. Лицом к лицу.
    А мы хладнокровно и расчетливо организовывали политические убийства…
    — Врагов, — перебил плейбой.
    — Ой ли? А вчерашняя парочка трупов — враги?
    — Вчерашняя парочка — законченные мерзавцы. Им не следовало жить.
    — Ты господь Бог, Дима?
    Плейбой выбрался из кресла и, засунув руки в карманы, начал, ставя
    свои башмаки вплотную один за другим, измерять длину ковровой дорожки, про
    себя добросовестно считая. Дошел до двери, сообщил:
    — Двадцать один. Считай, двадцать на тридцать. Шесть метров ей длина.
    — Делать ноги пора, Дима, — вдруг сказал Англичанин.
    — Не боишься вот так со мной, до дна, а, Женя?
    — Не помню, у какого-то советского писателя прочел про то, каким
    захватывающим в детстве было для него чтение выпусков о знаменитом сыщике
    Нике Картере. И этот писатель описывает запомнившуюся обложку одного из
    выпусков, на которой стоящий на обрыве громадный негр в могучих своих
    ручонках держит над пропастью Ника Картера, который из пистолета целит
    опять же негру прямо в лоб.
    — Я — негр, а ты — Ник Картер? — молниеносно среагировал плейбой.
    — Можно и так. Но скорее я — негр. Потому что у тебя, Дима, один ход:
    выстрелить в меня. А у меня альтернатива: могу в пропасть тебя уронить, а
    могу на край обрыва поставить.
    — Следовательно, инициатива в безысходности твоя. Но ведь
    безысходность в наличии. А ты только что говорил о времени, в котором нас
    не достанут. Для моего успокоения говорил?
    — Почему же? Будет такой период. Недолгий, правда. Мы проиграли,
    Дима, играя в нападении футбольной команды имени Октябрьской революции.
    Пора переходить в другой клуб.
    — В другой клуб нас могут взять только при одном условии:
    исчерпывающая подтвержденная документально информация, которую мы этому
    клубу предоставим.
    — Все правильно, Дима, все правильно.
    — Плейбой подошел к столу, оперся обеими руками о столешницу,
    заглянул в глаза Англичанину и сказал:
    — Смирнов может помешать. Отдай мне Смирнова.

    43

    С горба сильно полысевшего Рождественского бульвара при желтом
    осеннем солнце хорошо смотрелся обрывок старой Москвы, что был чуть внизу
    и впереди. Солнечно было, но холодно. Сидя на скамейке на переломе
    Рождественского, Смирнов про себя хвалил себя за то, что надел утепленную
    Алькину куртку. Потому как тепло и уютно было сидеть на скамейке в
    Алькиной куртке. Не хотелось смотреть на запястье, чтобы узнать, который
    час, не хотелось неотрывно, как положено, наблюдать за всем, что
    происходит рядом и вокруг, не хотелось думать о предстоящей встрече…
    Хотелось закрыть глаза, хотелось греться на солнышке, хотелось дремать…
    — А как вместо меня гебист сядет? Посидит, посидит, встанет, а вы —
    мертвяк. Что тогда будем делать, Александр Иванович? — радостно заговорили
    рядом. Не открывая глаз, Смирнов длительно зевнул и без особого
    хвастовства догадался:
    — Это ты, Леонид? Ну, здравствуй тогда. — И только после этих слов
    открыл глаза.
    В широченном светлом, туго перетянутом в талии плаще до пят, с
    непокрытой головой Махов был как Махов: красив, элегантен, обходительно
    весел.
    — Здравствуйте, Александр Иванович. А все-таки зря не бережетесь.
    — Да кому я нужен, — пококетничал Смирнов.
    — Народу, Александр Иванович, народу. Только вот какому — не пойму:
    советскому или русскому.
    — Я ведь Демидова жду, Леня. Он мне свидание назначил.
    — Пришел я. Вместо него.
    — Значит тогда он от тебя приходил?
    — Приходил он по своей инициативе. А потом мне признался.
    — Считай, что я тебе поверил. С чем пришел, чего принес?
    — Из достоверных источников стало известно, что партийные деньги, за
    которыми вы охотитесь, безвозвратно ушли, — легко отдал важнейшую
    информацию Махов. И с демонстративным любопытством заглянул ему в лицо.
    — А из каких источников тебе известно, что я за ними охочусь? —
    Смирнов никак не отреагировал. Великая штука — опыт.
    — Не источник, Александр Иванович. Просто один человек просил в
    точности воспроизвести вам эту фразу. Что я и сделал.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    Голос в трубке: Завтра отменяется. Завтра — встреча. Четырнадцать
    ноль-ноль, пешеходный переход со Сретенского бульвара через Кировскую к
    почтамту. Встреча — без задержки и проход к Чистым прудам.
    Голос снайпера: Я к незнакомому не подойду!
    Голос в трубке: Ты его знаешь. Он будет ждать на углу почтамта.
    Голос снайпера: Если я не увижу знакомого мне на углу, я не перейду
    Кировскую и не подойду.
    Голос в трубке: Ты боишься неприятных сюрпризов?
    Голос снайпера: Я вас боюсь.
    Голос в трубке: Нас пока бояться не надо.
    Конец записи. Слушали запись Смирнов, Сырцов и Коляша.
    — Ну, и что получается? — спросил любознательный Коляша.
    — А получается-то, — ответил внимательно рассматривающий
    безукоризненный Коляшин галстук Смирнов, — что тебе придется передать мне
    на завтра всю твою наружку, Николай Григорьевич. Я еще раз повторю, чтобы
    ты запомнил как следует: всю!
    — Вам все пятнадцать понадобятся? — удивился Коляша.
    — Мне надобно тридцать. Так у тебя же нет!
    Зазвонил телефон. Смирнов взял трубку, послушал, поблагодарил и
    обернувшись к Коляше, приказал:
    — Как можно скорее трех на Большую Пироговскую.
    — Из тех пятнадцати? — не без ядовитости поинтересовался Коляша.
    — Из других, — не поднимая головы (корябал шариковой ручкой на
    бумажке), — ответил Смирнов, закончив писать, протянул бумажку Коляше: —
    Полный адрес, по которому находится телефонный аппарат, номер которого
    набирал наш душегуб. Приватная квартира, скорее всего круглосуточный пункт
    связи со сменными дежурными. Все сменщики нужны мне. Ясно, Коляша?
    — Я тебя ужинаю, я тебя и танцую, — философски относясь к своему
    теперешнему положению, Коляша, взяв бумажку, удалился.
    — Они убьют нашего душегуба? — спросил Сырцов. В кабинетике Коляши он
    бесцеремонно валялся на диване.
    — Тебе его жалко? — вопросом на вопрос ответил Смирнов.
    — Нет, — Сырцов зевнул и высказал соображение ума. — Но на нем связи
    рвутся.
    — Вот я и стараюсь их добыть до того, как его убьют.
    — А может, не убьют, — размышлял Сырцов. Делать ему пока было нечего.
    — Помолчи, Жора, — попросил Смирнов.
    — Молчу, — обиженно смирился Сырцов. Помолчали. Но сырцовского зарока
    хватило на минуту, не более: — Ребята здесь, конечно, неплохие, но
    главного завтра должен вести я, Александр Иванович.
    — А кто по-твоему завтра будет главный?
    — По-моему, знакомый.
    — Вот его и поведешь.
    — Тогда и отдохнуть пора. Поехали домой, Александр Иванович.
    — Сейчас поедем, — успокоил его Смирнов, видя входящего в кабинет
    Коляшу: — Как там Большая Пироговская?
    — Троих, как просили, отправил. — Чем-то недовольный Коляша не
    доложил — отвязался от старичка. — Там слухач к вам рвется. Пускать или не
    пускать?
    — Он у меня и не спрашивал, просто врывался, — сказал Смирнов.
    — А у меня дисциплина, — Коляша вернулся к двери и приказал кому-то
    невидимому. — Передай Рыжему, пусть сюда идет.
    Рыжий слухач незаметно презирал Коляшу, не замечал Сырцова, только к
    Смирнову относился терпимо.
    — Расшифровка готова, Александр Иванович, — не доложил, сообщил он.
    — Так расшифруй, — предложил Смирнов. Слухач с неудовольствием
    посмотрел на Коляшу и Сырцова, показывая Смирнову, что присутствие лишних
    людей при их разговоре необязательно, но Смирнов легкомысленно решил: — Да
    ладно. Давай при них.
    — Ваша запись вам продемонстрировала звуки электронных манипуляций
    абонента. У себя запись этих звуков я просчитал на машине. В начале
    разговора абонент подключил третий телефон для совместного прослушивания
    корреспондента. Потом был подключен факс, по которому абоненты недоступно
    для корреспондента вели переговоры, вероятнее всего советуясь по поводу
    его ответов. Номера телефона и факса прочитались довольно легко. Вот они.
    Слухач положил бумажку на стол перед Смирновым, нахально давая
    понять, что эта информация предназначена только ему.
    — Спасибо, Вадик, — прочувственно сказал Смирнов. — Работа — высокий
    класс. Без тебя, я, как без ушей, глухой. Честно.
    — Сегодняшняя работа не слишком сложная, — скромно прикрывая бушующую
    гордыню, как бы отверг комплимент Вадик. — Я свободен на сегодняшнюю ночь,
    Александр Иванович?
    — Свободен, свободен, — за Смирнова ответил Коляша, но Смирнов
    инициативу не отдал, потому что завтра Вадик ему мог понадобиться:
    — Но только на сегодняшнюю ночь.
    — Понял, Александр Иванович. — Вадик обвел всех прощальным взглядом:
    — Всего хорошего.
    Когда он ушел, Коляша признался с удивлением:
    — А я и не знал, что его Вадиком зовут.
    — Ну и дурак. Подчиненных любить надо и хвалить. Вот тогда они из
    кожи лезть будут, чтобы все сделать как тебе надо, — высказывая эту не
    слишком оригинальную идею, Смирнов по механической памяти набрал номер
    телефона. Почти сразу ему ответили, и он — ни здравствуй, ни прощай —
    распорядился: — Срочно необходимо выявить следующие номера. И по бумажке
    продиктовал номера телефона и факса.
    …Через полчаса прозвенел ответный звонок. Смирнов откликнулся в
    трубку и долго-долго слушал длинный монолог с той стороны. Наконец, ничего
    не сказав в ответ, положил трубку.
    — Огорчили? — понял Сырцов.
    — Еще как, — признался Смирнов.
    — На недоступных бугров вышли? — попытался догадаться Коляша.
    — Хуже таких номеров в принципе нет. Они отсутствуют вообще.
    — Вот вам и ваш любимый рыжий Вадик! — неизвестно почему обрадовался
    Коляша. Смирнов глянул на дурачка жалеючи:
    — Если бы Вадик, если бы Вадик, — помечтал Смирнов. — Центральный
    контрольный пункт Министерства связи не имеет пока доступа к целому блоку
    номеров. И у ребят с пульта подозрение переходящее в уверенность, что

    названные мною номера из этого блока.
    — Я и говорю: недоступные бугры! — нажимая повторил Коляша.
    — Что бугры, что бугры?! — рассердился и Смирнов. — Нынче бугор есть,
    а завтра — среднерусская равнина. Против нас работает серьезная и
    совершенно секретная машина с неограниченными в наши смутные беспорядочные
    времена возможностями.
    — Но машина без человека — железка. Значит, есть какие-то человеки?
    Вот на них и выходить, — резонно заметил Коляша.
    — Я, конечно, зря тебя дурачком называю, хотя и любовно. Ты — не
    дурачок. Но пойми же ты, не дурачок мой милый, как защищены и спрятаны
    люди этой машины!
    — Волков бояться — в лес не ходить, — резюмировал Коляша.
    — Именно, — согласился Смирнов. — О, господи! Завтра — в лес!

    40

    Он сидел на парапете, окружавшем дырку входа в метро. Существующий в
    точном соответствии с погодой темно-серый камень холодил старческий зад.
    Он сердился — боялся простудиться — и в неудовольствие долбил тростью
    неряшливо уложенный асфальт. Расположившиеся рядом торговки поздней
    зеленью ненавистно, незаметно, но часто поглядывали на него. Этот
    невеселый гражданин отпугивал покупателей. А покупателей здесь было густо,
    шастал народец в метро и из метро.
    Смирнов рисковал, конечно, но в самой малой степени. Вряд ли те
    просчитали, что виновник их неудачи — полковник Смирнов. А присутствовать
    самому при встрече надо было.
    Сырцов пил баночное пиво у коммерческой палатки неподалеку. Третью
    банку допивал, мерзавец. На той стороне между входом на почтамт и входом
    на биржу мотались неотличимые от здешних завсегдатаев Коляшины пареньки.
    Задание ли тому виной, просто ли холодало и он замерз, а, может,
    разволновался с непривычки, Смирнов вдруг ощутил, что его слегка колотит.
    Глянув на уличные часы, сверил их со своими наручными. Без трех минут два.
    Прикрыл глаза, склонил голову — кивнул Сырцову.
    Сырцов — не пропадать же добру — допил пиво, швырнул пустую банку в
    урну, правой рукой слазил себе в боковой карман, вроде бы ничего и не
    вынул, но, еле шевеля губами, зашептал себе в ладошку.
    Через минуту Смирнов увидел наемного убийцу. Тот, поднимаясь по
    лестнице из метро, вырастал по приближении к Смирнову. Его глаза,
    оказавшись на уровне с глазами Смирнова, ничего не выражали. За ним на
    расстоянии двух метров следовал один топтун, а еще через метр — второй. В
    толпе их ничего не соединяло. Каждый из троих был сам по себе. Они подошли
    к переходу и остановились в ожидании зеленого света. Перед тем, как быть
    зеленому, на крыльце почтамта вдруг появился человек и приветственно
    поднял руку. Наемный убийца, увидев его, тоже помотал задранной ладошкой.
    — Жора, в работу тех! — не таясь, приказал Смирнов. А Сырцов уже
    шептал, не ожидая команды.
    Две толпы с двух сторон Кировской двинулись навстречу друг другу.
    Встретились в пути, проникли друг в друга, разъединились, и посреди
    проезжей части оказался одиноко лежавший на асфальте убийца.
    — Жора! — сказал Смирнов. — В светлой куртке его толкнул!
    — Засек, — уверил Сырцов и, проследив, как молодой человек в светлой
    куртке не спеша спустился в метро, проследовал за ним.
    Вокруг убийцы образовался небольшой людской кружок. Парочка, которая
    его вела, озадаченно вместе со всеми разглядывала труп. Ясно было, что
    убийца — уже труп: противоестественная окончательная поза, отвалившаяся
    челюсть, полуприкрытые глаза тухлого судака.
    — Эх вы, — негромко сказал Смирнов в спины топтунам. Пареньки
    обернулись, один хотел что-то сказать, но Смирнов помотал головой —
    запретил. Сам же спросил у людей в кружке:
    — Скорую вызвали?
    — Мужчина побежал звонить! — сообщила оживленная (успела похмелиться)
    немытая и нечесаная бомжиха и вновь вернулась к созерцанию покойника. —
    Молодой еще!
    К кружку, не торопясь, приближались двое ментов, игриво помахивая
    резиновыми дубинками. Делать здесь было нечего, и Смирнов пересек
    Кировскую до конца.
    У старого наземного вестибюля метро его ждал донельзя смущенный
    старый муровский знакомый, который руководил группой сопровождения первого
    контактирующего. Старый знакомец не глядел в глаза. Смирнов все понял:
    — Ушел.
    — Ушел, — подтвердил старшой и, заспешив рассказать, разгорячился: —
    Сразу взяли в круг, повели, довели до машины, вон там она стояла, — он
    указал место у сортирной арки. Они с места двинули, ребята за ними. И тут
    вот с этой стоянки у чучела три «Жигуленка» на полном ходу становятся
    поперек, отсекая моих ребят. Ушел, ушел, козел гебистский!
    — Считаешь, гебист? — полюбопытствовал Смирнов.
    — Почерк, Александр Иванович.
    — Три этих «Жигуленка»?
    — Повели их ребята. По-моему, пустой номер.
    — Задействованы в темную за хорошие бабки, — продолжил его
    рассуждения Смирнов. А от себя добавил: — Обосрались мы, старичок, — не
    отмоешься.

    41

    — Паренек в серой куртке, — шепнул в блюдечко переговорника Сырцов.
    Двое, стоявших у книжного развала напротив дверей к контрольным
    воротцам, тотчас пристроились в хвост пареньку. Сырцов был четвертым
    замыкающим. Паренек прошел по проездному, а трое преследователей бросили
    жетоны — запаслись предусмотрительно. Паренек повернул налево к
    сокольнической линии.
    Подполз поезд до Юго-Западной и Сырцов вместе с пареньком вошел в
    вагон. Вдруг паренек, как бы вспомнив что-то, выскочил на перрон. Сырцов
    этой простенькой покупки ждал: поэтому и не влезли в поезд ребята. Двери
    вагона уже закрывались, когда паренек, придержав створки, вскочил обратно.
    Проверился и успокоился. Успокоился ли? Сырцов, стоя неподалеку,
    рассматривал профиль человека только что убившего. Профиль как профиль.
    Как у всех. Сырцов, после того, как у «Охотного ряда» многие сошли,
    отыскал себе в другом конце вагона место. Паренек тоже сел. Опасен был

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    как я понимаю, у вас сегодня непростая была.
    — Стакан водки, ну и занюхать что-нибудь, — решил для себя Смирнов.
    — Коньячка хорошего граммов сто пятьдесят, — попросил Сырцов.
    — Будет сделано, — заверил Коляша и незамедлительно занялся
    исполнением желаний. Налив все, что надо, засомневался насчет закуси: —
    под коньяк шоколадка пойдет, а вам чем закусить, Александр Иванович?
    — Яблочком, — ответил Смирнов и, выбрав из вазы на низком столике
    яблочко порумянее, подкинул его и поймал.
    Поставив заказанные напитки на столик, Коляша для себя выдвинул
    из-под дивана традиционную упаковку «Туборга».
    Свои двести пятьдесят Смирнов принял, не отрываясь, и захрупал
    яблоком. Сырцов коньячок ополовинил, а Коляша, открыв три банки пива,
    выдул их подряд. Повздыхали, как бы огорчаясь.
    — Мы здесь выпиваем, а он там ждет, — сказал вдруг Сырцов.
    — Чем дольше ждет, тем страшнее ему становится, — сказал Коляша,
    открывая следующую серию из трех банок. — А чем больше испугается, тем
    разговорчивее будет. Александр Иванович, вам плеснуть?
    — Потом, — решил Смирнов и накрыл ладонью стакан.
    Сырцов допил свой коньяк, Коляша выдул пиво. Как бы в растерянности
    оглядели друг друга, и Сырцов предложил:
    — Пойдем к нему?
    — Кто с ним будет разговаривать? — тихо поинтересовался Коляша.
    — Вопросы буду задавать я, — ответил Смирнов, — а ответы выбивать
    придется тебе, Коляша.
    — Я знаю. Мне Саша сказал. Но как играться допрос будет?
    — Ну, это в зависимости от состояния поганца. Во всяком случае, ты,
    как приятель Василия Федоровича, рассержен более всех, Жора настойчиво и
    беспрерывно требует связи и связников. Ну, а я буду ласково отвечать на
    возникающие у него вопросы и искать слабину в легенде, которую для начала
    он нам выдаст.
    — Я все удивляюсь, как мой Александр разрешил вам так рисковать
    Василием Федоровичем. Ведь шибко необходимый ему партнер, — еще раз
    удивился Коляша.
    — Он им не рисковал, Шерлок Холмс ты мой ховринский, наш вольт был
    единственным шансом спасения для необходимого партнера.
    — А он и не знал, — вдруг понял Коляша.
    — А он и не знал, — подтвердил Смирнов и предупредил: — И не должен
    знать.
    — В крутую кашу влезли? — вопросом посочувствовал Коляша.
    — Круче не бывает.
    — На нас не отразится, если вы не выиграете?
    — На всех отразится, если мы проиграем.
    — Мы проиграем, если его сейчас не допросим, — изящно ввинтил
    трепачам Сырцов. Надо было идти, дело делать.
    Комната, как комната, ярко выраженного целевого назначения: стена —
    нейтральная масляная краска, пол — пластик, металлическая скамейка у стены
    намертво закреплена; стол; три стула, табурет — напротив стола привинчен к
    полу. И, естественно, отсутствие окон.
    Снайпер сидел на табурете, а трое молодцов (не тех, которых
    благодарил Смирнов) сидели на стульях.
    При появлении Коляши, Смирнова и Сырцова трое молча встали со стульев
    и пересели на скамейку.
    Коляша, даже из вежливости не предложив Смирнову центральный стул,
    смело уселся за главного. Смирнов — справа, Сырцов — слева. Чрезвычайная,
    можно и следовало считать, тройка.
    Коляша сонно смотрел на снайпера. Долго-долго смотрел. Потом повернул
    голову к Сырцову, повернул голову к Смирнову, возвратил голову на место,
    чтобы продолжать сонно смотреть на снайпера, и спросил у своих коллег по
    столу:
    — У кого первоочередные вопросы?
    — У меня, — сказал Смирнов. И не первоочередные тоже. Сразу же от
    печки: фамилия, имя, отчество, год рождения, прохождение воинской службы,
    липовая профессия. Истинная твоя профессия нам известна. Начинай. В связи
    с шоком можешь не торопиться.
    — Шувалов, — не то шепотом, не то писком начал снайпер и тут же
    откашлявшись, продолжал тенором: — Сергей Леонардович. Родился в 1947
    году, в армии служил с шестьдесят шестого года по семьдесят четвертый. С
    шестьдесят девятого сверхсрочно. Гражданская профессия — механик по
    холодильным установкам.
    — А военная? — встрял Сырцов.
    — Оружейник. Мастер-оружейник.
    Смирнов обратил взор на троицу, сидевшую на скамейке, и спросил у
    них:
    — Обыскивали?
    — Так точно, — встав, по-солдатски отрапортовал один из них. Старший,
    видимо.
    — И что там в ксивах?
    — То, что но сказал.
    — Липа, значит. Туфта, — вздохнув, понял Смирнов. — Ты правду
    говорить будешь, таракан?
    — Я правду говорю, — быстро ответил снайпер. На «говорю» голос опять
    сорвался. Боялся.
    — Пропустим пока это, — решил Смирнов. — Не хочешь с разгона — давай
    сразу в омут. Кто поручил тебе убрать Василия Федоровича Прахова?
    — Не знаю.
    — То есть? — потребовал расшифровки Смирнов.
    — На мой абонентный ящик пришел пакет, в котором было описание
    задания, все необходимые исходные и аванс.
    — Ну, допустим, с Василием Федоровичем твое объяснение в пределах
    возможного. А как же быть с Ходжаевым?
    — С каким Ходжаевым? Не знаю никакого Ходжаева!
    — Ну, не хочешь Ходжаева, бери Савкина.
    На это формально можно было не отвечать, и снайпер молчал. Потерпев
    немного, взревел Николай Григорьевич, Коляша:
    — Встать!
    Снайпера подкинуло. Он замер по стойке смирно, дрожа от напряжения.
    Вежливо протиснувшись мимо Сырцова, Коляша подошел к нему. Странно они

    смотрелись рядом: высокий могучий в дорогом, на заказ, двубортном костюме
    процветающий бизнесмен из уголовников Николай Григорьевич и среднего
    росточка, худощавый в заношенной штормовке, в дешевых джинсах удачливый до
    самого последнего момента наемный убийца из сверхсрочников. Коляша засунул
    руки в карманы брюк (чем испортил безукоризненный силуэт пиджака) покачал
    себя, перекатываясь с пяток на носки, и, глядя сверху вниз попросил
    тихо-тихо:
    — Давай связи, душегуб.
    — Какие связи, какие связи? — не зная, что делать, и страшась до
    истерики, заныл убийца.
    — А вот такие, — зачем-то сказал Коляша и носком твердого вечернего
    ботинка ударил по голени. Правой ногой по левой душегуба. Ударил очень
    сильно, потому что убийца незамедлительно рухнул на бок.
    — Встать! — опять взревел Коляша.
    — Вы можете немного подождать? — вежливо попросил Сырцов, вышел из-за
    стола, подняв убийцу, усадил на табуретку и задал конкретный вопрос:
    — Кто тебя парашютировал в квартиру Ходжаева? — Сырцов еще раз
    критически оценил стати собеседника и решил: — Один ты путешествие с крыши
    на восьмой этаж ну никак не мог совершить!
    — Какой Ходжаев? Какая крыша? — начал было душегуб.
    Но нытье продолжить не успел. Опять же ногой Коляша нанес
    молниеносный удар по ребрам.
    — А мне поднимать, — ворчал Сырцов, усаживая полубессознательного от
    дикой боли убийцу на ту же табуретку. — Так кто же тебя парашютировал?
    — Двоих прислали, — в благодарность за хорошее обращение ответил
    Сырцову убийца.
    — Кто прислал? — придерживая за плечо, чтобы лишний раз душегуб не
    упал, душевно спросил Сырцов.
    — Не знаю.
    — А ведь его еще ни разу не убивали! — радостно догадался Коляша. Он
    по-прежнему — руки в брюки — прохлаждался стоя. — Он-то убивал сразу до
    смерти, а его даже и не пытались ни разу убить!
    — Николай Григорьевич, ты можешь меня не перебивать? — укорил Сырцов.
    — Не могу! — искренне вскричал Коляша. — Я в изумлении.
    — Как же они вместе с тобой оказались? — продолжил свое Сырцов.
    — Присланы были все инструкции через абонементный ящик.
    — С момента, когда они поняли, что Ходжаева надо ликвидировать до
    ликвидации прошло тридцать часов, — вступил в беседу Смирнов. — Быстро,
    номер телефона, по которому ты делаешь каждодневный контрольный звонок. И
    прекрати про ящик, а то я рассержусь.
    — Он рассердится — это не так страшно. Он — добрый человек, —
    охарактеризовал Коляша Смирнова и продолжил, кивком указав на сидящего у
    стены: — Вот если этим троим я позволю рассердиться, то тебе станет так
    больно, как никогда не было и не будет.
    Не дождавшись команды, старший из троицы, встал с железной скамейки,
    подошел к табурету, схватил снайпера за волосы, завалил его голову назад и
    сверху глянул в глаза. Насмотревшись, отпустил волосы, вытер правую руку о
    джинсы и доложил Коляше:
    — Он сейчас все, что вам надо, расскажет.
    — Расскажешь? — потребовал подтверждения Коляша.
    — Расскажу, — без колебания подтвердил убийца.
    — Вот и прекрасно, — отметил Сырцов. — Тогда приступим.
    — Подробный рассказ потом, — командирски перебил Смирнов. — Для
    начала — контрольный звонок. Когда он должен быть сделан, таракан?
    — Час двадцать тому назад. В двадцать два тридцать, — глянув на свои
    наручные часы, доложил убийца.
    — Сейчас ты сделаешь его. Опоздание объяснишь неудачей: Прахова убить
    не удалось. Ну, допустим, в связи с непредсказуемым пикником неизвестной
    тебе компании рядом с подготовленной тобой огневой точкой. Потребуешь
    встречи, устроишь истерику, покажешь, что нервишки на нуле. Встреча,
    встреча! И как можно скорее. Задача ясна, таракан?
    — Ясна.
    — Исполнить без вранья сумеешь?
    — Попытаюсь.

    39

    Магнитофонная запись.
    Три длинных гудка в телефонной трубке и прервались. Один гудок.
    Прервался. Два гудка. Тоже прервались. И, наконец, последняя серия: пять
    гудков:
    Голос в трубке: Что случилось?
    Голос снайпера: Я не смог сегодня. Не удалось.
    Голос в трубке: Как это не удалось? Ты же вчера доследовал:
    просчитано все до мелочей.
    Голос снайпера: Ну бывают же случайности, бывают же случайности
    непредвиденные! Я уже полностью готов был…
    Голос в трубке: Ты откуда звонишь?
    Голос снайпера: Я как можно дальше отвалил от места и по Волоколамке
    пустую дачку присмотрел с телефонным проводом. Вот с этой дачи и звоню.
    Так докладывать?
    Голос в трубке: Подожди-ка самую малость.
    Выведенные мощнейшей аппаратурой из ничего еле слышимые звуки: писки,
    шелест, глухие щелчки, тишайший мелодичный зуммер — работа электронной
    кухни.
    Голос в трубке: Теперь давай. И без соплей, только самое главное.
    Голос снайпера: Залег, как положено, за два часа. Еще раз технически
    отработал его маршрут, отдохнул, приготовил инструмент, и тут вдруг рядом
    со мной, ну, метрах в пятнадцати устраивается компания алкашей: пять
    человек с литровой бутылкой спирта и двухлитровой — пепси. Ровно за
    двадцать две минуты до его пробега.
    Голос в трубке: Ну и что дальше?
    Голос снайпера: Ну и все. Те двое пробежали, а пятеро выпили. Я их
    всех пересидел, и вот звоню.
    Голос в трубке: Плохо говоришь. Без вины.
    Голос снайпера: А в чем я виноват?
    Голос в трубке: В том, что не исполнил.
    Голос снайпера: Завтра исполню.
    Голос в трубке: Подожди-ка.
    Те же звуки: писк, шелест, глухие щелчки, тишайший и мелодичный
    зуммер — работа электронной кухни.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    Но ему хотелось гулять именно по той стороне, и он гулял именно по
    этой стороне, путаясь в высокой серой пыльной траве и часто попадая
    ногами, обутыми в подходящие для этого дела почти доходящие до икр
    кроссовки, неожиданные ямы и ямки.
    Ему предоставили полную схему ежедневных (с возможными и
    контролируемыми отклонениями) скупых передвижений Василия Федоровича.
    Самой для него привлекательной частью схемы оказалась ежедневная (исключая
    экстроординарные пропуски) пробежка-отвлечение (от непосильных трудов,
    вечно утомленного банкира вдоль Клязьмы, пробежка, которая давала ему, как
    он утверждал в кругу друзей, заряд энергии на весь следующий день.
    Василий Федорович, естественно, бегал симпатичной тропкой по твердому
    грунту на той стороне, а он искал удобного для себя местечка на этой.
    Клязьма повернула, ушла от домов дачного поселка и вышла на простор. На
    том, высоком берегу, фундаментальный забор санатория, за бетонными плитами
    которого густой лес, на этом — широкая пройма, заросшая местами саженцами,
    да еще в целых листочках орешником. Орешник рос кустами, а через несколько
    куп от него шла очень приличная и мало пользуемая автомобилистами
    асфальтовая полоса, ведущая на основную трассу.
    Именно здесь, вот на этом двухсотметровом отрезке его место. Он
    трижды отмерил эти двести метров, оценивая достоинства и недостатки двух,
    похожих на взрывы зарослей орешника. Выбрал, наконец, и отправился в
    Москву пить пиво.

    37

    Вечером он осторожно спустил с асфальтовой полосы свой «жигуленок» на
    дальнюю обочину и поставил его так, чтобы не было видно номеров. Из
    багажника вынул рабочий кейс и складной велосипед, которым не
    воспользовался: к облюбованным кущам он шел пешком еле заметной тропкой,
    пробитой мальчишескими босыми ногами, кейс и велосипед он нес в руках.
    Обустраиваясь в кустах, он позволил себе для уверенности в
    предстоящем успехе негромко и игриво напевать:
    — Знаю я одно прелестное местечко:
    Под горой там маленькая речка!
    Он любил изредка пошутить. Ему нравилось шутить в подобных
    обстоятельствах. Не ломая и не вырубая ветвей, он, очень напрягаясь и
    затратив массу сил, выдавил, можно сказать, себе удобное гнездо в частых,
    упругих неподатливых ветвях. Сделав дело, позволил себе отдохнуть в полной
    расслабке: разуться, снять штормовку и вздремнуть минут пятнадцать… Даже
    легкий сон увидел: он плывет брассом, осторожно разгребая перед собой
    золотые кувшинки.
    Очнулся, глянул на часы. До банкирского пробега, если ничего не
    случится, оставалось сорок минут. Он раскрыл кейс.
    …Василий Федорович бежал впереди, а охранник сзади. В оптический
    прицел был отлично виден фирменный наряд немолодого спортсмена: розовые с
    желтым и черным трусы, верноподданические бело-сине-красные гольфы, черная
    с золотом футболка и, конечно же, кроссовки «Рибок». Охранник ограничился
    темно-синим с красными полосами тренировочным костюмом.
    Бежать банкиру было тяжело: тряслись бульдожьи щеки, тряслись жидкие
    ляжки, содрогалось, имевшее твердую округлую форму брюхо. Но современный,
    решительный и рисковый бизнесмен должен находиться в отличной физической
    форме, чтобы любой соперник не смог сбить его с ног как в переносном, так
    и в прямом смысле.
    Он пропустил их, уже заранее решив, что на обратном их пути работать
    ему значительнее удобнее. Они завернули за ограду санатория, и он стал
    ждать. Через пятнадцать минут они вернулись. Перекрестье оптического
    прицела ночного видения выбрало висок Василия Федоровича и последовало
    вместе с ним.
    Здесь. Василий Федорович чуть развернулся, и сразу стал доступен
    высокий лысеющий вспотевший от физической нагрузки лоб.
    Василий Федорович и охранник убежали по своим делам. Он осторожно
    уложил прицел в кейс и, развернув складной велосипед, пустился на нем в
    обратный путь. Во тьме он довольно успешно находил тропку и почти все
    семьсот метров вел велосипед по ней. Сложить велосипед, уложить кейс и
    велосипед в багажник, не очень вереща стартером, завести машину и быстро,
    но не вразнос, выскочить на асфальтовой полосе на главную магистраль — он
    глянул на хронометр — пять минут тридцать секунд. Прибавить три
    велосипедных минуты, и получается, округляя, десять минут. При подобных
    данных перехват категорически исключен. Он облегченно вздохнул, глядя на
    полотно Ярославского шоссе, и вспомнив о хорошем, о мелкой плотной пене
    пива, горьковатый вкус которого он любил больше всего.

    38

    Бабье лето не сдавалось, и этот и следующий день был хорош. Он прибыл
    на место сильно загодя, когда солнце стояло еще высоко. Все-таки уже
    глубокая осень: пройма стала не посещаемой даже главными любителями воды —
    местным пацаньем. Проведя на месте контрольные полтора часа, он пешком
    дошел до железнодорожной станции, где в небольшом стаде на автомобильной
    стоянке неприметно пасся его «жигуленок».
    Подремав на заднем сиденье ровно час, он перекусил, довольно скверно,
    кстати, в местном буфете, а кофе выпил свой, из термоса, вернувшись в
    автомобиль. Сев за руль, закрыл глаза, уронил руки, уложил на спинку
    сидения затылок — расслабился и проверил себя. Остался собой доволен и
    тронулся в путь.
    «Жигуленок» загнал в еще вчера облюбованное место. Еще раз осмотрел
    машину с асфальта. Номеров не видно. Привычной уже тропкой двинул на
    исходные позиции, в правой руке держа кейс, а в левой — складной
    велосипед. Шел уверенно, быстро, как бы по срочному делу. Он,
    действительно, шел по срочному делу.
    Он лег на спину, чтобы не отвлекаться на ненужные подробности местной
    жизни и не утомлять шею. Он смотрел вверх. Сквозь разрывы в ветвях и
    листьях мелкими кусочками виднелось уже небо, которое явственно, на

    глазах, меняло цвет — из серого в темно-серый. Уходил короткий осенний
    день, смеркалось.
    В девятнадцать ноль-ноль он раскрыл кейс и стал собирать винтовку.
    Привинтил и расправил складной приклад, прикрепил к стволу оптический
    прицел ночного видения, наслаждаясь, как в половом акте, затвором ввел
    патрон в патронник. Все готово, и ждать ровно двадцать девять минут.
    Ровно через двадцать девять минут показалась неразлучная пара.
    Василий Федорович сменил наряд: на нем были желтая футболка, голубые трусы
    (шведско-украинские цвета) и кроссовки «Найх». Охранник сохранил верность
    старому тренировочному костюму.
    Туда он их не стал вести — лишнее напряжение. Он принял Василия
    Федоровича через двенадцать минут, когда тот вывернул из санаторной
    ограды.
    Держа висок в перекрестье прицела, он пока не затворял дыханья. Рано.
    Ближе, еще ближе. Он последний раз мягко выдохнул. Василий Федорович чуть
    развернулся, и сразу стал доступен его лысеющий вспотевший лоб. Сейчас.
    Нежно, как любовно-экстазное «Ох!», прозвучал выстрел.
    Винтовка с дьявольской силой двинулась в его руках и казенной частью
    ствола нанесла ему мощный удар в скулу. Он потерял сознание. Последней
    мутнеющей картинкой увиделись в оптическом прицеле равномерно
    передвигающиеся в оздоровительном беге Василий Федорович и охранник.
    Смирнов со снайперской винтовкой в руках подошел к уютному гнездышку,
    когда скорый на руку Сырцов уже закончил свою работу: непришедший еще в
    себя стрелок был полностью упакован. Смирнов осмотрел, светя фонариком,
    бесчувственного снайпера и предложил Сырцову кое-какие поправки:
    — Руки с наручниками переведи со спины на живот. До дороги за ноги
    его волочить на спине удобнее будет.
    — Начальник, как всегда прав, — согласился Сырцов, и в момент
    переоборудовал клиента. Когда клиента положили на спину, оказалось, что он
    смотрит. Смотреть он мог, а говорить не мог: рот был тщательно залеплен
    широким пластырем.
    — Очнулся, Александр Иванович, — доложил Сырцов.
    — Весьма условно, — уточнил Смирнов. — Во время войны мне однажды в
    ППШ пулю влепили, так я неделю чумной ходил. Полное сотрясение организма
    происходит, контузия.
    — Я его агрегат осмотрел, — с завистью сказал Сырцов. — Тютелька в
    тютельку влепили. Как раз под затвор.
    — С двухсот метров при таком оптическом прицеле, — не принял
    комплимент Смирнов, — следует мухе в глаз попадать.
    — Плюгавенький какой, — с сожалением констатировал Сырцов, под
    смирновским фонарем окончательно рассмотрев клиента.
    — Да, не Шварценеггер, — согласился Смирнов. — Но нам же удобнее:
    волочить легче.
    Предусмотрительный Сырцов руки в наручниках привязал к талии, а
    другой конец пропустил сквозь плотно замотанные ноги и, выведя где-то у
    пяток, сделал петельку, как для детских саночек. Любишь кататься — люби и
    саночки возить.
    — Я его поволоку, а вы, Александр Иванович, все остальное барахло
    понесете.
    — Барахло, — проворчал Смирнов, при свете фонаря разбирая винтовку
    клиента, — это, брат, не барахло, а заказная штучная работа. Теперь она у
    меня в коллекции будет.
    Разобрал, по ячейкам уложил в кейс, взял кейс в правую, а
    фантасмагорический сейчас складной велосипед в левую, и приказал:
    — Поехали.
    И поехали. Первую часть пути ехал, правда, один клиент. Ехал, весьма
    легко скользя на спине по влажной уже к полной ночи траве.
    У асфальта запеленутого клиента для его же удобства уложили на пол
    более просторного, чем «жигуленок» «Мицубиси-джипа», на всякий случай
    привязав его врастяжку. Смирнов привычно устроился на по-японски
    комфортном водительском месте джипа, а Сырцов влез в «жигуленок» душегуба.
    Так и поехали, роскошный сверкающий серо-стальным лаком «Мицубиси» и за
    ним — задрипанный «жигуленок».
    По кольцевой, километров двадцать, потом десяток по Волоколамскому,
    затем двухкилометровый отрезок в дачный поселок, и вот она, под мощным
    светом мицубисевых фар, дачка, а точнее загородный филиал солидной фирмы
    «Блек бокс», где президентом гражданин, ходивший когда-то под кликухой
    «Англичанин», Колюша, Николай Григорьевич.
    На условный звуковой сигнал — три подряд коротких и длинный
    автомобильные гудки — воротца автоматически разъехались, и, джип, с
    «жигуленком» по бетонной покатой полосе сразу же вкатили в празднично
    освещенный внутри подземный гараж. Гараж был достаточно велик для того,
    чтобы две машины в нем свободно расселились, не беспокоя группу из четырех
    человек во главе с Англичанином.
    Смирнов и Сырцов одновременно, как по команде, вылезли из своих авто
    и одновременно захлопнули дверцы. Получился не очень громкий, но
    внушительный залп.
    — Словили? — довольно спокойно поинтересовался Коляша.
    — А как же, — скромно ответил Смирнов, подошел к группе и пожал руки
    тем, что стояли за Коляшей. — Спасибо, за чистую работу, ребята.
    — Старались, Александр Иванович, — ответил один из троих, знавший
    Смирнова еще по МУРу. — Он сложный был, но мы его и ждали-то в трех
    наиболее вероятных местах. У него, наверняка, было полное расписание жизни
    объекта.
    — А где же все-таки он? — с нетерпеливой капризностью прервал
    профессиональную беседу президент Николай Григорьевич.
    — Ребятки, не в службу, а в дружбу, — попросил Смирнов, — выньте его
    из джипа, он там на полу привязан.
    Ребятки были умелые, и душегуба распеленали, развязали, отстегнули, и
    поставили на плиточный пол гаража в момент. Сырцов ключом открыл наручники
    и безжалостно сорвал со рта пластырь. Снайпер-душегуб стоял, покачиваясь.
    Пока не ощущал себя.
    — Фу ты, ну ты, ножки гнуты! — изумился бывший десантник и каратист
    Коляша. — И такой — главный наемный убийца?
    — У тебя здесь тихое местечко найдется, чтобы с ним, не отвлекаясь по
    мелочам, поговорить? — спросил Смирнов.
    — Есть у меня такая комнатка для приезжающих, — обнадежил Коляша и
    отдал распоряжение троим: — Отведите гостя в приемную, а нам еще
    поговорить надо.
    Коляша вывел Смирнова с Сырцовым по лесенке прямо из гаража в
    гостиную, оформленную соответственно Коляшиным вкусам. Главное, чтобы
    всего много было.
    — Я пивка только, а вы? — спросил Коляша, открывая бар. — Работенка,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Я — не продавец воздуха, — объявил Смирнов.
    — Подумайте, Александр Иванович, — ласково попросил Игорь Дмитриевич.
    — Есть, конечно, одна зацепка, — поведал податливый на ласку Смирнов.
    — В банковском деле один бульдог имеется для начала. Ну, продолжим,
    дорогие мои гости!
    Двусмысленно объявив, Смирнов разлил по рюмкам. Он опять перехватил
    инициативу. Гости терпеливо ждали, что вознамерится продолжить отставной
    полковник. А полковник решил продолжить выпивку, не разговор. Они терпели,
    выпивая, боялись спугнуть капризную пьянь. Совещание плавно перешло в
    обед, который вскорости закончили. После кофе Смирнов слегка отрезвел.
    Расплачиваясь с официантом, он приступил к делу:
    — Следующая наша встреча здесь же ровно через пять дней. Будет
    представлен отчет по последней и единственной нашей версии. Вас же я прошу
    собрать сведения, без усилий идущие к вам в руки. Только надо чтобы уши
    были хорошо открыты. Это помогает.
    — Превращаемся в мелких стукачей, — заметил Игорь Дмитриевич.
    — Вы не согласны? — грозно спросил Смирнов.
    — Согласны. Согласны, — поспешил ликвидировать назревший конфликт
    Витольд Германович. — Нам пора, Игорь Дмитриевич.
    Смирнов, отодвинув бумажку подальше от глаз, изучал счет. Изучил,
    извлек из внутреннего кармана пиджака толстую пачку крупных купюр и щедро
    отстегнул от нее. Официант поблагодарил и удалился.
    — Не кажется ли вам, Александр Иванович, — не выдержал Игорь
    Дмитриевич, — что нашему сильно обедневшему государству довольно накладно
    часто оплачивать все это?
    И он широким жестом указал на недавно бывший, действительно,
    роскошным пиршественный стол. Смирнов посмотрел на стол, а потом перевел
    взгляд за окошко, туда, где в солнечном желтом осеннем московском переулке
    уже стоял «Мерседес», у которого ожидая, притулились шофер и охранник.
    — А это нашему обедневшему государству оплачивать каждодневно — не
    накладно, Игорь Дмитриевич? — Смирнов потыкал пальцем в окошко.
    — Ох, и надоели же вы мне! — не выдержал Витольд Германович и,
    подхватив под руку Игоря Дмитриевича, повел его к миниатюрной раздевалке,
    где импозантный швейцар, тоже видно из рецидивистов, ждал с элегантно
    распахнутым для наиболее комфортабельного влезания пальто Игоря
    Дмитриевича. Оба, наконец, оделись и, безмолвно поклонясь Смирнову,
    удалились к ждущему их «Мерседесу».
    Воробьевский слухач встал из-за дальнего углового столика, подошел к
    столику смирновскому, склонился слегка, шаря и отсоединяя нечто под
    столешницей.
    — Как записалось? — для порядка спросил Смирнов.
    — Как в доме звукозаписи на улице Качалова, — хвастливо отрапортовал
    слухач и, вынув хитрую пуговицу из собственного уха, собрал все свои
    технические причиндалы. — Я свободен на сегодня?
    — Только сначала все это на нормальную пленку перепиши.
    — Ну, естественно. В моей машине-лаборатории мне понадобится на это
    не более двадцати минут. Перегоню на скорости и все. Качество отличное,
    страховаться не надо. Вы здесь подождете?
    Слухач ушел в свою машину-лабораторию.
    — Марат Палыч! — позвал Смирнов. Марконя мгновенно явился и, собачьим
    блатным инстинктом ощущая, что полковнику сейчас одному не хорошо, сел
    рядом и спросил, сочувствуя:
    — Худо, ваше высокоблагородие?
    — Худо, Марконя.
    — Так вы водки как следует выпейте.
    — Я уже выпил.
    — Вы перед ними ваньку валяли, а не пили.
    — Просек?
    — Что я — неумный? Так чем помочь, Иваныч?
    — Музыку хорошую включи.
    — А какая для вас хорошая теперь?
    — Паренек тут очень громко орет, что у него предчувствие Гражданской
    войны. Вот ее.
    — Сей момент исполним, — обрадовался Марконя (была у него запись) и
    удалился за кулисы.
    Яростный Шевчук музыкальным криком и хрипом, проклиная, воспевал
    сегодняшний день. Смирнов сильно пригорюнился, слушая душевного этого
    паренька. Еще чуть — и слезы по щеке.
    Но все испортил Сырцов. Войдя, он переключил Шевчука.
    — Марик, а ну выключи!
    Марконя вышел навстречу Сырцову, пожал руку и объяснил: — Пахан
    желает это слушать. Так что потерпи.
    Вроде бы мелочь, но настроение поломали. Слеза ушла и, как сказал уже
    упомянутый Егор Кузьмич Лигачев, чертовски захотелось работать.
    — Марат Палыч, кинь на стол для отставного капитана чего-нибудь
    побольше, но попроще. Пожалеем наше обедневшее государство.
    — Сильно выпивши? — поинтересовался Сырцов, присаживаясь.
    — В меру, — Смирнов вдруг с восторженным вниманием стал рассматривать
    Сырцова. — Сырцов, ты, случаем, не из Ростова?
    — Брянский я.
    — Ну все равно рядом. В пятьдесят третьем я одного домушника знатного
    из Ростова брал. Фамилия его тоже была Сырцов. Не родственник, Жора?
    Может, дядя или дед?
    — Если вы этого ростовского Сырцова не выдумали просто, то память у
    вас, Александр Иванович, замечательная.
    — Не выдумал, ей богу, не выдумал. Как живой перед глазами: широкий
    такой, чернявый с сединой, с перебитым носом. На тебя, в общем-то, не
    очень похож.
    — Отыгрались за Шевчука. Полностью, — признал свое поражение Сырцов.
    — С Василием Федоровичем вроде все в порядке. Я его на Коляшиных ребят
    оставил и к вам. Зачем вызывали?
    — Для информации. Ты меня слушаешь?
    — Ну?
    — По человечески отвечай! — ни с того, ни с сего заорал Смирнов.
    — Я вас внимательно слушаю, Александр Иванович.
    А Смирнов говорить не стал. Достал портсигар, извлек беломорину,
    проскрипел зажигалкой, прикурил и закурил, глубоко затягиваясь. Потом,

    регулярно, как бензиновый движок, стал пускать дымовые кольца. Сначала
    ровно круглые, плотные, они растелаясь в воздухе, кривились, теряя форму
    и, бледнея до неуловимости, исчезали.
    — Ну? — демонстративно повторил Сырцов. Не выдержали нервишки.
    Смирнов сунул окурок в пепельницу и признался:
    — Я вот здесь полчаса назад им Василия Федоровича отдал.
    — А мы с чем остались?
    — Ни с чем.
    — Смысл?
    — Проблематическая возможность выйти на охотников.
    — А на кой хрен нам охотники?
    — Они людей убивают, Жора.
    — Кто теперь людей не убивает! — философски заметил Сырцов. — А
    Василий Федорович — единственный реальный кончик. Ну, ладно. Что делать
    будем?
    — Думать, Жора, думать.
    Они мрачно думали, когда вернулся слухач, положил кассету на стол и
    объявил:
    — Тепленькая. Можете слушать. — И с чувством исполненного долга
    удалился.
    — Что там? — вяло спросил Сырцов.
    — Моя беседа с Игорем Дмитриевичем и Зверевым, в которой я Василия
    Федоровича заложил.
    — Понятно. — Сырцов почитал этикетку коньяка, почитал этикетку водки,
    выбрал водку, налил полный фужер. Дорого яичко к христову дню: именно в
    этот момент появился официант с фурчащей яичней с беконом. Закрыв глаза,
    медленно и неостановимо Сырцов — с устатку — перелил содержимое фужера в
    свой желудок и принялся за яичницу.
    Смирнов по-стариковски умильно наблюдал как Сырцов ест. Яичница была
    из пяти яиц, да бекона Марконя не пожалел.
    — Наелся? — спросил Смирнов, когда Сырцов со звоном уронил на
    сковородку нож и вилку. Сырцов кивнул и рыгнул.
    — Спасибо, что не обосрался! — поблагодарил его Смирнов.
    — Пардон! — поспешно извинился Сырцов и еле успел перехватить
    следующий подкат рыгания. — Я у вас еще работаю, Александр Иванович?
    — Сейчас самая работа и начинается, — сказал Смирнов.

    35

    На первое была запись разговора в кафе Маркони. Без энтузиазма
    приняли к сведению.
    На десерт предназначалась Алуся. Ее привел из кухни Кузьминский, где
    она свободно излагала Варваре свои мысли о настоящем искусстве. Она
    уселась на диван, по-девичьи широко раскинула клешеную юбку, заставив
    Кузьминского сдвинуться к углам обширного дивана.
    — Слушаю вас, господа, — произнесла она тонким голосом.
    — Слушать, в основном, будем мы, — поправил ее Смирнов. — Но для
    начала, дорогая Алла, пойми и прочувствуй обстоятельства, в которых ты
    оказалась. Ты крепко стояла на ножках, когда Курдюмов был здесь: все его
    связи шли через тебя, и поэтому тебя берегли, как яичко с кащеевой
    смертью. Сейчас все изменилось — ты никому не нужна и отчасти опасна для
    тех, кто пользовался этой цепочкой через тебя — связи. Тебя ведь и
    шлепнуть могут, дорогая моя.
    — Кто? — спросила Алуся без волнения.
    — Вот видишь, — обрадовался Смирнов, — наши желания совпадают: ты
    хочешь знать кто это, и мы хотим.
    — Не совсем, — не согласилась Алуся. — Я из любопытства, а вы для
    злодейства.
    — Любопытство — не то чувство, которое испытывает человек, которому
    грозит смертельная опасность. Не верю я в такую лихость, Алла. Сердце-то
    екнуло? — по-отечески отчитал ее Смирнов.
    — Екнуло по началу, как не екнуть от такого. Только сразу же поняла,
    что вы мне заплеуху лепите. Чтобы от страха помягче и разговорчивей стала.
    Ну кому нужна моя непутевая жизнь, старички?
    — Тем, кто опасается, что непутевая Алуся где-нибудь кому-нибудь так,
    между прочим, ляпнет о том, что узнала совершенно по-посреднически
    случайно и чему значения не придавала. И этот ляп лишит их привилегии,
    больших бабок, а, может быть, и жизней. Имеет ли смысл им давать полную
    свободу даровитой артистке резвиться, как она хочет? Лучший же способ
    лишить свободы — лишить жизни. Такова их профессиональная логика, Алла, —
    долбил в одну точку Смирнов.
    — Ну, а если я расскажу вам все, что вы хотите от меня узнать, то три
    старичка и один пожилой дядечка образуют вокруг меня непробиваемое
    Суворовское каре и защитят от самого страшного ворога?
    — Гляди ты, сколько слов мудреных знает! — искренне удивился пожилой
    дядечка Кузьминский.
    — Не совсем так, Алла. — Смирнов был терпелив и нежен, как зубной
    врач. — Если они узнают, что сведения, смертельно страшащие их, известны
    не одной только Алусе, а целому ряду заинтересованных лиц, то убийство
    известной артистки им ничегошеньки уже не дает. Убийство — страшное дело,
    Алла, и даже убийцы, по возможности, стараются его избегать.
    — Что вы хотите от меня? — серьезно спросила Алуся. Аргументация
    Смирнова, казалось, произвела на нее впечатление.
    — Ответить на несколько вопросов по курдюмовским и, естественно, по
    твоим связям.

    36

    Бабье лето, уходя, баловало народонаселение Подмосковья вовсю и
    ненавязчивым желтым солнцем, и нежно выцветшим, будто продернутым
    серебряной нитью, голубым небом, нивесть откуда еле ощущаемым теплым
    ветром, и золотом — на деревьях, на земле, в полете — листом. Золото
    листьев было всех сортов и оттенков: от тяжелого густого червоного до
    блестящего, как надраенная солдатская пряжка: поддельного африканского.
    Прикрыв от солнца длинным козырьком каскетки заметные свои глаза, он
    в непроизвольной неге прогуливался берегом известной среднерусской речки
    Клязьмы. Удобнее гулять было бы по той стороне, что называется высокий
    берег: там и берег выше, там и грунт потверже, там и симпатичная тропка
    пробита.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    отпустил ее и, уже стесняясь своей бессильной ярости, спросил:
    — Кто это там?
    — А я откуда знаю? Иди и спроси.
    Виктор подошел к входной двери и по возможности грозно спросил:
    — Кто здесь?
    — Эдик, а, Эдик?! — позвал-спросил хриплый мужской голос за дверью.
    На этот раз пресловутый алкоголик качался.
    — Нету здесь никакого Эдика! — почти по-бабьи вскричал Кузьминский.
    — А должен быть, — возразил голос за дверью и твердо решил: — Раз его
    нету, так я здесь подожду.
    Кузьминский видел в глазок, как алкоголик устраивается на ступеньку.
    Снял куртку, положил на холодный камень, сел на нее, головку
    предварительно защитив каскеткой, привалил к перилам.
    — Скажи ему, чтобы ушел, — не то приказал, не то попросил Виктор.
    — А пусть себе сидит! — решила Алуся. — Витенька, а что нам сейчас
    перепихнуться, а? После стрессов это, говорят, большое удовольствие.

    34

    Смирнов, сидя у окошка, видел, как, выйдя из служебного «Мерседеса»,
    Игорь Дмитриевич, что-то объяснял сначала охраннику, а потом шоферу. Долго
    объяснял. Когда «Мерседес» отъехал, на той стороне переулка обнаружился
    Витольд Германович Зверев. Игорь Дмитриевич не видел его. Он резко
    повернул лицом к окошку, в котором, как красна девица, пригорюнился
    Смирнов (его он тоже не заметил) и резко рванул на себя литую, с
    претензией ручку двери чайного кафе, облюбованного отставным милицейским
    полковником.
    Другой отставной полковник (КГБ) продолжал стоять на противоположном
    тротуаре. Профессионал по привычке осматривался.
    На столике перед Смирновым расположилась ополовиненная поллитровка и
    слегка тронутая закусь.
    — Здравствуйте, Александр Иванович, — подойдя, поздоровался Игорь
    Дмитриевич и, оглядев стол, заметил: — Не слишком ли прытко, а?
    — Не мы, а я, — поправил Смирнов и опроверг: — Не прытко.
    — Как говорится, воля ваша, — холодно признал право Смирнова делать
    то, что он хочет, Игорь Дмитриевич и, отодвинув стул, сел напротив.
    — А где же Витольд Германович?
    — Сейчас придет. Он за вашим прибытием присматривал, — объяснил
    ситуацию Смирнов и, не наливая Игорю Дмитриевичу, налил из початой бутылки
    себе. В сущности эта рюмка была первой, но ему хотелось, чтобы Игорь
    Дмитриевич и Витольд Германович считали его на данный момент сильно
    выпившим.
    Махнул рюмашку. Закусил луковым пером. Подмигнул Игорю Дмитриевичу.
    Игорь Дмитриевич невозмутимо смотрел на него.
    Смотрел сверху и Витольд Германович. Он уже подошел, но не садился,
    потому что хотел поздороваться. Смирнов и Игорь Дмитриевич обратили на
    него, наконец, свое внимание. Тогда он поздоровался, учтиво поклонясь.
    — Привет, — сказал Смирнов.
    — Здравствуйте, Витольд Германович, — поприветствовал Игорь
    Дмитриевич. — Присаживайтесь.
    — Марконя! — завопил Смирнов. — Можно тебя на минутку?!
    Вмиг у столика появился пятидесятилетний амбал и слезно попросил:
    — Александр Иванович, вы меня один на один хоть Брежневым зовите, но
    ведь мои служащие привыкли к тому, что ко мне обращаются по имени-отчеству
    — Марат Павлович.
    — Ну, извини, ну, забылся, Марат Палыч. Скажи, чтобы здесь все
    изменили. — Смирнов неверной ладошкой указал на опоганенный им стол.
    — Будет сделано! — услужливо согласился Марат Павлович и удалился.
    — Почему Марконя? — полюбопытствовал Витольд Германович.
    — В зоне он юнцом из ничего детекторный приемник сделал. Так сказать,
    изобретатель радио, Маркони. Да еще зовут Маратом. Вот и прилипла к
    пареньку на всю жизнь кликуха Марконя.
    — Он что вор в законе? — показал свою блатную эрудицию Игорь
    Дмитриевич.
    — Он — владелец кафе, в котором мы выпиваем и закусываем, — ответил
    Смирнов.
    — Это вы, Александр Иванович, выпиваете, — заметил Витольд
    Германович.
    — И не закусываете, — добавил Игорь Дмитриевич.
    — Сейчас Марконя оформит все по высшему разряду, и я с закусью
    доберу.
    — Уголовник перековался в предпринимателя, — отметил Игорь
    Дмитриевич, — Сугубо совковый путь к приватизации.
    — Уголовник — всего лишь одна из бывших его ипостасей. Марконя —
    талантливый человек. А по-настоящему талантливый человек талантлив во
    всем. Талантлив ли я? Вряд ли. Талантлив ли Витольд Германович? Не знаю.
    Талантливы ли вы, Игорь Дмитриевич? Не уверен.
    — Следовало ли вам так надираться? — незаметно закипая, спросил Игорь
    Дмитриевич.
    — Следовало ли нам так обсераться? — почти эхом в рифму откликнулся
    Смирнов.
    — Не понял, — злобно сообщил Игорь Дмитриевич.
    — Это он о провале операции, — разъяснил Витольд Германович.
    — …Которую провалил он, — конкретизировал Игорь Дмитриевич.
    — Которую провалили мы, — грустно согласился со Смирновым Витольд
    Германович.
    — Вчера почти в открытую под веселый барабанный бой прыгнул за бугор
    завершивший все свои дела здесь Иван Вадимович Курдюмов. — Сам не
    сознавая, что вещает почти торжественно, сообщил Смирнов.
    Никто не успел издать ожидаемого возгласа горестного изумления,
    потому что подкатили сервировочный столик. Двое изящных и быстрых парней
    сделали им на столике так красиво и завлекательно, что Игорь Дмитриевич и
    Витольд Германович забыли о горестях, а Витольд Германович даже нашел
    возможность согласиться с постулатом Смирнова:
    — Действительно, талантлив.

    Молодые люди, расставив все, не назойливо налили по емкостям и
    растворились. Витольд Германович как бы в недоумении повертел в пальцах
    изящную талию своего наполненного бокала и предложил единственное:
    — Со свиданьицем.
    Все трое выпили и немного поели жульенчиков. Первым, промокнув роток
    куском черняшки, прервал паузу Смирнов:
    — Вчера почти в открытую, под классическую музыку, слушателем которой
    были и вы, Игорь Дмитриевич, в сортире покончил жизнь, как официально
    объявлено, самоубийством дипкурьер Геннадий Иванович Савкин. Один из
    последних наших шансов на обнаружение связей.
    — Это прямо в культурном центре? — ужаснулся Игорь Дмитриевич. — Во
    время такого прелестного концерта? В уборной?
    — Ужасно. Ужасно. Ужасно, — трижды повторил Витольд Германович.
    — Ужасно, — согласился Смирнов. — Ужасно то, что они, хорошо
    информированные о ходе нашего расследования, о перспективах нашего
    расследования, сумели с нашей, выходит, помощью ликвидировать слабые и
    сомнительные звенья своей организации. Мы, мы своими сыщицкими стараниями
    делаем их все менее и менее уязвимыми! Вот так-то господа депутаты, вот
    так-то господа сексоты!
    Смирнов налил себе коньяка и махом выпил, запил водичкой, отыскал на
    столе оливки, схватил одним пальцем, стремительно обсосал, а косточку
    выплюнул на пол. Подошел молодой человек и подобрал ее.
    — Вы обвиняете нас… — начал было Витольд Германович, но Смирнов тут
    же поправил:
    — Я обвиняю одного из вас.
    — Но этого не может быть! — яростно возразил Игорь Дмитриевич.
    — У вас есть — ну не знаю кто — помощник, секретарь, референт,
    который мог путем сопоставлений отдельных отрывков ваших переговоров со
    мной, со Зверевым составить определенную схему, ну, хотя бы, часть схемы
    наших действий. Да или нет, Игорь Дмитриевич, это очень важно! — Смирнов
    орал на члена правительства, уже не стесняясь.
    — Александр Иванович, ну нельзя же так, — попытался урезонить его
    Зверев.
    — Ах, нельзя! А как можно? Можно, чтобы спокойно, без лишних
    разговоров, безбоязненно и безнаказанно уничтожали людей. — Не важно
    каких. Людей. Так можно?!
    — Можно все, как выясняется, — тихо сказал Витольд Германович. —
    Успокойтесь, Александр Иванович и, трезво, я подчеркиваю — трезво,
    подумав, ответьте всего лишь на один вопрос: мы проиграли сражение или
    компанию?
    — Проигрывал сражения и выигрывал компанию одноглазый фельдмаршал
    Михайла Илларионович Кутузов. И это было давно. Если считать сражениями
    то, что колченогий отставной полковник милиции беспрерывно и каждодневно
    получает по ушам, меж глаз, поддых, а также ему лепят горбатого же в
    досоратники, а скрытые враги без опаски срут на голову, мы их окончательно
    и бесповоротно проиграли. Компания же длится, мои дорогие друзья, аж с
    семнадцатого года и чем она закончится, одному богу известно.
    Смирнов устал от теперешних монологов, от необходимости держать лицо
    во гневе, от постоянной самораскрутки блатной истерики, чтобы все
    выглядело убедительно, как по системе Станиславского. Пора было выходить
    из этого состояния. Выход, при котором можно не сфальшивить один: косить
    под пьяного. Быстро схватил бутылку, быстро налил полфужера, быстро выпил.
    Для порядка, корчась, погнал коньяк туда-сюда.
    Игорь Дмитриевич и Витольд Германович сидели с непроницаемыми лицами.
    Смирнов загнал, наконец, напиток в желудок, чавкая и охая, закусил всем
    подряд, что под руку попадалось и вдруг понял — гости не едят, гости
    гребуют.
    — Шибко меня презираете, да? — спросил он, оглядывая гостей. — Затем
    улыбнулся криво и хамски.
    — Вы можете серьезно разговаривать? — спросил Игорь Дмитриевич.
    — Я не хочу серьезно разговаривать, — ответил Смирнов.
    — Вы согласны продолжить нашу общую работу? — задал главный вопрос
    Витольд Германович. Его не смущали смирновские кунштюшки.
    Смирнов поставил локти на стол, свел основания ладоней, пальцы же
    развел и в сию образовавшуюся корзиночку положил плохо бритый подбородок,
    обретя тем самым отдаленнейшее сходство с одной из ренуаровских розовых
    девиц.
    — А что мне остается делать?
    — Вернуться домой к морю, сидеть на лавочке под грецким орехом,
    писать мемуары, собирать вырезки из старых газет о своих былых милицейских
    подвигах. Можно найти множество интереснейших занятий, любезнейший
    Александр Иванович. — Серьезно посоветовал Витольд Германович.
    Чистенько, чистенько работает паренек, жестоко проверяя истинную
    степень опьянения и градус притворства. Ответить как можно проще.
    Смирнов медленно поднял на Витольда Германовича расфокусированные,
    невидящие глаза и тихо-тихо попросил:
    — Повтори-ка еще раз. Я что-то не понял.
    Корзиночка из ручонок распалась, и Смирнов, неуверенно шаря по
    карманам, нашел, слава богу, портсигар и зажигалку. Придирчиво ощупав
    каждую, выбрал беломорину, прикурил, не сразу попав табачным концом в
    пламя от зажигалки, и, затянувшись, выпустил табачный дым в лицо Витольду
    Германовичу.
    — Вы будете работать на нас? — спросил после того, как облако дыма
    ушло вверх, Витольд Германович. Отреагировав на смирновский беспредел
    только формулировкой вопроса.
    — На вас? — нацелив пальцем в грудь Зверева, поинтересовался Смирнов.
    — На нас, — Зверев указал на Игоря Дмитриевича и себя.
    — На нас, — Смирнов сначала ткнул себя пальцем в грудь, а потом
    обеими руками изобразил некий необъемный шар и добавил: — И на нас.
    — Можно и так, — согласился Витольд Германович. — На человечество,
    значит.
    — Александр Иванович, вы в состоянии быть хотя бы в какой-то степени
    адекватным нашему сегодняшнему разговору? — строго спросил Игорь
    Дмитриевич.
    — Я его и начал, — с пьяной горечью напомнил Смирнов.
    — Тогда продолжим его, — быстро решив, что худой мир лучше хорошей
    ссоры, Витольд Германович взял быка за рога. Быком в данном случае был
    раскоординированный Смирнов: — По-вашему они отрубили все концы? Все до
    одного?
    — Все, что были реально нащупаны. Эти — все, — грустно ответил
    Смирнов. Пар вместе с алкоголическим гонором вышел.
    — Ну, а гипотетически, возможные, в неясной еще перспективе? —
    настаивал Зверев.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    одновременно хлопнул правой ладонью по спине. Содрогнувшийся от холодной
    воды объект и не заметил мелкого укольчика в спину, но уже через мгновенье
    расплавился в его руках. Он уложил эту массу на пол и на всякий случай —
    ключ у него был — запер дверь. Усадить объекта на стульчак было задачей
    труднейшей, но он, изрядно умаявшись, справился с ней. Немного отдохнув,
    он извлек из кармана пиджака «Магнум» и вложил его, насильственно прижимая
    и подталкивая пальцы к рукоятке револьвера. Самое трудное было просунуть
    указательный палец в дужку спуска так, чтобы заранее не выстрелить.
    Стволом «Магнума» он разъединил челюсти, засунул подальше в рот и, нажимая
    на указательный палец объекта, нажал на спуск. Теперь можно. «Магнум» —
    машинка серьезная, и часть затылка объекта отлетела к стене. Выстрел был
    терпимо громкий. Он уронил руку объекта, рука объекта уронила «Магнум» на
    пол. Дело было сделано.
    Он мгновенно открыл дверь, сорвал картонку и коридорами кинулся туда,
    где играла музыка. Там, где поблизости играла музыка, он остановился.
    Откуда-то появился один прислушивающийся гражданин, откуда-то второй.
    Второй, бесцельно и круто водя очами, поинтересовался. У себя, у всех:
    — Вроде где-то стрельнули поблизости?
    — Вроде, — согласился первый. Втроем начали прислушиваться по новой —
    не стрельнут ли еще. Больше выстрелов не было.
    Со стороны зала дробной рысью примчался сорокалетний красавец в белом
    смокинге и, не теряя времени, приказно спросил:
    — Где стреляли?
    — Там, там! — воскликнул первый и замахал руками в разные стороны.
    — По-моему в правом крыле, где-то внизу, — вдруг совершенно разумно
    информировал мента в смокинге он. Трое как бы сблизились и быстро
    двинулись по указанному направлению. Ему там уже нечего было делать, и он
    спокойно направился к выходу.
    — Устаю от классики, — объяснил он свой уход стражнику у ворот,
    общаясь только голосом и скрывая лицо. Мимо, прорычав что-то охране,
    проскочил бесшумно стуча палкой, отставной милицейский полковник Смирнов.
    Он знал полковника, его ему показали. Смирнова сопровождал некто в
    кожанке, которого он не знал…
    — Я никак не мог остановить Курдюмова, — глухо оправдывался Сырцов,
    твердо глядя в глаза Смирнову: — Никак. А стрелять… нет у меня таких
    инструкций стрелять в человека, идущего сквозь толпу.
    — Курдюмовым нас помазали по губам, отвлекая, Жора, — горестно
    сообщил о своей догадке Смирнов. — Живой Курдюмов по их замыслу отвлек
    внимание всех, кому он крупно интересен. А они, пользуясь паузой,
    провернули здесь нечто мерзкое. Пошли в дом.
    Они были уже на террасе, когда, приближаясь, завыли две сирены —
    милицейская и скорой помощи. Тут же на террасу выскочил подполковник Махов
    в белом смокинге.
    — Что там, Леонид? — спросил Смирнов. Махов заметил, наконец, своего
    бывшего начальника, заметил и бывшего подчиненного. Извлек из особого
    кармашка где-то в поле смокинга (чтобы не деформировать силуэт) «Житан»,
    зажигалку и, закурив, ответил спокойненько:
    — Самострел в сортире.
    — Самоубийство? — постарался уточнить Смирнов.
    — Вполне возможно. Но надо как следует посмотреть, — и, переключаясь,
    жестко отдал инструкции выскочившим из милицейской «Волги» четверым в
    штатском: — Сортир в полуподвале первого крыла. Есть возможность кое-что
    подсобрать. Я был там первым и поставил охрану из местных. Действуйте,
    действуйте!
    Четверо (мент, следователь и два эксперта) помчались в сортир правого
    крыла. Медики из «Рафика», неторопясь, готовили носилки.
    — Кто? — опять спросил Смирнов.
    — А черт его знает! — уже злобно ответил Махов: мешали самым дорогим
    затяжкам после встряски. — Он весь в кровище, а я все-таки на праздник
    приоделся. Сейчас ребятки по карманам пошарят, и узнаем.
    — В рот? — предположил Смирнов.
    — Угу, — подтвердил Махов.
    — Машинка?
    — По-моему, «Магнум». Эксперты уточнят, но, скорее всего, не
    ошибаюсь.
    — Серьезный инструмент. Откуда он у человека, пришедшего повеселиться
    и выпить в культурный центр обездоленных детей?
    — Чего не знаю, того не знаю, — Махов совершенно не аристократично
    щелчком отправил чинарик «Житана» в дальние кусты. — А вы, Александр
    Иванович, по какой причине оказались в культурном центре для обездоленных
    детей?
    — Мы вот с Жорой хотим Ивана Курдюмова схватить. Не видал здесь
    такого?
    — Может и видал. А кто он?
    Махов смотрел на Смирнова тухлым глазом, Смирнов смотрел на Махова
    тухлым глазом, а Сырцов, стоя чуть с сторонке, слушал, как в большом зале
    мощный бас с шаляпинскими интонациями рассказывал:
    «Жили двенадцать разбойников, жил кудеяр-атаман.
    Много разбойников пролил крови честных христиан.»
    Про смерть в сортире знали только те, кому положено знать. Они и
    суетились. Участники презентации продолжали делать свое благородное дело:
    пить вино, мило беседовать, незаметно обжиматься и, естественно, слушать
    хорошую музыку.
    Подошел мент из бригады и сказал Махову:
    — Похоже, это не наш, начальник.
    — Это почему?
    — Работник Министерства иностранных дел. И дипкурьер к тому же.
    — Совершеннейший гебистский клиент, — решил Махов. — Звони им, Гриша.
    — Фамилия его как? — поспешил без надежды спросить Смирнов.
    — Савкин. Геннадий Иванович, — автоматически ответил мент и пошел
    искать телефон. Махов, окончательно расслабившись, закурил вторично.
    — Везет тебе в последнее время, Леня, — сказал Смирнов.
    — Стараюсь.
    — Это не ты, это кто-то старается.
    — Так кто же старается? — ощетинился вдруг Махов.
    — Судьба, — объяснил Смирнов. — Везенье — это судьба.
    — Пойдемте отсюда, Александр Иванович, — подал голос Сырцов.

    33

    С презентации вернулись очень поздно. Имевшая успех Алуся насосалась
    там у детишек прилично. Без разуменья и соразмерности рухнув на тахту, она
    отшибла задницу, обиделась неизвестно на кого и решила плачуще:
    — Все! Постель стелить не буду! Будем спать, как на вокзале!
    И, действительно, завалилась на тахту, не снимая меховой жакетки и
    декольтированного платья. Только туфлями выстрелила по разным углам. Злой,
    как бес, Кузьминский направился на кухню. В связи с водительскими
    обязанностями он был трезв, как Егор Лигачев, и намерен сиюминутно
    ликвидировать какое-либо свое сходство с одним из лидеров бывшей когда-то
    КПСС.
    — Витька, телефон принеси! — прокричала из комнаты Алуся. — Мне с
    Лариской срочно поговорить надо.
    — Третий час уже! — для порядка проворчал Виктор, вырвал штекер и
    перенес аппарат из кухни к алуськиной тахте. — Очень хочется услышать как
    ты хороша была сегодня, да?
    — Пошел вон! — капризно распорядилась она и поставила телефонный
    аппарат себе на живот. Для удобства.
    Кузьминский на кухне, на всякий случай, прицепил наушник и включил
    его в сеть. Пока готовил выпить-закусить с интересом слушал сплетни,
    интонацию сплетни, стиль сегодняшней сплетни. Авось для дела пригодится.
    Порезал свежих огурчиков и тут же посолил. Огурчики сразу дали
    направляющий дух. Дух этот торопил сделать основное, и Кузьминский, вынув
    бутылку «Смирнофф» из холодильника, налил в старинную двадцатиграммовую
    стопку до краев. Под благоухающую дольку огурца, под животворящий вкус
    черняшки, а ну ее, всю до дна!
    «Кузьминский-то у тебя?» Это Лариска. «У меня, где же ему быть.» Это
    Алуська. «Он в принципе ничего, но какой-то грубый, неинтеллигентный. Ты
    поработай над ним. Ну, пока, курочка-ряба.»
    Дамы одновременно положили трубки. Алуся громко сообщила из комнаты:
    — Лариса считает, что ты — ничего, только какой-то грубый,
    неинтеллигентный!
    — Я уже давно обнаружил одну закономерность, — спрятав наушники в
    карман, Кузьминский, подготавливая незаметное приближение алкогольного
    кайфа, был непрочь и побеседовать. — Чем дурее баба, тем неинтеллигентным
    кажусь я ей.
    — Ну, а на самом деле какой ты: интеллигентный или неинтеллигентный?
    — громко спросила Алуся и тут же страстно зевнула с зубовным лязгом. И так
    громко, что Кузьминский, испугавшись, пролил несколько капель смирновской
    мимо стопки на голубой пластик стола.
    — Ты чего там, проволочку перекусывала? — злобно полюбопытствовал он.
    — Ты на вопрос отвечай, — резонно заметила она и зевнула на этот раз
    протяжно.
    Выпив вторую и закусив, Кузьминский объяснил все как есть:
    — Я умею носить костюм, на мне ловко сидят джинсы, я не боюсь
    отращивать бороду и не боюсь сбривать ее. Я — нахватан в малоизвестных
    областях, я знаю смысл слова «амбивалентность», мне никто не нравится, я
    читал Кафку и делаю вид, что читал Марселя Пруста. Я — интеллигентный,
    Алуся.
    — А я читала Ломоносова, — с гордостью сообщила она.
    — С чем и поздравляю, — почти двухсотпятидесятиграммовая доза
    пришлась весьма и весьма кстати, и Кузьминский стоял перед альтернативой:
    продолжить игры со Смирновым или начать с Алусей игры другого рода.
    Забренчал, забренчал телефон. Алуся сняла трубку и сказала:
    — Слушаю, — и через паузу — подожди минуту.
    Она прошлепала к кухонной двери и закрыла ее. Возвращаясь на тахту,
    закрыла дверь и в комнату.
    Кузьминский в этот момент подсоединился.
    — Говори, — это Алуся.
    — Киска, ты даже не представляешь, как я рад слышать твой голос!
    — Я так понимаю, что даже один мой голос тебя вполне устраивает.
    — Устраивает, ласточка, но, если честно, не удовлетворяет.
    — Раз уж до меня никак добраться не можешь, занимайся онанизмом.
    — Можешь мне поверить, этим я и занимаюсь. В переносном смысле,
    естественно. Просьба небольшая: передай по команде, что все прошло
    благополучно и звонко. Я уже с Шереметьева с нейтральной полосы. Отбываю
    надолго, Алла. И на нелегкие дела.

    — Ах, куда же ты, милок,
    Ах, куда ты?
    Не ходил бы ты, Ванек, во солдаты.
    В Красной Армии штыки
    Чай, найдутся.
    Без тебя большевики
    Обойдутся!

    с хорошей народной интонацией спела в трубку Алуся.
    — Не обойдутся, — серьезно возразил голос и спросил: — Известного
    советского драматурга ты с презентации, конечно, прихватила с собой?
    — Да иди ты! — разозлилась Алуся.
    — Передай ему, голубка, следующее: они проиграли. Впрочем, он сейчас,
    наверняка, нас слушает и я буду говорить прямо ему. Витя, передай своему
    дряхлеющему полковнику, что сегодня деньги, все деньги ушли за бугор с
    концами. Здесь не оставлено ни ниточки, за которую он мог бы ухватиться.
    Документация отбывает со мной.
    — Ванек! — вдруг прорвалась Алуся. — Ты туда навсегда?
    — Не знаю, милая.
    — А я?
    — А ты туда очень хочешь?
    — Не знаю.
    — Если очень захочешь, тебе это сделают. По тем же каналам. Ну, вроде
    погнали в трубу. Я буду скучать без тебя, цыпленочек.
    И не дожидаясь ответа повесил трубку.
    Разъяренной фурией ворвалась Алуся на кухню.
    — Подслушивал, гад?! — криком спрашивая, утверждала она. Он схватил
    ее за запястья и сдавил так, что она, скуля присела.
    — Сейчас ты мне, курва, расскажешь все, что знаешь о Курдюмове. Все,
    понимаешь, все! Иначе я тебя искалечу, сука!
    …Вдруг беспрерывно загремел дверной звонок — дверной. Кузьминский

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    цифры и буквы которой замелькали на экранах телевизоров, на громадных
    фундаментальных афишах, прикрепленным к многочисленным московским
    брандмауэрам, на заборах новостроек (заборов много, а новостроек мало), на
    афишках, которые попадались даже в щепетильном метрополитене.
    Худо-бедно, но теперь и Москва, и весь бескрайний Советский Союз
    знали, что есть в нашей многонациональной стране фирма, на которую можно
    положиться. И многие положились.
    Один из первых частных банков раскрутил миллиарды, а председателем
    правления этого банка был Василий Федорович Прахов. Фамилия, правда, для
    клиента настораживающая, но кто же из деловых и заполошенных в
    постперестроечной суете обращал внимание на настораживающие звукосочетания
    фамилия банкира!
    Банкира водить — пролежни зарабатывать. Банкир в банке сидит, а
    нуждающиеся в нем к нему сами бегут. Прахов сидел в банке, а Сырцов в
    предоставленном ему Смирновым новом ходком — не нарадуешься, — цвета
    ракеты «СС-20» солидном «Рено». Но радоваться не приходилось: Прахов, как
    приезжал из дома, так и сидел до упора, чтобы после сидения сразу домой.
    Лишь одну любопытную деталь обнаружил Сырцов: помимо ярко выраженных
    громких охранников, которые водили Прахова чуть ли не под белы руки,
    усаживали, как инсультного, в автомобиль, а в автомобиле не покидали
    заднего сиденья, с которого неподвижными сонными взорами обозревали путь
    (один — впереди, другой — сзади), на очень длинном поводке пас банкира
    серьезный наряд из четырех человек в мощном «Чероки-джипе». Не для того
    чтобы осуществлять дальнюю охрану, а для того, чтобы фиксировать возможную
    за банкиром слежку. Сырцов ушел из-под них чудом: по совету старого хрена
    Смирнова, он в первый день, в первую поездку Прахова домой пустил перед
    собой одноразово определенного ему в помощь агента из «Блек бокса» с
    радиосвязью. Тут-то он и заметил сурово рванувшийся в бой наряд на
    «Чероки-джипе», а, заметив, легко отцепил агента от Прахова. Сам же водил
    теперь «Чероки».
    Сегодняшнее расписание своих и чужих работ Сырцов знал досконально:
    московская пресса широко рекламировала назначенное на сегодня
    торжественное открытие культурного центра на Остоженке, главным спонсором
    и вдохновителем будущей деятельности которого был его герой. Среди дня
    порхающие юные холуи подвезли к банку сверкающий сверток, с торчащим из
    него крюком вешалки. Вечерний наряд босса! Здесь, следовательно,
    переодеваться будет, домой не поедет. Так презентация в восемь вечера,
    значит, ранее семи не тронется. Сырцов устроился поудобнее и придавил
    нелишний, минуток на сто, кусок Соньки.
    Культурный центр располагался в покатом переулке, который по сути
    дела, соседствовал со спиридоновским. Реставрированный ампирный особняк
    сиял, освещенный и парковыми фонарями и различной осветительной
    аппаратурой многочисленных съемочных телеи киногрупп. Машины подкатывали и
    подкатывали. Сырцов еле успел втиснуться за «Чероки-джипом». То было
    последнее свободное место в переулке. Менее предусмотрительные гости
    оставляли свои «Мерседесы», «Вольво», «Ауди», «Кодиллаки», «Феррари» уже
    по набережной.
    Съезд всех частей! И все это — ради необеспеченных и одиноких детишек
    ближнего микрорайона, которые теперь получали возможность отдаться в
    культурном центре музыке, живописи, классическим танцам.
    У нешироких — как раз под конный экипаж — ворот бурлил и колбасился
    кой-какой народец, жаждавший быть в избранных, но для этого ему не хватало
    большого изукрашенного палехским мастером пригласительного билета,
    обладатели которых, двигаясь сквозь вышеупомянутый народец, отделялись от
    него отрешенностью лиц и строгостью направленных внутрь себя взглядов.
    Дюжие контролеры ждали безбилетников. Им хотелось отпихивать,
    выталкивать, кричать и выкручивать руки, но народец пока что робел, и
    контролеры в своих действиях ограничивались восхитительно фальшивыми
    улыбками, которые приходилось дарить минующим их по всем правилам.
    Сырцов с железнодорожным стуком стремительно развалил молнию на своей
    кожаной куртке и, вырвав рдеющую книжицу из кармана, одним движением
    пальцев раскрыл ее и показал ближайшему стражу свою фотографию на алом
    документе. Страж убедился, что фотография похожа на Сырцова, и растерянно
    разрешил:
    — Проходи.
    Сырцов прошел. В саду детей не было. Не было, как потом оказалось, их
    в многочисленных залах и комнатах уютного особняка. Зато были женщины. Ах,
    женщины, женщины! Все в белом, бесшумно передвигающиеся среди только что
    высаженных кустов нимфы, декольтированные до сосков и копчиков вамп,
    стремительные в легком мужеподобии, придающем им, как ни странно, особый
    сексопил, артемиды-охотницы, ученые молодые дамы (все в очках) с влажно
    накрашенными полуоткрытыми губами, жаждущими похабного, но остроумного
    слова и хамского до боли поцелуя, и, конечно же, длинноногие нимфетки —
    родные до слез хищницы и жертвы.
    Официанты с подносами подносили выпивку. Сырцов в саду хлебанул
    шампанского, на террасе приделал ножки виски со льдом, в уютной комнате
    для избранных, в которую попал неизвестно как, прилично взял водочки под
    маленький бутерброд с омаром.
    Вводя Сырцова в курс дела, Смирнов, обставляя все с полковничьей
    серьезностью, ознакомил с занудливой подробностью с тем, что он важно
    называл иконографией дела. Так что теперь Сырцов знал реальных и
    потенциальных клиентов в лицо. Как ни странно, знакомых по фотографиям
    фигурантов на презентации оказалось предостаточно. В солидной кучке,
    солидно беседуя, солидно выпивали игроки в покер с дачи Воробьева
    (естественно, при участии самого Воробьева и Василия Федоровича с
    неизменным кейсом). Громко разглагольствовал подвыпивший новатор —
    режиссер Адам Горский, привлекая к себе слушателей тем, что вокруг него
    живописно и соблазнительно расположились юные студийки в полупрозрачных
    нарядах. В окружении строителей, свиты и охраны проследовал в самые
    дальние покои Игорь Дмитриевич. Василий Федорович мигом ринулся вслед,
    безжалостно разорвав пуповину, связывавшую его с покерным братством.
    Мелькнули Федоров и Краснов, первый — пьяный в дымину, второй — делавший
    вид, что пьяный в дымину. В обнимку со знаменитым футбольным тренером
    продефилировал дипкурьер Савкин. В сопровождении Кузьминского прошла,
    собирая восхищенные взгляды, эффектно одетая и хорошо нарисованная Алуся.
    Только после водочки с омаром стало по-настоящему приятно. Спроворив
    из хитрой комнатенки еще одну порцию (все на тарелочке: и водочка в

    рюмочке и омар на хлебушке), Сырцов выбрал для постоянного нахождения
    главный зал и, найдя тихий уголок, прислонился к стенке. Невидимый оркестр
    со старомодной добросовестностью выводил забыто-незабытый, рвущий душу и
    ласкающий ее же, ретро-вальс. Наборный паркет зала звал к танцу, но
    публике было не до танцев: стараясь особо не шуметь, она поглощала халяву.
    Но и это не сердило Сырцова (он уже опустошил тарелку). Музыка, как
    говорится, увела его далеко-далеко…
    — Тебя сюда Смирнов прислал? — спросили близко-близко грубым голосом.
    Рядом стоял в красивом белом смокинге, красивый, как бог,
    начальничек, дружок закадычный когда-то, подполковник милиции Леонид
    Махов. Стоял и улыбался, сволочь. Сырцов переложил опустевшую тарелку из
    правой руки в левую, в правой — пальцами большим и указательным — ощупал
    материю на смокинге. Ощупал и поинтересовался:
    — Теперь такие клифты в милиции как форму выдают?
    — Особо отличившимся, — подтвердил и уточнил Махов.
    — Особо отличаются у нас начальники. Ты еще на одну ступеньку влез,
    Леня?
    — Нет еще…
    — Но скоро влезешь, — продолжил за него Сырцов. — А Смирнов мешает,
    что ли?
    — Смирнов слишком хорошо для нашего сурового времени, Жора. — Любил,
    любил неугомонного старичка полковник Махов, любил и жалел: — Рабское
    чувство справедливости когда-нибудь погубит его и, вероятней всего, очень
    скоро. Так ты на него работаешь?
    — Отвали, — хрипло посоветовал Сырцов.
    — Ты, я вижу, перестал меня бояться.
    — А надо? Надо тебя бояться? Мне, Леня?
    Сырцов резко, открыто резко перевел разговор на совсем другое. А
    Махов не хотел открытого боя, не нужен был ему открытый бой.
    — Теперь тебе не надо меня бояться: ведь я уже не начальник тебе.
    Теперь ты боишься дедушки Смирнова, да?
    Сырцов кинул тарелку на пустой поднос проходившего мимо официанта,
    вытер руки носовым платком и сказал:
    — С детства стишки дурацкие помнятся — «дедушка, голубчик, сделай мне
    свисток». И вдруг сейчас, наяву дедушка Смирнов делает мне свисток. Я ему
    благодарен, Леня.
    — Кое-чему научился в Москве, брянский волчонок, — понял про него
    Махов и, попив из стакана виски с растаявшим льдом, отправился фланировать
    по культурному центру. Сырцов закрыл глаза и помотал башкой — отряхивался
    от злости, а когда открыл глаза, не поверил им: в сопровождении двух
    суперкачков с кейсом, который только что был в руках у Василия Федоровича,
    стремительно пересекал зал сугубо энглезированный Иван Вадимович Курдюмов.
    Собственной персоной. Промчался метеором и исчез в саду. Сырцов кинулся
    следом. Единственное, что он увидел, подбежав к воротам, как захлопнулись
    дверцы ближайшего черного автомобиля, и как автомобиль бесшумно и
    стремительно сорвался с места. Сырцов вздохнул и отправился на поиски
    телефона.
    …Он ненавидел фул-контакт. Недавняя работа в доме на набережной,
    беспокоила несколько дней, приходя воспоминанием остро и неожиданно, как
    изжога. Как прелестна классика, когда объект в разметке оптического
    прицела являет собой фигуру абсолютно абстрактную, не имеющую отношения ни
    к чему, ни к жизни, а все действо свободно отождествляется с одним из
    самых благородных видом спорта — стендовой стрельбой. А сегодня опять
    фул-контакт да еще и с дезинформацией.
    В свежевыкрашенном пожарном ящике на заднем дворе он за скрученной
    брезентовой кишкой обнаружил сверток, который, не таясь, развернул, сидя
    на укромной скамейке в глубине сада. «Магнум». Пистолет, надо полагать,
    объекта. Он тщательно обтер пистолет, завернул в заранее приготовленную
    тряпицу и спрятал во внутренний карман пиджака, но все равно риска меньше,
    чем при сбруе: незаметно стянул при опасности и все: я не я, и лошадь не
    моя.
    Ох, и не хотелось! Но надо, надо. Он обнаружил объект, когда тот
    пристроившись к оставленному на комоде черного дерева подносу с
    шампанским, не спеша, опорожняя бокалы, рассказывал двум ошалевшим
    интеллектуалкам о прелестях ночной жизни Роттердама и Гамбурга.
    Интеллектуалки, как истинные интеллектуалки, старательно пытались понять
    зачем им знать об этих экзотических привычках и специфических приемах
    блядей из двух портовых городов. Интеллектуалок, наконец, подхватили,
    увели, и объект отправился просто бродить по дому и саду.
    В саду и помочился, мерзавец. А надо бы в сортире. Придется
    искусственно подводить. Объект прилип было к нимфеткам, но нимфеток у него
    отняли более молодые и прикинутые молодцы. Объект затосковал и вошел в
    дом. В пустом коридоре он обратился к объекту, озабоченный непорядком на
    лице последнего:
    — Чем это вы так испачкали лицо, коллега?
    Объект обеспокоенно завертел головой, но, естественно, без зеркала
    лица своего увидеть не мог. Поэтому спросил:
    — Где?
    — Вот здесь и здесь, — указал, не касаясь, пальчиком он.
    — Что же делать? — в безнадеге пригорюнился явственно и сильно
    поддавший объект.
    — Пойдемте, я вас в туалет провожу.
    — Сделайте милость! — обрадовался объект. — Я битый час искал уборную
    в этом доме и не нашел. Пришлось в кустах опорожняться.
    По пути — никого: все ринулись в большой зал на сборный концерт
    валютных артистов-знаменитостей. Он знал здесь сортир наименее посещаемый
    — на отшибе, в глухом крыле, где еще и реставрация не была доведена до
    конца. Поддерживая вялое тело объекта за талию правой рукой, он пальцы
    левой окунул в сухую землю цветочного горшка, украшавшего в паре с другим
    вход в сортир. До открытия двери он беззвучно выключил свет в сортире, а,
    открыв, удивился:
    — Чего это у них темно? Где тут выключатель?
    Почти одним движением он включил свет и повесил на ручку двери
    маленькую на веревочку картонку, на которой было написано: «Засор. Просьба
    не входить».
    Объект недовольно жмурился от яркого света. Он стоял между
    умывальником и двумя кабинами и жмурился, не понимая куда себя девать. Он
    подошел к нему и, пытаясь стереть с него несуществующее со щеки устроил на
    лице нечто, действительно грязное.
    — Нет, так не сотрешь, — убедился он вслух. — Давайте-ка к
    умывальнику.
    Объект склонился к умывальнику, а он обнял его за плечи. Потом,
    набрав в левую горсть холодной воды, плеснул ее в лицо объекта и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Содержание помнишь?
    — «Операции блока 37145 разрешаю. Федоров», — четко ответствовал на
    вопрос Федоров.
    — Кому же ты такое распоряжение отправил, а, Федоров?
    — Почтовому абонементному ящику. Индексы там сложные. Их не помню.
    Кузьминский допил коньяк, чавкая, слопал бутерброд с тугой рыбой и,
    не прекращая наблюдать конвульсии Федорова, поразмышлял вслух:
    — Легко как серьезную информацию отдал. Почему?
    — Я смертельно боюсь тебя, Витя. Смертельно, — признался Федоров.
    — И с тех пор не видел его больше?
    — Нет. И не ожидал увидеть. Он, по-моему, попрощался со мной
    навсегда.
    — Ну, что ж, допивай и при. Я с тобой тоже прощаюсь. Но не навсегда.
    Федоров и не хотел, но допил. Угождал, чтобы побыстрее освободиться.
    Утер губки бумажной салфеткой, глянул на Кузьминского
    умильно-вопросительно.
    — Я пойду?
    — Что ж бутерброды не доел? Деньги плочены.
    — Извини, не лезет. Будь здоров.
    — Буду, — уверил его Кузьминский.
    …На бегу, натягивая плащичок, Федоров выскочил на Васильевскую.
    Проверился, как учили. Вроде никого. Заскочил на Тишинский рынок и там
    проверился еще разок, основательнее: с известными только ему служебными
    входами, с неожиданными торможениями, со стремительной пробежкой сквозь
    толпу барахолки. Никого.
    У аптеки нашел единственный в округе телефон-автомат с будкой, влез в
    нее и еще раз хорошенько огляделся. Троллейбус на конечной остановке, в
    который уже набились пассажиры, теперь со скукой рассматривавшие его,
    Федорова. Рафик, из которого суетливые предприниматели переносили товар в
    ближайшую коммерческую палатку. «ИЖ» — фургон с подмосковными номерами, в
    котором безмятежно спал с открытым ртом рыжий водитель, пешеходы,
    пешеходы, за которыми не уследишь. Федоров снял трубку и набрал номер.

    30

    Магнитофонная запись.
    Звуки, издаваемые наборным диском.
    Голос Федорова: Алуся, это я, Митя Федоров.
    Алуся: Ну?
    Федоров: Здравствуй, Алуся.
    Алуся: Господи! Ты по делу говорить будешь?
    Федоров: Меня сегодня Кузьминский достал насчет Ивана.
    Алуся: Ну, и ты, естественно, заложил его с потрохами.
    Федоров: А что мне было делать, а что мне было делать?! Этот мерзавец
    готов пойти на все! Его люди могут убить меня, когда угодно!
    Алуся: Господи, какой идиот!
    Федоров: Кто?
    Алуся: Ты, ты! Идиот, да к тому же засранец!
    Федоров: Я с тобой ругаться не намерен, Алуся. Что мне делать?
    Алуся: Что ты ему отдал?
    Федоров: Текст телеграммы и дату встречи с ним.
    Алуся: И все? Точно все?
    Федоров: Клянусь.
    Алуся: Боже, но какой мудак!
    Федоров: Кто?
    Алуся: Ты, ты! Клади трубку и больше мне не звони.
    Федоров: Значит больше никаких поручений не будет?
    Алуся: Клади трубку, говнюк!
    Конец магнитофонной записи.
    Глядя на Кузьминского, Казарян восторженно исполнил старомодно
    мудрое:
    — Ах, эти девушки в трико, так сердце ранят глубоко!
    — Ранят, — послушно согласился Кузьминский. — Думал, просто
    профурсетка.
    А Спиридонова изумило другое:
    — Техника-то до чего дошла! Что, Саня, теперь дистанционный микрофон
    уже и голос трубки взять может?
    — Вряд ли. Паренек рыженький, которого мне с аппаратурой Воробоьев
    дал, — истинный клад. Высокий профессионал. За какой-то час все оформил
    так, чтобы Федоров звонил по этому автомату, уже хорошо подготовленному к
    записи. Я рыжего премирую, истинный бог, премирую.
    — Не за что премию давать, Саня, — заметил Казарян.
    — Премию надо платить не за наш навар, а за его работу. Премирую,
    обязательно премирую! — еще раз поубеждал себя Смирнов. — А теперь,
    ребятки, ваше мнение о привязке Федорова к нашему делу.
    — Дурачок, ослик на всякий случай, используется в темную. Пустышка,
    Санек, полная пустышка, — безапелляционно заявил Казарян.
    — Меня смущает подпись в телеграмме — Федоров, — подкинул материал
    для размышлений Смирнов.
    — Наверняка, телеграмма факсимильная. А подпись в банке Федоров
    оставил во время длительного своего пребывания за бугром. Курдюмов его,
    наверняка, в Женеву свозил для оформления фиктивного вклада. А телеграмма
    из Москвы — доверенность на анонима под числом. Вот и все пироги. Федоров
    теперь никому не нужен.
    — Даже мне, — грустно подтвердил Кузьминский.
    — Вы согласны с алькиным резюме? — спросил Смирнов и осмотрел своих
    бойцов. Бойцы согласно покивали. — Ну, с почином нас. Первые реальные
    результаты расследования. До конца развернуть пустышку — это тоже
    результат. И вдобавок — Алуся.
    — Моя старенькая и вдруг совсем новенькая Алуся, — мечтательно
    вспомнил о любимой Кузьминский. И не удержался, повторил заразительный
    казаряновский куплет: — Ах, эти девушки в трико, так сердце ранят глубоко!

    31

    С давних пор они полюбили существовать в этом казенном доме ночами. И
    революционные, и послереволюционные, и пятилеточные, и военные, и
    оттепельные, и застойные, и перестроечные, они размышляли и действовали в
    ночи, когда ординарный обывательский мир, управляемый животными
    инстинктами, беззаботно и бессмысленно спал.
    Англичанин Женя, лицо которого частично (челюсть и рот) было освещено
    строгой, удобной и дорогой настольной лампой, сидел за письменным столом,
    рассматривая, видимо, свои нежные руки, лежавшие на ослепительно яркой
    лужайке столешницы. Настольная лампа нынче была единственным источником
    света в громадном кабинете, и поэтому силуэт плейбоя Димы еле
    просматривался на фоне деревянной панели стены, вдоль которой плейбой
    прохаживался.
    — Почти с нулевым допуском можно предложить, что Смирнов стопроцентно
    вычислил так называемый светский круг Курдюмова, — сделал окончательный
    вывод Англичанин и указательным пальцем правой руки волчком раскрутил на
    сверкающем зеленом сукне сверкающее автоматическое золотое перо.
    Плейбой, привлеченный необычным сверканием, приблизился к письменному
    столу и стал видим — в изящном и легком двубортном костюме, в ярком, по
    нынешней моде, галстуке.
    — Вычисляют теоретики, — сказал он. — Пропустил через сито, отсчитал
    возможных, обнюхал проходящих, безошибочно определил тех, кого надо и
    пошел копать лисьи норы. Фокстерьер, чистый фокстерьер!
    — Мастер, — поправил плейбоя Англичанин. — Маэстро. А наши вожди вот
    таких пораньше, с глаз долой, на пенсию! Их что, вождей-то наших,
    человеческое уменье раздражало, а Дима?
    — Ага, — подтвердил Дима. — Особенно когда это уменье и не пряталось,
    а показывалось: делается все это вот так, вот так и вот эдак. Когда
    профессионал таким образом покажет и расскажет, вождю обидно становится:
    ясно все, вроде просто и остроумно, а он, вождь, и не допер. Раз не допер,
    значит, тот, кто проделал все это, вождя перестает уважать. А если вождя
    не уважают, он уже и не вождь вовсе. И тут же приказ: не уважающего — с
    глаз долой.
    — А мы? — спросил Женя.
    — Что мы?
    — Как мы уцелели?
    — Мы-то… — плейбой мечтательно улыбнулся. — У нас тайна, Женя,
    тайна ужасная, тайна прекрасная, тайна вдохновляющая, тайна содрогающая,
    тайна направляющая. Мы не люди, Женя, мы лишь медиумы, инструмент, через
    который вожди знакомятся с подходящей в данный момент тайной. Инструмент
    этот доносит до вождей тайну, и они, обладая ею, становятся над толпой
    простых смертных, как боги.
    — Хорошо мы жили, а Дима? — спросил Англичанин.
    — Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего, как пела когда-то Алла
    Борисовна Пугачева, — ответил неопределенностью плейбой.
    — А сейчас лучше? — допытывался Англичанин.
    — Проще.
    — Угу, — согласился Англичанин Женя. — По-простому решили: в
    ближайший понедельник я из этого кабинета выметаюсь.
    — Иди ты, Женька! — искренне удивился плейбой, вмиг потеряв
    европейский лоск. — Столковались, значит, подлюги!
    — Столковались. Обидно, конечно, в кабинет без комнаты отдыха
    переезжать, но что поделаешь… Дела-то остаются за нами. — Англичанин,
    решив покончить с лирикой окончательно, кнопкой на столе включил общее
    освещение, тем самым обозначив начало деловых переговоров. — Что делать
    нам с так называемым светским кругом?
    — Краснов, актрисочки, Алуся наша всем любезная, Пантелеев с
    Прутниковым — пустые номера. Пусть твой фокстерьер копает до усрачки.
    — Федоров?
    — Наплевать и забыть. Он даже полезен, потому что много времени у них
    отнимает. Опасен — Савкин!
    — На заметке, — отметил Англичанин Женя. — Как по твоему ведомству?
    Как Зверев?
    — В порядке. И не более. Пусть пока действует.
    — А он хорошо действует, да Дима?
    — Нравится он тебе.
    — Ага. Люблю интеллигентов.
    — Простите, я очень жалею старушек. Но это единственный мой
    недостаток, — продекламировал ни к селу, ни к городу плейбой.
    — Это откуда?
    — Из Светлова, Женечка, из замечательного советского поэта Михаила
    Светлова.
    — А я уже подумал, что это у тебя такой единственный недостаток. Хотя
    теперь твердо знаю, что такого недостатка у тебя быть не может.
    — Это я-то не жалею старушек?
    — Ты никого не жалеешь, Дима.
    — Кстати, как и ты, Женя.

    32

    Второй день Сырцов основательно сидел на Василии Федоровиче.
    Основательность сидения предопределило перспективное существование
    треугольника: Юрий Егорович — Курдюмов (через записку) — Василий
    Федорович, в котором в качестве биссектрисы пунктиром обозначился давний
    Смирновский знакомец Александр Петрович Воробьев. Этот, после того, как на
    него довольно бесцеремонно надавил отставной хромой полковник милиции, дал
    кое-какие исходные. Итак, Василий Федорович Прахов. 49 лет, женат. Двое
    детей. Сын по окончании МГИМО корреспондент АПН. Дочь — искусствовед,
    совладелица частной художественной галереи.
    Подходящее образование детям Василий Федорович сумел дать потому, что
    в свое время активно занимался комсомольской работой, которая вывела его
    во Внешторговскую Академию, а потом во Внешторгбанк, где и дослужился до
    начальника управления.
    А вдруг — рисковый какой человек! — два года тому назад Василий
    Федорович смело поломал партийно-государственную карьеру и на утлом
    суденышке финансово-экономического опыта и образования бесстрашно ринулся
    в бурный океан частного предпринимательства. Постепенно, незаметно и
    неизвестно откуда появился начальный капитал, довольно внушительный,
    кстати, для начала и, как сказал Жан-Жак Руссель, завертелась карусель.
    Обзаведясь капиталом, фирма выдумала себе загадочно громкую аббревиатуру,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

  • КРИМИНАЛ

    День гнева

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Анатолий Степанов: День гнева

    — Не к тебе, а ко мне, — поправил его наконец-то заговоривший
    Спиридонов.
    Уже в машине Смирнов, вдруг, ударил кулаком по баранке и заорал:
    — Язык, язык мой поганый!
    — Теперь они, надо полагать, за Сырцова возьмутся, — невозмутимо
    предположил Казарян. Такое ужасное предположение успокоило Смирнова, —
    думать стал, рассуждать.
    — Не посмеют, — уверенно отверг такую возможность он. — Сырцов —
    мент, хотя и бывший, но мент до конца жизни. И дружки его милицейские,
    если такое случится, независимо ни от чего, будут копать до дна. А кроме
    того, у Жоры нет доказательств. Одни слова.
    — Слова, которые для них нестерпимо страшны, — поправил Казарян.
    — Да ничего они не боятся, Рома! — вдруг яростно возразил Спиридонов.
    — Они твердо уверены, что все образуется так, как надо им!
    Прокричав это, Спиридонов резко замолк, сжав губы в куриную гузку.
    Смирнов оглянулся на него и приткнул «Мицубиси» к тротуару. Они уже
    миновали большой Каменный, были напротив христоспасительного бассейна, у
    кустов.
    — Проблюйся, — приказал Смирнов Алику. Тот мелко-мелко закивал и
    быстренько секанул из красивого автомобиля, чтобы случаем эту красоту не
    повредить. Казарян посмотрел на слегка прикрытую жухлой листвой
    полусогнутую ритмично склонившуюся спиридоновскую спину и сказал:
    — Я тут, Санек, подумал сейчас и вот что мне мнится: из всего того,
    что наговорил тогда партийный вождь на конкретику выходил лишь зав
    административным отделом, который якобы тоже был в бегах. Я думаю, следует
    труп искать зава этого.
    — Что нам этот труп даст?
    — Шухер в прессе.
    — А нужен он нам, шухер этот?
    — Нужен, шухер всегда нужен: привлекает внимание людей, люди начинают
    интересоваться, а работнички, естественно, остерегаются.
    — Выгодно ли нам, чтобы они остерегались?
    — Выгодно, Саня. Не подумав, палить в нас не будут.
    — Тоже верно, — согласился Смирнов и предупредительно открыл дверцу
    подошедшему Алику. — Порядок?
    — Порядок, — подтвердил тот, утирая носовым платком заплаканные
    глаза.
    В родном переулке были в одиннадцать тридцать. Закрыв автомобиль на
    ключ, Смирнов огляделся. Пятеро бывших ментов расположились на трех
    скамейках. Двоих из этой пятерки Смирнов помнил с давних пор.
    — Вы домой идите, а я здесь малость подзадержусь, — сказал он
    Спиридонову и Казаряну, а сам направился к занятым скамейкам.
    — Здорово, служба! — полушепотом прокричал Смирнов и тут же укорил: —
    Служба-то, служба, а расселись как на смотринах.
    — Не приступили еще к служебным обязанностям, Александр Иванович! —
    откликнулся один из давних знакомцев, вставая и протягивая руку.
    — А уже давно пора, — сделал строгий выговор Смирнов, но руку пожал.
    Знал как быть справедливым и любимым начальником.
    …Вернувшись из ванной, сполоснувшийся Спиридонов грустно посмотрел
    на Казаряна, который от нечего делать подкидывал щелчком спичечный
    коробок, пытаясь поставить его на торец или хотя бы на ребро, и впервые
    вслух посомневался.
    — Втянул я вас в дельце, Рома…
    — Втянул, — согласился Казарян, не переставая подкидывать коробок,
    который с раздражающим, неединовременным шмяком, через равномерные
    промежутки падал на зеленую поверхность письменного стола.
    — Хоть прощенья у вас проси…
    — Меня прощенье не устраивает, — поймав коробок на лету и спрятав его
    в карман пиджака, ответствовал Казарян. — Тем более твое. Мне хочется
    знать, где деньги, украденные у тебя, у меня, у каждого, кто честно
    работал. И найти их, и вложить их в нужное для народа, для страны
    конкретное дело.
    — Их опять разворуют, Рома, пока вкладывать в дело будут.
    — Чего-нибудь да останется. — Роман, наконец, нашел применение
    спичкам, достал сигарету, прикурил.
    Пришел Смирнов. Увидев его, опорожненный Спиридонов захотел есть:
    — Пожрем, ребята, ведь и не завтракали по-настоящему!
    — Георгия Сырцова дождемся. — Смирнов глянул на часы. — Он — паренек
    аккуратный, минут через пять будет.
    Ровно через пять минут прозвенел антикварный звонок.
    Смирнов ввел Сырцова в кабинет и сразу же сказал:
    — Сегодня ночью твоего клиента с набережной кончили профессионалы.
    Подумай, Жора, хорошенько и скажи: ты будешь работать с нами?
    — Здравствуйте, — Сырцов для начала решил поздороваться со
    Спиридоновым и Казаряном. А, пожав им руки, ответил Смирнову: — Я
    использовался втемную. Если все так и останется, то нет. Если же вы,
    Александр Иванович, открываете все карты, то да.
    — Не знаешь — свидетель, знаешь — соучастник, — к месту вспомнил
    воровскую присказку Смирнов.
    — Я хочу в соучастники, — твердо решил Сырцов.
    — И еще один к нашему теремку прибился, — просто так, для счета,
    констатировал Казарян, а Смирнов, как оглашенный начал считать:
    — Я — мышка-норушка, я — лягушка-скакушка, я — зайчик… — и в
    недоуменьи перебил себя: — А где зайчик? Я же ему велел к двенадцати
    быть?!

    29

    Конференция кинотеоретиков, посвященная проникновению андерграунда в
    современный русский кинематограф, вот-вот должна была начаться. Зайчик
    Витька Кузьминский ждал теоретика Митьку Федорова, который должен бы уже
    давно здесь быть — член оргкомитета, — но по неизвестной причине
    отсутствовал. Непорядок и беспокойство.
    …Столь долгое отсутствие знатока искусства Федорова было теперь
    объяснимо, прощаемо и поощряемо: теоретик Митька, осторожно держа под

    руку, вел по проходу к столику президиума знаменитого
    литератора-эмигранта, который последние два года жил неизвестно где — то
    ли в Париже, то ли в Москве и все знал про нашу жизнь, почему и позволял
    себе постоянно — ежемесячно и еженедельно — просвещать и учить по радио,
    по телевидению, с кафедр высоких собраний и в дружеских беседах только что
    вылезших из пещер диких аборигенов, как им, диким аборигенам, не следует
    жить. Его еще продолжали раболепно любить, но не столь страстно как по
    началу: сомневающиеся вопросы стали задавать, а некоторые даже спорить, но
    парижский миссионер старался не замечать шероховатостей, относил их к
    плохой воспитанности аудитории, и продолжал заливаться курским соловьем на
    предмет того, какие они, жители России, говно и неумехи. Согласно почти
    официальному ныне российскому мазохизму слушатели пока еще терпели.
    Сидевший прямо у прохода Кузьминский дернул за шлицу пиджака
    шествовавшего мимо Федорова и бесцеремонно приказал:
    — Усадишь фрайера и сразу же ко мне!
    Митька оглянулся, глаза его округлились от ужаса, и от ужаса же он
    ускорился, уже не ведя, а волоча гостя из дальнего зарубежья. Гость же,
    наоборот, тормозился, стараясь гневным оком осмотреть того, кто обозвал
    его фрайером. Но гремели аплодисменты, но улыбались ученые девицы, среди
    которых изредка попадались и хорошенькие, но уже раскрывал объятия,
    вставший из-за столика, жирный и бородатый ведущий критик…
    Забыв про оскорбительного фрайера, парижский житель устроился между
    ведущим бородатым критиком, и ведущим бородатым специалистом, за которым
    сидел лысый продюсер. И оказалось, что мест за маленьким столиком больше
    нет. Митька Федоров сделал вид, что все так и задумано: заговорщицки
    подмигнул аудитории, сделал ей двумя ручками и — ничего не оставалось —
    направился в обратный путь.
    Кузьминский облапил его и грубо усадил рядом с собой. На протестующий
    федоровский писк сурово заметил:
    — Помолчи. Мешаешь проводить мероприятие.
    Федоров послушно умолк. Перехватив инициативу у бородатого ведущего
    критика, вещал бородатый ведущий сценарист:
    — Сейчас сделает доклад (я бы назвал его скорее сообщением) по
    объявленной теме кандидат искусствоведения… — сценарист затузил,
    заглянул в бумажку и продолжил: — Мигунько Всеволод Святославович.
    Надеюсь, он уложится в полчаса. А потом мы с удовольствием послушаем
    нашего доброго парижского друга.
    Сказав, сценарист захлопал в ладоши. Захлопал и натренированный
    дисциплинированный зал. Воспользовавшись этим мелким шухером, Виктор
    подхватил Федорова под руку и без особого труда выволок из зала, доволок
    до одного из буфетов и усадил за столик. Полюбовавшись на добычу, спросил:
    — Пить будешь, Митька? Угощаю.
    — Это сладкое слово халява, — вспомнил Федоров. — Буду. Коньяк.
    Терять ему было нечего: он боялся Кузьминского до того, что уже
    ничего не боялся. Ни о чем не думая, ничего не ощущая, он сидел и смотрел,
    как Кузьминский суетился у стойки. Кузьминский перед расходами не постоял:
    не рюмашечками коньяк брал, а полторашками.
    — Ну, отхлебнем по малости, — предложил Кузьминский, зная короткий
    дых Федорова. Кузьминский споловинил, а Федоров с трудом взял треть.
    Промыли горлышки водичкой, пожевали бутерброды.
    — Зачем я тебе, Витя? — подкрепившись, жалобно спросил Федоров.
    — А ты догадайся.
    — Старое ворошить не будем? — с надеждой предположил Митька.
    — Если оно не связано с новым.
    — А что нового, Витек?
    Кузьминский строго отреагировал на федоровскую развязность: погрозив
    убедительным указательным пальцем, надавил мрачным голосом:
    — Ой, смотри у меня, путчист Федоров!
    — Я — не путчист, — быстро возразил Федоров.
    — Ты — хуже. Ты — адепт Константина Леонтьева.
    — За убеждения не судят.
    — А за участие в вооруженном заговоре?
    — Никто еще не доказал, что я в нем участвовал.
    — Хочешь докажу?
    — Имеет ли смысл? Все прошло уже, проехало. Августовский путч все на
    себя взял. Наше старье и не вспомнит теперь никто, — находя доводы,
    Федоров потерял бдительность, рассуждая вообще. А Кузьминский в тех делах,
    наоборот, на всю жизнь запомнил частности. От этих воспоминаний он слегка
    поскрипел зубами и решил вспомнить вслух.
    — Я вспоминаю, Митька. Часто вспоминаю. Как ты меня сапожками топтал,
    норовя ребра сломать, как ты, смеясь, в харю мне плевал, как искренно
    ликовал, что я в таком дерьме и унижении. Так что за всех не ручайся.
    Федоров не столько слушал, сколько смотрел на личико визави,
    прямо-таки на глаз заметно налившееся гневной темно-бордовой кровью. Ох, и
    страшно стало Федорову.
    — Я тогда пьяный был и как бы дурной… — быстро заговорил он, но
    Кузьминский, мутным взглядом остановив его, продолжил воспоминания:
    — Я-то помню какой ты тогда был, клоп недодавленный. Не будешь мне
    служить — раздавлю до конца. — От избытка переполнивших его чувств он
    хлюпнул носом и без перехода приступил к светской беседе: — В Дании-то
    тебе хорошо жилось?
    — Хорошо, — горестно от того, что сейчас очень нехорошо, подтвердил
    Федоров.
    — Чего ж вернулся?
    — Соскучился.
    — По кому же? По Ваньке Курдюмову?
    — Если по нему, то в самую последнюю очередь.
    — Ты когда его видел, Митька? Здесь уже, в Москве?
    — А ты считаешь, что я его в Дании видел?
    — Ага, считаю.
    — Обеспокойся, Витя. Тебя стали часто посещать бредовые мысли.
    Каблуком тяжелого своего башмака Кузьминский под столом безжалостно
    ударил по мягкому носку федоровского ботинка. По пальцам то есть. Федорова
    передернуло, как в болезни Паркинсона, и он беззвучно заплакал. Медленные
    чистые слезы поползли по его щекам. С удовлетворением глядя на эти слезы,
    Кузьминский повторил вопрос.
    — Так когда же ты видел Курдюмова?
    Иностранец Федоров потянул носом, проглатывая разжиженные слезами
    сопли, и ответил честно.
    — Ровно неделю тому назад.
    — Где?
    — Он мне свидание на Центральном телеграфе назначил. И заставил от
    своего имени телеграмму в Женеву отправить.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48