• ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    — Мой премьер! На подходе модульный крейсер а’йешей! — доложили
    сканировщики. — Семь-по-восемь и две модуль-базы. Ожидаемое время прокола
    барьера — одна восьмая нао.
    — Начинается… — проворчал премьер. — Точнее, продолжается…
    И — громче:
    — Связь-подклан! Где скоростной канал на Галерею? Гребни отрежу!!!
    Связисты заверили, что канал вот-вот откроется; а сканировщики уже
    засекли новое возмущение за барьером. Пространство вокруг отдаленной
    звездной системы на краю спирального рукава гнулось и искривлялось.
    Слишком много боевых кораблей направлялось сюда. И слишком велика была
    их суммарная масса.
    «Конец планете, — грустно подумал Ххариз Ба-Садж, премьер-адмирал
    клина. — А жаль: Шшадд говорил, что там оч-чень симпатичные островки с
    оч-чень симпатичными бухточками.»
    Премьер мечтал выкроить время, взять малый истребитель, вручную увести
    его вниз, к поверхности, сесть, и искупаться в настоящем океане. С настоящей
    соленой водой. Поплавать, понырять, попробовать на вкус местную рыбу.
    Но он уже понимал: ничего подобного в этот раз не случится. Планета
    доживала последние нао, последние дни. Скоро искажения метрики станут
    выплескиваться в виде мощных энергетических прорывов. Планету просто
    расколет на части, а местная звезда досрочно завершит очередной период
    жизни, период свечения.
    — Кто приближается?
    — Цоофт, мой премьер! Целый флот. Больше, чем восемь-по-восемь ударных
    крейсеров цоофт, мой премьер…
    Ххариз Ба-Садж досадливо шевельнул гребнем и отогнал посторонние мысли.
    Пока нет прямой связи с Галереей вести переговоры с союзниками предстоит
    ему. А это вовсе не так просто, как может показаться со стороны.

    7. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

    «Саргасс» трудолюбиво несся по параболе. Хорошо, что я оставлял в
    памяти штурмана старые, проверенные траектории — хоть и редко, но
    приходилось иногда заглядывать к немногочисленным друзьям-старателям на
    своей скорлупке. Теперь только на ее быстроту и надежда.
    Удивительно, но у меня все-таки есть друзья. Даже на нашей земной и
    околоземной помойке встречаются люди, к которым не боишься повернуться
    спиной. Их немного. Но они есть.
    Может быть именно поэтому мы так и цепляемся — за жизнь и друг за
    друга? Может быть поэтому мы иногда заглядываем друг к другу на огонек, и
    хорошим тоном считается накормить гостя до отвала всякими деликатесами и
    напоить вдрызг? Может быть поэтому мы выручаем друг друга в тяжелые времена?
    А ради чего еще жить, черт возьми? Если бы вокруг шастали только
    сволочи, я бы давно убрался на своем «Саргассе» куда-нибудь в необитаемые
    места. В глушь, робинзонить.
    Одно удручает: друзей значительно меньше, чем сволочей. Увы.
    Я поочередно вызывал Игоря Василевского, Юрку Смагина и Курта
    Риггельда. Точнее, вызывал их корабли. Но друзья-старатели в данный момент
    находились где угодно, только не на своих кораблях. Я шипел, ругался, умолял
    их ответить — все двадцать минут полета.
    Тщетно.
    Когда я свечой падал на заимку Василевского, я наконец оторвался от
    пульта и взглянул на экраны.
    И вздрогнул. Купол заимки был пробит в нескольких местах, два из шести
    капониров — разворочены обгемными взрывами. Покосившаяся решетчатая ферма
    микропогодника не рухнула только потому, что длинный шпиль-датчик зацепился
    за зубец спектролита от пробитого купола. Почерневший вездеход с
    гравиприводом слабо дымил на взлетной полосе — у Василевского был
    старенький, еще прямоточный планетолет класса «Хиус-II», похожий на
    гаванскую сигару. Я знал как выглядят сигары — Мишка Зислис с космодрома
    сигары обожал и постоянно выписывал их с Офелии за какие-то несусветные
    деньги.
    Я сел прямо на полосу, достал бласт из кобуры и выбрался наружу. На
    толстый кольцевой нарост поглотителя.
    Вездеход, что грудой закопченного металла и керамики торчал совсем
    рядом, не только дымил, но еще и мерзко вонял. Сквозь эту вонь явственно
    чувствовалась приторная примесь озона — из бластов тут попалили не слабо.
    Я прыгнул на полосу, оглядываясь. Заимка Василевского располагалась в
    обширной котловине за первым Каспийским хребтом. Сейчас котловина была
    пуста, как отпечаток копыта в степи. Только разгромленная заимка, чадящий
    вездеход да мой трудяга-«Саргасс».
    Нервно поигрывая бластом, я пробежался к куполу. И почти сразу увидел
    Семецкого.
    Семецкий лежал на спине, остекленело вытаращившись в небо. Грудь его
    была разворочена тремя бласт-импульсами. Крохотный «Сверчок», маломощный
    бласт, валялся рядом с ладонью убитого. На ладони запечатлелся рифленый
    отпечаток чьего-то ботинка.
    Василевского я нашел внутри купола. Этому выстрелили в голову,
    выпихнули из кресла перед пультом и долго шарили, наверное, по ящикам
    столов. Стартовые ключи, небось, искали, гады…
    Все. Сразу двоих друзей можно было вычеркнуть из списка живых.
    — Извините, ребята… — прошептал я, действительно чувствуя себя
    виноватым. — Я не успел… Я даже похоронить вас по-людски не успеваю.
    И бегом вернулся на борт «Саргасса». О, чудо: меня вызывал Смагин. Сам.
    Я плюхнулся в кресло, стартовал, даже не пристегнувшись, и немедленно
    ответил.
    — Привет, — сказал Смагин. — Ты меня вызывал, вроде?
    — Вызывал, — нетерпеливо перебил я. — Ты сейчас где?
    — На заимке, — беспечно ответил Смагин и я окончательно уверился, что
    он вообще ни о чем еще не знает.
    — Взлетай немедленно! — рявкнул я. — И плюй на расход горючего, жизнь
    дороже.
    Смагин округлил глаза, но послушно потянулся к пульту и запустил
    предстартовые тесты.
    — А что…

    — Чужие, — коротко обгяснил я. — Флот свайгов рядом с Волгой. И еще
    один корабль — неизвестно чей — висит над океаном. И размером он побольше,
    чем сотня Новосаратовых. Директорат уже навострился драпать, за место в
    звездолете сейчас убивают.
    — Так уж и убивают! — не поверил Смагин.
    — Василевский мертв, — сообщил я. — Семецкий тоже, они вместе,
    наверное, улететь собирались. Корабль Василевского украден.
    Во взгляд Смагина медленно прокралась тревога.
    — А остальные?
    — Риггельда я тоже вызываю — молчит пока. Юлька в воздухе, она ищет
    Хаецких и Шумова. Я хочу еще за Костей Чистяковым заскочить.
    Смагин мелко закивал; потом по экрану пошел легкий снежок и белесые
    зигзаги — у него запустились взлетные двигатели.
    — Тогда я за Янкой смотаюсь, — решительно сказал Смагин.
    — Давай, — я его поддержал. Не болтаться же ему без толку на орбите? —
    Только на поверхности не торчи. Взлетай сразу, целее будешь…
    — Я понял.
    — И связь не отключай. Возможно, придется стыковаться в космосе.
    — Зачем? — искренне удивился Смагин.
    — Затем, что до Офелии не все корабли дотянут. Да и горючего на всех не
    достанет. Наверное, придется часть кораблей бросить, и тянуть на самом
    большом.
    — До Офелии? — лицо Смагина странно застыло, как театральная маска. —
    Ты полагаешь, все так плохо?
    — Я полагаю, раз уж чужие пригнали сюда два с половиной десятка
    крейсеров, то прощай, Волга, — жестко сказал я и откинулся в кресле.
    «Саргасс» взбирался к вершине очередной параболы. — Все, я Риггельда
    разыскивать буду. Удачи, Юра.
    — И тебе.
    Едва Смагин растворился в зыбкости эфира, на канале возникла Юлька.
    — Кого нашел?
    — Смагина, — ответил я мрачно. — Василевский убит, корабля его нету.
    Видно, угнали. И Семецкий тоже убит. Риггельд не отвечает.
    — А у меня Шумов не отвечает. Хорошо хоть Хаецкие, Мустяца и Прокудин
    нашлись — эти сами все поняли и дунули с заимки куда подальше.
    Я кивнул.
    — За кем еще залетишь? — спросила Юлька. Я чувствовал, что ей очень
    хочется меня отговорить от неизбежных посадок, но знал, что этого она не
    сделает. Даже пытаться не станет.
    — За Костей Чистяковым. И все, убираюсь из атмосферы.
    — А Смагин куда делся? За Янкой, конечно, за своей помчался?
    — Я бы тоже помчался на его месте.
    Юлька вдруг пристально поглядела в створ видеодатчика. Казалось, она
    глядит мне прямо в глаза, пристально и напряженно, словно хочет сказать
    нечто очень важное — и не решается.
    — Найди Риггельда, Рома, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Я далеко, не
    успею.
    Я поспешно кивнул. Когда Юлька меня о чем-нибудь просит, всегда хочется
    все оставить и сломя голову мчаться исполнять ее просьбу.
    «А что? — прикинул я в уме. — Заимка Чистякова на юге, посреди
    плоскогорья Астрахань. Территория Риггельда несколько дальше к западу, в
    глубине каспийского массива. Но не настолько, далеко, чтобы я не успел
    заглянуть и туда. Загляну. Надо ведь убедиться…»
    Я не стал уточнять — в чем именно убедиться. Но разгромленная заимка
    Василевского упорно лезла из памяти. И увечный купол, и сам Василевский с
    простреленной головой, и Семецкий с простреленной грудью, и чадящий на
    взлетной полосе ничей вездеход…
    Паршивый сегодня день.
    Неужели все это натворила маленькая красная кнопка, обратившаяся теперь
    в прах, в невидимый и неощутимый прах?
    Как трудно в это поверить!
    Я стиснул зубы и снова позвал Курта Риггельда. А он снова не ответил.
    Зато спустя некоторое время обгявился Вася Шумов — сигнал был слабенький,
    еле-еле пробивающийся сквозь многослойные фильтры. Аниматор так и не ожил,
    так что я Шумова не видел. Только слышал, да и то неважно.
    — Эй, Рома! Что там… (треск и шипение) …за переполох?
    — Вася! Наконец-то! — рявкнул я в микрофон, одновременно выкручивая
    усиление до отказа. — Ты где?
    — (треск) …леко! Луна! Слышишь? Я на Луне!
    — На Луне? — изумился я. Ну, Вася, ну, стервец! Опередить меня, что ли,
    вздумал? — Что ты там забыл?
    — Долго (треск) …зывать. Слуш, я космодром вызывал (треск) …лали к
    чертовой матери и отключились! Я в ужасе.
    — Вася, слушай сюда…
    — Что-что? Слышно пло… (треск)
    — Оставайся, где ты есть! Чужие у Волги, тут уже стрельба началась!
    Слышишь меня?
    — (треск) …жие? Стрельба? Эй, Ром, ты вчера в «Меркурий», часом, не
    заглядывал? Я… (треск).
    — Черт! — ругнулся я. Надо выходить из атмосферы, с нашими
    передатчиками толковую связь все равно не установишь. Надо прикинуть,
    сколько мне понадобится времени. Итак: парабола на Астрахань — двадцать
    минут, и бросок по горизонтали, хрен с ним, с горючим, к заимке Риггельда —
    еще двадцать.
    — Вася! Будь на канале, я тебя через час вызову! Я или Юлька! Слышишь?
    — Слышу! Через час! Я не бу… (треск) …чаться!
    — Правильно! Не выключайся! Через час!
    — (треск) …нял! До свя… (треск).
    — Пока, — проворчал я.
    Ну, ладно, хоть Вася в безопасности. На Луне его наши молодчики с
    бластами не достанут. Разве что, чужие… Но их вряд ли заинтересует наша
    Луна. Что-то мне подсказывает: интересует их в основном громадина, зависшая
    над моим злосчастным островком. Ну и заварил ты кашу, дядя Рома! Будь оно
    все неладно…
    Вскоре «Саргасс» достиг пика параболы и стал медленно валиться вниз, к
    поверхности. И с каждой секундой валился все быстрее, влекомый могучими
    обгятиями гравитации. Но та же гравитация, только искусственная и
    более-менее покорная потом его мягко замедлит и опустит на посадочную
    площадку около чистяковской заимки.
    Сотни раз меня и мой кораблик принимали площадки по всей Волге. Однажды
    мне пришлось даже на Офелию слетать, было дело. Раз двадцать я покидал
    систему и добирался до периферийных рудников Пояса Ванадия, две десятых
    светового года от Волги. И до сих пор моя скорлупка не подводила.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    знакомая мне рожа. Некто Плотный, в миру — Феликс Юдин. Бандит и убийца, не
    заработавший за всю жизнь ни копейки. Он умел только отнимать и убивать. И
    дружки его — тоже. Меня его банда до сих пор не трогала. Везло, наверное.
    — Ты удрал, Сава, — с угрозой сказал Плотный.
    Терпеть не могу, когда меня называют Савой.
    — От кого?
    — Ты удрал, скотина! — Плотный грохнул по пульту рукоятью бласта. —
    Вместе со своей скорлупкой удрал. Кто тебя предупредил?
    Я не успел ответить — Юлька прервала связь. Я вопросительно взглянул на
    нее.
    — Наши корабли, — сказала она с неприкрытой тревогой. — Представь,
    сколько людей сейчас мечтают убраться с планеты?
    Черт возьми! Быстро Юлька соображает. Действительно, сколько? Да
    сколько есть на Волге — столько и мечтают. А кораблей, как известно, — раз,
    два, и обчелся.
    — Взлетаем, Рома, — Юлька вскочила и заметалась по куполу, что-то
    собирая. — Помоги мне, и бери только жратву.
    Она швырнула мне пластиковый пакет-заплечник.
    — У тебя как с горючим?
    — Почти под завязку, — угрюмо ответил я, приседая у холодильника. — В
    четверг заправлялся.
    — Это хорошо, — сказала Юлька. — А у меня только полдозы.
    Я покосился на нее. На что она, черт возьми, намекает? Что придется
    уходить отсюда своим ходом, на наших скорлупках? А, впрочем, что нам
    останется, если чужие действительно разнесут Волгу на атомы и при этом не
    тронут нас?
    — Снимем контейнеры с твоего, — предложил я. — Мой быстрее, и вообще
    понадежнее.
    — Наверное, — согласилась Юлька. — Только не сейчас. Сначала облетим
    заимки, сколько успеем. И братцев-летунов нужно предупредить, причем всех.
    Да что ты копаешься, Ром, выгребай все подряд, кроме уже откупоренных!
    Банки как попало рушились в пакет.
    Облететь заимки. Черт, сам бы ни в жизнь не догадался. Может, наш мир и
    помойка, но хорошие ребята есть и здесь. Хотя и мало их. И — увы — не у всех
    хороших ребят есть собственные звездные корабли. Чистякова надо обязательно
    вывезти, Семецкого, Мишку Зислиса с космодрома. Хотя, нет, Зислис и сам
    справится — старый космодромный волк, неужели он не проникнет на борт
    звездолетов директората?
    Бегом, забросив на плечо тяжелые пакеты с провизией, мы выскочили из
    купола. Юлька даже шлюз закрывать не стала.
    Вдали, у самого горизонта, к заимке неслось множество вездеходов. Штук
    пятьдесят, не меньше.
    — Быстрее! — рявкнула Юлька. — Ты стартовую не гасил?
    — Гасил, — растерянно выдохнул я, открыл внешний люк и швырнул пакет в
    тамбур.
    — Ну и дурак, — крикнула моя отчаянная спутница, взбегая по крылу
    «бумеранга». — Шевелись, еще успеешь.
    Я, казалось, стремился опередить собственные мысли. Каюта, кресло,
    пульт, предстартовые тесты… Готовность!
    Зачем я ее погасил, сев у заимки Юльки? Сам не пойму. Эконом, тля. Не
    догадался, что за корабли быстро начнется драка. Юлька, вот, догадалась.
    Хотя, стоп, она тоже не сразу догадалась. Но и стартовую не погасила — с
    другой стороны.
    «Саргасс» рванулся в небо, когда ближайшие вездеходы приблизились
    километра на полтора. Кажется, по мне стреляли — по мне и по юлькиному
    «бумерангу» тоже.
    Но к счастью — взлетающий звездолет слишком быстрая мишень для живого
    стрелка. Даже такая утлая скорлупка как «Саргасс» или «бумеранг».
    Я оживил модуль связи.
    — Наконец-то! — фыркнула Юлька. — Не поджарили?
    — А ты принюхайся, — посоветовал я мрачно.
    — Вызывай Василевского, Смагина и Риггельда.
    — А Хаецких?
    — А Хаецких вызову я. И Шумова тоже. Все, до связи.
    Юлька отключилась.
    Молодец она все-таки, Юлька отчаянная. Действительно молодец. Если у
    меня когда-нибудь будет сын, то только от такой матери.
    К тому же, Риггельда она доверила вызывать мне.

    6. Ххариз Ба-Садж, премьер-адмирал, Svaigh, флагманский крейсер сат-клана.

    — Глубины, мой премьер!
    — Глубины, Шшадд! Без чинов. Докладывай, что здесь стряслось.
    — Польщен… Ххариз.
    Адмирал Шшадд Оуи, командир линейного крейсера армады, того самого
    крейсера, который засек приближение чужого корабля, прижал к голове гребень,
    плотно-плотно. Правду говорят, что Ххариз Ба-Садж, потомственный Сат,
    прожженный и опытный вояка, ненавидит церемониал, а о свайгах судит только
    по боевым заслугам.
    — Чужой корабль вошел в атмосферу планеты, снизился до посадочной
    высоты, практически нулевой, и пребывает в полном покое вот уже
    два-по-восемь нао. Никакого фона и никаких активных действий. Он просто
    завис над океаном. Точнее, над крохотным островком в океане. — Адмирал Шшадд
    пошевелил горловым мешком, что должно было отразить некоторою шутливость
    последующей фразы. — Там такая уютная бухта, Ххариз, прям Берег Рождений на
    Свайге!
    Премьер тоже пошевелил мешком, показывая, что принял шутку.
    — Что докладывает эксперт-подклан?
    Адмирал подобрался.
    — Высокая вероятность, что это звездолет Ушедших. Порядка семи восьмых.
    — Как его засекли?
    — Отследили нарастающую кривизну пространства, мой… а-а-а… Ххариз.
    Просчитали возможную массу — сначала решили, что ошибка в расчетах. А потом
    стало не до расчетов, мы его просто увидели. Я много повидал, но
    Мать-глубина! Мне стало страшно. Этот корабль в восемь с лишним раз крупнее

    флагмана!
    — Никто из союзников не строит таких.
    — А нетленные?
    — Нетленные… — протянул Ххариз. — На Галерее сейчас переполох.
    Похоже, что нетленные вообще не строят кораблей. Они сами себе корабли.
    — То есть? — не понял адмирал Шшадд. — Они что, биомеханы?
    — Сложнее, Шшадд. Помнишь многослойную полевую защиту вокруг их
    стандартных крейсеров?
    — Конечно! — гребень адмирала на миг шевельнулся, но, не успев встать и
    расправиться, вновь плотно приник к чешуйкам на макушке.
    — Оказалось, что под этой защитой вообще нет кораблей. Эксперты Галереи
    считают нетленных энергетической формой жизни. По последним данным.
    Адмирал не слишком удивился. Он знал, что нетленные настолько чужды
    союзу, что разница между свайгами и любой из четырех остальных рас попросту
    стирается, делается незаметной.
    Неизвестно откуда именно пришли нетленные и их расы-сателлиты, оре и
    дашт. Из каких далеких галактик — не угадаешь. Откуда-то из Ядра. А теперь
    оказывается, что у нетленных даже тел нет. Воистину — нетленные! А недавние
    дерзкие налеты на полярные секторы кое-что прояснили относительно природы
    давнего противника. Что ж, это к лучшему: противника легче победить, если
    знаешь его.
    Командующий клином армады продолжал:
    — Галерея дает вероятность повыше, Шшадд, чем твой эксперт-подклан.
    Восемь восьмых за то, что там внизу висит корабль Ушедших. И восемь восьмых
    за то, что самих Ушедших на борту нет. Иначе крейсер вел бы себя по-другому.
    Тут премьер приглушил, как заговорщик, голос и выразительно полуприкрыл
    глаза.
    — Галерея оценила твою быстроту и сообразительность, адмирал…
    Но Ххариз Ба-Садж не успел сообщить приятную новость. Помешали
    сканировщики.
    — На подходе корабль-матка Роя. Он уже в нормальном пространстве, —
    донесли премьеру и адмиралам. — Распоряжения?
    — Режим «вежливость», — ни мгновения не колебался премьер. — Поле
    усилить до четырех восьмых!
    Оперативный клин армады приготовился к неожиданностям. Конечно, Рой —
    союзник свайгов. Но когда вдруг находится корабль самой могущественной расы,
    известной на сегодня, может мигом рухнуть любой союз.
    — Поправка: два корабля-матки! — доложили сканировщики. — Поправка:
    три!
    Сканировщики вносили поправки еще три-по-восемь и три раза. Много
    кораблей Роя, и не просто кораблей — кораблей-маток.
    — Запрос на связь, мой премьер! — доложил связь-подклан. — От Роя.
    — Канал на Галерею открыт?
    — Еще нет, мой премьер! Но вот-вот откроется…
    — Отвечайте, — приказал Ххариз и проворчал вполголоса, шевеля гребнем:
    — Хоть палить сразу не начали, и на том спасибо…
    В проекционном стволе сгустилось изображение представителя Роя.
    — Да окрепнет союз! — провозгласил Рой.
    Ххариз облегченно расслабил гребень. Все в порядке. Рой нападать не
    станет — иначе их представитель не произнес бы обычного приветствия. Рой не
    лжет и не лицемерит. Кажется, Рою вообще неведомо понятие лжи. Впрочем, ложь
    других рас они распознают и понимают. Но сами — никогда не лгут.
    По крайней мере не лгали восьмерки и восьмерки восьмерок нао.
    — Да окрепнет, — отозвался премьер, разглядывая представителя — особь
    Роя, способную воспринимать речь союзных рас и транслировать ответы матки.
    Рой имел строжайшую пирамидальную структуру, разветвляющуюся только на
    низших уровнях, на уровнях специализированной деятельности. Солдаты Роя,
    рабочие Роя, строители Роя — это низшее звено. Гонцы, коммуникаторы,
    инженеры, навигаторы — ступенью выше. Матки-стратеги — еще выше, у этих
    прямая связь с матками высших уровней. А на самой вершине — верховная матка
    Роя, которая и есть Рой. Особняком — ученые-исследователи, тоже своего рода
    матки.
    Отчасти Рой был цельным живым существом, очень сложно организованным.
    Существом, состоящим из миллионов субсуществ. И в то же время разум Роя не
    являлся коллективным разумом всех маток.
    Рой не нужно было пытаться понять. К нему нужно было просто привыкнуть.
    — Именем Галереи сат-кланов Свайге, приветствую дружественный Рой! —
    сказал премьер без особой радости. Себя он не называл — Рою это не нужно.
    Рой общается только с Галереей, кто бы ее не представлял. Безразлично,
    солдат или адмирал.
    — Рой приветствует Галерею Свайге и выражает надежду, что чужой корабль
    пополнит копилку знаний Свайге и Роя. Рой считает изучение чужого корабля
    архиважным делом и поспешил прислать квалифицированных экспертов. Рой просит
    огласить время начала исследований, уступая Галерее Свайге, первой
    обнаружившей чужой корабль, право самостоятельно назначить это время. Да
    окрепнет союз!
    Гребень Ххариз даже не шевельнулся, хотя премьер-адмирала нельзя было
    счесть спокойным вполне.
    — Галерея даст исчерпывающий комментарий в ближайшее же время. Да
    окрепнет союз!
    — Да окрепнет. Рой ожидает и напоминает: ожидание не может длиться
    слишком долго.
    Представитель Роя растворился в зыбкости ствола.
    «Да ведь это прямая угроза, — подумал Ххариз озабоченно. — Рой открытым
    текстом дал понять, что не намерен оставаться в стороне и готов заполучить
    корабль Ушедших силой. Как бы их не спровоцировать ненароком…»
    Премьер обернулся к экрану с бравым адмиралом.
    — Надо же! — с некоторым изумлением сказал Шшадд Оуи. — Они уже почуяли
    вкус нашей находки! Быстро. Я бы даже сказал — оперативно.
    Премьер устало вздыбил чешую на теле.
    — Да. Не откажешь Рою в оперативности. Впрочем, глупо было бы ожидать,
    что такое событие ускользнет от внимания остальных рас союза. Глубина, да за
    право исследовать корабль Ушедших любая раса отдала бы половину имеющейся
    энергии!
    — Но что скажет Галерея? — Шшадд задумчиво пошевелил кончиком прижатого
    гребня. — Со стороны это выглядит очень неприглядно: мы не сумели сохранить
    находку в тайне.
    — Никто не сумел бы сохранить подобную находку в тайне, — ответил
    премьер; пузырь на его шее еле заметно дрогнул. — Галерея спрогнозировала
    визиты всех представителей союза в течение восьми нао.
    Шшадд облегченно расслабился. Что ж… С Галереи виднее.
    Адмирал тоже не верил, что находку получится скрыть. С самого начала не
    верил. Поэтому сразу же отправил депешу на Галерею.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    захотелось наружу, под открытое небо.
    Внизу она чуть не столкнулась со спешащим и озабоченным Зябликовым.
    Зябликов был упакован в ядовито-желтый комбинезон воздушного акробата.
    — Привет, — бросил Костя впечатленно. — Видала, а?
    И помчался вверх, к Ирине.
    — Видала, — вздохнула Юлька ему вслед. — Все видала.
    Ирина и Зябликов спустились минут через пять. На космодроме они
    оказались еще через пять. Юлькин «Der Kenner», похожий на двадцатиметровый
    бумеранг, крепко и надежно стоял на опорах. Но Юлька заметила: под крылом,
    обращенным к востоку, опоры на добрую пядь ушли в слежавшуюся, а значит
    очень плотную землю.
    «Ветер», — поняла Юлька и внутренне содрогнулась, прикинув его силу.
    До ее заимки было двадцать минут лету. Предстартовый тестинг и разгон
    занял вдвое меньше.
    Еще сверху она заметила на посадочном пятачке знакомый овал
    савельевского «Саргасса».

    5. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

    Юлькин «бумеранг» ни с чем не спутаешь. Я выскочил из корабля и,
    заслонившись ладонью от назойливого света, глядел как она снижается.
    Снижалась Юлька отчаянно и лихо — не зря прилипло к ней прозвище. Торможение
    начала километра за полтора до площадки, но ее «бумеранг» строили с учетом
    атмосферной аэродинамики, так что косые полосатые крылья работали в полную
    силу. Села она мастерски, погасив горизонтальную скорость коротким маневром
    — задрала нос «бумеранга», одновременно касаясь площадки задними опорами.
    Я вышел из шлюза. В крыле «бумеранга» открылся овальный люк и я увидел
    Юльку Юргенсон, старателя и пилота, владелицу одного из семи частных
    звездолетов Волги.
    — Ты видал? — без всякого приветствия начала Юлька. — Видал эту
    штуковину?
    Почему-то я сразу понял — о чем она, и мрачно кивнул.
    Отчего мрачно? Да оттого что это именно я, а не кто-нибудь другой
    позавчера нажал на красную кнопку. Кнопку, единственную на загадочном
    инопланетном приборе. Увидеть связь между нажатием этой кнопки и визитом
    звездного корабля чужих нетрудно. Когда я перехватил космодромные переговоры
    и убедился, что громадина идет точно на мою заимку, я тотчас прыгнул в
    «Саргасс» и дал деру. Я уже представлял гигантский кратер у подножия
    Каспийских гор — не то от оружия призванного демона, не то от падения его
    же. Впрочем, зачем ему падать и разбиваться, демону?
    Но я ошибся — корабль чужих прошел над моей заимкой, ничего не
    повредив. Над заимкой, над горами, над побережьем. И тогда я догадался, что
    он летит на мой островок. И связался со Швеллером.
    А теперь эта громадина зависла над моим островком, и ни с места. Уже
    минут десять. А то и больше, я наблюдал за ней через сателлита, пока не
    заметил снижающуюся Юльку.
    — Боюсь, Юля, это из-за меня, — скорбно сказал я и поморщился, до того
    по-дурацки это прозвучало.
    Юлька с сомнением уставилась на меня. Она явно решала — не повредился
    ли я умом от излишних треволнений? Понять, что эта штука пройдет как раз над
    моей заимкой было нетрудно, если она точно отследила полет корабля чужих.
    — Из-за тебя? — переспросила она. И, видимо решив, что я еще не
    окончательно сбрендил, потребовала: — Обгяснись.
    Я вздохнул. Слава богу. Она не стала крутить пальцем у виска или
    ласково спрашивать у меня как я себя чувствую. Она поверила — если я
    произнес эти невозможные с точки зрения любого волжанина слова, значит за
    ними что-то стоит.
    — Позавчера вечером я откопал… не сам, конечно, откопал, орлы мои
    откопали, запаянную в пластик шкатулку. Я так думаю, мейд ин чужие. И очень,
    думаю, старую. Я ее открыл.
    — Псих, — прокомментировала Юлька. — Но ты продолжай, продолжай…
    — Там был пульт. Вроде дистанционки к «кротам» и «гномам». Только
    кнопка всего одна. И, ясен пень, красная.
    — И ты, ясен пень, ее нажал, — без тени сомнения сказала отчаянная. —
    Ты точно псих, Рома.
    — А что мне оставалось? — огрызнулся я без всякой злобы. — Ты бы не
    нажала?
    — Нажала бы, — спокойно уверила меня Юлька. — Я же отчаянная.
    Я нервно поскреб подбородок.
    — Ну, и что думаешь? Сегодняшний визит и моя находка связаны? Или нет?
    — Скажи-ка, — поинтересовалась Юлька. — А шкатулку ты откопал на
    большой заимке? Или на островке?
    Я изумленно уставился на нее.
    — Ты знаешь?
    Юлька фыркнула.
    — Что я — полная дура по-твоему, что ли? Думаешь, у меня нет левых
    заимок?
    — А есть? — дурак-дураком спросил я.
    — Две.
    Ну, Юлька! Ну, дает! Но осторожность моя всем известная , тут же
    подвигла на уточняющий вопрос:
    — А кроме тебя кто-нибудь знает?
    — О чем? — Юлька хитро глядела мне в глаза, и взгляд ее тем не менее
    оставался невинным-невинным. — О моих заимках или о твоей?
    Я помялся.
    — Ну, и о твоих тоже.
    — Думаю, знает. Ты не проводил сравнительный анализ породы на Каспии и
    на островке?
    — Проводил, конечно…
    — И, думаешь, в фактории не заметили, что ты таскаешь руду вовсе не с
    Каспия?
    Я даже рот раскрыл. Господи, ну и балбес же я. Кстати, и патрульник я,
    строго говоря, не в первый раз увидел со своего островка. Так что, выходит
    моя тайна — вовсе не тайна? Но почему же тогда директорат молчит?
    Хотя, постойте… Директорат ведь тоже платит налоги. С каждого рудника

    на планете. И довольно высокие. Значит… левые заимки выгодны и
    директорату. Руду они продают, а налогов не платят. Тля, умник! Мечтатель,
    тля!
    Я тоскливо вздохнул. Выходит, с Луной моя задумка накрылась. Точнее, в
    том виде, в каком я ее просчитывал — накрылась.
    — Судя по твоему несчастному виду, и по тому, что эта штуковина зависла
    над… ну, в общем, зависла в известной нам точке над Фалагостами, шкатулку
    ты откопал именно там, — констатировала Юлька. — Что ж. Картинка стройная,
    хотя я бы не взялась утверждать на все сто, что это ты призвал в гости чужой
    звездолет.
    Я промолчал.
    — Пошли в купол, — проворчала Юлька. — Торчим тут, как три тополя…
    — Два, — поправил я.
    — Какая разница…
    Мы подошли к шлюзу, и тут я заметил на сером спектролите колпака темно
    рыжее расплывчатое пятно. Знаем мы эти пятна… И знаем, отчего они
    возникают.
    От выстрела из бласта навылет. Кровь толчком выплескивается из
    прожженного канала. Наверное, у меня сделался очень красноречивый взгляд.
    Юлька на меня покосилась, набирая входной код.
    — Чего уставился? К тебе гости, что ли, не ходят?
    — Ходят, — пробормотал я. — А с сегодняшнего дня еще и летают…
    Шлюз с шипением отодвинул бронеплиту и убрал перепонку.
    — Входи… Рома, — со вздохом пригласила Юлька.
    Я вошел. Все еще под впечатлением внезапно открывшихся вещей. Ну,
    Юлька, ну, проныра! Ничего от нее не скроешь.
    Внутри я сразу же повалился на диван, а Юлька принесла бутылку сухого.
    — Ого! — удивился я. — А по какому поводу?
    Вино, понятно, стоило на Волге приличных денег. Куда дороже пива. Но
    Юлька любила вино, и некоторый запасец у нее всегда имелся. Иногда она и
    меня угощала, чаще всего после бурной ночи в этом самом куполе. Во-он там,
    за занавесочкой, на просторном юлькином ложе, куда можно друг подле друга
    втиснуть человек двадцать нормальной комплекции. Правда, последние пару
    месяцев таких ночей не случалось, а Юлька подозрительно много времени
    проводит с Куртом Риггельдом.
    — Повод простой, — обгяснила Юлька с леденящим душу спокойствием. —
    Что-то подсказывает мне, что нам вскоре придется улепетывать с Волги во все
    лопатки и ускорители.
    — Чужие? — догадался я.
    — Конечно! Ты слышал переговоры? Там еще крейсер свайгов на орбите
    торчит. Мне кажется, он там не в одиночестве.
    М-да. Логично. Если вслед за необгятным гостем притащился крейсер
    свайгов, значит жди целый флот. Знаем, читали хроники. Сожжение Рутании, бой
    в системе Хромой Черепахи… Теперь там только пыль клубится. Много-много
    лет подряд. И звездные корабли — человеческие, по крайней мере — обходят эти
    районы космоса далеко стороной, предпочитая дать солидный крюк, но не влезть
    в зону какого-нибудь неведомого излучения.
    Юлька разлила вино по высоким бокалам и вдруг спохватилась:
    — Кстати! А не послушать ли нам космодром?
    Она опрометью метнулась в рабочий отсек и завела трансляцию со своего
    «бумеранга» на акустику купола.
    Я чуть не оглох. Сразу же.
    — …цать пять кораблей! Двадцать пять! Это же целый флот, ядри вас
    всех направо и налево!!!
    — Успокойся, Стив, двадцать пять — это еще не флот. У Рутании воевали
    без малого четыре тысячи.
    — Спасибо, успокоил! — не унимался Стив (кстати, я узнал его:
    американер Стивен Бэкхем , служащий космодрома, редкий, надо сказать,
    зануда). — Чтоб распылить Волгу хватит и трех крейсеров!
    — Кто это тебе сказал? — насмешливо осведомился незнакомый голос.
    — Суваев сказал, — проворчал Стив. — Он у нас спец по свайгам.
    — Надо же! — хмыкнул собеседник с неприкрытой иронией. — Спец!
    Оказывается, у нас есть спецы по чужим?
    Тут вклинился кто-то явно из директората:
    — Прекратите болтовню на канале!
    Голос был брюзгливый и показушно озабоченный.
    — С нами пробовал кто-нибудь связаться? Я имею в виду… э-э-э…
    гостей.
    — Нет, — коротко, и, кажется, неприязненно ответил Бэкхем. — Кстати,
    звездолеты директората готовы к старту.
    — Отлично. Если будет попытка связаться, немедленно переключать на
    закрытый канал! По приоритету «экстра».
    — Понял, — так же коротко отозвался Бэкхем. — Что нибудь еще, сэр?
    — Сэр! Какой я тебе сэр? Дежурь давай, и не задавай идиотских вопросов.
    Юлька, слушавшая все это с бокалом в руке, тихонько присела на диван.
    — Все ясно. Директорат готовится смотаться с Волги. Звездолеты-то их
    уже под парами, — заявила она убежденно.
    — Твой, между прочим, тоже под парами, — заметил я пригубив вино.
    Несмотря на ситуацию, я еще был в состоянии получать удовольствие от вина.
    Прекрасного, надо сказать, вина. «Траминер Офелии», двенадцать спирта,
    полтора сахара, в меру приглушенный букет полевых трав с легкой примесью
    тонов меда и подсолнечника.
    — Как и твой, — Юлька по обыкновению не осталась в долгу. — На их месте
    любой бы разводил пары. Любой, у кого имеются мозги, а у директората мозги
    имеются, можешь не сомневаться. С совестью — да, туго, но не с мозгами.
    Тут она права. На все сто. Я вздохнул. И мы стали слушать дальше.
    В общем, у Волги, как это водится у чужих — вроде бы из ниоткуда
    вынырнул небольшой флот. Двадцать четыре крейсера, похожих на исполинские
    бублики и еще один бублик, малость вытянутый, эдакий гигантский эллипс.
    Флагман, превышающий размерами обычные крейсера почти вдвое. Все они
    рассредоточились вблизи Волги по сложной системе взаимоперекрывающихся
    орбит.
    А суперкорабль, появившийся первым, неподвижно висел над моим
    островком. Кажется, флот свайгов пас именно этого пришельца. Пока пас без
    единого выстрела — или чем там обмениваются звездолеты чужих в бою?
    А потом кто-то вызвал меня по внутреннему каналу. Вызвал терминал
    «Саргасса». А сделать это возможно было только из моего купола.
    Изумление мое переросло всякие пределы, а вместе с изумлением во мне
    медленно стала закипать злость. Опять гости, е-мое! Ей-право, надо ставить
    охранку, да не простую, а с самонаводящимися бластами, чтоб любого чужака
    сжигали в пепел к чертям собачьим. Без предупреждения. Нечего соваться на
    частную территорию!
    Я настучал на Юлькиной клавиатуре пароль, и на экране возникла хорошо

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    Сейчас Юлька направлялась именно на Манифест. Серые пузыри космодромных
    модулей остались далеко на западе; вместо траченной маневровым выхлопом
    земли под ногами шумела нетронутая трава. Манифест, старый аэродром,
    прибежище фанатов-парашютистов. Неизвестно отчего, но на Волге каждый
    двадцатый становился фанатом-парашютистом, и от желающих приобщиться к
    старинному виду спорта не было отбоя. Зубры Манифеста быстренько
    организовали платные прыжки и обучение новичков. Нельзя сказать, чтобы
    Манифест приносил особую прибыль: все денежки без остатка сгедались ценами
    на горючее для двух архаичных бипланов и винтокрылого монстра «Шмель-омега».
    Кроме того, эти атмосферные летуны периодически требовали ремонта и запасных
    частей, которые ввиду антикварности тоже стоили немало. Кроме того, каких-то
    денег приходилось платить тройке авиатехников и двум пилотам, потому что
    авиатехники и пилоты, как и всякий живой индивидуум, иногда испытывали голод
    и жажду, а кормить бесплатно на Волге перестали сразу же после возведения
    шпилястых корпусов директората. Причем голод голодом, но жажда у этих
    наземных авиаторов порой принимала такие колоссальные формы, что пилоты и
    техники наутро просто не в состоянии были явиться на летное поле, и за
    штурвал приходилось сажать кого-нибудь постороннего. Та же Юлька-отчаянная
    довольно часто пилотировала бипланы и винтокрылого монстра «Шмель-омега».
    Просто так, из желания полетать на древних аппаратах.
    За это Юльку любили на аэродроме еще сильнее.
    Плосковерхая, с зубцами, похожая на большую шахматную ладью башня
    Манифеста вставала прямо из травы. Вокруг ютились низенькие домики, больше
    походившие на бараки, где маньяки-парашютисты вечерами после прыжков глушили
    водку и распевали песни. За башней располагался бар «Медуза» (Юлька сначала
    удивилась, у воздушного люда — и вдруг морское название, но потом
    выяснилось, что медузой называется какой-то особенный причиндал для
    парашюта) и волейбольная площадка, а еще дальше — автостоянка. Машины с
    гравиприводом обыкновенно жались ближе к бару, а колесные беспорядочным
    стадом застывали в кустах ракит и плакучей жимолости. Ночью в жимолости
    орали соловьи и пересмешники, даже развеселые горластые песни гуляющих
    прыгунов их не пугали.
    Чуть в стороне от башни вдоль кромки летного поля выгибались лоснящиеся
    спины куполов над ангарами-капонирами, прибежищем летной техники.
    На этот клочок целины у самого Новосаратова никогда не садились
    звездолеты — им хватало пыльного простора космодрома. Сюда не садились
    планетолеты старателей и стратосферные джамперы-ракетопланы патруля. Даже
    Юлька, свой человек на Манифесте, не позволяла себе сажать кораблик, гордо
    зовущийся «Der Kenner», «Ценитель», на дикие травы старого аэродрома. Всегда
    снижалась на границе посадочной зоны частного сектора и к башенке прыгунов
    топала пешком.
    Как сегодня.
    — Спортсмены, записавшиеся на восьмой взлет приглашаются на старт… —
    донес ленивый ветерок. Юлька ускорила шаг.
    «Шмель-омега» с открытой задницей-рампой лениво вращал винтом на
    старте. На дорожке перед башней нестройной толпой переминались местные
    завсегдатаи; от разноцветных пестрых комбинезонов рябило в глазах. На
    верхушках шлемов у некоторых диковинными гребнями торчали трубки
    видеообгективов — Юлька сразу поняла, что прыгать собираются зубры,
    ГА-шники. Воздушные акробаты. Которые перед раскрытием из собственных тел и
    конечностей составляют разнообразные фигуры и комбинации фигур. С
    поверхности все это выглядело весьма впечатляюще, при условии, что
    наблюдатель обладал достаточно острым зрением или, на худой конец,
    широкоугольным телевиком. Сейчас народ ждал, пока воздух над аэродромом
    очистится. А пока воздух над аэродромом цвел десятком выпуклых
    полусферических куполов, а где-то далеко на востоке трудолюбиво жужжал
    биплан.
    Перворазников всегда бросали на полусферических куполах с
    принудительным раскрытием. Примерно треть из перворазников забывала
    отключать автоматику запаски после раскрытия основного, и с какого-то
    момента падала под двумя куполами, похожими на развалившиеся створки морской
    раковины такураллии. Сходство усиливалось тем, что купола запасок обычно
    были светлее ткани основных; а у такураллий одна из створок всегда грязная —
    та, что погружена в ил. Красивое зрелище, думала Юлька, но зубры-акробаты
    почему-то отпускали в адрес таких незадачливых прыгунов-«моллюсков»
    язвительные замечания.
    Юлька ступила на дорожку и помахала рукой. Ей замахали в ответ, и со
    старта, и с площадки перед башенкой, где на креслах или просто стоя
    дожидался своей очереди парашютный люд. Громкоговоритель усталым голосом
    Ирины Тивельковой призывал:
    — Костя Зябликов, срочно подойди на Манифест. Костя Зябликов, срочно
    подойди…
    С Юлькой здоровались, перемигивались, кто-то уже тащил ее к
    освобожденному креслу; Юлька, смеясь, упиралась: ей нужно было подняться в
    башенку, на самый верх, в стеклянное гнездо Ирины, откуда велось наблюдение
    за прыжками.
    Одного из перворазников принесло к самой границе поля; он быстро
    опускался к колышущейся траве, безучастно повиснув на стропах.
    — Ноги вместе! Ноги вместе! — хором заорали со старта.
    Перворазник встрепенулся, свел ноги и волей-неволей принял приемлемую
    для благополучного приземления позу. Старт придирчиво пронаблюдал за
    касанием; перворазник, не забывший, кстати, вовремя отключить автоматику
    запаски, снизился, взгерошил траву, не удержался на ногах и упал, но купол
    погасил удачно и по земле его не протащило ни метра. Руки-ноги он явно
    сохранил в целости, и получил со старта несколько одобрительных реплик вкупе
    с мнением, что «из этого будут люди».
    Мало помалу небо очистилось, перворазники под парными и одиночными
    куполами приземлялись, собирали парашюты в охапки и сбредались в обнимку с
    этими текучими комами к старту. Два инструктора шли по полю, поддерживая
    парнишку, который заметно хромал, а здоровый перворазник тащил за ними
    следом сразу три купола. Два темных и один посветлее.
    Пора было уже обгявлять очередной взлет, но громкоговоритель молчал.
    Народ на старте нетерпеливо поглядывал на стеклянное гнездо Ирины.
    Юлька поднялась наверх и толкнула подпружиненную дверь. Гнездо Ирины
    пронизывал хрустальный, чудившийся плотным и материальным дневной свет; его
    очень хотелось потрогать, и так и казалось, что ладони вот-вот ощутят что-то
    прохладное и упругое.

    — Эй, на бом-брамселе! — зычно заорали снизу. Казалось, что вот-вот
    задрожат несчастные стекла. — Взлет давай, да-а?
    Ирина неотрывно разглядывала некую точку в пространстве; Юльку она
    вроде бы и не заметила. Еле заметно склонив голову, Ирина Тивелькова
    внимательнейшим образом вслушивалась в чьи-то переговоры. Расположенный
    где-то под столом репродуктор исходил голосами. Интонации и скороговорка
    очень напоминали репортаж с финального баскетбольного матча.
    — Бэкхем, Купцевич, я его вижу! Прет на восток, к побережью, высота —
    около двенадцати. Боже, ну и инверсия!
    — Представляю, какая начнется свистопляска в центральных районах!
    — В центральных? Да там и поселений-то нет.
    — Дурень, я о бурях. Он же атмосферу баламутит…
    — А-а-а… Верно.
    — Он снижаться не перестал?
    — Нет. Если не будет маневрировать, снизится к самому океану, за
    Фалагостами.
    Юлька, сдвинув брови, прислушивалась. Снаружи нетерпеливо покрикивали
    заждавшиеся парашютисты. Вдруг в гул переговоров вплелся близкий и
    отчетливый голос пилотов «Шмеля».
    — Ир, ну чего там? Чего тянешь?
    Ирина очнулась, потянулась к переговорнику местной связи и
    посоветовала:
    — Ребята, послушайте-ка волну наблюдателей космодрома.
    В тот же миг кто-то на космодроме истошно завопил:
    — Вот! Глядите! Он уже виден!
    — Где? Где?
    — На западе, где же еще?
    Ирина обернулась и поглядела на запад. Юлька тоже. Далеко-далеко, у
    самого горизонта, на фоне умопомрачительной голубизны волжского неба чернела
    продолговатая черта; черту обнимал светлый расползающийся шлейф. Похоже, к
    Манифесту спешила буря. Торнадо, смерч, или еще какая напасть.
    Давно на Волге не случалось бурь.
    — Да что это такое, мама дорогая? — растерянно спросила Ирина и
    невпопад поздоровалась: — Здравствуй, Юля.
    — Привет, — отозвалась Юлька, не отрывая от горизонта заинтригованного
    взгляда.
    Буря с запада накатывалась так стремительно, что вскоре стала заметна
    не только с башни — парашютисты на старте поутихли, перестали орать и
    выбежали метров на сто в поле, чтоб удобнее было смотреть. Чтоб строения
    обзор не закрывали.
    А небо на западе исходило вихрями. Бурлил воздух. Взбешенная атмосфера
    расцветилась всеми красками, от фиолетовой до густо-вишневой, текучие клубы,
    похожие на концертный дым, вырывались из эпицентра и отвоевывали у ровной
    голубизны кусочек за кусочком.
    И это пугающее великолепие распространялось по небу с ошеломляющей
    скоростью. Только что было безобидной черточкой на горизонте — и вот уже
    заняло полнеба.
    А потом в самой гуще вихрей вдруг наметился просвет, и там мелькнуло
    что-то темное, осязаемо плотное; постепенно просветов становилось все
    больше, вихри и клубы оттеснились к горизонтам, а в небе над Манифестом
    распласталось что-то огромное, что-то застившее солнце и бросившее на
    окрестности аэродрома необгятную тень. Оно походило на гигантский летающий
    город, только вместо миллионов огней оно было испещрено миллионами темных
    точек. Более темных, чем основное тело вторгшейся в небо Волги
    неизвестности. И оно летело на восток, быстро-быстро.
    Юлька поглядела на летное поле — трава волновалась и кипела на ветру,
    парашютисты разбежались, кого-то сбило с ног. Легкий «Шмель» развернуло и
    влекло вдоль дорожки, тащило по растрескавшемуся покрытию; винт вертолета
    вращался натужно судорожно, дергал лопастями. Заросли вокруг домиков,
    обиталище соловьев и пересмешников, кто-то словно причесал невидимыми
    граблями и безжалостно придавил к грунту.
    А башня Манифеста стояла, как ни в чем не бывало. «Крепко же ее
    возвели! — подумала Юлька растерянно. — А что сейчас с «Ценителем?»
    Гигант проносился над аэродромом добрых три минуты. А потом в небе
    остался только белесый инверсионный след, совершенно необгятный и выглядящий
    как разлохмаченный шарф местного атланта. Беспорядочные порывы ветра
    утрачивали былую свирепость. Застрявший в кустах «Шмель-омега» перестал
    бешено раскачиваться и скрипеть. Винт его намертво заклинило, двигатель
    заглох, а из кабины осторожно выбирались очумелые пилоты.
    — Hol’s der Teufel! — пробормотала Юлька. — Что это было, Ирина?
    Тивелькова наконец оторвала взор от неба за стеклом своего гнезда.
    — Что? Я думаю, это корабль чужих.
    Юлька хлопала глазами. Господи, да что понадобилось чужим на Волге?
    Или, опять свайги за бериллием пожаловали?
    Рация продолжала транслировать разговоры на космодромном посту и голоса
    пилотов патруля.
    — Пятый, что гость?
    — Снижается. Он уже над океаном. Да, и скорость его стремительно
    падает.
    — Как океан? — поинтересовался кто-то.
    — Штормит, — коротко ответил патрульный. — Потрясающее зрелище. Жаль,
    Фломастер не видит, он бы оценил.
    — Крейсер свайгов не снизился?
    — Нет, висит в ближнем космосе. Кажется, он просто наблюдает.
    — Наше счастье… — проворчал тот, кто только что интересовался
    состоянием океана.
    — Свайги! — встрепенулась Ирина. — Ну, точно, опять бериллию желают!
    Юлька с сомнением покачала головой.
    — Я знаю, у них огромные корабли. Но не такие же! Этот больше некоторых
    астероидов из внешнего пояса, ей-ей! Да и слышала, что они говорят? Свайги
    на орбите остались.
    — А это тогда кто?
    — Ты у меня спрашиваешь? — вздохнула Юлька. — Откуда мне знать, а Ир?
    Тивелькова потянулась к радиомикрофону; по Манифесту разнесся ее голос,
    усиленный электроникой:
    — Народ, я думаю самое время расползаться по домам. Заваривается каша,
    и тут явно замешаны чужие. Костя Зябликов, подойди же в конце концов на
    Манифест!
    Юлька спохватилась:
    — Пойду-ка я к своему кораблю…
    — Погоди, — Ирина встала и защелкала чем-то на пульте. Светящие глазки
    гасли целыми секциями. — Я тебя подброшу. Мне все равно мимо космодрома.
    — Я подожду у твоего вездика, — сказала Юлька. Ей почему-то очень

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    2. Шшадд Оуи, адмирал, Svaigh, линейный крейсер сат-клана.

    Адмирал был мрачен. Топорщил усохший от возраста гребень, сердито
    глядел на ряд экранов и ничего не видел. Кроме самих экранов. Пространство
    было чистым, если не считать далеких звезд из скопления Пста. Даже пыли
    почти нет — метеориты ее всю растащили, что ли?
    — Ищите! — раздраженно проскрипел адмирал. — Он должен быть где-то
    здесь!
    Сканировщики приникли к головному вычислителю и масс-уловителям. Чуткие
    приборы давно отследили возмущения в геометрии обычного пространства.
    Пространство искривлялось все сильнее и сильнее, готовое проколоться и
    впустить из-за барьера какое-то массивное тело.
    «Какое-то…- адмирал прижал к голове гребень. — Конечно, это корабль.
    И, конечно, это не корабль азанни и не корабль Роя. Птички прокалывают
    пространство несколько иначе. Да и корабли у них помельче, раз в
    три-по-восемь, судя по вероятной массе. А матовые сферы Роя вообще
    вываливаются из-за барьера без всяких возмущений и без всякого
    предупреждения… В какие пределы Знания забрались их физики? Любой
    ученый-свайг был бы рад освоить методы Роя, но Рой — есть Рой, его рептилиям
    не постичь. Сколько не бейся. Спасибо еще, что Рой союз держит крепко и за
    долгую историю войны с нетленными ни разу союз не нарушил.
    Но чей тогда это корабль? Других птичек, тех что покрупнее? Цоофт? Или
    крейсер а’йешей? Нет, не может быть, слишком уж он массивен. И почему в
    эфире безмолвие? Давно бы уже назвались по субканалу и не заставляли
    холодеть кожу и топорщиться чешую…»
    Адмирала легко было понять. Неизвестный корабль на границе
    контролируемой сфер-территории — да еще такой крупный… И вдобавок —
    неизвестно чей. Хорошо, если это союзники… хотя, всякий союз рано или
    поздно кем-нибудь нарушается.
    Впрочем, какой резон союзникам восставать именно сейчас? Когда
    положение сильно усложнилось несколькими стремительными рейдами нетленных на
    сырьевые базы полярных секторов? Нетленные не принимают сдавшихся, это
    известно давно и всякому.
    Крейсер сат-клана свайгов продолжал нащупывать ломящийся из-за барьера
    корабль. А тот не спешил, просто гнул и гнул пространство, даже некоторые
    звезды начали казаться фиолетово-красными.
    И вдруг бестелесный космос смялся, как линялая кожа, предостерегающе
    заверещали датчики инверсного излучения и далеко впереди, в восьмерка-шесть
    нулей кла, материализовался чужой корабль. Совсем чужой. Не цоофт, ни
    а’йеши, ни даже нетленные не могли быть его создателями.
    Адмирал издал невнятное восклицание, уперся обеими руками в пульт и
    привстал из кресла.
    — Мать-глубина! — вырвалось у него. Приборы проецировали в голограммную
    муть экрана уплощенную и симметричную, похожую на наконечник древнего копья
    призму.
    Эксперт-подклан уже задействовал щит. Крейсер свайгов готовился
    отразить удар и ответить на него… если, конечно, этот не пойми чей корабль
    вздумает атаковать.
    А вполне может вздумать: он раз в два-по-восемь больше корабля свайгов.
    Раз в два-по-восемь больше линейного крейсера сат-клана, отколовшегося от
    армады, ушедшего в разведку по зыбкому следу возмущенного пространства. След
    привел их сюда. К периферийным системам на самом краю разлохмаченного
    спирального рукава. К гибели или важной информации, а к чему именно — станет
    ясно в ближайшее же время.
    Но чужой корабль не собирался атаковать. Вывалившись в обычное
    пространство и мощным импульсом уняв энергетическую свистопляску, он просто
    уходил прочь, не меняя ни скорости, которую обрел в момент прокола барьера,
    ни направления.
    — Он уходит, мой адмирал! — доложил ведущий смены. Ведущий, щуплый
    пожилой свайг, пребывал в растерянности.
    — Рассчитайте стабильную траекторию… Будем преследовать! — принял
    решение адмирал.
    Спустя некоторое время гигантский тор крейсера сат-клана изверг
    преобразованную энергию в равнодушную космическую глубину и пустился по
    незримому следу, который оставляла похожая на наконечник копья призма.
    Беглец шел на досветовой. Зачем — непонятно. Адмирал терялся в
    догадках. И еще — гадал, что происходит сейчас в штабах союза? И в штабе
    нетленных?
    Он не верил, что появление такой громадины в контролируемой сфере
    останется незамеченным. Шшадд Оуи был для этого слишком опытен.
    И поэтому он просто вызвал Распределитель по закрытому каналу. Все-таки
    по закрытому. Но это вряд ли спасло бы ценнейшую информацию от разглашения.
    Сейчас важнее была не секретность, а скорость, с которой информация
    доберется до штабов и до Галереи сат-кланов, до вершителей.
    Адмиралу ответили почти сразу.
    — На канале…
    — Линейный крейсер армады, адмирал Шшадд Оуи, мой вершитель!
    — А, Шшадд! Что у тебя? Что-нибудь срочное?
    Вершитель Наз Тео, родственник по восходящей, и в некотором смысле —
    добрый приятель адмирала. Когда-то Наз тоже водил в бои крейсер армады, пока
    не возвысился и не был замечен с Галереи. К чести его, старых знакомцев Наз
    не забыл и не зазнался на высоком посту.
    — Очень срочное, Наз. Чужой корабль.
    Адмирал увидел, как встопорщился гребень вершителя. Мгновенно, словно
    свайг настиг жертву, на которую охотился.
    — Нетленные?
    — Нет, — уверенно ответил адмирал. — Также и не оре, и не дашт. Я
    никогда прежде не видел таких кораблей.
    Вершитель колебался очень недолго. Случай не тот.
    — Я созываю экстренную Галерею. Шли материал.
    — Уже, на подканале.
    Наз так и не опустил гребня. Он с тоской взглянул на адмирала, и прежде
    чем отключиться, негромко спросил:
    — Скажи, Шшадд… Это могут оказаться Ушедшие?

    Адмирал не спешил с ответом. Но честно выложил все, что думал:
    — Могут. Эксперт-подклан провел первичный анализ данных сканирования…
    Утверждать однозначно нельзя, ведь до сих пор нам встречались лишь жалкие
    обломки техники Ушедших. А тут — целый корабль. И прекрасно сохранившийся.
    Но если это действительно их корабль, Ушедшим придется сменить имя на
    «Вернувшиеся».
    Понимающе склонив голову, вершитель сообщил:
    — Я высылаю на твое мерцание оперативный клин, три-по-восемь кораблей
    плюс флагман. Не упустите чужака… если сможете. Глубины!
    — Глубины, мой вершитель…
    «Если сможете, — эхом отдалось в сознании адмирала. — Вот именно — если
    сможем. Если это Ушедшие — их не сдержит и вся наша армада.»
    И если в галактику вернулись лучшие воины на лучших кораблях, значит им
    и впрямь пора менять имя.

    3. Михаил Зислис, оператор станции планетного наблюдения, Homo, планета Волга.

    — И тут, значит, я прицеливаюсь… — Веригин даже показал как он
    прицеливается: плавно поднял обе руки, склонил голову чуть набок и
    прищурился. — Я уже вижу его в створе искателя…
    — Тебе следовало стать актером, Лелик! — хмыкнул Зислис и зашуршал
    оберткой сигары. На Зислиса зашикали, а начальник смены даже раздраженно
    гаркнул со своего насеста перед головным экраном:
    — Не перебивай, е-мое! Что за манеры!
    Начальник, сухопарый, как богомол, американер Стивен Бэкхем, полулежал
    на пульте, подпирая щеку костлявой ладонью и обратив к экрану бритый
    затылок.
    Зислис вздохнул, но ни слова больше не проронил. Веригин все продолжал
    прицеливаться из воображаемого бласта в головной экран.
    — Ну, прицеливаешься ты, и что? — не утерпела девочка-телеметристка по
    имени Яна.
    А с Веригина вдруг разом спал налет драматизма. Он глядел на экран с
    неожиданно проявившимся на лице недоумением, постепенно переходящим в
    озадаченность. Молчание становилось все более тягостным.
    Наконец Зислис догадался взглянуть на экран. В следующий миг он
    вскочил, отшвырнул дорогущую сигару, словно это был одноразовый карандаш, и
    отпихнул ногой вертящийся стул.
    — Это еще что?
    Голос сорвался — наверное от волнения.
    Теперь к экрану обернулись все.
    К Волге стремительно приближалось какое-то крупное тело. По
    перпендикуляру к эклиптике. Оно уже пересекло условную орбиту оранжерейного
    кольца и, судя по скорости, минут через пятнадцать должно было войти в
    стратосферу.
    Это не мог быть грузовоз с Офелии. Во-первых, грузовоз прилетал вчера,
    а во-вторых рядом с этой громадиной грузовоз выглядел бы словно шарик для
    пинг-понга рядом с подводной лодкой. Гость выглядел на диаграмме как
    светящееся пятно в ладонь величиной, тогда как обгекты до пяти миль в
    диаметре отображались единственным пикселом, крохотной яркой точкой.
    — Твою мать! — восхищенно сказал Суваев. — Комету, что ли, прозевали?
    Бэкхем покосился на него дико и очумело.
    Это было попросту невозможно. Тело такого размера телеметристы засекли
    бы еще за орбитой Луны, но по данным телеметрии к Волге вообще никакие тела
    и не думали приближаться. А появление гостя на головном экране означало что
    он невидим для приборов дальнего обнаружения и что скоро он станет заметен
    любому зрячему волжанину. Правда, заметен не из Новосаратова: гость, похоже,
    намеревался снижаться точно над центром единственного континента.
    Бэкхем уже стряхнул оцепенение и срывающимся голосом вызывал патрульные
    ракетопланы.
    Покачав головой, Зислис некоторое время понаблюдал за эволюциями
    светлого пятна на экране.
    — Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, он переходит в горизонталь.
    Правда, чересчур плавненько.
    — В горизонталь? — недоверчиво переспросил Веригин. — На такой
    скорости?
    — Скорость он гасит. Да и не в скорости дело.
    Зислис оторвал взгляд от экрана и в упор поглядел на Веригина.
    — Что-то мне подсказывает, Лелик, что этой штуковине скорость не
    помеха. Даже на горизонтали.
    Веригин сдавленно промолчал. Девочки-телеметристки трещали клавишами,
    как угорелые, и Зислис сразу заподозрил очередные новости.
    Так и есть: телеметрия засекла еще одного гостя. Размером поскромнее,
    но тоже не маленького. Идеально очерченный тор, слабо мерцающий на фоне
    звездной россыпи.
    — Твою мать!!! — заорал Суваев вскакивая. Секунду он стоял у своего
    пульта, потом схватил со спинки кресла куртку и опрометью бросился к выходу.
    — Э! Э! — запротестовал Бэкхем, начальник смены. — Ты куда?
    Суваев замер, уже в дверях. Обернулся.
    — Сначала домой, за семьей. А потом — на космодром.
    Все в сухопаром американере — от голоса до позы — выражало
    демонстративный протест поведению подчиненного. Как старший Бэкхем не мог
    допустить, чтобы смена разбегалась. Да еще в такой горячий момент.
    — Оператор Суваев, вернитесь на рабочее место!
    Официальный Бэкхем выглядел жалко, если честно. Но Суваев сейчас не
    испугался бы и Тазика.
    — Место? — рявкнул он зычно. — Какое, ядрить, место? Вы знаете что это?
    — Суваев ткнул пальцем в материализованный телеметрией бублик на экранах и
    скользнул взглядом по коллегам, рассредоточенным по всему залу. — Не знаете?
    А я знаю. Это линейный крейсер свайгов.
    И Суваев стремительно выбежал за дверь.

    4. Юлия Юргенсон, старатель, Homo, планета Волга.

    Юльку отчаянную знали везде. По всей Волге. А уж на космодроме ее знал
    и боготворил каждый ангарный пес, потому что собак Юлька любила сильнее, чем
    людей.
    Впрочем, космодромная братия Юльку тоже любила. Даже двинутые на
    прыжках с парашютом ребята с Манифеста.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    Но этот же артефакт может обернуться и смертью. В сущности, у меня было
    только две линии поведения: открыть шкатулку, или не открывать ее. Любое
    решение могло привести меня как к смерти, так и к славе.
    В задумчивости, двигаясь заученно и привычно, словно любой из моих
    ребятишек-подчиненных Швеллера, я загнал «Саргасс» в дальний капонир, запер
    его и опечатал, потому что с неделю мне летать никуда не придется, и в
    прежней же задумчивости побрел к жилому куполу. Шкатулка оттягивала мне
    левую руку — вопреки опасениям и кажущейся гладкости, пленка плотно
    приставала к ладони и я больше не боялся шкатулку выронить.
    Внутри я бережно опустил ее в центр стола, вскрыл банку пива и
    повалился в любимое кресло.
    Итак. Что избрать? Действие или бездействие? Как поступил бы в подобном
    случае мой папаша? Мой дед? Мой прадед, черт побери, о рассудительности
    которого до сих пор рассказывали старательские байки? Но рассудительность
    рассудительностью, а я точно знал, что все мои предки дожили до почтенного
    возраста, за исключением отца, умершего в шестьдесят четыре от рудной
    лихорадки. Не верю, что они дожили бы до седин, задумывайся они надолго в
    ключевые моменты жизни. Смерть или слава. Стреляй, иначе опоздаешь.
    Сомневаюсь, что они выбрали бы бездействие.
    И я не стану.
    Я решительно выхлебал банку до дна, не глядя швырнул ее в сторону зева
    утилизатора и как всегда попал. В баскетболисты, что ли, податься? Впрочем,
    уже поздно, возраст, дядя Рома, у тебя неспортивный. По незваным гостям
    палить и вентиляционные трубы изнутри протирать ты еще худо-бедно годишься,
    а вот скакать четверть часа кряду по площадке за непослушным мячом — духу у
    тебя уже не хватит.
    Нож прозрачную пленку, окутывающую артефакт, не взял. Я не слишком
    удивился, и сбегал в мастерскую за лазерным резаком. Лазер не сразу, но все
    же проплавил в мгновенно нагревшейся оболочке длинную щель с лохматыми
    краями. Убрав луч и водрузив резак на стол, я запустил руку под пленку.
    Шкатулка была холодной, как лед. И еще — мне показалось, что я тронул
    не пластик, не отполированный металл или гладкую кость. Мне показалось, что
    тронул я охлажденный бархат. Пальцы липли к поверхности шкатулки, но не
    оставляли ни малейших следов.
    Едва я вынул черный брикет из вскрытого прозрачного пакета, как мне
    открылся рисунок на крышке. Две переплетенные молнии, поддерживающие не то
    острие штыря обычной садовой ограды, не то наконечник ископаемого копья. А
    чуть ниже — прямоугольная рамка, которая по логике должна была заключать в
    себя короткую надпись. Но никакой надписи в рамке я не увидел.
    Странно. Неужели я так невнимательно рассматривал шкатулку на острове,
    что не заметил этот рисунок сквозь пленку?
    Я протянул руку и коснулся невесомого пакета, двухслойного
    прямоугольника, одна из сторон которого была безжалостно оплавлена лазером.
    Взял его. И взглянул на рисунок сквозь пленку.
    Рисунок исчез. Крышка шкатулки выглядела одинаково черной и матовой.
    Убрал пленку. Рисунок и рамка вновь проступили на черном и матовом
    фоне.
    Забавно. В голове почему-то вертелось слово «поляризованный», но внятно
    сформулировать мысль я так и не сумел. Потом хмыкнул и отложил пленку в
    сторону.
    Ладно. Хорошо. Скрытый рисунок. Дальше — как эту шкатулку открыть?
    Я больше не сомневался — раз взрезал защитный, несомненно герметичный
    пакет, так чего останавливаться на полдороге? Поглядим на что больше
    смахивает содержимое шкатулки, на знак смерти или на крылья славы?
    Сначала мне подумалось, что этот брикет в общем-то весьма похож на
    портативный компьютер в походном состоянии. Потом я обратил внимание на два
    круглых пятнышка на уголках крышки, так и зовущих одновременно коснуться их
    пальцами рук. Ну-ка, проверим, в порядке ли у нас с логикой, которая
    считается в галактике общепринятой!
    Почему-то я окончательно уверился, что шкатулка эта сработана чужими, и
    люди Земли и колоний не имеют к ней ни малейшего отношения.
    С логикой у людей оказалось все в порядке. Крышка едва заметно подалась
    под моими пальцами, и из раздавшейся щели вырвались струйки белесого пара. Я
    отшатнулся, стараясь не дышать. Пар быстро растворился в воздухе, а крышка
    медленно приподнялась, являя миру внутренность шкатулки.
    На алой ворсистой подкладке покоился продолговатый черный предмет,
    подозрительно смахивающий на пульт дистанционного управления горняцкими
    роботами. Только кнопка на этом пульте была всего одна. Одна большая красная
    кнопка.
    Красная.
    Я коротко выругался. И подумал, что происходящее уж слишком похоже на
    дешевую телеподелку о звездных войнах. До боли зубовной похоже — неизвестно
    чей артефакт, таинственный рисунок, который не сразу заметен, мистический
    пар из-под поднимаемой крышки и дурацкий пульт с единственной кнопкой.
    Красной кнопкой.
    Которая так и манит, да что там — манит! Приказывает: нажми на меня!
    Утопи большим пальцем, вдави в черное тело пульта! И которая, несомненно,
    пробудит к жизни какую-нибудь древнюю хрень, которая явится из недр планеты
    — или из глубин космоса — и разнесет все в округе к чертям свинячьим на
    атомы или даже на что помельче. Масштаб грядущего катаклизма — в
    соответствии с воображением. Если с воображением пожиже, тогда только
    планету, или в крайнем случае — звездную систему разнесет. Ну, а если
    воображение разыграется — тогда, несомненно, целую галактику.
    Да только у меня такое воображение, будь оно неладно, что впору
    опасаться за судьбу всей вселенной!
    Ну, и что теперь? Смерть или слава, дядя Рома? Жать или не жать? Жать —
    глупо. Не жать — еще глупее. Жать — страшно. Не жать — обидно.
    Так и свихнуться недолго!
    И вдруг я ненадолго представил себе наше будущее. Увидел его. Впервые.
    Задворки мира, муравьи на границе космодрома. Серая жвачная толпа, вполне
    довольная своим болотом. Если Волга развалится на атомы или даже на что
    помельче — Земля, Селентина и Офелия этого попросту не заметят. Капитан
    грузовоза, который обыкновенно увозит с Волги руду, с удивлением обнаружит
    на месте планеты (а если у него с воображением получше — то на месте
    звездной системы) беспорядочное скопление атомов или чего помельче (тут
    физик-недоучка внутри меня ехидно захихикал), пожмет удивленно плечами и
    уберется восвояси, записав в бортжурнал, что рудник переводится в категорию

    бесперспективных.
    Ну, а если у хомо сапиенсов с воображением окажется все в порядке, то и
    прилетать окажется особенно некому, ибо беспорядочные скопления атомов или
    чего помельче в гости к соседям обыкновенно не летают. Чужие когда-нибудь
    обнаружат, что муравейник на краю их космодрома почему-то опустел, и
    предадутся своим загадочным галактическим делам-заботам, изгнав все
    воспоминания о человеческой расе из памяти.
    Если ничего подобного не произойдет, и Волге по-прежнему придется
    нарезать годы вокруг Солнца, серая жвачная толпа таковой и останется, а
    чужие обнаружат, что муравейник на краю их космодрома как и прежде влачит
    жалкое существование, и предадутся все тем же своим загадочным галактическим
    делам-заботам. Аминь.
    Ну и есть ли между этими вариантами хоть какая-нибудь ощутимая разница?
    Есть хоть один довод в пользу того или иного варианта? Хуже уже все равно
    некуда, хоть ты жми, хоть ты не жми на эту треклятую кнопку на пульте,
    словно сошедшую с экрана очередной дешевой телеподелки о звездных войнах.
    Но если ты ее все-таки нажмешь, дядя Рома, что-нибудь может измениться
    и не к худшему. В конце концов, складываются иногда и позитивные
    вероятности. Чаще — только теоретически, так и оставаясь вероятностями. Но
    редко-редко они все же воплощаются — открыл ведь Белокриничный свой
    тоннельный эффект в полихордных кристаллах? Мог ведь и не открыть. Что если
    эта кнопка вдруг взбудоражит людское болото, растолкает человечество,
    выдернет его из летаргического сна?
    Я вдруг чуть ли не воочию увидел своего папашу; он протягивал мне бласт
    слабеющей от рудной лихорадки рукой, и губы его шевелились, а срывающийся
    голос шептал: «Смерть или слава, сынок. Запомни: смерть или слава. Жизнь
    никогда не даст нам иного выбора. Всегда, что бы ты не делал и чем бы не
    занимался, выбирать тебе придется все равно между смертью или славой. Ибо
    третий выбор — это вообще ничего не делать, это отсутствие выбора. Но ты не
    такой идиот чтобы бездействовать, ты хуже идиота, я знаю. И поэтому ты
    всегда будешь выбирать между смертью или славой, и когда, обманув смерть, ты
    решишь, что слава тоже миновала тебя, знай: все идет как надо, и новый выбор
    не заставит себя долго ждать.»
    Он знал жизнь, мой папаша, и именно поэтому он мог позволить себе
    играть со смертью. И — видит бог! — он был не самым плохим игроком, иначе не
    владеть бы мне ныне лакомой заимкой и космическим кораблем.
    Ну и чего ты ждешь, Роман Савельев? Рождества? Нет у тебя выбора, все
    это иллюзия. Ты все равно нажмешь ее, эту кнопку на пульте. Так жми и не
    морочь себе голову. С пола упасть нельзя.
    И тогда я глубоко вздохнул, потянулся к пульту, казалось, с готовностью
    прыгнувшему мне в ладонь, и коснулся подушечкой большого пальца шершавой
    поверхности красной кнопки.
    Может эта штуковина и была сработана чужими, но пульт держался в
    ладони, как влитой, и каждое углубление на этом продолговатом прохладном
    стержне предназначалось моим пальцам. Пульт казался не то продолжением руки,
    не то ее порождением. Я не удивился бы, если бы мне сейчас сказали, что я
    появился на свет с ним в руке.
    Все как в дешевой телеподелке.
    Я напряг большой палец и до отказа утопил кнопку. Пульт коротко
    пискнул, удовлетворенно так, победно:
    «Пи-и-ип!»
    И больше не произошло ровным счетом ничего.
    Сначала я стоял зажмурившись, и гадал: я уже развалился на атомы или
    что помельче, или пока нет? Судя по тому, что в горле пересохло и душа
    молила о пиве, ничегошеньки со мной не произошло. А поскольку я наощупь
    добрел до холодильника, нашарил левой рукой запотевший цилиндрик, рванул
    колечко и разом выхлебал полбанки, то можно было смело предположить, что и с
    остальным миром ничего плохого не приключилось.
    И я открыл глаза. Пульт я по-прежнему сжимал в правой руке; утопленная
    кнопка равномерно фосфоресцировала, а большой палец начал ныть, потому что я
    продолжал, как дурной, с силой давить на кнопку. Вздохнув, я отпустил ее.
    Фосфоресцировать кнопка не перестала, зато палец ныть прекратил.
    — Ну, и? — спросил я неопределенно. Потом поднес пульт к глазам и тупо
    оглядел.
    Никаких изменений. Только кнопка тлеет все тусклее и тусклее,
    постепенно возвращаясь к исходной матовости.
    Я даже вышел наружу и некоторое время пялился на звездное небо, щурясь
    от режущего глаза света прожектора. Не знаю, чего я ждал. Что рассчитывал
    узреть. Звезды виднелись только наиболее яркие, и выглядели как обычно:
    холодно и равнодушно. В степи монотонно стрекотали кузнечики, а где-то
    далеко-далеко в горах басом ухал пещерный филин.
    Меня охватила досада и разочарование. Тоже мне, потрясатель основ! Руки
    заламывал, решал, выбирал! Жать-не жать, судьбы человечества, смерть или
    слава! Тьфу! Чертова машинка неведомых мастеров, прекрасно, впрочем,
    знакомых со строением кисти вида Homo Sapiens Sapiens, наверняка давно
    протухла.
    Если вообще хоть на что-нибудь годилась изначально.
    С другой стороны, даже хорошо, что наметилось хоть какое-то отклонение
    от сюжета дешевой телеподелки. А то к лицу как-то сама собой стала прилипать
    глуповатая улыбка, а мысли приобрели какую-то на редкость
    героически-кретиничскую направленность и окраску.
    Я вернул пульт в шкатулку, и она сама собой стала закрываться. Хлебнув
    пива, я собрался обессиленно рухнуть в кресло, но тут крышка как раз встала
    на место и я снова увидел рисунок на внешней ее стороне.
    Нет, в рисунке ничего не изменилось. Зато в рамке возникла надпись.
    Совсем короткая. На русском языке.
    «Смерть или слава».
    Недопитая банка с жестяным громыханием упала на пол, и из нее
    выплеснулась коричневая струя. Медленно-медленно, как будто все сняли
    рапидом, и только потом показали мне. Обессиленно опустившись в кресло, я
    еще раз вспомнил своего бедового папашу. Точнее, одну из его привычных
    фразочек.
    «Не горюй, Рома! Все не так плохо, как кажется. Все гораздо хуже.»
    Вот только — кто поведал бы, как соотносятся с этой фразой сегодняшние
    события? Чем в конце концов обернется нажатие красной кнопочки — явлением
    джинна из бутылки, или просто безобидными кругами по воде?
    В этот вечер я еле заснул. А слова с поверхности шкатулки так,
    по-моему, и не исчезли. Исчезла сама шкатулка, уже под утро. Вместе с
    пультом. Только прозрачный пакет, вскрытый лазером, напоминал наутро о
    вчерашнем, и убеждал, что это все не сон и не горячечный бред.
    Но Солнце беззаботно сияло над Волгой, и вовсе не думало распадаться на
    атомы от чьего-то губительного удара.
    Я в который раз выругался, и побрел снимать итоги ночной смены.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    предыдущий владелец.
    Только гости мои незваные вряд ли станут добывать руду. Выгребут все
    ценное, а заимку продадут. Такое уже случалось. Соседа моего, Яцека Финкеля,
    лет пять назад кто-то пристрелил. В спину. Говорят, он нашел хермозолитовую
    жилу. Не знаю, я не проверял. На месте его купола теперь обглоданный жаром,
    оплывший скелет из супертитана, а плексовый колпак просто расплавился и опал
    жгучим дождем на ни в чем не повинную землю Волги… Там теперь даже трава
    не растет.
    Неужели моя очередь?
    Но роботы мои, каковы болваны! Чужие на заимке, а им хоть бы хны. Ох,
    сказал бы я их разработчикам пару ласковых!
    А, впрочем, разве думали они, разработчики древние, что человечество
    докатится до такого? До выстрелов в спину и плексового дождя от сожженного
    купола?
    Первого гостя я засек, входя в купол.
    Почему они не стреляли, пока я топтался у вездехода и шел к шлюзу — ума
    не приложу. Может, им не просто грохнуть меня хотелось? Не знаю. И никто
    теперь уже не узнает.
    Внутри, под куполом, я сразу выдернул бласт из кобуры и кинулся на
    кухню. Бесшумно отодрал лист пластика, заслоняющий вентиляционный канал в
    компрессорную, и ужом пополз по узкой квадратной трубе. «Гость» прятался во
    втором капонире, как раз напротив входа в купол, и сейчас, зуб даю, выскочил
    из укрытия и устремился к выходу.
    А в вентиляционном канале, как раз на выходе из-под купола, решеточка
    встроена. И обращена как раз ко входу. И ячейки у нее на редкость удобные:
    как раз ствол бласта проходит.
    В общем, первого визитера я пристрелил у входа. Он и пикнуть не успел —
    схлопотал импульс из бласта в грудину, треснулся о купол левее шлюза и стек
    на залитую дасфальтом площадку. А я пополз дальше, и вывалился из канала в
    компрессорной. Она, компрессорная, конечно, заперта снаружи, но кому, как не
    мне, знать секреты собственных замков?
    За компрессорной приткнулся вездеход-малютка модели «Таврия»,
    двухместный. Значит, гостей точно двое. Больше в такого жучка при всем
    желании не поместится… тем более, что первый из гостей — весьма
    внушительных размеров паренек. Был. В плечах пошире, чем мой робот потаскун,
    ей-ей.
    Оставшийся в одиночестве налетчик запаниковал, и решил, видно, удрать.
    Во всяком случае, он выскользнул из-за решетчатой фермы микропогодника и
    припустил к своему вездеходику. Лопух…
    Я его тоже пристрелил, а сам остался цел. Потому что жался к стене
    компрессорной, а не пер дуром через голую площадку перед капонирами.
    Лохи. Точно, лохи. Маменькины сынки из Новосаратова, захотелось шальной
    деньги. Вот и нанялись в том же «Меркурии» какому-нибудь мелкому
    деляге-барыге… на свою же беду.
    Жалости я не испытывал. Если бы я испытывал жалость к подобным типам, я
    еще в первый налет лег бы на дасфальт с импульсом в башке. А так — ничего,
    живу. Раз в месяц гостей непрошенных отваживаю. И не без успеха.
    Я вздохнул, по-прежнему сжимая бласт в обеими руками и не отлепляясь от
    стены компрессорной. Ну-ка, что там скажет мое безошибочное чутье?
    Вроде, чисто, сказало чутье. Вроде.
    Я осмотрелся, и как мог осторожно прошвырнулся по заимке.
    Действительно, чисто. Только потаскун последние ящики из багажника моего
    «Камаза»-пенсионера добывает.
    Тела непрошенных гостей я сволок в реакторную, стащил с обоих верхнюю
    одежду, потому что куртки, комбинезоны и ботиночки на парнях были новые и
    непропыленные. Трупы спровадил в топку. Одежду отнес в прачечную, два
    слабеньких маломощных бласта — спрятал в мастерской. Маленький вездеход
    загнал в капонир… и даже еще дальше. Есть у меня тупичок-секретик, как раз
    для таких случаев. И что радует — самостоятельно отыскать его практически
    невозможно. Папаша мой рассказал об этом тупичке, когда мне уже двадцать три
    стукнуло. А до того я о нем и не подозревал, хотя на заимке вырос. Вот
    так-то…
    Потом я вызвал одного «крота» и пустил вокруг заимки — пусть сожрет все
    следы вездеходика, буде таковые найдутся. Подушка подушкой, но вдруг эти
    олухи на брюхе где-нибудь невдалеке поелозили? Лучше перестраховаться.
    А документов при парнях, понятно, никаких не оказалось.
    Наконец-то я вздохнул спокойно, вернулся в купол, к пультам, и подумал:
    а не установить ли мне какую-никакую охранную систему? Дорого, конечно, зато
    польза очевидна. Чувство может и подвести когда-нибудь. Тем более, зачастили
    что-то ко мне гости. В этом месяце уже второй раз.
    Я минут пять поразмышлял — стоит ли тратиться на охранку, и совсем уж
    собрался идти глотнуть пива, но сегодня мне определенно решили не давать
    покою.
    Коротко пискнул бластер нештатной ситуации. С резервного пульта, на
    котором висит островная автоматика.
    Я замер. Что там еще стряслось? Признаться, внутри у меня снова
    сгустилась эдакая неприятная пустота… Не дай бог, набрел кто еще и на
    островную заимку. Не дай бог…
    Докладывал Швеллер, самый новый и навороченный из роботов-автоматов.
    Так, так… при проходке штольни обнаружено пустотелое образование… ля-ля,
    три рубля, анализ воздуха… ага, вот: предположительно искусственного
    происхождения предмет… бр-р-р, ну и формулировочки у Швеллера! И кто ему
    только базовые программы прописывал? Маньяк какой-то, не иначе.
    Я зацокотел по клавиатуре, раздавая инструкции своей землеройной
    команде. Первым делом: изображение находки мне. Швеллер послушно пригнал
    сателлита с видеодатчиком.
    Ага. Вот оно. С виду — небольшая плоская шкатулка. Действительно,
    искусственная, природе такую вовек не соорудить. Надо же, наткнулись мои
    шахтеры на какой-то ветхий артефакт!
    Азарт уже захлестнул меня. Я ведь знал, что разумной жизни на Волге
    никогда не было — по крайней мере в обозримый геологический период. Так что
    это либо чей-нибудь недавний тайник, наш, земной-волжский, вполне человечий.
    Либо очень древняя штуковина, принадлежащая только этой планете — сколько
    штуковине в таком случае лет, даже представить страшно. Либо, и это самое
    вероятное, это штучка чужих, неоднократно залетавших, конечно, за свой
    долгий галактический век и на Волгу.
    Все, прощай пиво и прощай любимое кресло! Лечу немедленно.

    Я раздал еще инструкций: работу не прекращать, находку сберечь, буде
    найдутся последующие находки — беречь тако же! Швеллер активно мотал мои
    приказы на воображаемый металлический ус и вскоре принялся разгонять
    бездельничавших роботов по рабочим местам. А я помчался к дальнему капониру,
    где дремала моя верная скорлупка. Мой космический корабль класса «Саргасс»,
    шестиместная посудина тридцати метров в длину, шестнадцати в поперечнике.
    Плоская, как брикет растворимого супа «Австралия».
    А управлять ею можно и в одиночку — остальные пять мест пассажирские.
    Торопливо прогнав предстартовые тесты и прикинув в уме сколько будет
    стоить сожженное горючее, я пристегнулся и велел дистанции откинуть крышку
    капонира. «Саргасс» встал на подушку и величаво выплыл наружу. Крышка не
    менее величаво захлопнулась, плавно и солидно, наглухо закупоривая капонир.
    Только оставь его открытым — моментально найдутся охотники пошуровать,
    проверено… Даже с учетом того, что двоих я уже сегодня успокоил.
    Корабль развернулся дюзами к гряде. Бросив прощальный взгляд на свою
    заимку (потаскун как раз загонял разгруженный вездеход в свободный капонир),
    я включил прогрев и чуть позже — зажигание. «Саргасс» рванулся вперед, а
    потом задрал носовые стабилизаторы к небу и скользнул ввысь. Волга
    провалилась в бездну, мгновенно, будто по волшебству. А я нетерпеливо
    забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Вмешиваться в управление не
    было резона — я давно настроил параболу в автоматическом режиме, потому что
    на остров летал еженедельно. А поправки штурман вносил сам, на то он и
    штурман.
    Действенные у нас все-таки автоматы. Хоть и не совершенствуются уже
    сотни лет, и гостей непрошенных по заимке гонять никак не научатся.
    И почему чужие считают нас отсталыми? Точнее — безнадежно отсталыми?
    Кое-чему мы все-таки научились, хоть и позже них стартовали.
    Летел я минут сорок. В принципе, «Саргасс» был в состоянии держать
    горизонтальный курс, но маневрового горючего я бы при этом сжег на год
    вперед, да и во времени, скорее всего, проиграл бы. А так — свеча в
    стратосферу и стремительный спуск уже в точку назначения. Просто и
    незамысловато, как воскресная телепередача. И, вдобавок, никаких перегрузок,
    неизбежных при горизонталях. Спасибо антиграву.
    Океан на Волге красивый. Особенно в тихую погоду, как сегодня. Впрочем,
    я все равно никогда не видел других океанов, разве что по телеку. Но по
    телеку — это не то. Это надо видеть по-настоящему, через прозрачный
    спектролит кабины. Плоский синий блин лежал под «Саргассом», и лишь
    чуть-чуть был тронут неясной рябью, похожей на полуденную дымку. Но я знал,
    что это просто покатые волны без всякой пены. Хорошая сегодня погода!
    Солнце, которое мы на Волге так и называем «Солнцем», клонилось к
    волнам, окрашивая небо на западе в розовые тона. А на востоке уже
    проглядывали первые звезды и ущербный диск убывающей Луны. Я снова подумал о
    «СаЛун лимитед», но как-то невнимательно и без былого энтузиазма. Куда
    больше меня сейчас занимала находка бригады Швеллера.
    Сел я на воду, чтоб не морочиться, и выбросился с разгону на узкий
    песчаный пляжик. Пляжик ощутимо поднимался к центру острова, от воды, и я
    знал, что с него вполне удобно стартовать без предварительного разгона.
    Островок формой напоминал растопырившего клешни краба — овальный массив
    стабильной породы и две длинные, загибающиеся к северу песчаные косы, дань
    сильному течению. Моя секретная заимка как раз в центре островка, в самом
    сердце хаотичного нагромождения гранитных скал, меж которых проглядывает
    бурая каша — смесь бесполезного шлака и руды. А под скалами, уже на глубине
    метра, шлака почти нет, он, похоже, наносной.
    Швеллер неподвижно торчал в центре расчищенной площадки с находкой в
    пустом контейнере из-под непросеянной породы в манипуляторе. Остальные
    ребятишки ковырялись в штольнях. Отвесная шахта уходила вглубь метров на
    пятнадцать, и все еще не достигла уровня моря. Ниже я, наверное, и соваться
    не осмелюсь: руда и так небывало богатая, и ее много.
    При виде меня Швеллер оживился и заковылял вверх по тропинке, к гребню.
    Я ждал его на перекате, одним глазом наблюдая за преданным роботом, а вторым
    любуясь видом. Вид впечатлял. Извилистая тропинка спускалась к самому
    океану, зелень на скалах и скалы посреди зелени олицетворяли нетронутую
    дикость природы, и я, негласный хозяин всего этого великолепия, глядел с
    высоты добрых сорока метров. «Саргасс» притих на песочке, как задремавший
    скат.
    Когда Швеллер оказался рядом и почтительно свистнул, я отвлекся от
    созерцания пейзажей. Брезгливо отстранив протянутый контейнер, весь в
    мельчайшей рыжей пыли, я осторожно вынул из него шкатулку.
    Она оказалась неожиданно тяжелой, словно была сделана из свинца или
    золота. И еще — она была запаяна в прозрачную и казавшуюся очень тонкой
    пленку. Размером — сантиметров двадцать на сантиметров десять, и в толщину
    сантиметров пять. Эдакий аспидно-черный кирпич с тончайшей риской по
    периметру, отделяющей крышку от всего остального.
    Я взглянул на шкатулку лишь мельком; сразу потянул из кармана пульт
    управления роботами. Швеллер докладывал: никаких больше находок, плотность
    руды прежняя, состав — прежний, уровень излучения — в допустимых пределах.
    Ну, и все такое прочее. Я кивнул, хотя Швеллеру это ровным счетом ничего не
    дало, и с пульта подтвердил стандартную программу.
    Если за… э-э-э… да уже час, чего там! Если за час ничего больше не
    нашли, то и незачем тут дальше торчать. Артефакты парами, видимо, не
    встречаются. И я побрел вниз по склону, к «Саргассу», держа тяжкую находку
    обеими руками. Пленка была гладкая наощупь и прохладная; я все боялся
    шкатулку выронить.
    Когда я был уже у самого пляжа, далеко на востоке мелькнула в небе
    косая светлая полоска — патрульный ракетоплан.
    «Чего его тут носит?» — неприязненно продумал я.
    Из осторожности я выждал с полчаса; начало смеркаться. На всякий случай
    еще раз связался со Швеллером и убедился, что ничего необычного ребятишки
    больше не откопали. Так и не узнав чья непостижимая воля забросила
    патрульный ракетоплан так далеко от побережья материка, я забрался в
    «Саргасс» и без лишних слов вознесся в стратосферу.
    Шкатулка, надежно пристегнутая, покоилась на соседнем кресле, справа от
    меня. И я на нее постоянно косился.
    Дома я сделал контрольный круг над заимкой и только потом пошел на
    посадку. Чувство мое молчало, но правая рука сама собой тронула кобуру с
    бластом, рукоятку которого украшал прадедовский девиз на двух языках.
    «Смерть или слава». «Death or Glory».
    Смерти я сегодня счастливо избежал. Неужели мне вдруг улыбнулась
    переменчивая удача, и я откопал на островке что-то ценное? Что-то, что может
    изменить человеческие судьбы?
    Вовремя найденный артефакт вполне может разбудить впавшую в летаргию
    расу, если только попадет в нужные руки. В руки, которые он вполне может
    прославить.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ФАНТАСТИКА

    Смерть или слава

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Владимир Васильев: Смерть или слава

    Владимир Васильев.

    Смерть или слава

    Уши охотника нужны самцу —
    но Астронавту нужны глаза
    И мозг.
    А из дураков
    Получаются только
    Трупы.

    Моки закричал, когда режущий факел на
    доспехах пилота Кипиру вспыхнул
    лазерным блеском.

    Дэвид Брин, «Звездный прилив».

    * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

    1. Роман Савельев, старатель, Homo, планета Волга.

    Эти слова выгравированы на рукоятке моего бласта. «Смерть или слава». С
    одной стороны. А с другой — «Death or Glory», и если вы еще не позабыли
    английский, вы поймете, что означает это то же самое. Бласт не раз спасал
    меня от смерти. Правда, не привел он и к славе, но я пока жив, потому что
    всегда успевал выстрелить первым.
    Не подумайте, что я — убийца. Вовсе нет. Просто… мы живем в таком
    мире, где все, кто не умеет выстрелить первым, умирают первыми. Такие сейчас
    времена.
    Мне кажется, что жившие до нас люди видели свое будущее куда более
    светлым.
    Они ошиблись. Их будущее, а мое настоящее — это обычная помойка,
    размазанная по полусотне обжитых миров. Земля… А что Земля? Болото.
    Непроходимое болото. Царство жвачной толпы. Все, кто хоть на полпальца
    возвышается над серой однообразной массой, подались в колонии, потому что
    там больше свободы и легче заработать. На Земле остались только канцелярские
    крысы да отчаянные консерваторы. А просто отчаянные — такие, как я или Юлька
    Юргенсон — в пространстве. На планетах, которые колонизируются землянами уже
    два с половиной века.
    Мой мирок зовется Волга. На Земле река такая есть. А у нас — целая
    планета. Хорошая, в общем-то, планета, чистенькая пока, уютная. Не успели
    еще загадить, как Землю, Селентину, или Офелию. Народу здесь — тысяч
    пятнадцать, в основном старатели, как и я. Один городок, Новосаратов, дюжина
    поселков да разбросанные по единственному континенту заимки. Рядом с
    городком — космодром, станция дальней связи и фактория, куда старатели
    продают руду. Раз в месяц с Офелии прилетает пошарпанный грузовоз, чтоб
    увезти на орбитальные заводы все, что мы выковыриваем из недр нашей
    планетки. Раз в неделю каждый из старателей наведывается к фактории сдать
    руду, получить денежки и немедленно просадить их в ближайшем космодромном
    кабачке. Американеры называют его салуном, но американеров у нас мало, в
    основном русские. И на вывеске русским по белому написано: «Кабак». И ниже —
    «Меркурий».
    Обыкновенно в «Меркурии» толкутся все подонки, которые предпочитают не
    командовать горняцкими роботами, а сшибать деньги при помощи бласта. Таких
    на Волге едва ли не больше, чем старателей. Теперь вы понимаете, почему мне
    приходится ежедневно упражняться в стрельбе?
    Работаем по-старинке. Штольни, тоннели, виброизмельчители… Как сто,
    как двести лет назад. А что может измениться в этом болоте? В исконной
    обители человечества? Роботы спроектированы, по-моему, еще при Херберте
    Виспере, только процессоры стали монтировать поновей, с расширенным набором
    инструкций, когда Александр Белокриничный открыл тоннельный эффект в
    полихордных кристаллах. Да, да, не удивляйтесь, я интересовался даже такой,
    никому не нужной чепухой как архитектура полихордных кристаллов, потому что
    с детства люблю читать. Папаша оставил мне в памяти бортового компа
    внушительную файлотеку.
    Лично мне кажется, что технологии Земли в какой-то момент исчерпали
    себя. Зашли в безнадежный тупик. Никаких открытий после смерти
    Белокриничного. Никаких свежих мыслей. Болото. Когда южнее Лондона сел
    корабль свайгов, казалось — вот оно. Инопланетяне, которым даже не слишком
    удивились, новые знания, техногенный прорыв, то-се…
    Хрен. Свайги без всяких церемоний сожгли роту морских котиков из сил
    быстрого реагирования, потребовали полтонны бериллия, и убрались восвояси. В
    космос, где они дома. Самое смешное, что людям в конечном итоге оказалось
    наплевать на то, что в космосе есть жизнь. А чужим — наплевать на нас. Они
    считают нас отсталой и безнадежной расой, и многие люди полагают, будто так
    оно и есть.
    И боюсь, что это действительно правда.
    Мы редко сталкиваемся с чужими. Они — хозяева галактики, шныряют от
    звезды к звезде, а нам приходится ползать годами. Освоили сферу в неполных
    полтораста световых лет от Земли, и дальше даже не суемся, потому что миров
    и так на порядок больше, чем мы в состоянии проглотить за ближайшее
    тысячелетие. Даже межзвездная война нас практически не затронула, хотя
    свайги за бериллием на наши планеты и станции наведывались еще трижды.
    Откровенно говоря, мы не подозреваем даже кто с кем воюет — кроме свайгов,
    рептилий откуда-то из центра галактики, в войну втянуты две птичьих расы,
    насекомые какие-то и еще одна разновидность чужих, у которой на Земле,
    Селентине и Офелии и аналогов-то нет. Смешно. Рептилии, птицы, насекомые, и
    неведомые гады, непохожие ни на что… Только на Земле разум возник у более
    сложной формы, у млекопитающих. Из-за этого нас считают отставшими
    безнадежно. Мол, вместо того, чтобы развивать разум, интеллект, развивали

    тело. Жертвы эволюции.
    Вот так и живем. Никому не нужные, даже самим себе.
    Вряд ли наши предки видели будущее именно таким… Впрочем, я,
    например, вообще не вижу будущего. Никак не вижу. Скорее всего, распылимся
    мы по своим миркам, погрязнем в мелочах и растеряем даже те крупицы знания,
    которые удалось добыть нашим предкам-мечтателям. Или чужие нас поработят,
    если война их всех не доконает.
    Унылая перспектива.
    Вездеход бросало на неровностях почвы. Равнина с шелестом стелилась под
    днище, и еле слышно урчал привод гравиподушки. Далеко-далеко, в сизой
    горизонтной дымке угадывались пики Каспийских гор. Там, у подножия изогнутой
    гряды, моя заимка. И моя жалкая берлога — пятнадцатиметровый спектролитовый
    купол стоянки и крытые непрозрачным плексом капониры, выполняющие роль и
    складов, и ангаров, и еще черт знает чего. Всего сразу. Сейчас капониры
    почти пусты, я ведь из фактории возвращаюсь. В «Меркурий» заглядывать я не
    стал — надоели мне эти бандитские рожи до боли зубовной. Только в
    супермаркет Новосаратова наведался, закупил провизии месяца на два вперед,
    да пива шесть упаковок. Дорогое у нас пиво, чтоб ему поперек! А все потому,
    что никто на Волге не желает фермерствовать. Наверное, невыгодно… Странно
    даже. Цены на продукты, особенно на свежатину, просто запредельные. Казалось
    бы — трудись, продавай, наживайся. А, впрочем, появись на Волге фермы — цены
    тут же упадут, а кто же захочет гнуть спину задарма? К тому же,
    сельскохозяйственными роботами управлять — тут башка нужна светлая, это не
    тупоумных механических рудокопов в штольни загонять.
    Горы ощутимо приближались. Вездеход жрал километры, что твой «крот»
    породу. М-да. Повезло мне. Хороший участок оставил мне папаша — всего миль
    сто с гаком до фактории и еще двадцать до Новосаратова. А каково ребятам с
    западного побережья каждую пятницу таскаться? Через весь континент? Я
    слышал, братья Хаецкие, Мустяца, Прокудин и еще пяток старателей-западников
    обгединились, и гоняют к фактории старенький планетолет. И правильно,
    по-моему, в одиночку горючее жечь — сплошное разорение. А в складчину —
    вполне выгодно.
    Далеко не у каждого старателя на Волге есть космический корабль. Да что
    там, далеко не у каждого — у единиц. Старателей на Волге чуть больше восьми
    тысяч. А кораблей сколько? Частных, я имею в виду. Правильно, семь. У меня,
    у Хаецких, у Риггельда, у Шумова, у Василевского, у Смагина да у Юльки
    Юргенсон. И все посудины — малютки, предел крейсерского радиуса — двадцать
    световых. Сколько раз наши местные бандиты пытались эти кораблики отнять!
    Попеременно у каждого. У Шумова однажды отняли, так он поднял братьев, такую
    резню на Белом мысе устроили, до сих пор многие вздрагивают.
    У серьезных людей, конечно, свои корабли, космодромные. Не чета нашим
    погремушкам. На наши только мелочь бандитская зубы точит, а Тазику, скажем,
    или Шадрону они просто не нужны. У них другие интересы.
    И все-таки, свой корабль для старателя — просто мечта. Спасибо папаше,
    без его наследства я бы никогда на корабль не заработал. А так… Если
    честно, у меня даже левая заимка есть. Нерегистренная. На островке, посреди
    океана. Руда там — ошалеть можно, и обогащать не нужно. Я туда раз в неделю
    мотаюсь, потому что капонир наполняется, а роботы, дуболомы, останавливаться
    не умеют. Да и незачем им останавливаться, пусть пашут. Денежки-то нужны,
    как воздух! Чтоб я делал без корабля, каким бы жалким корытом он не казался?
    И еще у меня есть совсем уж безумная мысль. Надо будет собрать летучих
    ребят и потолковать как следует… Тех же Хаецких, Смагина, Юльку отчаянную.
    Отличная мысль, больших денег сулит. Не догадались еще?
    Правильно. Луну нашу поисследовать — на ней тоже полезных минералов до
    черта. Представляете? Целый спутник — горстке старателей-разработчиков.
    Только тут придется дело регистрить, никуда не деться, станция наблюдения
    мигом отсечет, что братцы-летучие на Луну зачастили. В принципе, можно даже
    попытаться выкупить лицензию у директората Волги и основать лунную компанию.
    А что? «Савельев Луна Лимитед», как сказали бы братья-американеры.
    Сокращенно — «СаЛун лтд». В общем, есть над чем поломать голову
    разворотливому человеку. Странно, что до меня никто об этом не задумывался,
    а если и задумывался — почему-то не попытался столь блестящую идею воплотить
    в жизнь? Не знаю. Но это хорошо, что не попытался. Я — попытаюсь, а первым
    быть всегда выгоднее.
    Горы стали совсем близкими, а равнина к подножию гряды постепенно
    повышалась. Вездеход пер над травой без видимых усилий. Еще бы, порожняком
    иду. Да и под грузом верный «Камаз», выносливый и надежный старик, ходит без
    натуги. Сколько ему лет уже? Сто? Двести? Может, и больше. Во всяком случае,
    его, как и корабль, папаша мой получил в наследство от деда. От моего деда,
    папашиного родителя… Интересно, а кому я все это добро передам? Детей-то у
    меня до сих пор нет. С Юлькой, что ли, еще и об этом поговорить? Годы-то
    идут, тля. Обидно будет, если все, чего добились мои деды-прадеды, папаша,
    да и я сам, достанется какому-нибудь уроду из бродячих…
    Вскоре в поле зрения величаво вплыл купол, показавшись из-за отрога.
    Вездеход, описав геометрически безупречную дугу, сбросил ход, завис над
    дасфальтовой площадкой и, урча, опустился. Гравиподушка напоследок уикнула и
    умолкла. К вездеходу уже ковылял дежурный робот-потаскун. Я заранее
    разблокировал багажник и потянулся за пультом дистанции, чтоб сформулировать
    потаскуну задачу.
    Да-да, не удивляйтесь, горняцкие роботы до сих пор управляются с
    пульта, а не голосом, потому что в штольнях виброизмельчители так стонут,
    что голоса просто не услыхать. А так — старо, как мир, и надежно, как орбита
    Волги. Инфракрасные датчики на макушке каждого долдона с любым комплектом
    насадок. Дави на кнопки и радуйся. Только батареи менять не забывай, а то,
    бывало, сядут, а спьяну не разберешься — и привет! Тычешь в проклятые
    кнопки, орешь на этих железных уродцев, а им хоть бы хны: ковыряют пустую
    породу, а на жилу рядом — ноль внимания.
    Потаскун уже потащил коробки с продуктами в холодильник, а я отправился
    в дежурку поглядеть не натворили ли мои балбесы в шахте чего непотребного.
    Оказалось — нет, балбесы исправно трудились, жила не отклонялась от
    рассчитанного среза, насыщенность тоже держалась в норме, и я мог с чистым
    сердцем идти дуть свежеприобретенное пиво. Мельком взглянув на резервный
    пульт, с которого управлялись роботы островной заимки, я уже встал и даже
    пару шагов к двери сделать успел.
    Наверное, я что-то почувствовал. Какую-то неправильность, необычность.
    Ладони у меня мгновенно взмокли, и я машинально потрогал кобуру с бластом,
    висящую у правого бедра.
    Назовите это чутьем, если угодно.
    Я был не один на заимке. Кто-то еще здесь прятался. Свой брат-старатель
    прятаться не станет, это уж точно. Значит, лихие люди пожаловали. Снова.
    Тем не менее я отправился ко входу в купол, остро чувствуя
    незащищенность спины. В спину пальнуть хозяину — милое дело. И все, считай
    заимка твоя. Директорат Волги даже не станет выяснять куда девался

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56

  • ПОЛИТИКА

    Цикл «Ленин без грима»

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Колодный: Цикл «Ленин без грима»

    выстрелы гремели несколько минут.).
    Как пишет жена Камо Софья Медведева:
    «Свое первое свидание с Лениным Камо описал так: Ильич встретил его
    сдержанно, сел к нему боком и прикрыл глаза ладонью, как бы защищая их от
    света лампы. Камо все же заметил между неплотно сложенными пальцами рук
    испытующий взгляд Владимира Ильича.
    Беседа затянулась. Ленин расспрашивал о ходе партизанской войны на
    Кавказе, он ставил ее в пример другим краям. Благодарил за деньги,
    доставленные Военно — техническому комитету большевиков. С нарастающим
    интересом наблюдал, как Камо потрошил «странную штуку». Между двойных
    шкурок бурдюка лежали документы огромной важности: отчет о работе
    кавказских большевиков, планы, связанные с подготовкой к Объединительному
    съезду, перечень вопросов, ответить на которые мог лишь Владимир Ильич»
    (про банкноты эта дама умалчивает. — Прим. ред.).
    Что же этих людей объединяло долгие годы от той первой встречи до дня,
    когда на гроб успокоившегося боевика лег венок с надписью: «Незабываемому
    Камо от Ленина и Крупской»? Что общего между сыном мясоторговца и сыном
    педагога, между волжанином и кавказцем, европейски образованным
    интеллектуалом и не одолевшим школы недоучкой?
    Их объединяла страсть к конспирации, подпольной технике, к переодеваниям,
    подлогам, мистификациям, к партизанской борьбе (то есть убийствам
    «начальствующих лиц», налетам на полицейские участки, городовых и т. д.),
    наконец, к экспроприациям, вооруженным захватам банков, касс.
    Страсть к экспроприациям прослеживается через всю жизнь Ильича с того
    момента, когда он сформировался как марксист. Великие его учители Маркс и
    Энгельс благосклонны были к «партизанской войне», их верный ученик обожал
    эту самую войну, писал о ней множество раз с чувством возвышенным, словами
    взвешенными, с какими профессиональные адвокаты на суде произносят речи о
    закоренелых негодяях.
    В тайной ленинской инструкции, написанной в октябре 1905-го, под
    названием «Задачи отрядов революционной армии» читаем:
    «…убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских
    участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных
    средств для обращения их на нужды восстания — такие операции уже ведутся
    везде, где разгорается восстание, и в Польше, и на Кавказе, и каждый отряд
    революционной армии должен быть немедленно готов к таким операциям».
    На совести автора инструкции среди множества разных случившихся в дни
    первой революции убийств, произошедших, когда «отряды революционной армии»
    взялись за оружие, лежит также малоизвестное преступление, случившееся в
    Петербурге, когда Ильич жил в нем на нелегальном положении. Оно
    поразительно напоминает преступление, описанное Федором Достоевским в
    романе «Бесы». Первоосновой трагедии, поразившей писателя, как известно,
    стало убийство главарем революционной организации «Народная расправа»
    Сергеем Нечаевым студента Петровской академии Иванова, заподозренного
    революционерами в измене.
    «Советская историческая энциклопедия» представляет Сергея Нечаева как
    «человека сильного характера и большого мужества, фанатически преданного
    идее революции».
    Сергей Нечаев известен не только как убийца, но и как автор «Катехизиса
    революционера», призывавшего ради революции идти на любые преступления:
    убийства, шантаж, провокации.
    Осужденный как уголовный преступник, Сергей Нечаев, отсидев десять лет в
    Петропавловской крепости, умер до появления в Питере Владимира Ульянова.
    Последний, оказывается, хорошо знал все, что связано было с этим злодеем. В
    беседах с другом молодости партийным издателем Владимиром Бонч-Бруевичем
    Ленин высказывался о Сергее Нечаеве как о титане революции, «пламенном
    революционере», который «должен быть весь издан». В то же время вождь
    возмущался романом «Бесы».
    «В. И. нередко заявлял о том, какой ловкий трюк проделали реакционеры с
    Нечаевым с легкой руки Достоевского и его омерзительного, но гениального
    романа «Бесы», когда даже революционная среда стала относиться отрицательно
    к Нечаеву», — свидетельствовал В. Д. Бонч-Бруевич в журнале «Тридцать дней»
    в 1934 году.
    Так вот, убийство, о котором я хочу рассказать, произошло спустя тридцать
    пять лет после убийства студента Иванова, но не в Москве, а в Питере, с
    легкой руки Владимира Бонч-Бруевича, и, по всей вероятности, с санкции
    Владимира Ильича.
    «Не может этого быть, — опять скажут верные ленинцы, — очередная
    клевета». Не спешите, товарищи, с опровержениями, закажите в хорошей
    библиотеке книгу Владимира Бонч-Бруевича, изданную в 1933 году в Ленинграде
    под названием «Большевистские издательские дела в 1905-1907 годах». Отрывок
    из этой книги печатался не раз в «Воспоминаниях о Ленине». Однако в этом
    отрывке, конечно, никакого намека на убийство нет.
    Но если открыть XII главу книги 1983 года, то на 61-68-й страницах можно
    прочесть детально описанную историю, которая позволяет сделать столь
    решительный вывод о соучастии автора воспоминаний и его друга в
    преступлении. Оно очень напоминает историю, которая потрясла мыслящую
    Россию, узнавшую о трагедии в парке Петровско — Разумовской
    сельскохозяйственной академии, где произошел самосуд «бесов» —
    революционеров над студенгом И. И. Ивановым.
    Только об убийстве в Питере никто в 1906-м не узнан. Узнали о нем много
    лет спустя, в 1933 году, но никто не придал тогда значения писанию
    Бонч-Бруевича: в то время страна перестала обращать внимание на единичные
    убийства, живя в преддверии «большого террора».
    Дело было так. Руководитель боевой организации большевиков Никитич и его
    товарищ по кличке Калоша рекомендовали Бонч-Бруевичу курьером в газету
    «Новая жизнь» парня по имени Володя, сына бедной женщины, хорошо известной
    Никитичу и Калоше. Из газеты перешел их протеже на службу в партийный
    книжный склад, которым управлял Бонч.
    Однажды на склад нагрянула в очередной раз полиция. Хорошо ладивший с ней
    хозяин подготовился к налету: все крамольное упрятал. Однако на самом
    видном месте каким-то образом оказались две пачки запрещенных брошюр.
    Пришлось приставу отстегнуть 25 рублей в дополнение к полученным 50.
    Кто подстроил, эту провокацию? Это сделать мог по наущению пристава
    кто-нибудь из рабочих. Однако Бонч заподозрил именно непутевого Володьку,
    хотя ему лично не было совершенно никакого резона ставить книжный склад в
    пиковое положение, подвергать его риску закрытия. В таком случае он лишался

    не только работы, полученной по протекции, но и жилья. Бездомный Володька
    поселился в комнаге склада, который помещался в большой многокомнатной
    квартире дома № 9 на Караванной улице. Володька жил тут припеваючи, водил к
    себе на ночь, когда склад не работал, девиц. Они-то и вывели его на чистую
    воду.
    Всеми было замечено, что живет Володька не по средствам, одевается во все
    новое. По словам Бонча, он «весь был неестественен». «После визита
    пристава, — пишет автор, — у меня не оставалось ни малейшего сомнения, что
    это дело его рук, и я твердо решил узнать о нем всю подноготную. Он издавна
    мне не нравился».
    Началось, как теперь говорят, «частное расследование» хозяина книжного
    склада. То был необычный склад. Дело даже не в том, что в нем хранилась
    нелегальная литература: подобным полицейских удивить тогда было нельзя. Все
    баловались нелегальщиной. Помещение склада использовалось для тайных
    заседаний Петербургского партийного комитета, на которые являлся Владимир
    Ильич, все тот же Никитич, он же член ЦК Леонид Красин, и другие вожди
    партии. Вот на какой склад по рекомендации товарищей попал, сам того не
    ведая, Володька.
    Агенты Бонча быстро выяснили, что курьер склада бражничает в трактире и
    даже стали свидетелями драки, во время которой по адресу избитого Володьки
    неслись слова:
    — Проваливай отсюда, шпионская морда, иначе не быть тебе живым!
    Вскоре заявились на склад девицы, из-за которых случилась драка в
    трактире, и заявили принявшему их любезно Владимиру Дмитриевичу, показывая
    на комнату Володьки:
    — Тут по ночам идет постоянная пьянка и бражка. А мы знаем, что Володька
    деньги получает от сыщика…
    Таким образом девицы свели счеты со своим обидчиком и удалились. А за
    парнем продолжили наблюдение и увидели однажды в трактире, что за шкафом
    Володька переговорил с сыщиком, передал ему какието бумажки, а получил —
    рубли…
    — Я поехал к Красину, сообщив, что его протеже — несомненный шпион, —
    пишет Бонч-Бруевич.
    — То-то я замечаю, у меня пропадают бумажки, — сказал Калоша, также
    протежировавший Володьке.
    Парня немедленно рассчитали, якобы за пьянку, хотя ничего такого себе
    публично он не позволял. Не замечен был и в воровстве, хотя его
    провоцировали, выставляли на видном месте дорогие книги, чтобы он их унес.
    Казалось, на этом можно было бы поставить точку: парня уволили, дверь
    склада за ним закрылась…
    Но судьба его была решена иначе.
    — Вам возиться с ним не нужно, — приказал Никитич, — а его надо передать
    нашим боевикам…
    Владимир Дмитриевич не стал спорить. И тем самым стал соучастником
    преступления, которому дал ход. Теперь позволю пространную цитату Бонча,
    которая меня привела в шоковое состояние:
    «Боевики тотчас взяли Володьку на учет, проследили его до мелочей, и
    только когда установили его полную причастность к охранному отделению, то
    он был уничтожен группой боевиков, действовавшей под руководством Камо. Это
    было сделано так, что он, исчезнув с квартиры, больше, конечно, туда не
    явился и нигде был не найден. Вероятнее всего, течением реки Невы труп его
    отнесло под льдом куда-либо очень далеко, когда после того как он был
    спущен в прорубь на глухом переходе через Неву».
    Да, убили парня и бросили в прорубь,
    Так что мать, попросившая Никитича составить протекцию сыну, даже не
    похоронила своего незадачливого Володьку.
    От кого узнал Владимир Дмитриевич про «исчезновение с квартиры» и другие
    криминальные подробности кровавой драмы, не попавшей на страницы ни
    уголовной хроники, ни романа, наподобие «Бесов»? Ясно, что такое можно было
    узнать только от непосредственных участников убийства, опускавших под лед
    труп несчастного Володьки, или от Никитича, давшего команду провести эту
    боевую операцию, которая состоялась с ведома Владимира Дмитриевича
    Бонч-Бруевича и очевидно, Владимира Ильича Ульянова (Ленина), призвавшего
    убивать шпионов. Боевая организация была под его контролем.
    Да, Володька — пренеприятный тип, может быть, даже осведомитель охранки,
    тащил бумажки у товарища Калоши, что не мешало тому разгуливать по
    столичному граду. Но кто дал право покончить с ним? Кто такие Владимир
    Дмитриевич и Владимир Ильич, тезки несчастного Володьки, поступившие с ним
    точно так же, как некогда Сергей Нечаев со студентом Ивановым? Кто им дал
    право судить и убивать? С таких, как этот несчастный Володька, утопленный в
    невской проруби, очевидно, следует начать счет жертв большевисгской партии,
    убитых ее карателями еще в далеком 1906 году.
    Так на практике проводилась в жизнь инструкция вождя о «задачах отрядов
    революционной армии», где первым пунктом стояло убийство шпионов.
    Истины ради нужно сказать, что экспроприации, так радовавшие сердце
    Владимира Ильича, вызывали ярость у многих социал — демократов, особенно у
    меньшевиков. На четвертом (Объединительном) съезде партии, состоявшемся в
    Стокгольме в 1906 году, подвиги боевиков — кавказцев не заслужили оваций.
    Подавляющим большинством голосов съезд принял решение — запретить членам
    партии любые экспроприации.
    Но большевики и их боевики, сформировавшиеся к этому времени в
    профессиональные группы, если не сказать банды, не подумали выполнять это
    решение.
    Спустя год состоялся в Лондоне пятый съезд партии, куда из России по
    подложным документам, под кличками съезжается цвет социал-демократии —
    большевики и меньшевики, среди них товарищи с Кавказа, в гом числе Коба
    Иванович, т. е. Сталин. И на этом съезде «эксы» запретили.
    Когда был этот пятый лондонский съезд? В мае, закончился 1 июня.
    Когда свершился главный подвиг Камо на Эриванской площади? 13 июня 1907
    года. И позднее его группа была нацелена на такие «эксы».
    Значит, кавказские большевики, лично товарищ Коба Иванович, плевали на
    решения двух партийных съездов.
    Почему? Да потому, что резолюцию о «партизанских выступлениях»,
    запрещавшую «эксы», они считали… меньшевистской, прошедшей, по словам
    товарища Сталина, «совершенно случайно». В известной статье «Лондонский
    съезд РСДРП» он писал, что большевики на этот раз не приняли боя, не
    захотели его довести до конца, просто из желания «дать хоть раз
    порадоваться меньшевикам»…
    Сам-то он лично не голосовал по той причине, что не имел права решающего
    голоса, иначе бы оказался в меньшинстве, в компании Ленина,
    проголосовавшегося за «эксы».
    Да, вот так-то было дело, дорогие товарищи.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11