• ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    заваленную бумагами и портфелями туалетную комнату, служившую
    также кабинетом, сел читать послание Махбуба Али. Лицо его,
    ярко освещенное керосиновой лампой, изменилось и потемнело, и
    Ким, подобно всем нищим привыкший следить за выражением лиц,
    отметил это.
    — Уил! Уил, милый!— прозвучал женский голос.— Иди в
    гостиную. Они вот-вот приедут.
    — Уил!— снова прозвучал голос пять минут спустя.— Он
    приехал. Я слышу, как солдаты едут по аллее.
    Человек выскочил наружу без шляпы, а в это время у веранды
    остановилось большое ландо, вслед за которым ехали четыре
    туземных кавалериста, и из него вышел высокий черноволосый
    человек, прямой как стрела. Впереди шел молодой любезно
    улыбавшийся офицер. Ким лежал на животе, почти касаясь высоких
    колес. Хозяин и черный незнакомец обменялись двумя фразами.
    — Конечно, сэр,— быстро проговорил молодой офицер.— Все
    обязаны ждать, если дело касается лошади.
    — Мы задержимся не больше, чем на двадцать минут,—
    сказал знакомый Кима.— А вы будьте за хозяина, занимайте
    гостей и все такое.
    — Велите одному из солдат подождать,— сказал высокий
    человек, и оба они прошли в туалетную комнату, а ландо покатило
    прочь. Ким видел, как головы их склонились над посланием
    Махбуба Али, и слышал их голоса: один голос был тихий и
    почтительный, а другой решительный и резкий.
    — Дело идет не о неделях, а о днях, чуть ли не о часах,—
    произнес старший.— Я давно уже ожидал этого, но вот эта
    штука,— он хлопнул по записке Махбуба Али,— решает дело.
    Кажется, у вас сегодня обедает Гроган?
    — Да, сэр, и Маклин тоже.
    — Отлично. Я сам поговорю с ними. Дело, конечно, будет
    доложено Совету, но здесь случай такого рода, что мы имеем
    право действовать немедленно. Предупредите Пиндскую и
    Пешаварскую бригады. Это внесет путаницу в расписание летних
    смен, но тут уже ничего не поделаешь. Вот что получается, если
    их сразу же не проучить хорошенько. Восьми тысяч, пожалуй,
    хватит.
    — Как насчет артиллерии, сэр?
    — Я посоветуюсь с Маклином.
    — Так, значит, война?
    — Нет, карательная экспедиция. Когда чувствуешь себя
    связанным действиями своего предшественника…
    — Но, быть может, С. 25-й солгал?
    — Он подтверждает донесение другого лица. В сущности, они
    уже шесть месяцев назад показали свои когти. Но Девениш
    утверждал, что имеются шансы на мир. Конечно, они
    воспользовались этим, чтобы пополнить свои силы. Немедленно
    отправьте эти телеграммы… новый шифр, не старый — мой и
    Уортонов. Не думаю, что нам нужно заставлять дам ожидать нас
    дольше. Все остальное мы обсудим за послеобеденными сигарами. Я
    не сомневался, что так и будет. Карательная экспедиция — не
    война.
    Когда кавалерист отъехал, Ким пробрался к задней половине
    дома, где он, основываясь на своем лахорском опыте, ожидал
    получить пищу и… информацию. Кухня кишела возбужденными
    поварятами, один из которых толкнул его.
    — Ай,— взвизгнул Ким, притворяясь плачущим,— я только
    пришел помыть тарелки, чтобы меня за это накормили.
    — Вся Амбала сюда устремилась за этим же. Убирайся
    отсюда! Они сейчас суп кушают. Ты думаешь, что нам, слугам
    Крейтона-сахиба, нужна чужая помощь при большом обеде?
    — А это очень большой обед?— спросил Ким, косясь на
    блюда.
    — Еще бы. А главный гость не кто иной, как сам
    джанги-лат-сахиб (главнокомандующий).
    — Хо!— издал Ким гортанный возглас изумления. Он узнал
    все, что хотел, и, когда поваренок отвернулся, ушел прочь.
    — И вся эта суматоха,— сказал он себе, по своему
    обыкновению думая на хиндустани,— происходит из-за родословной
    какой-то лошади. Махбубу Али надо бы поучиться лгать у меня.
    Всякий раз, как я передавал поручения, они касались женщин.
    Теперь — мужчин. Тем лучше. Высокий человек сказал, что они
    пошлют большую армию наказывать кого-то… где-то там… Вести
    пойдут в Пинди и Пешавар. И пушки будут. Надо мне было
    подползти поближе. Новости важные!
    Вернувшись, он увидел, что младший брат двоюродной сестры
    земледельца во всех подробностях обсуждает семейную тяжбу
    вместе с земледельцем, его женой и несколькими приятелями, а
    лама дремлет. После ужина кто-то передал ему хукку, и Ким
    чувствовал себя почти мужчиной, посасывая гладкую кокосовую
    скорлупу; он высунул ноги наружу, под свет луны, то и дело
    щелкал языком и вставлял в разговор свои замечания. Хозяева
    были с ним чрезвычайно любезны, ибо жена земледельца рассказала
    им, что ему привиделся Красный Бык и что он, по всей
    вероятности, явился из другого мира. Кроме того, лама служил
    предметом великого и благоговейного любопытства. Позже зашел
    домашний жрец, старый веротерпимый сарсатский брахман, и, само
    собой разумеется, завел богословский диспут с целью произвести
    впечатление на все семейство. Конечно, в вопросах веры все
    держали сторону жреца, но лама был гостем и новым человеком.
    Его мягкая доброта, внушающие почтение китайские цитаты,
    звучавшие как заклинания, приводили собравшихся в полный
    восторг, и в этой благожелательной атмосфере он, расцветший как
    лотос Бодисатвы, стал рассказывать о своей жизни в великих
    Сачзенских горах, жизни, которую вел до того момента, когда, по
    его собственным словам, «встал, чтобы искать просветления».
    Затем выяснилось, что в дни его мирской, суетной жизни он

    был мастером по составлению гороскопов, и домашний жрец
    попросил его описать свой метод. Каждый из них называл планеты
    именами, которые другой понять не мог, и показывал пальцем
    вверх на крупные, плывущие во мраке звезды. Хозяйские дети без
    помехи дергали его четки, и лама, совершенно позабыв об уставе,
    запрещающем смотреть на женщин, рассказывал о вечных снегах, об
    оползнях, заваленных проходах, отдаленных скалах, где люди
    находят сапфиры и бирюзу, и о той чудесной пересекающей горы
    дороге, которая в конце концов доходит до самого Великого
    Китая.
    — Какого ты о нем мнения?— спросил тихонько земледелец,
    отводя в сторону жреца.
    — Святой человек, поистине святой человек. Боги его —
    не боги, но стопы его стоят на Пути,— ответил тот.— А его
    способы составления гороскопов, хотя это и не твоего ума дело,
    мудры и точны.
    — Скажи мне,— лениво промолвил Ким,— найду ли я своего
    Красного Быка на зеленом поле, как мне было обещано?
    — Что ты знаешь о часе своего рождения?— спросил жрец,
    раздуваясь от важности.
    — Я родился между первыми и вторыми петухами, в первую
    ночь мая. — Какого года?
    — Не знаю, но в час, когда я впервые вскрикнул, в
    Сринагаре, что находится в Кашмире, началось великое
    землетрясение.— Об этом Ким слышал от своей воспитательницы, а
    она, в свою очередь, от Кимбола О’Хары. Землетрясение ощущалось
    в Северной Индии и в Пенджабе, от него долгое время вели счет
    годам.
    — Ай!— заволновалась одна из женщин. Это
    обстоятельство, казалось ей, подтверждало сверхъестественное
    происхождение Кима.— Кажется, дочь такого-то родилась в тот же
    день.
    — И мать ее родила своему мужу четырех сыновей за четыре
    года — все прелестные мальчики!— воскликнула жена
    земледельца, сидевшая в тени, поодаль.
    — Ни один человек, владеющий этой наукой,— сказал
    домашний жрец,— не забыл, в каких Домах пребывали планеты той
    ночью.— Он начал что-то чертить на пыльной земле двора.— Ты
    имеешь право не меньше, чем на половину Дома Быка. Что именно
    тебе пророчили?
    — Наступит день,— начал Ким в восторге от
    произведенного впечатления,— и я буду возвеличен Красным Быком
    на зеленом поле, но сначала придут двое людей, которые все
    подготовят.
    — Да, так всегда бывает в начале видения. Густая тьма
    медленно проясняется, и вот входит некто с метлой, чтобы
    приготовить место. Затем начинается видение. Ты говоришь, два
    человека? Да, да. Солнце, покинув Дом Быка, входит в Дом
    Близнецов. Отсюда двое людей из пророчества. Теперь
    поразмыслим… Принеси мне прутик, малыш.
    Сдвинув брови, он чертил, стирал и вновь чертил в пыли
    таинственные знаки, к изумлению всех, кроме ламы, который,
    обладая тонким чувством такта, не позволял себе вмешиваться.
    Через полчаса жрец с ворчаньем отбросил прутик. — Хм! Вот что
    говорят звезды: через три дня придут два человека, чтобы все
    подготовить. За ними последует Бык, но знак над ним — знак
    войны и вооруженных людей.
    — В нашем вагоне, когда мы ехали из Лахора,
    действительно был солдат из полка лудхиянских сикхов,—
    простодушно промолвила жена земледельца.
    — Нет! Вооруженные люди; много сотен. Какая у тебя связь
    с войной?— спросил жрец у Кима.— Твой знак — красный и
    гневный знак войны, которая вот-вот должна начаться.
    — Нет, нет,— серьезно возразил лама,— мы ищем мира и
    нашу Реку,— и только.
    Ким улыбнулся, вспомнив о подслушанном им разговоре в
    туалетной комнате. Звезды действительно ему
    покровительствовали. Жрец стер ногой грубый гороскоп.
    — Больше этого я увидеть не могу. Через три дня к тебе
    придет Бык, мальчик мой.
    — А моя Река? Река?— умолял лама.— Я надеюсь, что Бык
    обоих нас поведет к Реке.
    — Увы, что касается этой чудодейственной Реки, брат
    мой,— ответил жрец,— такие вещи встречаются не часто.
    Наутро, хотя их и убеждали остаться, лама настоял на том,
    чтобы уйти. Киму дали большой узел с хорошей пищей и чуть ли не
    три аны медью на путевые расходы, и все, произнося множество
    напутственных благословений, смотрели, как оба путника уходят
    на юг в предрассветных сумерках.
    — Жаль, что эти люди и подобные им не могут освободиться
    от Колеса Всего Сущего,— сказал лама.
    — Ну, нет, кабы только одни злые люди остались на земле,
    кто давал бы нам кров и пищу,— заметил Ким, весело ступая со
    своей ношей на спине.
    — Вон там ручеек. Давай посмотрим,— сказал лама и, сойдя
    с белой дороги, пошел по полю, где наткнулся на целый выводок
    бродячих собак.

    ГЛАВА III

    Горячим ветром с тех
    времен,
    Как Девадатта дал
    Закон,
    Душ восходящих слабый
    стон
    Доносится в Камакуру.
    Будда в Камакуре

    Сзади них сердитый крестьянин размахивал бамбуковым
    шестом. Это был зеленщик из касты арайнов, который выращивал
    овощи и цветы для города Амбалы, и Ким хорошо знал эту породу
    людей.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    хихиканье умолкло. — А еще какие? — Какие же еще, кроме
    Ганги?
    — Нет, я имел в виду некую Реку Исцеления.
    — Это и есть Ганга. Кто искупается в ней, очистится и
    пойдет к богам. Я трижды совершал паломничество на Гангу,— он
    гордо оглянулся кругом.
    — Ты в этом нуждался,— сухо сказал молодой сипай, и смех
    путешественников обратился на ростовщика.
    — Очиститься… чтобы вернуться к богам,— пробормотал
    лама,— и вновь вращаться в круговороте жизни, будучи
    по-прежнему привязанным к Колесу!— Он с раздражением покачал
    головой.— Но, может быть, здесь ошибка. Кто же вначале
    сотворил Гангу?
    — Боги. Какую из известных нам вер исповедуешь ты?—
    спросил ростовщик, сбитый с толку.
    — Я следую Закону, Всесовершенному Закону. Так, значит,
    боги сотворили Гангу? Что это были за боги?
    Весь вагон в изумлении смотрел на него. Никто не понимал,
    как это можно не знать о Ганге.
    — Какому… какому богу ты поклоняешься?— спросил,
    наконец, ростовщик.
    — Слушайте!— произнес лама, перекладывая четки из одной
    руки в другую.— Слушайте, ибо я буду говорить о нем! О народ
    Хинда, слушай!
    Он начал рассказывать историю владыки Будды на языке урду,
    но, увлеченный своими мыслями, перешел на тибетский и стал
    приводить монотонные тексты из одной китайской книги о жизни
    Будды. Мягкие, веротерпимые люди благоговейно смотрели на него.
    Вся Индия кишит святыми, бормочущими проповеди на незнакомых
    языках; фанатиками, потрясенными и снедаемыми огнем
    религиозного рвения; мечтателями, болтунами и ясновидцами. Так
    было от начала времен и так будет до конца.
    — Хм!— произнес солдат из полка лудхиянских сикхов.— В
    ПирзанКотале рядом с нами стоял мусульманский полк и в нем
    служил какойто ихний жрец,— помнится, он был наиком,— так
    вот, когда на него накатывало, он пророчествовал. Но бог хранит
    всех безумных. Начальство многое спускало этому человеку.
    Лама, вспомнив, что он находится в чужой стране, опять
    перешел на урду.
    — Послушайте рассказ о Стреле, которую владыка наш
    выпустил из лука,— сказал он. Это гораздо больше отвечало
    вкусам присутствующих, и они с любопытством выслушали его
    рассказ.
    — А теперь, о народ Хинда, я иду искать эту Реку. Не
    можете ли вы указать мне путь, ибо все мы, и мужчины, и
    женщины, живем во зле?
    — Ганга, только Ганга смывает грехи,— пронеслось по
    всему вагону.
    — Однако у нас в Джаландхаре тоже добрые боги, уж это
    так,— сказала жена земледельца, выглядывая из окна.—
    Смотрите, как они благословили хлеба.
    — Обойти все реки в Пенджабе — немалое дело,— промолвил
    ее муж.— С меня хватит и той речки, которая покрывает мое поле
    хорошим илом, и я благодарю Бхумию, бога усадьбы,— он дернул
    узловатым бронзовым плечом.
    — Ты думаешь, наш владыка заходил так далеко на север?—
    сказал лама, обращаясь к Киму.
    — Возможно,— успокоительно ответил Ким, выплевывая
    красный сок пана на пол.
    — Последним из великих людей,— авторитетно произнес
    сикх,—был Сикандар Джалкарн (Александр Македонский). Он
    вымостил улицы Джаландхара и построил большой водоем около
    Амбалы. Мостовая держится до сего дня, и водоем тоже уцелел. Я
    никогда не слыхал о твоем боге.
    — Отрасти волосы и говори на пенджаби,— шутливо
    обратился молодой солдат к Киму, цитируя северную поговорку.—
    Этого достаточно чтобы стать сикхом.— Но он сказал это не
    очень громко.
    Лама вздохнул и погрузился в созерцание. Он казался темной
    бесформенной массой. Когда среди общего говора наступали паузы,
    слышалось низкое монотонное гудение: «Ом мани падме хум! Ом
    мани падме хум!»— и стук деревянных четок.
    — Это утомляет меня,— сказал он, наконец.— Быстрота и
    стук утомляют меня. Кроме того, мой чела, не пропустили ли мы
    нашу Реку?
    — Успокойся, успокойся,— говорил Ким.— Разве Река не
    вблизи Бенареса? А мы еще далеко от этого места.
    — Но если наш владыка был на Севере, так, может, это одна
    из тех речек, через которые мы переезжали? — Не знаю.
    — Но ты был послан мне,— был ты мне послан или нет?— за
    те заслуги, которые я приобрел там, в Сач-Зене. Ты пришел из-за
    пушки, двуликий… и в двух одеждах.
    — Молчи. Здесь нельзя говорить об этих вещах,— зашептал
    Ким.— Один я был там. Подумай — и ты вспомнишь. Только
    мальчик… мальчик-индус… у большой зеленой пушки.
    — Но разве там не было англичанина с белой бородой,
    святого человека среди священных изображений, который сам
    укрепил мою веру в Реку Стрелы?
    — Он… мы… пошли в Аджаиб-Гхар, в Лахоре, чтобы там
    помолиться богам,— объяснил Ким окружающим, которые, не
    стесняясь, прислушивались к ним.— И сахиб из Дома Чудес
    говорил с ним,— да, это истинная правда,— как с братом. Он
    очень святой человек, родом издалека, из-за Гор. Отдохни! В
    положенное время мы приедем в Амбалу.
    — Но Река… Река моего исцеления?
    — И тогда, если хочешь, мы пешком пойдем искать эту Реку.
    Так, чтобы ничего не пропустить, ни одного самого маленького

    ручейка на полях.
    — Но у тебя свое собственное искание?— Лама, очень
    довольный, что так ясно все помнит, сел прямо.
    — Да,— подтвердил Ким, ободряя его. Мальчик был
    совершенно счастлив тем, что куда-то едет, жует пан и видит
    новых людей в большом благожелательном мире.
    — Это был Бык, Красный Бык, который придет, чтобы помочь
    тебе и увести тебя… куда? Я позабыл. Красный Бык на зеленом
    поле, не так ли?
    — Нет, он никуда меня не уведет,— сказал Ким.— Это я
    просто сказку тебе рассказал.
    — Что такое?— жена земледельца наклонилась вперед, и
    браслеты на руках ее звякнули.— Или вы оба видите сны? Красный
    Бык на зеленом поле, который уведет тебя на небо… так, что
    ли? Это было видение? Кто-нибудь это предсказал? В нашей
    деревне, за городом Джаландхаром. есть красный бык, и он
    пасется, где хочет, на самых зеленых наших полях!
    — Подай только бабе старухину сказку, а птице-ткачу
    листок и нитку — и они наплетут всяких чудес,— сказал сикх.—
    Всех святых людей посещают видения, а ученики, следуя святым,
    тоже выучиваются этому.
    — Ведь это был Красный Бык на зеленом поле? — повторил
    лама.— Возможно, что в какой-нибудь из прежних жизней своих ты
    приобрел заслугу, и Бык придет, чтобы вознаградить тебя.
    — Нет, нет… это мне просто сказку рассказали…
    наверное, в шутку. Но я буду искать Быка вокруг Амбалы, а ты
    поищешь свою Реку и отдохнешь от стука поезда.
    — Возможно, Бык знает, что он послан указать путь нам
    обоим,— с детской надеждой промолвил лама. Потом он обратился
    к присутствующим, указывая на Кима:— Он только вчера был
    послан мне. Я думаю, что он не от мира сего.
    — Видала я много нищих и святых, но такого йоги с таким
    учеником еще не видывала,— сказала женщина.
    Муж ее легонько тронул пальцем свой лоб и улыбнулся. Но,
    когда лама принялся за еду, все они стали предлагать ему
    лучшее, что у них было.
    В конце концов усталые, сонные и запыленные, они прибыли
    на вокзал города Амбалы.
    — Мы приехали сюда по делам одной тяжбы,— сказала жена
    земледельца Киму.— Мы остановимся у младшего брата двоюродной
    сестры моего мужа. Во дворе найдется место для тебя и твоего
    йоги. А что, он… он благословит меня?
    — О святой человек! Женщина с золотым сердцем хочет дать
    нам приют на ночь. Эта южная страна — страна милосердия.
    Вспомни, как нам помогали с самого утра. Лама, благословляя
    женщину, наклонил голову.
    — Пускать в дом младшего брата моей двоюродной сестры
    всяких бродяг…— начал муж, вскидывая на плечо тяжелую
    бамбуковую дубинку.
    — Младший брат твоей двоюродной сестры до сих пор должен
    двоюродному брату моего отца часть денег, истраченных на
    свадьбу дочери,— резко сказала женщина.— Пусть он спишет с
    этого долга стоимость их пропитания. Йоги, наверно, будет
    просить милостыню.
    — Еще бы, я прошу милостыню вместо него,— подтвердил
    Ким, стремившийся прежде всего найти ночлег для ламы, с тем
    чтобы самому отыскать англичанина Махбуба Али и отделаться от
    родословной белого жеребца.
    — А теперь,— сказал он, когда лама устроился во
    внутреннем дворе зажиточного индуистского дома, позади военного
    поселка,— я ненадолго уйду, чтобы… чтобы… купить на базаре
    еды. Не выходи наружу, покуда я не вернусь.
    — Ты вернешься? Ты обязательно вернешься?— старик
    схватил его за руку.— И ты вернешься в том же самом образе?
    Разве сейчас уже поздно идти искать Реку?
    — Слишком поздно и слишком темно. Успокойся, подумай, как
    далеко ты уже отъехал — на целых сто миль от Лахора.
    — Да, а от моего монастыря еще дальше. Увы! Мир велик и
    страшен,
    Ким выскользнул и удалился. Никогда еще столь незаметная
    фигурка не носила на своей шее свою судьбу и судьбу десятков
    тысяч других людей. Указания Махбуба Али почти не оставляли
    сомнений в том, где именно находится дом англичанина; какой-то
    грум, отвозивший хозяйский шарабан из клуба домой, дал Киму
    дополнительные сведения. Оставалось только разыскать самого
    этого человека, и Ким, проскользнув через садовую изгородь,
    спрятался в пушистой траве близ веранды. Дом сверкал огнями, и
    слуги двигались в нем среди накрытых столов, уставленных
    цветами, хрусталем и серебром.
    Вскоре из дома вышел англичанин, одетый в черный костюм и
    белую рубашку. Он напевал какой-то мотив. Было слишком темно,
    чтобы рассмотреть его лицо, и Ким, по обычаю нищих, решил
    испробовать старинную уловку. — Покровитель бедных! Человек
    обернулся на голос. — Махбуб Али говорит…
    — Ха! Что говорит Махбуб Али?— он даже не взглянул на
    говорившего, и Киму стало ясно, что он знает, о чем идет речь.
    — Родословная белого жеребца вполне установлена.
    — Чем это доказано?— англичанин перешел к шпалерам из
    роз, окаймлявшим аллею.
    — Махбуб Али дал мне вот это доказательство,— Ким
    швырнул в воздух комочек бумаги, и он упал на дорожку рядом с
    человеком, который наступил на него ногой, увидев, что из-за
    угла выходит садовник. Когда слуга ушел, он поднял комочек,
    бросил на землю рупию — Ким услышал звон металла — и зашагал
    к дому, ни разу не оглянувшись. Ким быстро поднял монету;
    впрочем, несмотря на услови своего воспитания, он был истым
    ирландцем и считал серебро наименее важным элементом всякой
    игры. Чего он всегда хотел, так это наглядно узнавать, к каким
    результатам приводит его деятельность; поэтому, вместо того
    чтобы ускользнуть прочь, он лег на траву и, как червь, пополз к
    дому.
    Он увидел — индийские бунгало открыты со всех сторон,—
    что англичанин, вернувшись в расположенную за углом веранды

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    — Сюда-то и приходят огненные повозки. За этой дыркой,—
    Ким показал на билетную кассу,— стоит человек, который даст
    тебе бумажку, чтобы доехать до Амбалы. — Но мы едем в
    Бенарес,— нетерпеливо возразил лама. — Все равно. Пускай хоть
    в Бенарес. Скорей — она подходит! — Возьми этот кошелек.
    Лама, менее привыкший к поездам, чем он утверждал,
    вздрогнул, когда поезд, отходивший в 3.25 утра на юг, с
    грохотом подошел к вокзалу. Спящие проснулись, и вокзал
    огласился шумом и криками, возгласами продавцов воды и сластей,
    окриками туземных полицейских и пронзительным визгом женщин,
    собиравших свои корзинки, семьи и мужей.
    — Это — поезд, только поезд. Сюда он не дойдет. Подожди.
    Изумленный необычайным простодушием ламы (который отдал ему
    кошелек, полный рупий), Ким попросил билет до Амбалы и уплатил
    за него. Заспанный кассир, ворча, выкинул билет до ближайшей
    станции, расположенной на расстоянии шести миль от Лахора.
    — Нет,— возразил с усмешкой Ким, рассмотрев билет,— с
    деревенскими эта штука, пожалуй, пройдет, но я живу в Лахоре.
    Ловко придумал, бабу. Теперь давай билет до Амбалы. Бабу,
    нахмурившись, выдал нужный билет. —Теперь другой, до
    Амритсара,—сказал Ким, не собиравшийся мотать деньги Махбуба
    Али на такое безрассудство, как плата за проезд до Амбалы.—
    Стоит столько-то. Сдачи столько-то. Я знаю все, что касается
    поездов… Ни один йоги так не нуждался в челе, как ты,—
    весело заявил он сбитому с толку ламе.— Не будь меня, они
    вышвырнули бы тебя в МиянМире. Проходи сюда! Пойдем!— он
    вернул деньги, оставив себе в качестве комиссионных —
    неизменных азиатских комиссионных — только по одной ане с
    каждой рупии, заплаченной за билет в Амбалу.
    Лама топтался у открытой двери переполненного вагона
    третьего класса.
    — Не лучше ли пойти пешком?— нерешительно промолвил он.
    Дородный ремесленник-сикх высунул наружу бородатое лицо. —
    Боится он, что ли? Не бойся! Помню, я сам раньше боялся поезда.
    Входи! Эту штуку устроило правительство.
    — Я не боюсь,— сказал лама.— А у вас найдется место для
    двоих?
    — Тут и для мыши места не хватит,— взвизгнула жена
    зажиточного земледельца-джата индуистского вероисповедания из
    богатого Джаландхарского округа.
    В наших ночных поездах меньше порядка, чем в дневных, где
    очень строго соблюдаются правила, требующие, чтобы мужчины и
    женщины сидели в разных вагонах.
    — О мать моего сына, мы можем потесниться,— промолвил ее
    муж, человек в синей чалме.— Возьми ребенка. Это, видишь ли,
    святой человек.
    —Я уж и так семью семьдесят свертков на руках держу!
    Может, пригласишь его сесть ко мне на колени, бесстыдник? От
    мужчин только этого и дождешься!— она огляделась кругом,
    ожидая сочувствия. Проститутка из Амритсара, сидевшая у окна,
    фыркнула изпод головного покрывала.
    — Входи! Входи!— крикнул жирный ростовщик-индус с
    обернутой в ткань счетной книгой под мышкой и добавил с елейной
    улыбкой:— Надо быть добрым к беднякам.
    — Ну да, за семь процентов в месяц под залог не
    рожденного теленка,— промолвил молодой солдат-догра, ехавший
    на юг, в отпуск. Все рассмеялись.
    — Он пойдет до Бенареса?— спросил лама. — Конечно.
    Иначе к чему нам ехать в нем? Входи, а то останемся,— кричал
    Ким.
    — Глядите!— взвизгнула амритсарская девица.— Он никогда
    не ездил в поезде. О, глядите!
    — Ну, лезь,— промолвил земледелец, протягивая большую
    смуглую руку и втаскивая ламу.— Вот и ладно, отец.
    — Но… но… я сяду на полу. Сидеть на лавке противно
    уставу,— говорил лама.— К тому же у меня от этого затекают
    ноги.
    — Я говорю,— начал ростовщик, поджимая губы,— что нет
    ни одного праведного закона, которого мы не нарушили бы из-за
    этих поездов. К примеру, вот мы сидим здесь с людьми всех каст
    и племен.
    — Да, и с самыми непристойными бесстыдницами,—
    промолвила его жена, хмурясь на амритсарскую девицу, строившую
    глазки молодому сипаю.
    — Я говорил, лучше бы нам ехать по тракту, в повозке,—
    сказал муж,— тогда бы мы и денег немного сберегли.
    — Ну да, чтобы за дорогу истратить на пищу вдвое больше
    того, что удалось бы сберечь. Об этом говорено и переговорено
    десять тысяч раз.
    — Еще бы, десятью тысячами языков,— проворчал он.
    — Уж если нам, бедным женщинам, и поговорить нельзя, так
    пусть нам помогут боги! Ох! Он, кажется, из тех, что не должны
    смотреть на женщину и отвечать ей.— Лама, связанный своим
    уставом, не обращал на нее ни малейшего внимания.— А ученик
    тоже из таких?
    — Нет, мать,— выпалил Ким,— если женщина красива, а
    главное — милосердна к голодному.
    — Ответ нищего,— со смехом сказал сикх.— Сама виновата,
    сестра!
    Ким умоляюще сложил руки.
    — Куда ты едешь?— спросила женщина, протягивая ему
    половину лепешки, вынутой из засаленного свертка. — До самого
    Бенареса.
    — Вы, должно быть, скоморохи?— предположил молодой
    солдат.— Не покажете ли нам какие-нибудь фокусы, чтобы
    скоротать время? Почему этот желтый человек не отвечает?
    — Потому, что он святой,— свысока произнес Ким,— и

    думает о вещах, которые для тебя сокрыты.
    — Это возможно. Мы, лудхиянские сикхи,— он раскатисто
    проговорил эти слова,— не забиваем себе головы богословием. Мы
    сражаемся.
    — Сын брата моей сестры служит наиком (капралом) в этом
    полку,— спокойно промолвил ремесленник-сикх.— В этом полку
    есть роты из догр.— Солдат воззрился на него, ибо догры другой
    касты, чем сикхи, а ростовщик захихикал.
    — Для меня все одинаковы,— сказала девица из Амритсара.
    — Этому можно поверить,— язвительно фыркнула жена
    земледельца.
    — Да нет же, но все, что служат сиркару с оружием в
    руках, составляют братство, если можно так выразиться. Братство
    касты — это одно, но кроме этого,— она робко огляделась
    кругом,— есть узы палтана— полка, не правда ли?
    — У меня брат в джатском полку,— сказал земледелец.—
    Догры — хорошие люди.
    — По крайней мере, сикхи твои держались такого мнения,—
    проговорил солдат, хмурясь на сидевшего в углу безмолвного
    старика.— Именно так думали твои сикхи, когда две наши роты
    пришли им на помощь в Пирзаи-Котале; восемь афридийских знамен
    торчали тогда на гребне. С тех пор еще и трех месяцев не
    прошло.
    Он рассказал о военных действиях на границе, во время
    которых догрские роты лудхиянских сикхов хорошо себя показали.
    Амритсарская девица улыбнулась; она понимала, что
    рассказчик стремится вызвать ее одобрение.
    — Увы!— произнесла жена земледельца, когда солдат
    кончил.— Значит, деревни их были сожжены и маленькие дети
    остались без крова?
    — Они уродовали наших убитых. После того как мы, солдаты
    сикхского полка, проучили их, они заплатили большую дань. Вот
    как все это было… Это что? Не Амритсар ли?
    — Да, и здесь прокалывают наши билеты,— сказал
    ростовщик, шаря у себя за кушаком.
    Фонари бледнели при свете зари, когда контролер-метис
    начал обход. На Востоке, где люди засовывают свои билеты во
    всякие необычные места, проверка билетов тянется долго. Ким
    показал свой билет, и ему велели выходить.
    — Но я еду в Амбалу,— заспорил он,— я еду с этим святым
    человеком.
    — Можешь ехать хоть в джаханнам, мне-то что? Этот билет
    только до Амритсара. Пошел вон!
    Ким разразился потоком слез, уверяя, что лама ему отец и
    мать, что он, Ким, опора его преклонных лет и что лама умрет
    без его помощи. Весь вагон упрашивал контролера смилостивиться
    (особенное красноречие проявил ростовщик), но контролер вытащил
    Кима на платформу. Лама моргал глазами: он не в силах был
    понять, что происходит, а Ким еще громче рыдал за окном вагона.
    — Я очень беден. Отец мой умер, мать умерла. О
    милостивцы, если я здесь останусь, кто будет ухаживать за этим
    стариком?
    — Что… что это такое?— повторял лама.— Он должен
    ехать в Бенарес. Он должен ехать со мною вместе. Он мой чела.
    Если нужно уплатить деньги…
    — О, замолчи!— прошептал Ким.— Разве мы раджи, чтобы
    швыряться добрым серебром, когда люди вокруг так добры.
    Амритсарская девица вышла, захватив свои свертки, и Ким
    устремил на нее внимательный взор. Он знал, что подобные
    женщины обычно щедры.
    — Билет, маленький билетик до Амбалы, о Разбивающая
    Сердца!— Она рассмеялась.— Неужели и ты не милосердна? —
    Святой человек пришел с Севера?
    — Он пришел издалека, с самого далекого Севера, с Гор,—
    воскликнул Ким.
    — Теперь на Севере снег лежит в горах между соснами. Мать
    моя была родом из Кулу. Возьми себе билет. Попроси его
    благословить меня.
    — Десять тысяч благословений,— завизжал Ким.— О святой
    человек! Женщина подала нам милостыню, женщина с золотым
    сердцем, так что я смогу ехать вместе с тобой. Побегу за
    билетом. Девица взглянула на ламу, который машинально вышел на
    платформу вслед за Кимом. Он наклонил голову, чтобы не смотреть
    на нее, и забормотал что-то потибетски, когда она уходила с
    толпой.
    — Легко добывают, легко и тратят,— ядовито проговорила
    жена земледельца.
    — Она приобрела заслугу,— возразил лама.— Наверное, это
    была монахиня.
    — В одном Амритсаре тысяч десять таких монахинь. Иди
    обратно, старик, не то поезд уйдет без тебя,— прокричал
    ростовщик.
    — Хватило не только на билет, но и на чуточку пищи,—
    сообщил Ким, прыгая на свое место.— Теперь ешь, святой
    человек. Гляди! День наступает.
    Золотые, розовые, шафранные, алые курились утренние туманы
    над плоскими зелеными равнинами. Весь богатый Пенджаб
    открывался в блеске яркого солнца. Лама слегка отклонялся назад
    при виде мелькающих телеграфных столбов.
    — Велика скорость этого поезда,— сказал ростовщик с
    покровительственной усмешкой.— Мы отъехали от Лахора дальше,
    чем ты успел бы пройти за два дня. Вечером приедем в Амбалу.
    — Но оттуда еще далеко до Бенареса,— устало молвил лама,
    жуя предложенные Кимом лепешки. Все пассажиры развязали свои
    узлы и принялись за утреннюю еду. Потом ростовщик, земледелец и
    солдат набили себе трубки и наполнили вагон удушливым, крепким
    дымом; они сплевывали и кашляли с наслаждением. Сикх и жена
    земледельца жевали пан, лама нюхал табак и перебирал четки, а
    Ким, скрестив ноги, улыбался, радуясь приятному ощущению в
    полном желудке.
    — Какие у вас в Бенаресе реки?— неожиданно спросил лама,
    обращаясь ко всему вагону вообще.
    — У нас есть Ганга,— ответил ростовщик, когда тихое

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    углы далеких стран, был записан в одной из секретных книг
    Индийского Разведывательного Управления под шифром С.25.1.Б.
    Два-три раза в год С.25-й посылал в Управление небольшой
    доклад, довольно дерзко написанный, но чрезвычайно интересный и
    обычно (содержание его подтверждалось донесениями Р.17-го и
    М.4-го) вполне достоверный. Это были сведения о всяких
    захолустных горных княжествах, путешественниках неанглийской
    национальности, а также о торговле оружием — одним словом, они
    являлись небольшой частью огромной массы «полученной
    информации», на основе которой действует индийское
    правительство. Однако недавно пятеро владетельных
    князейсоюзников, которым вовсе не следовало вступать между
    собой в союз, были оповещены одной доброжелательной Северной
    Державой о том, что различные новости просачиваются из их
    областей в Британскую Индию. Тогда премьер-министры этих князей
    сильно встревожились и повели себя согласно своему восточному
    обычаю. В числе прочих они заподозрили дерзкого краснобородого
    барышника, чьи караваны по брюхо в снегу пробирались по их
    землям. Наконец, караван Махбуба выследили и во время спуска с
    гор дважды обстреляли; причем люди Махбуба приписали нападение
    трем неизвестным негодяям, которые, возможно, были наняты для
    этой цели. Поэтому Махбуб воздержался от пребывания в Пешаваре,
    вредном для здоровья, и, не останавливаясь, прошел до Лахора,
    где, зная своих соплеменников, ожидал развития любопытных
    событий.
    При Махбубе Али было нечто такое, что ему не хотелось
    носить на себе хотя бы на час дольше, чем это было необходимо,
    а именно комочек тщательно и многократно сложенной бумаги,
    обернутой в клеенку,— неподписанное, лишенное адреса сообщение
    с пятью микроскопическими дырочками, проколотыми булавкой на
    одном из углов,— сообщение, самым скандальным образом
    выдававшее с головой пятерых князей-союзников, дружественную
    Северную Державу, одного пешаварского банкира-индуса,
    бельгийскую фирму, производящую оружие, и крупного
    полунезависимого мусульманского правителя одного южного
    княжества. Это сообщение было доставлено Р. 17-м, и Махбуб,
    получив его за Дорским Перевалом, вез бумажку дальше вместо
    P.17-го, который по независящим от него причинам не мог
    покинуть своего наблюдательного поста. Динамит казался чем-то
    невинным и безвредным в сравнении с этим донесением С.25-го, и
    даже уроженец Востока с восточным представлением о ценности
    времени понимал: чем скорей оно попадет в надлежащие руки, тем
    лучше. У Махбуба не было особенного желания умереть
    насильственной смертью, ибо там, за Границей, у него висели на
    руках две-три незавершенные родовые распри, а по их окончании
    он намеревался начать мирную жизнь более или менее
    добродетельного гражданина. Со времени своего приезда два дня
    назад он не выходил за ворота караван-сарая, но совершенно
    открыто рассылал телеграммы: в Бомбей, где у него лежали деньги
    в банке, в Дели, где его младший компаньон и сородич продавал
    лошадей агенту одного раджпутанского княжества, и в Амбалу,
    откуда некий англичанин настойчиво требовал родословную
    какого-то белого жеребца… Базарный писец, знавший английский
    язык, составлял отличные телеграммы, вроде следующей:
    «Крейтону. Банк Лоурела. Амбала. Конь арабской породы, как уже
    сообщалось. Сожалею задержке родословной, которую высылаю». И
    позже по тому же адресу: «Весьма прискорбная задержка.
    Родословную перешлю». Своему младшему компаньону в Дели он
    телеграфировал: «Лутфулле. Перевел телеграфом две тысячи рупий
    ваш счет банк Лачман-Нарайна». Все это были обычные при ведении
    торговых дел телеграммы, но каждая из них вновь и вновь
    Обсуждалась заинтересованными сторонами прежде чем попадала на
    вокзал, куда их носил глуповатый балти, позволявший всем
    желающим прочитывать их по дороге.
    Когда, по образному выражению Махбуба, он замутил воды
    слежки палкой предосторожности, Ким внезапно предстал перед
    ним, словно небесный посланец, и, будучи столь же решительным,
    сколь неразборчивым в средствах, Махбуб Али, привыкший
    пользоваться всякой случайностью, тотчас же привлек его к делу.
    Бродячий лама и мальчик-слуга низкой касты, правда, могли
    привлечь к себе внимание, но в Индии, стране паломников, никто
    их ни в чем бы не заподозрил и, главное, не пожелал бы
    ограбить. Он снова велел подать горячий уголек для хукки и
    принялся обдумывать создавшееся положение. Если случится самое
    худшее и мальчик попадет в беду, бумага все равно никого не
    выдаст. А сам он на досуге поедет в Амбалу и, немного рискуя
    возбудить новое подозрение, устно передаст свое донесение кому
    следует.
    Донесение P.17-го было главным во всем деле; пропади оно,
    вышла бы большая неприятность. Но бог велик, и Махбуб Али
    чувствовал, что в настоящий момент сделал все, что мог. Ким был
    единственным в мире существом, никогда ему не солгавшим. Это
    следовало бы расценивать как роковой недостаток Кима, не знай
    Махбуб, что другим людям Ким, в своих интересах или ради
    махбубовых выгод, был способен лгать, как истый уроженец
    Востока.
    Тогда Махбуб направился через весь караван-сарай к Вратам
    Гарпий, женщин, подводящих себе глаза и ловящих чужестранцев, и
    не без труда вызвал ту самую девушку, которая, как он имел
    основание думать, была близкой приятельницей безбородого
    кашмирского пандита, подстерегавшего простодушного балти с
    телеграммами. Это был чрезвычайно неразумный поступок, ибо он и
    она, вопреки закону пророка, стали пить душистую настойку;
    Махбуб вдребезги напился, врата его уст открылись, и он в
    опьянении стал преследовать Цветок Услады, пока не свалился,
    как сноп, посреди подушек; и тут Цветок Услады вместе с
    безбородым кашмирским пандитом самым тщательным образом

    обыскали его с головы до ног.
    Около этого времени Ким услышал тихое шарканье шагов в
    опустевшей комнате Махбуба. Барышник странным образом оставил
    дверь незапертой, а люди его праздновали возвращение в Индию,
    угощаясь целой бараньей тушей от махбубовых щедрот. Лощеный
    молодой джентльмен, уроженец Дели, со связкой ключей, которую
    Цветок сняла с пояса бесчувственного торговца, обыскал каждый
    отдельный ящик, тюк, циновку и седельную сумку из имущества
    Махбуба еще тщательнее, чем Цветок и пандит обыскали их
    владельца.
    — Я думаю,— с досадой говорила Цветок часом позже,
    опираясь округлым локтем на храпевшую тушу Махбуба,— что он
    просто-напросто афганский барышник, свинья, у которого на уме
    только кони да женщины. Возможно, конечно, что он и отослал
    это, если было что отсылать.
    — Нет, вещь, относящаяся к Пяти князьям, должна была бы
    лежать у самого его черного сердца,— сказал пандит.— А там
    ничего не было?
    Делиец, войдя, засмеялся и оправил свою чалму. — Я
    обыскивал подошвы его туфель, пока Цветок обыскивала его
    одежду. Это не тот человек, это другой. Я не многое пропускаю
    при осмотре.
    — Они не говорили, что это непременно тот самый
    человек,— озабоченно промолвил пандит.— Они говорили:
    узнайте, не тот ли это человек, ибо наши Советы встревожены.
    — Северные области кишат барышниками, как старый халат
    вшами. Там торгуют и Сикандар-Хан, и Нур-Али-Бег, и
    Фарух-Шах,— все вожди кафилов,— сказала Цветок.
    — Они пока не приехали,— молвил пандит.— Тебе еще
    придется их завлечь.
    — Тьфу!— с глубоким отвращением произнесла Цветок,
    снимая голову Махбуба со своих колен.— Не даром достаются мне
    деньги! ФарухШах—настоящий медведь. Али-Бег—наемный убийца, а
    старик СикандарХан… ох! Ну, ступайте! Я теперь спать буду.
    Эта свинья не шевельнется до самой зари.
    Когда Махбуб проснулся, Цветок стала строго внушать ему,
    как грешно напиваться. Азиат, перехитрив врага, и глазом не
    моргнет, но Махбуб Али едва удержался от этого, когда,
    откашлявшись, затянул на себе кушак и, пошатываясь, вышел
    наружу под предрассветные звезды.
    — Что за ребячья проделка,— сказал он себе.— Как будто
    каждая пешаварская девчонка уже на это не шла! Но сделано это
    было неплохо. Господь знает, сколько еще встретится на пути
    людей, получивших приказ пощупать меня… пожалуй, даже при
    помощи ножа. Выходит, что мальчишке нужно отправляться в
    Амбалу… и — по железной дороге, ведь письмо срочное. А я
    останусь здесь, буду ухаживать за Цветком и пьянствовать, как
    полицейский-афганец.
    Он остановился у каморки, которая была рядом с его
    собственной. Люди его спали мертвым сном. Среди них не
    оказалось ни Кима, ни ламы.
    — Вставай!— он дернул одного из спящих.— Куда ушли те,
    что лежали здесь вчера вечером,— лама и мальчик? Не пропало ли
    чтонибудь?
    — Нет,— буркнул человек,— полоумный старик встал после
    вторых петухов, говоря, что пойдет в Бенарес, и мальчик увел
    его.
    — Проклятье Аллаха на всех неверных,— в сердцах произнес
    Махбуб и, ворча себе в бороду, полез в свою каморку.
    Но ламу разбудил Ким — Ким, который, приложив глаз к
    дырке от выпавшего сучка, образовавшейся в деревянной
    перегородке, видел, как делиец обыскивал ящики. Это был не
    простой вор, раз он перебирал письма, счета и седла, не
    грабитель, если просовывал нож под подошвы Махбубовых туфель и
    так тщательно ощупывал швы седельных сумок. Ким хотел было
    поднять тревогу, испустив протяжный крик ч-о-о-р! ч-о-о-р!
    (вор! вор!), который по ночам поднимает на ноги весь
    караван-сарай, но, присмотревшись внимательней, прикрыл рукой
    гайтан и сделал соответствующие выводы.
    — Должно быть, дело идет о родословной этой вымышленной
    лошади,— сказал он себе,— о той штуке, что я везу в Амбалу.
    Лучше нам теперь же убираться отсюда. Те, что щупают сумки
    ножами, могут и животы ножами пощупать. Наверное за этим
    скрывается женщина. Эй! Эй!— шепнул он спавшему некрепким сном
    ламе.— Пойдем. Пора… пора ехать в Бенарес.
    Лама послушно встал, и они, как тени, выскользнули из
    каравансарая.

    ГЛАВА II

    Кто цепи гордости
    порвет,
    Кто зверя и людей
    поймет,
    Души всего Востока
    тот
    Коснется здесь, в
    Камакуре.
    Будда в Камакуре

    Они вошли в похожий на крепость вокзал, темный на исходе
    ночи; электрические фонари горели только на товарном дворе, где
    производятся работы по крупным хлебным перевозкам Северной
    Индии.
    — Это работа дьяволов!— произнес лама и отпрянул назад,
    ошеломленный глубоким гулким мраком, мерцанием рельсов между
    бетонными платформами и переплетом ферм над головой. Он стоял в
    гигантском каменном зале, пол которого, казалось, был вымощен
    трупами, закутанными в саваны; это были пассажиры третьего
    класса, взявшие билеты вечером и теперь спавшие в залах
    ожидания. Уроженцам Востока все часы в сутках кажутся
    одинаковыми, и пассажирское движение регулируется в
    соответствии с этим.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    — Но я вижу теперь, что он был послан недаром. Поэтому
    знаю, что найду Реку, которую ищу.
    — Реку Стрелы?— спросил Ким с улыбкой превосходства.
    — Неужто это новый посланец?— воскликнул лама.— Я
    никому не говорил о своих исканиях, кроме жреца священных
    изображений. Кто ты такой?
    — Твой чела,— просто ответил Ким, сидя на корточках.— В
    жизни не видел я никого, похожего на тебя. Я пойду с тобой в
    Бенарес. И еще я думаю, что если такой старый человек, как ты,
    говорит правду первому встречному, значит он сильно нуждается в
    ученике. — Но Река, Река Стрелы?
    — О, о ней я услышал, когда ты разговаривал с
    англичанином. Я лежал у двери. Лама вздохнул.
    — Я думал, что ты — дарованный мне проводник. Такие вещи
    случаются иногда, но я недостоин их. Так, значит, ты не знаешь,
    где Река?
    — Ну, нет,— Ким в смущении рассмеялся.— Я иду искать
    Быка, Красного Быка на зеленом поле, который поможет мне.
    Если у кого-нибудь из его приятелей был план, Ким,
    помальчишески, сейчас же выдумывал свой собственный и, тоже
    помальчишески, действительно думал иногда минут по двадцать об
    отцовских пророчествах. — В чем поможет, дитя?— спросил лама.
    — Бог знает, но так говорил мне отец. Я слышал, как ты
    рассказывал в Доме Чудес обо всех этих незнакомых и странных
    местах в Горах, а уж если такой старый человек, столь привыкший
    говорить правду, хочет искать какую-то реку, я подумал, что и
    мне нужно отправиться в путь. Если нам суждено найти их, мы их
    найдем, ты — свою реку, а я — моего Быка и мощные столпы и
    еще что-то, о чем я позабыл.
    — Не столпы, а Колесо, от которого я освобожусь,— сказал
    лама.
    — Это одно и то же. Может, они сделают меня царем,—
    промолвил Ким, безмятежно готовый принять все на свете.
    — По дороге я научу тебя другим, лучшим желаниям,—
    наставительно сказал лама.— Идем в Бенарес.
    — Только не ночью. Теперь воры разгуливают. Подожди до
    утра.
    — Но тут негде спать.— Старик привык к порядку в своем
    монастыре и, хотя по уставу всегда спал на земле, все же
    предпочитал соблюдать приличия.
    — Мы найдем хорошее помещение в Кашмирском
    караван-сарае,— сказал Ким, смеясь над его замешательством.—
    У меня есть там приятель. Пойдем!
    Душные, людные базары сверкали огнями, когда путники
    пробирались через толпу, в которой смешались все племена
    Северной Индии, и лама двигался, словно во сне. Он впервые
    попал в большой промышленный город, и набитый людьми трамвай с
    непрестанно лязгающими буферами испугал его.
    То подталкиваемый, то влекомый вперед, он подошел к
    высоким воротам Кашмирского караван-сарая, обширного
    квадратного двора, расположенного против вокзала и окруженного
    сводчатыми аркадами, где приставали верблюжьи и конские
    караваны на обратном пути из Центральной Азии. Тут встречались
    северяне всех племен. Они ухаживали за привязанными лошадьми и
    заставляли верблюдов опускаться на колени, грузили и разгружали
    тюки и узлы, при помощи скрипучих лебедок черпали из колодца
    воду для ужина, бросали охапки травы ржущим дикоглазым
    жеребцам, пинали ногой угрюмых караванных собак, расплачивались
    с погонщиками верблюдов, нанимали новых конюхов, ругались,
    кричали, спорили и торговались на битком набитом дворе. Аркады,
    на которые вели три-четыре каменных ступеньки, казались тихой
    пристанью вокруг этого бушующего моря. Большая часть их была
    сдана внаем купцам, подобно тому как мы сдаем арки виадуков.
    Промежутки между столбами были забраны кирпичом или досками,
    образуя комнаты, доступ в которые преграждался тяжелыми
    деревянными дверьми со сложными висячими замками туземного
    образца. Запертые двери указывали на то, что владелец комнаты в
    отсутствии, и дерзкие, иногда очень дерзкие надписи мелом или
    краской сообщали, куда он уехал. Например: «Лутфулла уехал в
    Курдистан». А внизу неуклюжие стихи: «О Аллах, позволивший вшам
    поселиться в халате кабульца, зачем позволил ты вше — Лутфулле
    жить так долго?»
    Ким, охраняя ламу от возбужденных людей и возбужденных
    животных, прокрался вдоль аркад на дальний, ближайший к
    вокзалу, конец двора, где останавливался торговец лошадьми
    Махбуб Али, когда он приезжал из той таинственной страны, что
    лежит за Северными Перевалами.
    Ким за свою короткую жизнь, особенно в период между
    десятым и тринадцатым годом, имел много дел с Махбубом, и
    рослый дородный афганец с крашеной в красную краску бородой (он
    был немолод и не хотел, чтобы видели его седину) знал цену
    мальчику, как источнику всяких сведений. Случалось, он поручал
    Киму следить за какимнибудь человеком, не имевшим никакого
    отношения к лошадям: ходить за ним следом весь день и
    докладывать обо всех лицах, с которыми он разговаривал. Вечером
    Ким давал отчет, а Махбуб слушал, не отвечая ни словом, ни
    движением. Ким знал, что тут замешаны какието интриги, но самое
    главное в них заключалось в том, чтобы ни слова не говорить об
    этом никому, кроме Махбуба, который угощал его роскошными
    обедами, прямо с жару принесенными из съестной лавочки,
    расположенной у входа в караван-сарай, а один раз даже выдал
    ему восемь ан деньгами.
    — Он здесь,— произнес Ким, шлепая по носу норовистого
    верблюда.— Эй, Махбуб Али!— Он остановился у темной арки и
    скользнул за спину ошеломленного ламы.
    Барышник лежал на паре шелковых ковровых седельных сумок,
    распустив широкий вышитый бухарский кушак, и лениво покуривал

    огромную серебряную хукку. Он чуть-чуть обернулся на окрик, но,
    увидев высокую безмолвную фигуру, рассмеялся.
    — Аллах! Это лама! Красный лама! От Лахора до Перевалов
    далеко. Что ты здесь делаешь? Лама машинально протянул чашку
    для сбора подаяний.
    — Господне проклятие на всех неверных!— произнес
    Махбуб.— Я не подаю вшивому тибетцу; ступай и проси у моих
    балти, которые остались там, при верблюдах. Может, они и оценят
    твои благословения. Эй, конюхи, тут ваш земляк пришел. Узнайте,
    не голоден ли он.
    Бритый, согбенный балти, состоявший при лошадях и
    считавшийся чем-то вроде буддиста низшего разряда, склонился
    перед духовным лицом и низким гортанным голосом пригласил
    святого человека присесть у костра, разведенного конюхами.
    — Ступай!— сказал Ким, слегка подтолкнув ламу, и тот
    зашагал прочь, оставив Кима у входа на аркаду.
    — Ступай!— произнес Махбуб Али, снова принимаясь за свою
    хукку.—Беги прочь, маленький индус. Господне проклятие на всех
    неверных! Проси у тех моих слуг, которые одной с тобой веры.
    — Махараджа,— провизжал Ким индуистское обращение, от
    души забавляясь создавшимся положением.— Отец мой умер… мать
    моя умерла… желудок мой пуст.
    — Попроси у моих слуг, которые при лошадях, говорю тебе.
    Среди моей челяди, наверное, найдутся индусы.
    — О Махбуб Али, разве я индус?— воскликнул Ким
    по-английски. Купец не выразил удивления, но взглянул на
    мальчика из-под косматых бровей.
    — Дружок Всего Мира,— произнес он,— что это значит?
    — Ничего. Я теперь ученик этого святого, и мы вместе
    будем совершать паломничество… В Бенарес, как говорит он. Он
    совсем сумасшедший, а мне надоел Лахор. Мне хочется новой воды
    и нового воздуха.
    — Но на кого ты работаешь? Зачем пришел ко мне?— в
    жестком голосе звучала подозрительность.
    — К кому же мне еще идти? Денег у меня нет. Нехорошо быть
    без денег. Ты продашь офицерам много лошадей. Эти твои новые
    лошади очень хороши: я их видел. Дай мне рупию, Махбуб Али, а
    когда я разбогатею, я дам тебе вексель и заплачу.
    — Хм,— произнес Махбуб Али, быстро соображая.— Ты до
    сих пор ни разу не солгал мне. Позови этого ламу, а сам отойди
    в сторону, в тень.
    — О, показания наши совпадут,—смеясь промолвил Ким.
    — Мы идем в Бенарес,— ответил лама, разобравшись,
    наконец, в потоке вопросов, заданных ему Махбубом Али.—
    Мальчик и я. Я иду искать некую Реку.
    — Может, и так, а мальчик?
    — Он мой ученик Я думаю, он был послан, чтобы указать мне
    путь к этой Реке. Я сидел под пушкой, когда он внезапно
    появился. Такое случалось со счастливцами, которым было
    даровано руководство. Но я припоминаю теперь: он сказал, что
    принадлежит к этому миру,— он индус.
    — А как его имя?
    — Я об этом не спрашивал. Разве он не ученик мой?
    — Его родина… племя… деревня? Кто он: мусульманин,
    сикх, индус, джайн? Низкой касты или высокой?
    — К чему мне спрашивать? На Срединном Пути нет ни
    высоких, ни низких. Если он мой чела, возьмет ли кто-нибудь его
    от меня? Сможет ли взять? Ибо, знаешь ли, без него я не найду
    моей Реки,— он торжественно покачал головой.
    — Никто его у тебя не возьмет. Ступай, посиди с моими
    балти,— сказал Махбуб Али, и лама удалился, успокоенный
    обещаниями.
    — Ну, разве он не сумасшедший?— промолвил Ким, снова
    выступая вперед, в полосу света.— Зачем мне лгать тебе, хаджи?
    Махбуб в молчании курил хукку. Затем он начал почти
    шепотом:
    — Амбала находится на пути к Бенаресу, и если вы оба
    действительно направляетесь туда…
    — Ну! Ну! Говорю тебе, он не умеет лгать, как умеем мы с
    тобой.
    — И если ты в Амбале передашь от меня одно сообщение, я
    дам тебе денег. Оно касается лошади — белого жеребца, которого
    я продал одному офицеру, когда в прошлый раз возвращался с
    Перевалов. Но тогда — стань поближе и протяни руки, как будто
    просишь милостыню!— родословная белого жеребца была не вполне
    установлена, и этот офицер, он теперь в Амбале, велел мне
    выяснить ее. (Тут Махбуб описал экстерьер лошади и наружность
    офицера.) Вот что нужно передать этому офицеру: «Родословная
    белого жеребца вполне установлена». Так он узнает, что ты
    пришел от меня. Тогда он скажет: «Какие у тебя доказательства?»
    А ты ответишь: «Махбуб Али дал мне доказательства».
    — И все это ради белого жеребца?— хихикнув, промолвил
    Ким, и глаза его загорелись.
    — Эту родословную я тебе сейчас передам… на свой лад, и
    вдобавок выбраню тебя хорошенько.— Позади Кима промелькнула
    чья-то тень; прошел жующий верблюд. Махбуб Али возвысил
    голос.— Аллах! Или ты единственный нищий в городе? Твоя мать
    умерла. Твой отец умер. У всех вас одно и то же. Ну, ладно,—
    он повернулся как бы затем, чтобы пошарить по полу позади себя,
    и швырнул мальчику кусок мягкой, жирной мусульманской
    лепешки.— Ступай, переночуй с моими конюхами — и ты, и твой
    лама. Завтра я, может быть, найду для тебя работу.
    Ким ускользнул и, вонзив в лепешку зубы, нашел в ней, как
    он и ожидал, комочек папиросной бумаги, завернутый в клеенку, и
    три рупии серебром — необычайная щедрость. Он улыбнулся и
    сунул в свой кожаный гайтан деньги и бумажку. Лама, отменно
    накормленный махбубовыми балти, уже спал в углу одной из
    конюшен. Ким, смеясь, улегся с ним рядом. Он знал, что оказал
    услугу Махбубу Али, и ни на минуту не поверил басням о
    родословной жеребца.
    Но Ким не подозревал, что Махбуб Али, известный как один
    из крупнейших пенджабских торговцев лошадьми, богатый и
    предприимчивый купец, чьи караваны проникали в самые глухие

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    кружатся телеграфные столбы, мелькающие мимо поезда,— но потом
    у меня затекли ноги и мне захотелось идти пешком, как я привык.
    — А ты хорошо знаешь, куда идти?— спросил хранитель. — О,
    что касается этого, только расспроси и заплати деньги,— и
    назначенные лица отправят тебя в назначенное место. Это я знал
    еще у себя в монастыре из верных источников,—гордо промолвил
    лама.
    — А когда ты тронешься в путь?— Хранитель посмеивался
    над этим смешением древнего благочестия и современного
    прогресса, которые так свойственны Индии наших дней.
    — Как можно скорее. Я пойду по местам, где протекала
    жизнь Владыки, пока не дойду до Реки Стрелы. К тому же имеется
    бумага, где написаны часы отхода поездов, идущих на юг.
    — А как насчет пищи?— Ламы, как правило, носят при себе
    добрый запас денег, но хранитель хотел знать об этом точнее.
    — Во время путешествия я беру с собой чашу учителя для
    сбора подаяния. Да, как ходил он, так пойду и я, отказавшись от
    сытой монастырской жизни. Когда я покидал Горы, со мной был
    чела (ученик), который просил милостыню за меня, как того
    требует устав, но мы задержались в Кулу, он заболел лихорадкой
    и умер. Теперь у меня нет челы и я сам возьму чашу для сбора
    подаяний и этим дам возможность милосердным людям приобрести
    заслугу,— он храбро кивнул головой. Монастырские ученые не
    просят милостыни, но лама был необыкновенно одушевлен своей
    идеей.
    — Да будет так,— улыбнулся хранитель А теперь позволь и
    мне приобрести заслугу. Мы оба мастера — и ты, и я. Вот новая
    записная книжка на белой английской бумаге, вот отточенные
    карандаши — два и три, толстые и тонкие, все они хороши для
    писца. Теперь одолжи мне твои очки.
    Хранитель посмотрел через них. Они были сильно поцарапаны,
    но почти соответствовали его собственным очкам, которые он
    вложил ламе в руку со словами: — Надень-ка эти.
    — Перышко! Прямо перышко на лице!— Старик в восторге
    обернулся, морща нос.— Я почти их не чувствую. И как ясно
    вижу!
    — Они из билаура— хрусталя, и их нельзя поцарапать. Да
    помогут они тебе найти твою Реку, ибо они — твои.
    — Я возьму их: и карандаши, и белую записную книжку,—
    сказал лама,— в знак дружбы между жрецом и жрецом, а теперь,—
    он порылся у себя за кушаком, отстегнул ажурный железный пенал
    и положил его на стол хранителя,— вот тебе мой пенал на память
    обо мне. Он старый, такой же старый, как и я.
    Это был пенал старинной китайской работы из железа,
    плавленого забытым в наши дни способом, и коллекционерское
    сердце хранителя дрогнуло. Никакие уговоры не могли заставить
    ламу взять подарок обратно.
    — Когда я вернусь, отыскав Реку, я принесу тебе
    рисованное изображение Падмы Самтхоры, подобное тем, которые я
    рисовал на шелку в монастыре. Да, и еще изображение Колеса
    Жизни,— он тихо рассмеялся,— ибо оба мы мастера — и ты, и я.
    Хранителю хотелось удержать его. Мало теперь осталось на
    свете людей, владеющих этой тайной, умеющих рисовать кисточкой
    для письма канонические буддийские картины, которые, если можно
    так выразиться, наполовину написаны, наполовину нарисованы. Но
    лама вышел большими шагами с высоко поднятой головой и,
    ненадолго остановившись перед большой статуей Бодисатвы,
    изображенного в момент созерцания, протиснулся между
    турникетами.
    Ким как тень шел следом за ним. Подслушанный разговор
    чрезвычайно его заинтересовал. Этот человек был для него чем-то
    совершенно новым, и он намеревался продолжать исследование:
    именно так он стал бы рассматривать новое здание или
    какое-нибудь необычное празднество в городе Лахоре. Лама был
    его находкой, и он собирался овладеть ею. Недаром мать Кима
    была ирландка!
    Старик, остановившись у Зам-Замы, оглядывался кругом, пока
    глаза его не остановились на Киме. Паломническое вдохновение
    остыло в нем на некоторое время, и он чувствовал себя старым,
    одиноким и очень голодным.
    — Не сиди под этой пушкой,— высокомерно произнес
    полицейский.
    — Ху! Сова,— отпарировал Ким за ламу.— Сиди сам под
    пушкой, если тебе нравится. А ну-ка, скажи: когда ты украл
    туфли у молочницы, Данну?
    Это было совершенно необоснованное, внезапно возникшее
    обвинение, но оно заставило умолкнуть Данну, знавшего, что
    пронзительный вопль Кима способен, если нужно, привлечь полчища
    скверных базарных мальчишек.
    — Кому же ты поклонялся там, внутри?— ласково спросил
    Ким, садясь на корточки в тени подле ламы.
    — Я никому не поклонялся, дитя. Я склонился перед
    Всесовершенным Законом.
    Ким принял без смущения этого нового бога. Он уже знал
    целые десятки богов. — А что ты собираешься делать?
    — Просить милостыню. Я вспомнил сейчас, что давно уже
    ничего не ел и не пил. Как принято просить милостыню в этом
    городе? Молча, как у нас в Тибете, или вслух?
    — Кто просит молча, подыхает молча,— процитировал Ким
    местную поговорку. Лама встал было, но опять опустился, вздыхая
    о своем ученике, умершем в далеком Кулу. Ким наблюдал за ним,
    склонив голову набок, внимательный и заинтересованный.
    — Дай мне чашку. Я знаю жителей этого города — всех,
    подающих милостыню. Давай чашку, и я принесу ее полной.—
    Детски простодушно лама протянул ему чашку.— Отдыхай! Я людей
    знаю.
    Он побежал к открытой лавке кунджри— женщины низкой

    касты, торгующей овощами. Лавка была поблизости от трамвайного
    круга на Моти-Базаре. Торговка издавна знала Кима.
    — Ого, или ты стал йоги, что ходишь с чашкой для сбора
    подаяний?— воскликнула она.
    — Нет,— гордо ответил Ким.— В городе появился новый
    жрец. Такого человека я еще не видывал.
    — Старый жрец, что юный тигр,— сердито произнесла
    женщина.— Надоели мне новые жрецы! Они, как мухи, садятся на
    наши товары. Разве отец моего сына — источник милостыни, чтобы
    подавать всякому, кто попросит?
    — Нет,—сказал Ким,—твой муж скорей яги (злонравный),
    чем йоги (святой), но это — новый жрец. Сахиб в Доме Чудес
    говорил с ним, как с братом. О мать моя, наполни мне эту чашку!
    Он ждет.
    — Хороша чашка! Целая корзина величиной с коровье брюхо!
    Ты вежлив, как священный бык Шивы. Нынче утром он уже успел
    стащить большую часть лука из корзинки. А тебе я должна
    наполнить твою чашку. Вот он опять идет сюда.
    Огромный мышиной масти брахманский бык этого квартала
    пробирался через многоцветную толпу с украденным пизангом,
    свисающим у него изо рта. Прекрасно осведомленный о своих
    привилегиях священного животного, он направился прямо к лавке,
    наклонил голову и, громко пыхтя, стал осматривать ряды корзин,
    выбирая пищу. Маленькая твердая пятка Кима взлетела вверх и
    ударила его по влажному сизому носу. Бык негодующе фыркнул и
    удалился по трамвайному пути; горб его дрожал от ярости.
    — Вот видишь! Я сберег твоего товара на сумму втрое
    большую, чем будет стоить содержимое чашки. Ну, мать, немножко
    риса и поверх его сушеной рыбы, а также немножко овощной кари.
    Из глубины лавки, где лежал мужчина, послышалось ворчание.
    — Он прогнал быка,— вполголоса промолвила женщина.—
    Подавать бедным хорошо,— она взяла чашку и вернула ее
    наполненной горячим рисом.
    — Мой йоги не корова,— важно сказал Ким, пальцами
    выкапывая ямку на вершине горки.— Я думаю, что немножко кари,
    жареная лепешка и кусок сухого варенья доставят ему
    удовольствие.
    — Эта ямка величиной с твою голову,— с раздражением
    сказала женщина. Тем не менее она положила в нее хорошей,
    дымящейся овощной кари, пришлепнула ее сухой лепешкой, на
    лепешку положила кусок очищенного масла, а сбоку — кислого
    тамариндового варенья. Ким любовно глядел на свою ношу.
    — Вот и ладно. Когда я буду на базаре, бык не посмеет
    подходить к этому дому. Он — дерзкий нищий.
    — А ты?— рассмеялась женщина.— Но ты не должен дурно
    говорить о быках. Не ты ли сказал мне, что наступит день, когда
    Красный Бык придет с поля, чтобы помочь тебе? Теперь держи
    чашку прямо и попроси святого человека благословить меня. И
    еще: не знает ли он какого-нибудь лекарства от болезни глаз для
    моей дочери? Попроси его об этом, о Дружок Всего Мира.
    Но Ким ускакал раньше, чем она успела окончить фразу. Он
    несся, увертываясь от бродячих собак и голодных приятелей.
    — Вот как просим милостыню мы, знающие, как надо это
    делать,— гордо заявил он ламе, в удивлении глянувшему на
    содержимое чашки.— Теперь ешь, и я поем вместе с тобой. Эй,
    бхишти!— он окликнул водоноса, поливавшего кротоны у Музея.—
    Дай сюда воды. Нам, мужчинам, хочется пить.
    — Нам, мужчинам!— рассмеялся бхишти.— Хватит ли на
    такую парочку одного кожаного мешка? Ну, пейте во имя
    Милосердного.
    Он пустил тонкую струю на руки Кима, который пил, как
    туземцы, но лама счел нужным вытащить чашку из своих
    неисчислимых сборок и пить по уставу.
    — Парадези (чужеземец),— объяснил Ким, после того как
    старик произнес что-то на незнакомом языке — очевидно,
    благословение.
    Очень довольные, они вместе принялись за еду и очистили
    всю чашку для сбора подаяний. Потом лама, понюхав табаку из
    внушительной деревянной табакерки, начал перебирать четки и, в
    то время как тень от Зам-Замы все удлинялась, заснул легким
    старческим сном.
    Ким побрел к ближайшей торговке табаком, бойкой молодой
    мусульманке, и выпросил у нее скверную сигару, какие сбывают
    студентам пенджабского университета, подражающим английским
    обычаям. Он закурил, уселся под дулом пушки и, опустив
    подбородок на колени, стал размышлять. Размышления его
    кончились тем, что он сорвался с места и бесшумно помчался к
    дровяному складу Нила-Рома.
    Лама проснулся в тот час, когда в городе уже началась
    вечерняя жизнь, зажглись фонари и одетые в белое клерки и
    низшие служащие стали выходить из государственных учреждений.
    Ошеломленный, он огляделся кругом, но поблизости не было
    никого, кроме мальчикаиндуса в грязной чалме и платье
    бланжевого цвета. Лама внезапно опустил голову на колени и
    застонал.
    — Что это ты?— произнес мальчик, становясь перед ним.—
    Тебя ограбили?
    — Мой новый чела (ученик) сбежал от меня, и я не знаю,
    где он.
    — А кто он такой был, твой ученик?
    — Это был мальчик, явившийся ко мне на место умершего в
    награду за ту заслугу, которую я приобрел, когда вон там
    поклонился Закону,— он указал на Музей.— Он пришел ко мне
    вывести меня на дорогу, которую я потерял. Он повел меня в Дом
    Чудес и словами своими побудил меня осмелиться и заговорить с
    Хранителем священных изображений, так что я получил утешение и
    ободрение. А когда я ослабел от голода, он просил милостыню за
    меня, как это делает чела для своего учителя. Неожиданно он был
    мне послан, и так же неожиданно ушел. Я хотел учить его Закону
    по дороге в Бенарес.
    Кима удивила эта речь, ибо он подслушал беседу в Музее и
    знал, что старик говорит правду, а туземцы редко позволяют себе
    это по отношению к незнакомцам.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    — Сейчас я есть не хочу.— Он поворачивал голову, как
    старая черепаха на солнце.— Правда ли, что много священных
    изображений хранится в лахорском Доме Чудес?— Он повторил
    последние слова, как бы желая удостовериться, что адрес
    правилен. — Это верно,— сказал Абдулла.— Он набит языческими
    бутами. Значит, ты тоже идолопоклонник?
    — Не обращай на него внимания,—сказал
    Ким.—Это—правительственный дом и там нет идолопоклонства, а
    только сахиб с белой бородой. Пойдем со мной, я тебе покажу.
    — Чужеземные жрецы едят мальчиков,— прошептал Чхота-Лал.
    — А он чужеземец и бут-параст (идолопоклонник),—сказал
    мусульманин Абдулла.
    — Он — новый человек. Бегите к своим матерям, спасайтесь
    у них на коленях. Пойдем!
    Ким с треском повернул турникет, автоматически
    регистрирующий посетителей. Старик последовал за ним и
    остановился в изумлении. В вестибюле стояли самые крупные
    образцы греко-буддийской скульптуры, созданные — ученые знают
    когда — забытыми мастерами, чьи искусные руки таинственным
    образом сумели придать своим произведениям греческий стиль. Тут
    были сотни экспонатов: фризы с рельефными фигурами, фрагменты
    статуй, усеянные фигурами плиты, которые некогда покрывали
    кирпичные стены буддийских ступ и вихар Северной Страны, а
    ныне, откопанные и снабженные ярлыками, были гордостью Музея. С
    раскрытым от изумления ртом лама поворачивался то в одну, то в
    другую сторону и, наконец, застыл в восхищении перед большим
    горельефом, изображавшим коронование, или апофеоз, Будды.
    Учитель был представлен сидящим на лотосе, лепестки которого
    были высечены так глубоко, что, казалось, почти отделялись от
    плиты. Вокруг него в благоговении расположилась целая иерархия
    царей, старейшин и древних Будд. Внизу были покрытые лотосами
    воды с рыбами и водяными птицами. Два Дева с крыльями, как у
    бабочек, держали венок над его головой. Над ними два других
    несли зонт, увенчанный головным убором Бодисатвы, усеянным
    драгоценными камнями.
    — Владыка! Владыка! Это сам Шакьямуни!—лама чуть не
    всхлипывал. Он потихоньку начал напевать чудесную буддийскую
    молитву:

    Его Закон, его и Путь.
    Его вскормила Майи грудь…
    Ананды другу верным будь.

    — И он здесь! Наивысший Закон тоже здесь! Мое
    паломничество хорошо началось. И какая работа! Какая работа!
    — Сахиб вон там,— сказал Ким и проскользнул вбок, между
    шкафами отдела искусств и ремесел. Белобородый англичанин
    смотрел на ламу, а тот важно повернулся, поклонился ему и,
    порывшись в халате, вытащил записную книжку и клочок бумаги.
    — Да, это мое имя,— улыбнулся хранитель, глядя на детски
    неуклюжие печатные буквы.
    — Один из нас, совершивший паломничество по святым
    местам,— теперь он настоятель монастыря Ланг-Чо — сообщил его
    мне,— запинаясь произнес лама.— Он рассказывал обо всем
    этом,—лама сделал широкий жест худой дрожащей рукой.
    — Добро пожаловать, о лама из Тибета! Тут хранятся
    священные изображения, я же,—он взглянул ламе в
    лицо,—нахожусь здесь, чтобы накапливать знания. А сейчас
    пройдем в мой кабинет.— Старик дрожал от волнения.
    Кабинет был просто-напросто чуланом, отделенным деревянной
    перегородкой от галереи, где были выставлены статуи. Ким лег на
    пол, приложив ухо к щели в растрескавшейся от жары кедровой
    двери, и, повинуясь своему инстинкту, приготовился подслушивать
    и наблюдать.
    Большая часть беседы была ему совершенно непонятна. Лама
    вначале нерешительно рассказывал хранителю о своем родном
    монастыре СачЗене, расположенном против Крашеных Скал, на
    расстоянии четырех месяцев пути отсюда. Хранитель вынул
    огромный альбом с фотографиями и показал ему этот монастырь,
    громоздящийся на скале над обширной долиной, сложенной из
    геологических слоев разных оттенков.
    — Да, да!—Лама надел роговые очки китайской работы.—
    Вот калитка, через которую мы носим дрова к зиме. И ты… и
    англичане знают об этом? Теперешний настоятель Ланг-Чо говорил
    мне это, но я не верил. А владыка — Всесовершенный — он тоже
    пользуется здесь почетом? И его жизнь известна?
    — Вся она высечена на камнях. Пойдем, посмотрим, если ты
    отдохнул.
    Лама, волоча ноги, побрел в главный зал и вместе с
    хранителем стал осматривать коллекции с благоговением верующего
    и чутьем художника.
    Этап за этапом он перебрал прекрасную повесть,
    запечатленную на истертом камне, по временам сбиваемый с толку
    непривычными условностями греческого стиля, но как ребенок
    радуясь каждой новой находке. Там, где нарушалась
    последовательность событий, как, например, в Благовещении,
    хранитель восполнял ее устно и при помощи книг — французских и
    немецких — с фотографиями и репродукциями.
    Тут был изображен благочестивый Асита, тождественный
    Симеону в христианском предании: он держал на коленях
    божественного младенца, к которому прислушивались отец и мать,
    а там — эпизоды легенды о двоюродном брате Девадатте. Тут
    стояла в смущении злая женщина, обвинившая Учителя в нарушении
    целомудрия; там изображались проповедь в Оленьем парке и чудо,
    ошеломившее огнепоклонников; здесь — Бодисатва в образе царя,
    чудесное рождение, смерть в Кусинагаре, где слабый ученик
    потерял сознание. Созерцание под деревом Бодхи повторялось без

    конца, и повсюду были изображения поклонения чаше для сбора
    милостыни. Спустя несколько минут хранитель понял, что гость
    его не простой перебирающий четки нищий, а настоящий ученый. И
    они опять пересмотрели все с начала до конца, причем лама то и
    дело брал понюшку табаку, протирал свои очки и с быстротой
    поезда говорил на удивительной смеси урду и тибетского. Он
    слышал о путешествиях китайских паломников Фа-Сяня и Хуань-Цана
    и хотел узнать, имеется ли перевод их сочинений. Он сдерживал
    дыхание, беспомощно перелистывая книги Била и Станислава
    Жюльена. — Все это есть здесь. Сокрытое сокровище! Потом он
    сосредоточился, чтобы в благоговении выслушать цитаты, наспех
    переведенные на урду. Впервые он слышал о трудах европейских
    ученых, которые с помощью этих и сотен других источников
    определили места священных событий буддизма. Потом ему была
    показана огромная карта с точками и черточками, нанесенными
    желтой краской. Коричневый палец следовал за карандашом
    хранителя от пункта к пункту. Тут был Капилавасту, там —
    Срединное Царство, здесь — Махабоди, буддийская Мекка, а там
    — Кусингара, овеянное скорбью место, где скончался святитель.
    Старик в молчании склонил голову над листами, а хранитель
    закурил вторую трубку. Ким заснул. Когда он проснулся, беседа,
    которая все еще продолжалась, стала более доступной для его
    понимания.
    — Вот так и случилось, о источник мудрости, что я решил
    пойти по святым местам, где ступала его нога: на место
    рождения, вплоть до Капилы, потом в Маха-Бодхи, которое теперь
    называется Будх-Гая, в Монастырь, в Олений парк, на место его
    смерти.— Лама понизил голос.— И я пришел сюда один. Пять,
    семь, восемнадцать, сорок лет я думал, что Древний Закон
    исполняется плохо, ибо, как тебе известно, к нему примешались
    дьявольщина, колдовство и идолопоклонство. В точности, как
    давеча сказал ребенок там, на улице. Да, именно бут-параст, как
    выразился ребенок.
    — Так бывает со всеми вероучениями. — Ты думаешь? Я
    читал наши монастырские книги, но в них высохла сердцевина, и
    новый ритуал, которым мы, последователи преобразованного
    Закона, стеснили себя, также не имеет цены в этих старых
    глазах. Даже последователи Всесовершенного беспрерывно борются
    друг с другом. Все это — иллюзия. Да, майя, иллюзия. Но я
    жажду иного,— морщинистое желтое лицо приблизилось к хранителю
    на расстояние трех дюймов, и длинный ноготь указательного
    пальца стукнул по столу.— Ваши ученые при помощи этих книг
    следовали по благословенным стопам во всех их странствиях, но
    есть вещи, которые они не смогли открыть. Я ничего не знаю,
    ничего я не знаю, но стремлюсь освободиться от Колеса Всего
    Сущего, ступив на широкий и открытый путь,— он улыбнулся с
    простодушнейшим торжеством.— Как паломник по святым местам я
    уже теперь приобретаю заслугу. Но дело в большем. Послушай
    истинный рассказ. Когда наш милостивый владыка, будучи еще
    юношей, стал искать себе супругу, люди во дворце отца его
    говорили, что он еще слишком юн для брака. Ты знаешь об этом?
    Хранитель кивнул, спрашивая себя, что последует дальше.
    — Тогда устроили тройное состязание в силе со всеми
    желающими. И при испытании луком наш владыка, переломив тот,
    который подали сначала, велел подать такой лук, на котором
    никто не мог натянуть тетиву. Ты знаешь об этом?
    — Обо всем этом написано. Я читал.
    — И, перелетев все прочие отметки, стрела унеслась
    далеко-далеко и скрылась из виду. В конце концов она упала, и
    там, где она коснулась земли, забил ключ, который потом
    превратился в реку, и, благодаря милосердию нашего владыки и
    заслугам, которые он приобрел до своего освобождения, свойство
    реки таково, что она смывает всякий налет и пятно греха с того,
    кто искупается в ней.
    — Так написано,— печально промолвил хранитель. Лама
    глубоко вздохнул.
    — Где эта Река? Источник мудрости, где упала стрела?
    — Увы, брат мой, не знаю,— ответил хранитель.
    — Нет, быть может, ты позабыл? Это — единственное, о чем
    ты не сказал мне. Должен же ты знать. Слушай, я старый человек.
    Я прошу тебя, склонив голову к твоим ногам. О источник
    мудрости! Мы знаем, что он натянул тетиву! Мы знаем, что стрела
    упала! Мы знаем, что ключ забил из-под земли. Так где же Река?
    Сон повелел мне найти ее. Поэтому я пришел. Я здесь. Но где же
    Река?
    — Знай я, ты думаешь, я не стал бы громко кричать об
    этом?
    — Через нее можно достигнуть освобождения от Колеса Всего
    Сущего,— продолжал лама, не слушая.— Река Стрелы! Подумай же!
    Какой-нибудь ручеек, быть может иссякший во время засухи?.. Но
    святой человек никогда не стал бы так обманывать старика. — Не
    знаю, не знаю.
    Лама опять придвинул свое испещренное тысячью морщин лицо
    на расстояние руки от лица англичанина.
    — Я вижу, что ты не знаешь. Ты не следуешь Закону, и это
    скрыто от тебя… — Да, скрыто… скрыто.
    — Мы связаны —ты и я, брат мой.— Но я,— он встал, и
    полы его мягкого, плотного халата разлетелись в стороны,— я
    хочу освободить себя. Пойдем вместе!
    — Я связан,— промолвил хранитель.— Но куда идешь ты?
    — Сначала в Каши (Бенарес). Куда же еще? Там я встречусь
    с человеком чистой веры, обитающим в одном из джайнских храмов
    этого города. Он тоже тайный искатель, и, быть может, я узнаю
    от него что-нибудь. Быть может, он пойдет со мной в Будх-Гаю.
    Оттуда на северо-запад, в Капилавасту, и там я буду искать
    Реку. Нет, я буду искать всюду, куда бы ни шел, ибо место, где
    упала стрела, неведомо.
    — А как ты пойдешь? До Дели далеко, до Бенареса еще
    дальше.
    — По дорогам и на поездах. Спустившись с Гор, я от
    Пантханкота приехал сюда на поезде. Он идет быстро. Я сначала
    удивлялся, видя, как по бокам дороги высокие столбы тянут и
    тянут за собой нити,— он показал жестами, как наклоняются и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • ПРИКЛЮЧЕНИЯ

    Ким

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

    Редьярд Киплинг.
    Ким

    По изд. Киплинг, «Ким»,изд. Высшая школа», Москва 1990 г.
    OCR: Андрей Васильев

    ГЛАВА I

    На Страшный суд идти
    и вам.
    Чужой не презирайте
    храм,
    Где Будде курят
    фимиам
    Язычники в Камакуре!
    Будда в Камакуре

    Вопреки запрещению муниципальных властей, он сидел верхом
    на пушке Зам-Заме, стоявшей на кирпичной платформе против
    старого Аджаиб-Гхара, Дома Чудес, как туземцы называют
    Лахорский музей. Кто владеет Зам-Замой, этим «огнедышащим
    драконом»,— владеет Пенджабом, ибо огромное орудие из
    позеленевшей бронзы всегда служит первой добычей завоевателя.
    Но Кима, пожалуй, можно было оправдать. Он спихнул с цапфы
    пушки сынишку Лалы Динантха, поскольку англичане владели
    Пенджабом, а Ким был англичанин. Хотя он был загорелым до
    черноты, не хуже любого туземца, хотя предпочитал говорить на
    местном диалекте, ибо на своем родном языке изъяснялся плохо,
    путаясь и проглатывая слова, хотя водился с базарными
    мальчишками на началах полного равенства, Ким был белым —
    бедным белым из самых беднейших. Метиска, у которой он
    воспитывался (она курила опиум и держала лавочку старой мебели
    на площади, где стояли дешевые извозчики), уверяла миссионеров,
    что она сестра его матери, но мать Кима была няней в семье
    одного полковника и вышла замуж за Кимбола О’Хару, молодого
    знаменщика ирландского полка Меверикцев. Впоследствии знаменщик
    поступил на Синдо-Пенджабо-Делийскую железную дорогу, и полк
    его вернулся на родину без него. Жена умерла от холеры в
    Фирозпуре, а О’Хара начал пьянствовать и таскаться вверх и вниз
    по линии вместе с востроглазым трехлетним младенцем.
    Благотворительные общества и капелланы, беспокоясь за ребенка,
    пытались его отобрать, но О’Хара перебирался дальше, пока не
    встретился с женщиной, которая курила опиум. Он перенял от нее
    эту привычку и умер, как умирают в Индии неимущие белые. Ко
    времени смерти все его имущество сводилось к трем бумагам: одну
    из них он называл своим ne varietur, ибо эти слова стояли на
    ней под его подписью, а другую — своим «свидетельством об
    увольнении». Третьей была метрика Кима. Эти бумаги, говаривал
    он в блаженные часы после трубки опиума, сделают из маленького
    Кимбола человека. Ни в коем случае не должен Ким расставаться с
    ними, ибо они являются атрибутами великого колдовства, которым
    занимаются люди там, за Музеем, в большом синем с белым
    —Джаду-Гхаре— Волшебном Доме, как мы называем масонскую ложу.
    Он говорил, что наступит день, когда все пойдет хорошо и
    охотничий рог Кима будет высоко вознесен меж столпами,
    громадными столпами красоты и мощи. Сам полковник верхом на
    коне, во главе лучшего в мире полка, будет сопровождать Кима,
    маленького Кима, который пойдет дальше своего отца. Девятьсот
    перворазрядных дьяволов, чей бог — Красный Бык на зеленом поле,
    будут служить Киму, если они не забыли О’Хару, бедного О’Хару,
    десятника на Фирозпурской линии. Потом он начинал горько
    плакать, сидя на веранде в сломанном камышовом кресле. Итак,
    после его смерти женщина зашила пергамент, бумагу и метрику в
    кожаный гайтан и повесила его Киму на шею.
    — Наступит день,— сказала она, смутно припоминая
    пророчества О’Хары,- и к вам придет большой Красный Бык по
    зеленому полю и полковник, верхом на высоком коне и, тут она
    перешла на английский язык,— и девятьсот дьяволов…
    — А,— промолвил Ким,— я запомню. Явятся Красный Бык и
    полковник верхом на коне, но отец говорил, что сначала придут
    два человека, чтобы подготовить почву. Отец говорил, что так
    они всегда делают и так бывает, когда люди занимаются
    колдовством.
    Если бы женщина послала Кима с этими бумагами в местный
    ДжадуГхар, провинциальная ложа, конечно, забрала бы его и
    послала в масонский сиротский приют, в Горы, но она относилась
    с недоверием ко всему, что слышала о колдовстве. Ким тоже имел
    на этот счет свое мнение. Выйдя из младенческих лет, он
    научился избегать миссионеров и белых людей с серьезными
    лицами, которые расспрашивали его, кто он такой и что делает,
    ибо Ким с огромным успехом ничего не делал. Правда, он знал
    чудесный окруженный стенами город Лахор, начиная от Делийских
    ворот и до форта Дитча; был запанибрата с людьми, которые вели
    жизнь столь странную, что она и Харун-ар-Рашиду не могла бы во
    сне присниться, и сам жил безумной жизнью героев «Тысяча и
    одной ночи», но миссионеры и секретари благотворительных
    обществ не могли понять ее красоты. В городе его прозвали
    Дружком Всего Мира: и очень часто, будучи гибким и незаметным,
    он ночью на кишевших людьми крышах исполнял поручения лощеных и
    блестящих молодых людей из высшего света. Конечно, поручения
    эти были связаны с любовными интригами,— это-то он понимал,
    ибо успел узнать все дурное, едва начал говорить,— но он любил
    игру ради самой игры: бесшумное скольжение по темным улицам и
    переулкам, лазанье по водосточным трубам, ночные тени и звуки
    женских голосов на плоских кровлях, и стремительное бегство с
    крыши на крышу под покровом жаркой тьмы. Он вел тесную дружбу

    со святыми людьми, обсыпанными золой факирами, сидящими у
    кирпичных храмов, под деревьями, на речном берегу;
    приветствовал их, когда они возвращались со сбора милостыни, и,
    если никого не было поблизости, ел с ними из одной чашки.
    Воспитательница его настаивала со слезами, чтобы он носил
    европейский костюм — штаны, рубашку и потертую шляпу, но Ким
    считал более удобным одеваться как индус или мусульманин, когда
    занимался некоторыми делами. Один из светских молодых
    людей—тот самый, которого нашли мертвым на дне колодца в ночь
    землетрясения,— подарил ему однажды полное индуистское
    одеяние— костюм уличного мальчика низкой касты, и Ким спрятал
    его в потайном месте, под балками на дровяном складе НилаРама,
    за Пенджабской судебной палатой, где душистые деодаровые бревна
    сохнут после сплава по реке Рави. Готовясь к работе или
    проказам, Ким надевал свое «имущество» и под утро усталый
    возвращался на веранду, накричавшись в свадебной процессии или
    навизжавшись на индуистском празднестве. Иногда в доме
    оказывалась пища, но чаще ее не было, и Ким шел поесть со
    своими туземными друзьями.
    Барабаня пятками по Зам-Заме, он то и дело отвлекался от
    игры «в короля и замок», которой занимался с маленькими
    Чхота-Лалом и сыном продавца сластей Абдуллой, чтобы сделать
    оскорбительное замечание по адресу туземца-полицейского,
    сторожившего обувь посетителей, рядами выставленную у дверей
    Музея. Рослый пенджабец снисходительно ухмылялся: он давно знал
    Кима. Знали его и водонос, поливавший пыльную улицу из мешка
    козлиной кожи, и музейный столяр Джавахир-Сингх, склонившийся
    над новыми упаковочными ящиками, и все, кто были поблизости, за
    исключением крестьян, спешивших в Дом Чудес поглядеть на вещи,
    сделанные в их округе и других местах. В Музее были собраны
    образцы индийского искусства и ремесел, и всякий человек,
    ищущий знания, мог попросить объяснений у хранителя.
    — Прочь! Прочь! Пусти меня наверх!— кричал Абдулла,
    карабкаясь по колесу Зам-Замы.
    — Отец твой был пирожник, а мать украла гхи,— пел Ким.—
    Все мусульмане давным-давно свалились с Зам-Замы.
    — Пусти меня!— визжал маленький Чхота-Лал. На голове у
    него была шапочка, вышитая золотом, а состояние его отца
    достигало полумиллиона фунтов стерлингов, но Индия —
    единственная демократическая страна в мире.
    — Индусы тоже свалились с Зам-Замы. Мусульмане спихнули
    их. Отец твой был пирожник…
    Он умолк, ибо из-за угла, со стороны шумного Моти-Базара,
    волоча ноги, шел человек, подобного которому Ким, полагавший,
    что знает все касты, никогда не видел. Ростом он был около
    шести футов, одет в собранную бесчисленными складками
    темноватую ткань вроде лошадиной попоны, и ни в одной из этих
    складок Ким не мог отыскать признаков какой-либо известной ему
    отрасли торговли или профессии. За поясом у него висели длинный
    железный пенал ажурной работы и деревянные четки, какие носят
    святые. На голове у него была шапка, похожая на огромный берет.
    Лицо желтое и морщинистое, как у ФукШина, базарного
    башмачника-китайца. Глаза, чуть скошенные кверху, казались
    щелками из оникса.
    — Это кто?— спросил Ким у товарищей. — Должно быть,
    человек,— ответил Абдулла, выпучив глаза, и засунул палец в
    рот.
    — Без сомнения,— подтвердил Ким,— но он не похож ни на
    одного индийца, которого я когда-либо видел.
    — Может, он жрец,— сказал Чхота-Лал, заметив четки.—
    Гляди! Он идет в Дом Чудес!
    — Нет, нет,— произнес полицейский, качая головой,— я не
    понимаю вашего языка.— Полицейский говорил на пенджаби. Эй,
    Друг Всего Мира, что он такое говорит?
    — Пошли его сюда,— сказал Ким и, сверкнув голыми
    пятками, соскочил с Зам-Замы.— Он — чужеземец, а ты —
    буйвол.
    Человек растерянно повернулся и направился к мальчикам. Он
    был стар, и от шерстяного халата его еще несло неприятным
    запахом чернобыльника горных ущелий.
    — О дети, что это за большой дом?— спросил он на хорошем
    урду.
    — Это Аджаиб-Гхар, Дом Чудес!— Ким, отвечая старику, не
    употребил ни одного из обычных обращений, как, например, дала
    или миян. Он не мог угадать вероисповедание этого человека. —
    А! Дом Чудес! А можно войти туда?
    — Над дверью написано, что все могут входить.
    — Бесплатно?
    — Я вхожу и выхожу, а я не банкир,— засмеялся Ким.
    — Увы! Я старый человек. Я не знал,— и, перебирая четки,
    он обернулся в сторону Музея.
    — Какой вы касты? Где ваш дом? Вы пришли издалека?—
    спрашивал Ким.
    — Я пришел через Кулу, из-за Кайласа, но что вы об этом
    знаете? С Гор,— тут он вздохнул,— где воздух и вода свежи и
    прохладны.
    — Ага! Хитаи (китаец),— гордо произнес Абдулла. Фук-Шин
    как-то раз выгнал его из своей лавки за то, что он вздумал
    плевать на божка, стоявшего над обувью. — Пахари
    (горец),—промолвил маленький Чхота-Лал.
    — Да, дитя, горец, с Гор, которых ты никогда не увидишь.
    Ты слыхал о Бхотияле (Тибете)? Я не хитаи, я хотия (тибетец),
    лама, или, скажем, гуру по-вашему, раз уж ты хочешь знать.
    — Гуру из Тибета,— промолвил Ким,— Таких я еще не
    видывал. Значит, в Тибете есть индусы?
    — Мы — последователи Срединного Пути и мирно живем в
    наших монастырях, а я собрался посетить Четыре Священных Места
    раньше чем умру. Ну, теперь вы — дети — знаете столько же,
    сколько я — старик.— Он добродушно улыбнулся мальчикам. — Ты
    ел?
    Он порылся у себя за пазухой и вытащил потертую деревянную
    чашу для сбора подаяния. Мальчики кивнули. Все знакомые им
    жрецы просили милостыню.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

  • КРИМИНАЛ

    Глубокое синее море

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Глубокое синее море

    который был абсолютно невиновен. Возможно, причиной этого было его
    неосторожное замечание, когда он рассказывал компании о том, как бы он
    заснял эпизод гибели Эгертона. А может, подозрение Линда возбудило
    вмешательство Мадлен Леннокс?
    Самый верный ответ на эти вопросы, возможно, дала Керин Брук. Она
    сказала, что, судя по всему, Линд был душевнобольным. Параноик на грани
    сумасшествия. И любая фраза, сказанная без всякого умысла, могла вызвать в
    его мозгу цепную реакцию.
    «Леандр» продолжал бороздить волны Тихого океана. Людей на его борту
    было мало, вид у судна был далеко неважнецкий, он весь пропах гарью, но
    тем не менее он должен был добраться до Манилы самостоятельно — причем с
    опозданием не больше чем на сутки.
    Эштони Гутирреца повысили в должности — теперь он стал стюардом в
    столовой. Капитан Стин вскоре приступил к своим обязанностям.
    Спаркс, как и обещал, починил аппарат, посылающий сигналы бедствия.
    Ему даже удалось связаться с кораблем, который смог передать его сообщение
    дальше. Таким образом, они снова восстановили связь с остальным миром. Со
    всех сторон к ним поступали просьбы об информации, и Годдер мог себе
    представить, какими сенсационными сообщениями пестрела мировая пресса.
    На третий день, к вечеру, Годдер приготовил коктейль из джина и
    тоника и отыскал Керин Брук, которая любовалась заходом солнца на носовой
    части средней палубы. Облокотившись на поручни, они восхищались игрой
    красок. Потом к ним подошел Стин и уже, наверное, в двенадцатый раз
    сообщил им, что все, что они пережили, просто ужасно.
    С благочестивым неодобрением капитан посмотрел на спиртное.
    — Мне кажется, мистер Годдер, вы должны опуститься на колени и
    благодарить нашего всемогущего Господа Бога за свое чудесное спасение,
    вместо того чтобы пить этот дьявольский напиток.
    — Вы наверняка правы, капитан, — ответил Годдер. — Но тем не менее не
    мог удержаться и добавил: — Когда мы прибудем в Манилу, я думаю, там будет
    проведено очень тщательное расследование.
    Стин вздрогнул.
    — Я имею в виду, — продолжал Годдер, придав своему лицу
    наивно-детское выражение, — что заговор на борту, пожар, убийство и подача
    неверных сигналов «СОС» вызовут настоящую бумажную войну.
    Стин ушел. Керин улыбнулась Годдер и покачала головой.
    — Не надо было расстраивать беднягу.
    — Пусть сам ищет свой заход солнца, — буркнул он.
    Они помолчали какое-то время.
    — Ты говорил, что я спасла тебе жизнь. Теперь ты спас мою. Значит, мы
    квиты?
    — Я спас кое-что получше. Можешь спросить команду, — ответил Годдер.
    — Ну, это моряки. Они примитивны и предвзято относятся ко многим
    вещам.
    Годдер посмотрел на нее.
    — А что ты скажешь относительно древней китайской мудрости,
    касающейся ответственности?
    — Это — интересный аспект. А что ты сам думаешь по этому поводу?
    — Право, не знаю, — ответил Годдер. — Но когда мы прибудем в Манилу,
    мы можем сесть на самолет и добраться до Гонконга. Там мы серьезнее
    займемся этой проблемой.
    — Я должна работать. — Она помолчала мгновение. — Но, возможно, я
    смогу получить еще неделю отпуска.
    — Вот и договорились. Тебе не придется меня стыдиться. Убежден, что
    команда даст мне в долг еще одну пару штанов.
    Она рассмеялась.
    — Хорошо. Я об этом подумаю.
    — Лучше забудь об этом, — предложил он. — Ты знаешь, я как-то немного
    одичал за последнее время, поэтому мне трудно выразить то, что мне
    хотелось бы сказать. А мне просто хочется услышать от тебя слово «да».
    — Знаю, — ответила она. — В последнее время я так наловчилась, что
    могла бы работать дешифровщиком. Но ты должен рассказать мне о своей
    дочери.
    Впервые за пять месяцев он смог это сделать…
    Минут через двадцать из-за угла палубной надстройки появилась Мадлен
    Леннокс. Неожиданно она остановилась, ибо нечто в позе Годдера и Керин
    Брук, которые стояли, прислонившись к перилам, ей не понравилось. В
    следующий момент она только пожала плечами… Никогда не знаешь, где
    найдешь, а где потеряешь. Так, кажется, говорится в пословице?

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

  • КРИМИНАЛ

    Глубокое синее море

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Глубокое синее море

    Годдер взял люгер у Спаркса и протянул ей.
    — Когда они поднимутся по трапу, ты отдашь пистолет мистеру
    Сведбергу, — быстро сказал он. — Скажи ему, что мне там, наверху, срочно
    нужна помощь. Возможно, им удастся проскочить наверх через
    картографическую. Спивак заперт в лазарете, и если огонь нельзя будет
    взять под контроль, ты его выпустишь оттуда. Правда, я думаю, его не ждет
    ничего хорошего, если он попадет им в руки. И не забудь им сказать, что
    Спаркс никакого отношения к этому делу не имеет.
    Она кивнула. Керин хорошо поняла, что он имел в виду. Она должна
    сказать об этом, если он сам уже не сможет сделать этого.
    — Я обещал ему это, — добавил он. — А вы доберетесь до рубки быстрее,
    чем я смогу им это сказать. Ну, с Богом, Спаркс!
    Он взял у Керин две запасные обоймы, и они побежали на палубу. Тут
    коридор тоже был весь в дыму.
    — Запрись наверху, пока люди не знают об этом, — посоветовал он
    Спарксу. Тот кивнул головой. Годдер повернулся и помчался к трапу со
    стороны бакборта. У него было такое чувство, будто в желудке у него
    обосновался рой пчел.

    14

    Он выглянул. Поблизости никого не было. Сквозь шум огня он мог
    слышать какие-то металлические звуки с верхней палубы. Прошло более пяти
    минут, и он должен был поспешить, чтобы люди внизу не подумали, что с ним
    что-то случилось и что они теперь сами должны добывать себе свободу. Он
    перевел пистолет на режим автоматической стрельбы, но при этом мешали
    запасные обоймы, поскольку у него не было карманов и он должен был держать
    их в руке. Он проскользнул за бакборт и поднялся на верхнюю палубу,
    вернее, выглянул, ибо его голова сейчас находилась на одном уровне с
    палубой.
    Прямо перед ним, на переднем плане, боцман и Карл крушили лодки.
    Бросив на них беглый взгляд, он быстро прошмыгнул по палубе и
    спрятался за широкой подставкой для фонаря. Отложив запасные обоймы, он
    взял пистолет двумя руками и выглянул. Теперь перед ним открывалась вся
    палуба. У обоих спасательных шлюпок со стороны ширборта уже были сняты
    парусина и предохранительные штыри. Одна из шлюпок покачивалась на тросах
    и медленно опускалась. В ней стоял Линд и что-то прятал. Майер стоял в
    рубке с автоматом в руках и смотрел на переднюю палубу.
    Годдер глубоко вздохнул, встал на колени, и, направив в их сторону
    пистолет, нажал на курок. Сперва он выпустил очередь в парусину, за
    которой должны были находиться ноги Майера, а потом быстро перевел ствол
    пистолета направо и выпустил очередь в направлении шлюпки, в которой стоял
    Линд. Грохот автоматического оружия буквально оглушил его. Карл сразу же
    нагнулся к передней лодке, а боцман бросил горелку и моментально исчез.
    Годдер снова направил оружие направо. Майера больше не было видно, но
    Годдер опять выпустил очередь в парусину.
    Линд тем временем высунул голову из-за борта лодки и поднял пистолет.
    Годдер снова нажал на спуск, но пистолет сделал лишь два выстрела — обойма
    кончилась. Голова Линда исчезла.
    Годдер упал на стальную перегородку и перезарядил оружие. В тот же
    момент в перегородку над его головой врезалась пуля. Он отполз немного в
    сторону и выглянул. Заметив, как боцман поднимает пистолет, Годдер
    выстрелил в палубу рядом с ним. От нее полетели щепки. В следующее
    мгновение он снова выстрелил в сторону Майера. Тот опять исчез. Линд не
    появлялся. Годдер выпустил очередь параллельно борту шлюпки.
    К этому моменту команда уже должна была покинуть палубу. Если он
    сможет удержать их еще минуту, то к нему подоспеет помощь. Но в то же
    мгновение холодок прошел по его спине. Линд! Ведь он мог выпрыгнуть из
    лодки и пробраться на нижнюю палубу!
    Годдер быстро перевернулся и в тот же миг увидел лицо великана на
    уровне палубы и буквально в футах трех от себя. В руке у него был пистолет
    45-го калибра, который Линд направил как раз в то место, где мгновением
    назад был затылок Годдера. Бросок пистолета в затылок Линда был
    практически продолжением его движения. Пистолет попал в руку Линда в тот
    момент, когда она нажимала на курок, и рикошетом ударил Линда по лицу.
    Словно кошка, Годдер сверху бросился на него, и они оба полетели вниз по
    трапу. В тот же момент Годдер услышал сверху крики и выстрелы.
    Первой мыслью Годдера было желание завладеть оружием Линда, ибо с
    физической точки зрения он явно ему уступал. Линд справится с ним за
    считанные секунды голыми руками. А тот после падения по трапу уже пытался
    подняться на ноги. Брошенный Годдером пистолет здорово поранил ему лицо, и
    из раны сочилась кровь. Он набросился на Годдера, но тот легко уклонился в
    сторону и нанес ему удар по уху ребром ладони. Любой другой свалился бы
    замертво, но Линд лишь покачнулся и снова бросился на Годдера.
    Тому все же удалось выхватить пистолет противника, но Линд набросился
    на него сбоку, и Годдер не успел ускользнуть. Оба покатились по доскам
    настила. Их тела словно сплелись воедино, катаясь по палубе то туда, то
    сюда. В пылу борьбы Годдер почуял все же, как из коридора вырвалась едкая
    струя дыма. Слышал он и крики людей с верхней палубы. Наконец ему удалось
    ударить Линда коленом в живот и врезать ему кулаком по шее. Это позволило
    ему освободиться от мертвой хватки Линда, вскочить и снова броситься к
    пистолету. Но он слишком поспешил по скользкой сырой палубе. Годдер
    поскользнулся и ударился о парапет. В тот же момент Линд схватил его
    сзади. Годдер почувствовал, как Линд оторвал его ноги от палубы и поднял
    его в воздух, собираясь бросить за борт. В последний момент Линд тоже
    поскользнулся, а поскольку вес Годдера уже тянул его за собой, а сам
    Годдер вцепился в него обеими руками, то он увлек за собой за борт и
    Линда.
    Вцепившись друг в друга, они сразу ушли под воду. Годдер дрался с
    каким-то невероятным отчаянием — лишь бы освободиться от железной хватки
    Линда. Ему удалось схватиться за большой палец Линда и так вывернуть его,
    что он хрустнул. Хватка на какой-то момент ослабла. В этот же миг Годдер
    оттолкнул Линда, ударив в живот, и освободился.
    Когда он вынырнул на поверхность, то почувствовал, что вот-вот
    потеряет сознание. Он стал жадно ловить ртом воздух.

    На палубе уже толпились люди, и он увидел Керин, которая ему что-то
    кричала. В тот же момент Линд схватил его за ноги и потянул под воду.
    Годдер понял, что это конец. Руки Линда были как железные обручи, воздуха
    в легких не было, и сопротивление его убывало с каждой секундой.
    В его ушах звенело, когда он вдруг услышал какие-то хлесткие звуки —
    сперва один, потом другой. Он подумал, что у него ломаются ребра, но в
    следующий момент хватка Линда внезапно ослабла, и Годдер, ударив два раза
    ногами, снова всплыл на поверхность. Глубоко вздохнув, он открыл глаза.
    Большая голова со светлыми волосами уже была рядом с ним, но медленно
    погружалась в воду. Вода над этой головой была окрашена в красный цвет.
    Годдер поднял глаза. У края верхней палубы стоял Геральд Сведберг с
    пистолетом в руке. С нижней палубы соскочили два человека, и кто-то бросил
    ему канат. Годдер оглянулся, отыскивая глазами Линда. Тело бандита
    вздрогнуло еще пару раз и, колыхаясь на волнах, начало удаляться от
    корабля. Два матроса, спрыгнувшие в воду, схватили его с обеих сторон и
    втащили в петлю, сделанную на конце каната. Один из них ухмыльнулся.
    — Вам никогда, наверное, не надоест купаться в морской воде?
    Они вытянули его наверх и положили на палубу. Но в следующий момент
    он смог уже самостоятельно подняться на ноги, ибо силы его
    восстанавливались удивительно быстро. С волос его стекала вода, а одна
    штанина была вся изорвана. Руки его были изранены и все в крови. Из люка
    третьего трюма все еще полыхало пламя, но в то место уже били струи воды
    из нескольких шлангов. Подтаскивались и другие средства тушения пожара.
    Люди похлопывали его по спине, освобождая от каната. Керин тоже
    бросила взгляд в его сторону. В глазах ее стояли слезы.
    — Я… я только думала, что ты скажешь, когда увидишь людей, спокойно
    расхаживающих по палубе. Спокойно и без страха. — Потом она снова
    заплакала и засмеялась одновременно.
    Люди работали, не покладая рук, и час спустя все поняли, что они
    победили. Пламя практически было погашено, только из третьего люка шел
    дым.
    Майер и боцман были мертвы. Их убил в поединке на верхней палубе
    Сведберг. Майер был к тому же ранен в ногу Годдером, но он успел
    выстрелить в Сведберга, когда матросы через картографическую ворвались на
    палубу. Карл сдался, и его заперли в лазарете вместе со Спиваком и Отто,
    который снова пришел в сознание. Спаркс остался на свободе и сейчас
    пытался поправить аппаратуру в радиорубке. Разумеется, передатчик был
    разрушен, и об его восстановлении нечего было и думать, но что касается
    аппарата, посылающего сигналы бедствия, то Годдер считал, что к следующему
    вечеру удастся сделать его работоспособным.
    В одиннадцать часов дня из трюма номер 3 дым почти не поступал, и
    Керин вернулась в каюту, чтобы привести себя в порядок. Годдер остался
    вместе с командой, которая посылала в трюм все новые и новые порции воды.
    Один из матросов заметил, наконец, его разорванные штаны и покачал
    головой.
    — Послушайте, ребята, я думаю, мы снова должны устроить собрание в
    связи с нашим постановщиком фильмов.
    — Он берет пример со своих актеров — его зад блестит то из одной, то
    из другой дырки.
    — Когда я вернусь на твердую землю, — ответил серьезно Годдер, — я
    введу новое правило на съемках: никогда не сниматься, не надев нижнего
    белья.
    Главный инженер сообщил, что очаг пожара полностью находится под
    контролем и что можно продолжать путь. Спаркс сообщил о встрече с
    «Фениксом», на что мистер Сведберг заявил, что они в течении двух часов
    будут идти полным ходом в северном направлении, а уж потом лягут на
    прежний курс. Ни у кого не было желания встречаться с этим кораблем.
    Минут двадцать спустя «Леандр» сотрясся, словно ему совсем не
    хотелось плыть дальше. Но потом он все-таки двинулся вперед.
    Годдер прошел на среднюю палубу. Керин Брук только что вышла из своей
    каюты. Волосы ее были еще мокрыми, но она уже надела платье и сделала
    прическу.
    — О-о! — воскликнул он. — Что случилось с моим боевым соратником?
    — Он снова превратился в обычную женщину, — ответила она с улыбкой. —
    Мажешь продолжать издеваться.
    — Я сделаю кое-что получше, — ответил он тоже с ухмылкой. — Я
    последую твоему примеру.
    Но сперва они направились к каюте Мадлен Леннокс. Казалось, прошли
    годы с тех пор, как они пытались сохранить ей жизнь. Мадлен спокойно
    лежала в постели, судя по всему, даже в том положении, накрытая все тем же
    легким покрывалом.
    Годдер пощупал ей пульс, посмотрел на Керин и кивнул.
    — Все нормально, — сказал он.
    — Самое смешное заключается в том, что вечером она проснется и
    захочет узнать, что же произошло за это время, — заметила Керин.
    Посреди ночи капитан Стин проснулся, но чувствовал себя еще очень
    слабым от наркотиков, которыми напичкал его Линд. Он смог встать лишь три
    дня спустя. В течение этого времени на вахте стояли попеременно Геральд
    Сведберг и второй помощник. Годдер нашел в капитанской каюте штемпельную
    подушечку, и они вместе с мистером Сведбергом сняли отпечатки пальцев с
    рук Майера. После этого они спустили его в море окончательно. Но на этот
    раз без всяких торжественных ритуалов.
    После этого третий помощник начал допрашивать оставшихся в живых
    бандитов.
    — Ни один из них не знает планов своих главарей, — сказал он Годдеру
    на другой день. — Во всяком случае, они так утверждают. И я думаю, что не
    лгут. Линд сам разработал план и держал его в тайне. Спаркс, например, не
    знает даже, что это за «Феникс», откуда он шел и куда должен был доставить
    Майера. Линд только дал ему определенные частоты и некоторые позывные,
    которые к тому же каждый день менялись. Ко всему прочему все было
    закодировано. Естественно, информация шла через радиотелеграф, так как
    радиотелефона у нас нет.
    Как рассказал Сведберг, встреча должна было состояться ночью,
    «Феникс» должен был подойти с потушенными огнями. Спиваку было поручено
    сообщить о каком-то дефекте в машине, так что Майер и Красиски спокойно
    могли спуститься в резиновой лодке и отправиться на тот корабль. При этом
    все торжественно клялись, что во время этой операции никто не должен был
    пострадать. Третий помощник считал это вполне возможным, но, с другой
    стороны, не было никакого сомнения в том, что Линд и Майер были готовы в
    любую минуту открыть стрельбу, если в этом возникнет необходимость. Ведь
    она были вооружены даже более, чем хорошо.
    Ну, а кто был виноват в том, что их план не удался и что шесть
    человек должны были расстаться с жизнью? Причем, одним из них стал Кениг,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23