• РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

    Новая библейская энциклопедия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

    историю любви Дерьмовочки к дерьму. Я не ошиблась. Ошиблась
    история, но мы можем вернуться к твоему я-языку. Поверь мне,
    еще можем.

    Вернись к моему я-языку
    И мы поднимемся за горизонт.

    — Ты помнишь мои стихи…
    — Они прекрасны, как словоблудие.
    Словоблудие было бог. Все через него начало быть, и без
    него ничто не начало быть, что начало быть. Господи, милостив
    буди мне грешному. Она возложила свои худосочные руки ему на
    плечи, приблизив лицо к лицу, жарко неприятное дыхание к
    устам-конфеткам, языком впиваясь в них алчущим поцелуем.
    Утешительница в скорбях и радостях. Он отстранил ее.
    — Не надо так сразу…
    — А как надо? Плавно-поступательно от единичного к целому.
    Придурок! Ты бы и в постели читал своих хуйлософов, пока у тебя
    сосут.
    Стройный сонм ангелов с нимбами седых волос вокруг лысин.
    Бескрылые учителя, ничем не могущие помочь бедняжке.
    — Пойдем. Это все уже зря.
    Над их головами умершее небо по приказу свыше положили в
    цинковый гроб. Чай ф с полтиной до всегда праздничного
    фейерверка звезд. Рядом с ними люди странномуравейником текли в
    поисках блаженства удовлетворенных и просто так, как они
    вдвоем, схватившись руками-обрубками за вечернее тело улицы.
    Разноцветные молодцы катили на роликах свои души в рай, а тела
    под колеса встречных машин-убийц, в которых мчались одноцветные
    девицы — прислужницы Сатаны. Он твой верный друг и наставник в
    лабиринте чувств. Подпиши кровью контракт и любая твоя, пока не
    грянет сводный оркестр Армагеддона. О, Боже, как я ее ненавижу
    и не могу без нее.
    Дерьмовочка ковыряла в носу, извлекая козявки на свет
    Божий, приговаривала: «Козя-ф-фвочки мои, мила-а-ашечки мои.
    Идите погуля-а-айте на свежем воздухе. У-у-у, хорошие».
    Дура-кривляка, как та на корабле, что приворожила меня
    еврейским шармом и лисьей грудью. Читал ей стихи Синявского и
    страдал по ночам в каюте, что нет ее рядом в постели. На втором
    ярусе было бы весьма забавно. Воспоминания кружились в его
    голове чехардой женщин, уныло бродивших по его лабиринту
    чувств, где царил привкус тленья и розового масла. Он пытался
    усердно молиться, как послушник, но она приходила в наготе
    прекрасная и присваивала себе его душу. Берущий ее — да
    обратится в скорпиона. Нет. Берущий ее — то же, что хватающий
    скорпиона. Священные письмена мчались сквозь кровоточащие
    пространства железных дев, преобразуясь в слова другие,
    звучащие глупо-лирично назойливым лейтмотивом. Ее рядом
    помогало пилюлями от скорбящих над телами невинно подохших днем
    и ночью, но не сейчас вечером, когда они бредут странники
    вечные от сотворения мира. Ее вонючая плоть — Mercy Street с
    тонюсеньким позвякиванием колокольцев не во времени кришнаитов.
    Она сказала:
    — Птенчик, ты — чмо. Но мне жаль тебя. -Ухмылка для фото
    на долгую нечеловеческую память. — Спасти тебя сейчас могут
    только холодный душ, бутылка водки и замогильные шуточки Арйаны
    Вэджи. Поехали к нему.
    We do what we`re told.
    Над троллейбусной остановкой бесцветным облаком витало
    раздражение, невидимое никому, но прикасаемое ко многим
    воспоминаниями, нытьем о несчастной любви и несбывшихся
    надеждах, поэтому все нервничали одним вопросом: где же
    троллейбус?
    Троллейбус.
    Медленно полз по улице с названием великого до
    непристойности прошлого шаркающим ходом старушка троллейбусный
    бус. Пассажиры с застывшими масками на лицах пронзали
    ограниченную домами перспективу сквозь запыленные окна
    притупленными разумной достаточностью взглядами. Возле каждого
    на привязи скучала его карма и потасканной аурой каждый прикрыт
    был, чтобы не дай Бог, не приведи, Господи, свят, свят, свят,
    ох, неужели, не соприкоснуться слабым тельцем с холодным до
    кровожадности космосом, где сглаз да порча рука об руку шныряют
    в поисках человечьего мяса сладковкусного. Город тоже был
    частью ауры, поэтому люди не всегда боялись его.
    Троллейбус подкатил к остановке. В его ненасытном чреве
    были заживо погребены все те, кто долгими бдениями на
    остановках жаждал нелегкой участи пассажиров. Удел которых
    шаркающим ходом сумерки раздвигая ближним светом ехать,
    замечая, не замечая, что в сумерках все иначе, и даже есть
    место для утонченного восторга, когда хочется слушать рыдания
    виолончели и коверкать слова на потеху себе и близлежащим.
    Поехали.
    Следующая остановка: Imagines mortis.

    НАДЕЖДА

    В тебе я чту венец исканий наш
    Из сонных трав настоянная гуща,
    Смертельной силою тебе присущей,
    Сегодня своего творца уважь!
    Гете. «Фауст»

    Я жду, когда мне смерть с печальной радостью в чернеющих
    глазницах маски скорби исполнит самбу (почему не Stabat
    Mater?).
    Моя последняя и в то же время первая любовь очерчивает

    круг с конца в начало, лишая смысла и начало и конец.
    Сквозь отвратительные крики ребятни я слышу потаенный
    смех, вселяющий и ужас и надежду: волнения души в хрусталь
    бокала истекут отравленным вином.
    Что значит жизнь, когда хранительница тайн манит
    полуистлевшею рукой.
    Природа шепчет: за окном весна, очнись! Но это за окном, а
    здесь зима ползет из дальнего угла и ледяных уродов череда
    затеет бал.
    Пусть будет так, сегодня их игра мне будет сердце
    согревать и в бесконечность провожать, уродством забавляя.
    В чем тайна красоты?
    В чем притягательность обезображенных тенями ада лиц?
    Эстет всегда измыслит смерть и будет наслаждение ловить, в
    предчувствиях изнемогая.
    Гармония возможна только там, где растлевать ее не
    забывают.
    Я жду, когда безумных демонов орда проникнет внутрь того,
    кем я стремился быть еще вчера, но вовремя очнулся.
    Дабы обнять дрожащею рукой прелестный стан, укрытый черною
    сутаной и маску скорби целовать, чтобы затем в порыве страстном
    одним движением ее сорвать.
    О, высший миг блаженства!
    Под маской:
    Уродство абсолютной пустоты, лишенной цвета, запаха и
    крови, но в этом отражение мое, и я готов с ним навсегда в
    единстве нераздельном слиться.

    ХАМАТВИЛ

    (реферат для воскресно-приходской школы)

    Иоанн Хаматвил (I в. н. э.) — по мнению монахов-ессеев,
    знавших его с отроческих лет, некоторое время это имя носил
    демон Асмодей, и под этим именем он явился бродячему
    проповеднику из Галилеи Иешуа Ханоцри. Хаматвил и сам был
    исключительно искусным проповедником. Сохранились обрывочные
    записи его проповедей, по которым совершенно ясно, что он имел
    голос несоизмеримо более сильный, чем может иметь смертный
    человек. Согласно свидетельств очевидцев: он был крупного
    телосложения, носил одежду из шкур убитых им диких животных и
    хранил на лице огромные глаза, пылавшие огнем Геенны.
    Кастильский раввин Моисей Леонский считал, что решение Асмодея
    принять облик Иоанна Хаматвила (Крестителя — согласно
    христианской традиции) было обусловлено междоусобной распрей,
    вспыхнувшей в начале новой эры в иудейской преисподней. Именно
    в это время Велиал, верховный правитель Шеола, решил покончить
    со слишком большой самостоятельностью своих вассалов: рефаимов,
    злых духов шедим и ангелов-мучителей. Это вынудило Асмодея,
    привыкшего по своему усмотрению карать души умерших, разыграть
    христианскую карту.
    Проведя отроческие годы в Кумране среди монахов-ессеев,
    Иоанн, достигнув мужского возраста, избрал судьбу скитальца,
    несущего истину будущим грешникам. Обученный письменности и
    обладая прекрасным слогом, он никогда не писал, предпочитая,
    чтобы другие, как правило малограмотные и не владеющие
    премудростями высокого стиля, записывали его полные яда и
    целебных свойств проповеди. Христианские теологи, напуганные
    изысканным садомазохизмом его речей, до сих пор считают Иоанна
    последним ветхозаветным пророком, провозгласившим наступление
    Царства Света. Их не смущает даже то, что он, усомнившись в
    правильности своего выбора и не имея сил изменить что-либо,
    послал к Иешуа двух огнепоклонников с вопросом: «Ты ли тот, за
    кого себя выдаешь?» Ответ Иешуа поверг его в ярость5, однако
    благодаря заклятию, которое наложила Иродиада, призвав на
    помощь повелителя теней Асмодея и при этом смешав выделения
    похотливой женщины с желтком яйца, снесенного черной курицей,
    он не смог покинуть пределов своей темницы.
    Смерть Хаматвила была удивительной и породила множество
    интерпретаций. Так, в одном из апокрифов, приписываемых Евсевию
    Кессарийскому или кому-то из его учеников, говорится, что за
    три дня до пира, на котором Саломея потребовала за свой танец
    голову Иоанна, ей во сне явился ангел: одно крыло которого было
    черным, как ночь, а другое сияло словами сокровенных молитв,
    одной половиной лица ангел смеялся, другой проливал имбирные
    слезы, во рту у него был язык, подобный укусу змеи; и ангел
    сказал ей, и слова его разрушили три дня ожиданий: «Спасется
    только тот, кто умеет убивать знаки, изобличающие истину во
    лжи». После пира, когда Саломея, изнасилованная своим дядей,
    брела по оглохшим от праздничного шума галереям махеронского
    дворца, ее взор был украден треснутым зеркалом, в изодранной
    глубине которого она успела заметить ускользающую тень ангела,
    пригрезившегося ей тремя ночами ранее. Ярость львицы охватила
    душу принцессы, с тех пор никто больше не слышал ее прежнего
    голоса. Бес овладел голосовыми связками Саломеи, и бес заставил
    ее, ворвавшись в спальню тетрарха, бросить тому в лицо слова,
    полные гноя обличений и ужаса смерти: «Ты, сын первого Ирода,
    тетрарх Галилеи и Переи, услышь от меня пророчество, идущее из
    преисподней и ведущее туда же. Царь набатейский никогда не
    забудет, что выгнал его дочь без всякой на то причины, царь
    набатейский выполнит клятву отомстить тебе за свое поругание,
    его тараны разрушат стены твоей крепости, пыль из-под копыт его
    коней покроет саваном твои города, а в это самое время умрет и
    римский император, который сейчас тебя опекает и охраняет; и
    его место займет другой, который с большой охотой выслушает
    жалобы твоих врагов, и ты будешь отсюда изгнан, и бросишь эти
    города и долины, какими тут владеешь; твои рабы и наложницы
    тебя не пожелают знать, и побредешь ты по голым полям,
    отравленным ненавистью оскорбленных, и только одна Иродиада
    разделит твое несчастие, но присутствие сообщницы не позволит
    тебе забыть улицы, мощенные окровавленными трупами, а проказа
    каленным железом выжжет на твоем теле свои клейма, и ты будешь
    выть, как роженица, а голодные псы будут лизать твои раны, и

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

  • РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

    Новая библейская энциклопедия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

    прогрессирующего нервного расстройства, то ли по каким другим
    причинам, он оставался равнодушным к назойливым посетителям, и
    часто просил Прохора сменить его на посту keep of seven key от
    кладезя тайн. «Они ищут бездны, — говорил Иоанн, стоя спиной к
    Прохору, — в которых может быть спрятана тайна, ставшая их
    наваждением». В такие моменты Прохор ненавидел учителя, его
    раздражали слова, лишенные пены безумия.
    В один из весенних дней Прохор был особенно в ударе: он
    восседал на неуклюжем деревянном троне и вещал нескольким
    слушателям с затуманенными взорами о первичной чистоте Света.
    Те, в свою очередь, не верили ему и разглагольствовали о
    дуальной структуре Первичного Света, на что Прохор весомо
    возражал: «Уймитесь, иначе не заметите, как лопнете от
    скопившихся внутри вас газов, порождаемых вашей глупостью. Бог
    есть свет, и нет в нем никакой тьмы. Другое дело, что
    Божественная Сфера в различных точках имеет неодинаковую
    плотность: чем дальше от Центра, тем сильнее деградация лучей
    света, что делает возможным существование сумрака. Там, где
    сумрак загустевает, появляется земная материя, способная
    различать свет и не способная избавиться от тьмы — вот тот
    уровень, где обосновалась воспетая вами двойственность; она
    лишь следствие и часть замысла…» В этом месте Прохор сделал
    небольшую паузу, его переполняли слова, вот-вот готовые
    излиться и заблистать внутри внимающих ему умов жемчужностью
    триумфа, когда за его спиной раздался знакомый до отвращения
    голос: «Однако, если предположить, что сумрак — это форма
    деградации лучей тьмы, то, следовательно, мы вправе допустить
    существование иной сферы, центр которой образует идеальная
    тьма. И эта сфера противостоит Божественному мирозданию,
    которое вы пытаетесь объяснить с помощью греческих знаков. Но
    вы забываете об одной истине: во всех греческих именах и
    названиях скрывается бесконечность гибели».
    С того дня никто и никогда больше не видел Иоанна, что, в
    конечном итоге, явилось причиной споров об авторе Апокалипсиса,
    так как этот первый роман ужасов приобрел известность намного
    позже после исчезновения Иоанна.

    ЭСКИЗЫ ГРАФОМАНА

    I. Гений без злодейства

    Кто ты?
    Иоанн, харкающий кровью слов. Чтобы все уверовали в то, о
    чум можно только мечтать, укрывшись лепестками крыльев
    Дюреровской Меланхолии. От глаз, в треснувших зеркалах которых
    застряли увядшей фотографией огрызки полотен Дали, недожеванный
    гамбургер из «МакДональдс» и милашка Boy George, облаченный
    ныне по моде в сознание Кришны. А может быть ты — Идиот
    Кириллов, проломивший старушке череп ледорубом единственно из
    сострадания, или все-таки у тебя есть Имя.

    Мое имя.
    Я ПЫТАЮСЬ НАПИСАТЬ РОМАН ОБ ИОАННЕ БОГОСЛОВЕ. Когда-то я
    уже пытался написать «Нарцисс по имени Эго», а до этого… до
    этого были увеселительные прогулки из угла в угол карцера мозга
    Босха под музыку Стравинского: бесконечный «Царь Эдип», где
    главную партию исполнил Энди Кэйрнс. Если же я надумаю писать
    пьесу, то придется в срочном порядке затянуть стены моего
    логова красным: для этого сгодится все — материя, кровь,
    картины Эрика, внутренности животных и птиц, даже раскрашенные
    плевки любимых поэтов.

    Почему? Об Иоанне Богослове
    чтобы узнать историю его жизни
    незнание — сила
    в смирении — сила
    их звали Бенерегез. Это разве повод? Не больше, чем сны.

    Ты помнишь детство? Провинция на берегу Геннисаретского
    озера. Заводы, без устали сливающие в его когда-то нежное лоно
    мочу и блевоту, многофаллосные карлсоны, у которых поехали
    крыши. Это и неудивительно — их принцип: супрематизм; нежность
    Вермеера для них смертельна. В такой местности всегда первым
    уроком в школе — урок лицедейства. На долгую память, как
    завещал наипервейший лицедей в государстве, чью гипсовую голову
    в вестибюле с неизменным прилежанием каждое утро освобождают от
    пыли. Великий человек, свиньи которого были счастливее, чем его
    сыновья. Смерть сего мужа послужила источником вдохновения для
    многих и многих злобных гениев:

    Baudelaire politique, Жана Дюваль, Хичкок и сыновья,
    Пазолини, Sex Pistols, Стивен Кинг, Фреди Крюгер, Сальман
    Рушди, Старина Хорхе, Кэти Экер, Гомер, Гойя и пр. (даже
    Нобелевский лауреат Надин Гордимер).

    На втором этаже школьного здания находился стенд с
    портретами учителей, внесших наиболее значительный вклад в
    развитие преподавательского ремесла в стенах Галилейских школ.
    На одном из портретов был запечатлен дед Иоанна — Соломон
    Моисеевич, учитель Закона: маленькая овальная голова, рано
    облысевшая, в сочетании с самодовольным блеском выпученных
    глаз. Иногда Иоанн останавливался перед стендом, вглядывался в
    парадно-заслуженное изображение деда, вспоминал, как мать с
    гордостью в голосе рассказывала, что он был лучшим знатоком на
    всем побережье книги Иисуса Навина; вспоминал историю двух его
    старших братьев — Дэвида и Зальмана, ушедших в молодости в Рим
    и так не вернувшихся из проклятого Богом и иудеями города

    идолопоклонников и проституток. О Дэвиде и Зальмане премного
    болтала родная сестра деда — Фира, выжившая из ума полуслепая
    старуха, бродившая по брегу Геннисарета, ведомая таким же как
    она облезлым и полуслепым псом. Когда Фира входила в дом
    Зеведея, она всегда, громко фыркая и брызгая слюной,
    произносила: «Чистый, Нечистый станет Премудрой». «Эти шизоиды
    только и делают, что болтают загадками, в которых уйма грядущей
    бессмыслицы», — как-то выползло змеей из Зеведеевых уст — он не
    любил родственников жены, но был выдержанным мужчиной, поэтому
    Саломия беспрепятственно наводняла дом своей родней.
    Если смотреть долго в воду, то грядущее человеков
    становится прошлым рыб — так казалось Иоанну в одиночестве,
    погрузив пятки в теплый песок, он мечтал о чем-то вроде
    Бодхидхармы — великом искуснике и маге. Приходил Иаков с
    сосудом горьких вод — лечебным настоем от будущих смертей.
    Предчувствие расползалось между ними зеленоватым студнем,
    лениво играя с ними в очко крапленой колодой. Что это? Слова
    детской считалки: Иоанн Бодхидхарма движется с юга на крыльях
    любви он пьет из реки в которой был лед он держит в руках
    географию всех наших комнат квартир и страстей и белый тигр
    молчит и синий дракон поет он вылечит тех кто слышит и может
    быть тех кто умен и он расскажет тем кто хочет все знать
    историю светлых времен. Где это? За линией горизонта, там, где
    маятник Фуко превращается в Новый Символ Веры города, не
    успевшего стать символом постмодерна. Горячий песок притягивает
    пятки, дарит наслаждение присоединения к земле в этой точке
    бесплатно, чтобы в иных песках взять положенную цену.
    Отрезанная голова, сумасшедший член, плутовской роман в награду
    царевне за обжигающий взор и возбуждающий аппетит танец.
    Некоторые утверждают, со злобной пеной у рта, что Генри
    Миллер вряд ли смог быть другом Иоанна Богослова.
    «Да-а-а, месье де ла Палисс был еще жив за четверть часа
    до смерти», — с язвительной усмешкой на губах высказался Иоанну
    в городской библиотеке Вифсаиды Андрейка, сын Ионин. Ровесник
    Иакова, Андрейка где-то читал, что добро и зло — всего лишь
    сестры, больные стихами Сапфо, розовый и черный — их цвета, с
    помощью которых они могут отравить любое мгновение; ему
    нравились книги с потаенным умыслом; но, по сути, никто из них
    еще не умел читать. Вскоре они смогут в этом убедиться, когда
    Он на 50 день после Своего Светлого Воскресения пришлет им
    книгу Энтони Берджесса. Именно в этот день, когда из книги
    Берджесса откроется истинное значение имени Моцарта, Кифа
    осознает всю бесполезность деления Божьих тварей на чистых и
    нечистых.

    II. Патология

    Бежать.
    Бежать пока ты еще.
    Открыть врата сквозь провалиться, где есть выход.
    Способность дышать спасти, не захлебнувшись гноем
    безысходности. Обрести второе дыхание, где-то за чертой. Его
    лицо, искаженное мукой, сигарета, отвисшая нижняя губа. Любовь,
    не любовь — все позади. Только мука и жар в груди. Испепеляющий
    жар там, где еще вчера…
    Минутами отступало и он глотал воздух, дурея от жары
    внешней и внутренней. Обида и нервная перегрузка. Рука об руку
    до невозможности смотреть на знаки хладности рассудка. Они
    отступили под ударами мучительных мыслей. Они бежали, унося
    свою равновесную прелесть.
    Чтобы не сойти с ума: на улице предвечерний поток, он
    нырял в него и пытался вынырнуть в тихих заводях, где
    характерные лица для тихих заводей пережевывали мысленную и
    немыслимую жвачку на отмелях рядом с домами, равнодушно взирая
    в его глаза, горящие и ненавистные. Он читал о них и знал их
    имена, что отвлекало и спасало на миг. Но следом сквозь пальцы
    ползла дрожь, возвращая и возвращаясь. На круги своя.
    С уст срывалась горячая молитва, но вера оставила его.
    Лишь бег и вечер в серой маске серых лиц таких же, как твое.
    Убить боль. Не могу. Господи!.. Богохульство скалилось в
    глубине мозга, приглашая на танец. Увидеть ее. Чтобы убить?
    Чтобы. Убить. Клинок под сердце и резким движением вверх. За
    тем мой черед. Не сможешь. В горячке смогу. Кто-то отшатнулся,
    испугавшись вечером безумства его глаз. В глазах — зеркало, и
    смерть переходит через глаза. В глазах похоронен весь мир,
    поэтому их закрывают у мертвецов. Тишина мертвецкой — твоя
    мечта сейчас. Напиться. Зайти к Ящеру и махнуть в кабак. Больше
    нет сил, нужен кто-то рядом. Обязательно кто-то рядом.
    Рядом скакала в классики Дерьмовочка.
    — Хай, Птенчик! — заорала она, заприметив среди прочих его
    искореженный лик.
    — Привет, — тихо ответствовал он, подбираясь осторожно к
    ней ближе и ближе. Может быть она утешение? Ужасное, с косичкой
    в двадцать лет.
    — Ты что, весь в печали? А-а, понимаю: Каллипига, — и
    Дерьмовочка вывернула свою рожицу в чудную гримасу понимания и
    сочувствия. — Красива и стройна. Овен режет Овна, будет меньше
    говна.
    Колокольчиками зазвучал ее смех. «Будет меньше говна», —
    повторила она радостным эхом, возобновляя игру в классики.
    — Брось все. Пойдем со мной.
    Остановилась, посмотрела и вдруг заговорила с жаром.
    — Птенчик, я предупреждаю тебя, что вы не подходите друг
    другу. Вы одноименны. Вы похожи друг на друга, как две капли
    мертвой воды. Двое ублюдков-садомазохистов. Хлысты. Все, что
    тебе надо — это моя любовь, Птенчик. Посмотри! Ведь я
    прекрасна, как тысячу уродин Джиаконд. Понюхай! От моего тела
    воняет помойкой, но в душе — аромат strawberry fields forever.
    В моих глазницах покоится чувственность великосветской дамы
    перед закатом, когда солнце стучится в крышку гроба, словно
    шаман, вызывая возбуждение и предательские капельки пота на
    носу. Ты помнишь! Как нам было хорошо в «Свинстве». Ты писал
    свои дешевые стихи с претензией на гениальность, а я сочиняла

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

  • РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

    Новая библейская энциклопедия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

    Спасения, возможного лишь на стезях, начертанных Адонаи пред
    взорами способных видеть». Тут уж не сдержался Иоанн: «И в
    самом деле, наш народ спит и видит себя в роли невесты
    собственного Бога. Сплошная родня по эту и по ту стороны
    Трансцендентного. Во мне Он милостив, Матфей — Его лучший
    подарочек (кому только?), с Марком все понятно, он —
    коллаборационист, Лука — вне подозрений, и потому, он прав,
    надо идти на улицу. По крайней мере, свежий воздух сейчас
    необходим каждому из нас».
    Злые языки болтают, что первым встречным оказался отнюдь
    не плотник из Галилеи по имени Иешуа. Как бы то ни было, но
    четверо друзей сошлись во мнении, что наиболее приличествующим
    Именем для Мессии может быть только Иешуа.
    Идея совместного творчества продержалась недолго. Раскол
    проистек из злобного шипения Луки, взбешенного низменным стилем
    сотоварищей. Прежде чем хлопнуть дверью, он воскликнул в
    сердцах: «Да поймите вы, олухи! Алмаз события должен
    превратиться в бриллиант повествования, иначе вся наша затея
    теряет какой-либо смысл». Следом откололся Иоанн, будучи
    врожденным оппортунистом, он считал, что мир можно познать
    только через врата двусмысленности, текст, лишенный нескольких
    уровней понимания, казался ему нелепой шуткой из букваря. В
    результате его достали обвинениями в том, что он нагло пытается
    превратить Книгу Жизни в философско-символическую криптограмму.
    Дольше всех продержались вместе Марк и Матфей, но и они в итоге
    решили разъединить свои усилия, дабы, подвел итог Марк, каждая
    буква Заповедного Имени обрела новое, свойственное только ей,
    отражение своего сияния, рожденного из первичной абсолютно
    бескачественной и неопределимой бесконечности, которой был Он.
    Однако, нельзя сказать, что период коллективного созидания
    минул совершенно зря, ибо за это время четверке удалось
    разработать некий остов, на который они теперь могли нанизывать
    организмы собственных словесных измышлений.
    Увлеченные работой, да и разругавшись, друзья не виделись
    несколько месяцев. Свидание после столь долгой разлуки было
    бурным и чувствеобильным. Матфей от радости плакался в жилетку
    Иоанну и хвалился своими мессианскими экзерсисами, Марк бредил
    цитатами из Торы и Пророков, которыми он ловко жонглировал в
    своем повествовании, Лука пытался, правда, большей частью
    неудачно, распространяться на счет эталонов литературного
    стиля, Иоанн молча тянул вино и блаженно улыбался. Тогда же
    удивительно легко сошлись во мнении, что четыре рассказа о
    Мессии должны быть преданы огласке одновременно, как
    четырехсоставной мистический свод, соответствующий структуре
    тетраграмматона. Без серьезных споров договорились и о названии
    (трое — «за», один — «воздержался», конечно же, Иоанн):
    БЕСОРА4. В последствии Иоанну удалось добиться небольшого
    видоизменения названия, или, точнее, названий:
    Бесора от Матфея
    Бесора от Марка
    Евангелие от Луки (выяснилось, что Лука после раскола
    решил воспользоваться для своего повествования богатством
    классического языка)
    Бесора от Иоанна.
    Ожидали того друзья или нет, но вокруг их творений, после
    того, как они были представлены на суд читающей публики, в
    весьма короткие сроки образовался замкнутый круг почитателей,
    внутри которого пребывали и многие действующие лица,
    упоминаемые в Бесорах. Во-первых, шелухим, или, согласно Луке,
    апостолы, которых вместе с Матфеем и Иоанном было двенадцать
    (друзья договорились, что двое из четверых станут участниками
    описываемых ими событий: жребий пал на Матфея и Иоанна);
    во-вторых, большинство упоминаемых в текстах женщин, а также
    некоторые из мужчин (такие, как Иосиф Аримафейский, позже
    написавший блистательную повесть о Граале, его друг Никодим,
    Лазарь и другие). Ходили слухи, что в личной библиотеке
    прокуратора Иудеи хранилось два экземпляра рассказа Луки, один
    — на греческом, другой — на латыни, и что будто бы перевод на
    латынь сделала жена прокуратора. Но слухи слухами, а вскоре
    события, связанные так или иначе с Бесорами, стали приобретать
    странную окраску, впитывая в себя как губка цвета призраков и
    эпидемий чумы.
    Первые известия приползли гнусными аспидами из Сирии. По
    дороге в Дамаск некто Савл — личность небезызвестная в
    оккультных кругах Иерусалима — неожиданно ослеп и, будучи
    погруженным в непроницаемую тьму, слышал голос Иешуа, который
    поведал ему магический рецепт возвращения зрения любому, кто
    уверует в Него. Добравшись до Дамаска, Савл остановился в доме
    Анании, колдуна и прорицателя, где чудесным образом исцелился
    от своего недуга и в течении многих дней исцелял других
    несчастных, срывая с их глаз пелену и изгоняя из их сердец
    страх перед богами мрака. Деятельность Савла была настолько
    успешной, что местные врачеватели положили непременно убить
    его. Однако благодаря защитной ауре крестного знамения (секрет
    коего был поведан в пророческом сне Ананию архангелом
    Гавриилом) и помощи новых друзей ему удалось бежать. Под
    покровом ночи сообщники спустили его в корзине с городской
    стены.
    После того, как Савл с пеной неведомых молитв у рта прибыл
    в Иерусалим, события понеслись стремительным истечением в
    Преисподнюю, где беднягу Велиала уже теснил новый претендент на
    должность архонта мира сего — Dear Boy Satan.
    Первым делом Савл, влекомый отблесками мистического
    озарения, представшего в виде огненной сферы, разрежающей
    дыханием своих лучей невероятно сжатое пространство мрака,
    навестил Шимона. Простой торговец рыбой из Капернаума, Шимон,
    благодаря Бесорам, теперь смог открыть свое дело в Иерусалиме.

    На вывеске его лавки значилось: «Шимон Кифа — ловец рыбы и
    нужных человеков. Посредническая контора и торговля всем
    необходимым». О чем беседовали Савл и Шимон, осталось тайной,
    но на следующий день оба с необычайным рвением приступили к
    проповеди мессианского учения Иисуса Христа (да-да, именно так
    в греческой транскрипции), к тому же Савл гордо величал себя
    Павлом, а Кифа — Петром, чем они всколыхнули волны энтузиазма
    среди многочисленных прозелитов.
    Когда четырем друзьям стало известно о проповеди Петра и
    Павла, они сильно возмутились. Матфей кричал о нарушении
    авторских прав, Марк ругался словами чернокнижных заклинаний,
    Лука брезгливо дергал руками, Иоанн недоверчиво взирал на своих
    друзей и угрюмо шептал: «Пал, пал Вавилон, великая блудница,
    сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу».
    На разведку решили послать Луку, предварительно
    договорившись вечером встретиться для координации дальнейших
    действий. Вечером Лука не пришел. На следующий день Матфей
    встретил его в обществе Петра в одной из синагог. Лицо Луки
    было просветленным: он с восхищением взирал на Петра и с
    нежностью — на внимающих проповеди; Матфей не посмел к нему
    подойти, он вспомнил свои ночные кошмары и едва не заплакал.
    Следующим от брега трепетной дружбы отчалил Марк.
    Напоследок, сцеживая сквозь зубы гнилостную патоку ненужных
    слов, он проинформировал бывших друзей: «Апостол Павел
    пригласил меня сопровождать его в миссионерском путешествии по
    Средиземноморью, которое он предпринимает с единственной целью
    — сделать достоянием как можно большего количества людей
    истины, заключенные в Бесорах». На что Иоанн радостно заметил:
    «Ишь ты, нас уже тринадцать!» Увы, он ошибся. В то время, как
    ветер великого будущего расправлял золотистые паруса корабля
    Марка, на дереве в Гефсиманском саду уже болтался страшно
    изуродованный труп Иуды Искариота с тридцатью серебряниками в
    кошельке, прикрепленном к гениталиям повешенного.
    Именно после известия об этом ужасном преступлении Лука
    убедил Матфея внести дополнения в XXVII главу своего
    повествования, что окончательно взбесило Иоанна. Демоны ярости
    ворвались в его душу, сплетаясь друг с другом в хороводе
    огненных видений, и в центре этой злокачественной круговерти
    полуистлевшим листопадом погибала его Бесора.
    Больше всех испугался Петр. С неизбывной тоской во взгляде
    он выслушивал сообщения учеников о неистовом Иоанне, громившем
    с безжалостностью праведника, ослепленного великолепием истины,
    столь многотрудное здание Новой Веры. Оставаясь в одиночестве,
    Петр пытался спастись от предчувствий чего-то склизкого и
    одновременно жуткого до резей в желудке за непроницаемой для
    внешнего света завесой опущенных век, но как только он закрывал
    глаза, из недр внутреннего мрака извергался образ Иоанна. В
    пульсирующих потоках отвращения Петр наблюдал, как с медленной
    навязчивостью неизбежного, из раскаленного, словно кузнечная
    печь, рта Иоанна выползает Слово, тут же превращаясь в Стрелу с
    багряным наконечником. И не было сил и возможности скрыться
    где-либо от ее разящего острия — только открыть глаза, дабы
    развеять внутренний мрак двумя струями ядовитого света. «Я
    готов вновь трижды отречься», — бормотал дрожащими губами Петр.
    Спас его от черной меланхолии, срочно вернувшийся из
    миссионерской поездки, Павел.
    По возвращению в Иерусалим Павел застал местную церковь в
    состоянии, близком к плачу Иеремии. Первейший из столпов ее
    скрывался в притонах, где-то на окраинах города, причем среди
    учеников была весьма популярна версия, что им овладела
    постыдная страсть, требовавшая уединенности и погружения в рой
    характерных видений, отнюдь не способствующих росту духовного
    мастерства. Сами же ученики погрязли в растерянности, и лишь
    один несгибаемый Иоанн брызгал слюной гнева в Храме и многих
    синагогах по всей Иудеи.
    Павел нашел весьма простой и действенный выход из
    сложившейся ситуации. Он написал донос на Иоанна, который
    вместе с ним подписали еще несколько апостолов, и переправил
    его с помощью верных людей в канцелярию прокуратора Иудеи.
    Через несколько дней Иоанна арестовали и, после допроса на
    месте, отправили под стражей в Рим для дальнейшего
    судопроизводства в коллегии понтификов. Там он был подвергнут
    допросу с пристрастием и после признания своей вины сослан на
    остров Патмос.
    Все эти события дурно отразились на психике Иоанна. Его
    стали мучить галлюцинации, которые, взаимодействуя между собой,
    соединялись в смердящем естестве Левиафана, бороздившего
    пылающее море под наименованием Жажда Мести. Вместе с Иоанном
    на остров прибыл и юноша по имени Прохор. Он был одним из самых
    молодых и перспективных учеников Петра, но однажды угодил в
    ловушку причудливой образности речи Иоанна и с тех пор
    неотступно следовал за своим новым проводником по лабиринту
    тайных умыслов и сокровенных знаков. С первых дней ученичества
    у Иоанна Прохор возымел привычку записывать поразившие его
    воображение словесные конструкции, возводимые учителем; а
    затем, уединившись, он предавался сладостному наслаждению,
    представляя себя посредством декламации записанного демиургом,
    ткущим словесную материю, отягощенную злом. На острове это
    невинное увлечение Прохора стало приобретать все более и более
    форму болезненного пристрастия.
    Патмос служил местом ссылки всех тех, кто так или иначе
    представлял угрозу, с точки зрения коллегии понтификов,
    государственной религии. Учитывая, что официальный религиозный
    культ в Риме являл собою некую воронку, всасывающую внутрь себя
    большинство местных культов, процветавших на территориях,
    покоренных римскими легионами, то становится понятным, что на
    остров ссылали в основном неудачников, ставших жертвами или
    внутрисектантских разборок, или сфабрикованного обвинения в
    ереси. Одним словом, на Патмосе Иоанн угодил в родственную
    среду.
    Весьма быстро Иоанн занял ведущее место в обществе
    ссыльных, больше того, вскоре к нему зачастили многочисленные
    паломники с большой земли. Однако, то ли по причине

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

  • РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

    Новая библейская энциклопедия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

    грешников из компьютерных камер, долбили полы и стены в поисках
    проводов, дабы затем их перерезать. Проявленному ими
    революционному фанатизму мы обязаны многими разрушениями,
    совершенно бессмысленными с точки зрения здравого рассудка.
    Имена их официально преданы проклятью, но те, кто в унисон с
    властями горько оплакивает ущерб, нанесенный их безумным
    рвением, забывают о двух известных вещах. Во-первых: Ад
    огромен, и поэтому любой ущерб, причиненный ему грешником,
    будет всегда ничтожно мал. Во-вторых: все келии и компьютерные
    камеры похожи друг на друга, как две капли воды, и где бы
    грешник не погружался в пучину virtual reality, его неизменно
    ожидают зубоскальство и издевательства сверхмозга.
    Известно и другое заблуждение того времени: Черный Союз. В
    некотором забытом Сатаной и грешниками месте существует секта,
    члены которой не нуждаются для поддержания своей греховности в
    услугах сверхмозга. Они по собственному разумению совершают
    грехи, за что несут наказания согласно принятого в их среде
    прейскуранта. Было предпринято множество попыток обнаружить
    Черный Союз, как путем логических дедукций, так и путем
    воссоздания и реставрации идеи. Еще до недавнего времени можно
    было встретить стариков, подолгу прячущихся в уборных, где они
    с помощью мастурбации пытались обрести свободу в грехе. Не
    стоит говорить, что и эти поиски завершились разочарованиями и
    надеждой.
    Надежда: я догадываюсь, кто нам подкинул эту чертову
    надежду… да-да, именно он. И не смотря на это я готов
    вцепиться в нее зубами. Однажды я видел прекрасную деву в
    воинских доспехах, ее сопровождал огромный черный пес — у них
    были одинаковые глаза алого цвета. Дева сказала мне и ее слова
    навсегда остались в моем сердце: «Если грешник должен
    встретиться с ночью, то пусть это будет ночь сохраняющего
    ясность отчаяния, полярная ночь, бодрствование духа, могущее
    стать источником чистого белого сияния, которое обрисует
    очертания всех предметов мира зла в свете разума». Именно в тот
    момент я понял, что надежда существует — вот она прекрасная
    дева с адским псом, и в то же время, что надеяться грешнику на
    что-либо совершенно бессмысленно и глупо. Осознание этого
    дуализма еще больше увеличивает мои страдания.

    Схолия к «ТОФЕТУ»

    Трогательная толпа мальчиков, облаченных в липкие цвета
    ненависти и истошных воплей. Новые сюрреалисты, которые
    моделируют хаос по строгим законам симметрии. Внешнему уродству
    должно обязательно соответствовать внутреннее уродство:
    эсхатологический романтизм. Время де Бержераков и К закончилось
    — они смогут вернуться только после Судного дня. Монотеизм
    обрел новый статус, отныне он устремлен в бесконечность
    перевоплощений. Бывшие люди, погрязшие в скорбном величии,
    провозгласившие себя через боль отчуждения
    полубогами-полудемонами сидят возле мерцающих экранов, пытаясь
    с помощью математически выверенного безумия выстроить свою
    версию иудейско-христианской цивилизации, но призраки эллинизма
    смущают их взоры своей греховной притягательностью. Запершись в
    мрачных келиях познания добра и зла, отгородившись от
    увядающего мира возможностью стать повелителями неизведанных
    просторов, они слышат под сводчатыми потолками звуки диких
    тимпанов, страстно манящих их в бешенную круговерть пляски
    вакханок, сатиров и бассарид. Но языческий карнавал в сознании
    новых Фаустов всего лишь призрачное видение, поэтому, как они
    не стараются распознать откуда льются звуки, их взоры все одно
    различают в темноте келий лишь пыльные сундуки с алхимическим
    хламом и гигантских крыс-мутантов, шныряющих из угла в угол в
    поисках кайфа. Конечно же карнавал существует и в этом мире,
    более того, здесь он наполнен хрестоматийным смыслом,
    исповедующим интертекстуальность, лабиринт и monde a l`envers
    («мир наоборот»). Однако последствия его совсем иные, чем в
    экологически чистом мире козлоногих сатиров и похотливых
    вакханок. Свита Диониса способна растерзать Пенфея, но она не
    способна устраивать факельные шествия, короновать психопатов и
    палачей, ей чужда атмосфера гнетущей тоски — все то, чем по
    праву гордится карнавал нового Средневековья.
    «Бог умер!» — скандируют ряженные всех мастей и конфессий;
    сам Сатана не разберет у кого из них под маской злобный оскал
    интеллектуала, а у кого — обворожительная улыбка неандертальца.
    Смокинг и бабочка спят в одной постели с коричневой рубашкой и
    перстнем «Grinning Undertaker»2. Вавилонское кровосмешение
    сублимаций, политических убеждений и религиозных инстинктов.
    Хаос, возомнивший себя строжайшим ordo, и надо признать, что
    для этого у него есть все основания. Ибо ткань его
    бесформенного тела сплетается из множества атомов, структура
    которых зиждется на граните возведенной в ранг абсолюта
    иерархии. Атомы же эти, не смотря на всю свою ненависть друг к
    другу, удерживаются в единой клетке жизненного пространства
    благодаря воздействию готического монстра, имя которому — тоска
    по Универсуму. В первой своей жизни средневековый человек еще
    не освоил тождественность понятий — Универсум и Эго, добравшись
    до следующей инкарнации через скорбные поля анархии и
    индивидуализма, он осознал, что только солипсические одеяния
    способны придать Универсуму очарование божественности. Всеобщий
    рай будет раем именно для его создателя, остальные обитатели
    будут жить под прессом угрозы изгнания за ту или иную
    провинность. Первородный грех, как его трактует Господь Саваоф,
    в каком-нибудь Эдеме от Адама или, например, от королевы
    племени Иеху не потянул бы даже на то, чтобы быть замеченным,
    не говоря уже о том, чтобы пугать им перед сном детей. Смею
    предположить, что и сам Иегова подвизался на стезях творения,

    преследуемый единственно желанием создать мир, в котором его
    злоба и прихоти рождали в ответ благодарственную молитву и
    поиски истины. В его мире человек осужден на участь специалиста
    по семиотике, копошащегося денно и нощно в гербарии засушенных
    сигнатур3.
    Все бы ничего, ведь до того терпели, да к тому же с
    мазохистским рвением — вспомним хотя бы восхищения Камю по
    поводу абсурдности бытия: «Подлинное же усилие … заключается
    в том, чтобы как можно дольше удерживать равновесие и
    рассматривать вблизи причудливую растительность этих краев.
    Упорство и прозорливость являются привилегированными зрителями
    того нечеловеческого игрового действа, в ходе которого
    репликами обмениваются абсурд, надежда и смерть». Но, увы, мы
    уже отряхнули с обуви прах экзистенциализма и вступили усталой
    походкой странствующих монахов в город, где на центральной
    площади новые обыватели, заключив тела и души в компьютерные
    доспехи, содрогаются в апокалипсических конвульсиях
    перерождения: Бог умер! Да здравствуют боги!
    Со злобными усмешками а ля Франкенштайн люди смотрят в
    сторону небес: под их одобрительные возгласы (а вот и не будем
    грешным мясом в Судный день!) таран virtual reality
    стремительно приближается к райским вратам, вот только бы не
    запамятовать в безумстве полета (читай: творения), что все это
    весьма напоминает интродукцию к увлекательнейшей компьютерной
    игре под рабочим (ибо она только разрабатывается) названием
    «Apocalypse now», где главное действующее лицо — киборг-убийца.

    СЕРДЦА ЧЕТЫРЕХ

    В речи нет ничего иного, кроме различий.
    Ф. де Соссюр

    Первого звали Матфей: его прошлое было укутано сумраком
    снов, в котором угадывался звон монет, падающих в золотом
    ореоле сквозь загустевающую темноту; он кричал по ночам, его
    видения наполняли усталые люди, чьи лица скрывала завеса
    размытости, вселявшая предчувствие ужаса и начала чего-то
    таинственного. Вторым был Марк: молодой человек, искавший для
    своего ума убежище в путанице, порождаемой различными мидрашами
    на Тору, ибо, как он любил повторять, мир — это бесчисленное
    количество комбинаций букв Торы, в которых он пытается обрести
    свою естественную форму. У третьего было имя Лука: к которому
    он сподобился прибавить неплохое образование и пристрастие к
    апокрифам, облачавшим истину в одеяния лжи и тайны. Четвертый,
    по имени Иоанн, лишь иногда навещал трех друзей: как правило, с
    сосудом вина и усталым блеском в глазах, созданных для огненной
    слепоты; он всегда удивлял друзей тем, что пренебрегал
    очевидным, трактуя его лишь как плохо сработанный покров над
    истинной жизнью.
    Первым проговорился Марк: «Если не быть предвзятым, —
    сказал однажды он, закатывая глаза и делая многозначительные
    паузы, — то предсказания пророков о Мессии невозможно сложить
    даже в геометрически правильный лабиринт». Продолжил Лука: «Что
    говорить, они даже не могут сойтись в едином мнении о Его
    Имени. Моисей утверждает, что Иаков в беседе с Иудой называл
    Его Шилох; Исайя, обращаясь ко всему дому Давидову, предрекает,
    что нарекут имя Ему Эммануил. Многие же малодушно
    отмалчиваются». «Их легко понять, — отозвался Иоанн. — Каждый
    из них был в плену откровений своего времени. Более умные и
    робкие намекали на возможность тех или иных событий и не более
    того, те же, кто прочно освоил науку посредничества между
    Адонаи и людьми, затевали всегда опасную игру с именами. У
    самого Иакова было два имени…» «И четыре жены», — вставил
    Матфей.
    Больше всех кипятился Марк: «Иоанн, так по твоему какое
    Имя должно указывать на Мессию?» «Марк, я неоднократно
    подчеркивал, что пасьянс с именами, — холодно отвечал Иоанн, —
    может привести к совершенно противоположным результатам, чем
    те, которые ты жаждешь достичь в ходе игры. Все знают, что из
    4-х знаков возможно сложить 24-е различные комбинации, но, кто
    знает каков будет результат, если материалом для перестановок
    послужит тетраграмматон. К тому же 2 и 4 в сумме дают 6 — число
    неразгаданное и исполненное злого умысла».
    К разговору вернулись через несколько дней при следующих
    обстоятельствах. Изрядно выпивший Матфей, до того молча
    поглощавший спиртное, неожиданно вскочил на ноги и вроде бы
    обращаясь к самому себе, но так, чтобы все слышали, изрек:
    «Если мы смогли осознать себя народом, постигая Книгу, то и
    Мессия сможет явиться, только прочитав историю своей жизни в
    Новой Книге. Это, как в случае с магией, должно быть
    произнесено вслух, чтобы оно имело силу». В «насыщенной винными
    парами атмосфере гипотеза Матфея произвела эффект
    электрического разряда, от которого возгорелся пожар
    анекдотических сюжетов, заумных резюме, возвышенных
    издевательств, изощренных аналогий и грубых аннотаций,
    безудержного бахвальства и жажды соперничества с Самим. Иоанн
    не был в тот день с друзьями, поэтому он не видел, как ближе к
    утру они, обнявшись, горланили разбитную песню, которую то и
    дело прерывали икающе-петушинные всхлипы Матфея: «Ноль-ноль,
    Голем!»
    В начале решили работать над биографией будущего
    Избавителя сообща. Из всех только Иоанн отнесся к проекту со
    сдержанным оптимизмом, его сознание чуралось исторически
    выверенного хода событий. Прежде, чем приступить к нанизыванию
    жемчужин фактов на нить предначертания, долго спорили об Имени.
    По всей видимости, давнишний спор на этот раз завершился бы
    дружеской потасовкой, ибо было много страсти и вина, и мало
    логики и трезвости суждений, если бы в момент наивысшего
    кипения трехсторонней аргументации (уклонист Иоанн и здесь
    предпочел воздержаться от прямого участия в диспуте) Лука не
    выкрикнул вполне трезвую мысль: «Пойдемте и вопросим Имя у
    первого встречного! — Когда все замолкли, он продолжил — Любое
    из имен сынов Израилевых так или иначе интерпретирует идею

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

  • РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

    Новая библейская энциклопедия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

    Александр Быстровский.
    Новая библейская энциклопедия

    БОГ

    Есть только пустота.
    Пространство, время, смерть, любовь
    Сплетаются, даруя пустоте предназначенье
    Обманывать людей
    Тенями слов и призраком видений.
    Она верховный абсолют.
    Ничто не может быть так совершенно,
    Как пустота, хранящая в себе
    Любой из символов — от розы до огня.
    Я вижу в ней свое предначертанье:
    Блеснуть, как безнадежностью объятая звезда,
    На небосводе черном, бесконечном.
    Упасть и раствориться в пустоте,
    Объемлющей все небосводы и надежды.

    ТОФЕТ

    (из неизвестного Борхеса)

    Ад — некоторые называют его virtual reality — сплетен из
    огромного, возможно, бесконечного числа круглых келий, лишенных
    всякой вентиляции. Убранство келий неизменно: унылая серая
    стена, в которой друг против друга находятся две двери: одна
    ведет в уборную, другая — в общий коридор, если пойти по нему,
    то можно обнаружить другие келии или навсегда заблудиться в
    бесчисленных переходах, извивах и лестницах; в центре келии
    находится устройство, благодаря которому каждый из нас знает,
    что он пребывает в Преисподней. Рядом с кельей, в коридоре —
    телеэкран, удваивающий ваши мучения. Телеэкраны внушают
    грешникам мысль, что муки Ада не бесконечны (если они
    бесконечны на самом деле, зачем это удвоение?); я же уверен,
    что в телеэкранах скрыта сатанинская насмешка и обещание
    бесконечности удвоения, утроения и т.д. мук… Розовый свет
    исходит из двух отверстий в полу келии, он никогда не гаснет.
    Часто звучит музыка, самая разнообразная: Орф, Стравинский,
    Шостакович, Моцарт, Morbid Angel — это то, что я помню, но мне
    никогда не удавалось установить источник музыки: всегда
    казалось, что она льется ото всюду, врываясь даже в virtual
    reality, даруя хоть какое-то подобие облегчения.
    Как все грешники, в самом начале моего пребывания в Аду я
    много путешествовал. Пусть это, кажется теперь парадоксальным,
    но это было паломничество в поисках все новых и новых
    удовольствий, я бы сказал удовольствия удовольствий; сейчас же
    все минуло и я лишь верный раб своих мучителей. Когда я
    совершенно утрачу способность сопротивляться и растворюсь в том
    иррациональном мире, что дарил мне в начале столько
    удовольствий, а после — настоящих мучений, то, увы, это еще не
    будет означать конец всему. Ибо, став одним из едва заметных
    предметов мира, созданного на основе синтеза математики и
    ужаса, я приду в кошмары другого грешника и так до
    бесконечности. Ведь я уверен, что Ад не имеет предела.
    Прагматики приводят доводы, что круглые келии — это наилучшая
    форма для создания атмосферы абсолютной безысходности. Они
    полагают, что любая комната, в которой были бы углы, вселяла бы
    в нас уверенность и надежду. (Гадалки и шаманы уверяют, что во
    время сеансов им часто грезится шарообразная пустота черного
    цвета с круглым компьютером, бесконечный дисплей которого
    заполняет эту пустоту; их свидетельства сомнительны, речи
    неясны. Этот компьютер — есть Сатана.)
    Я уже упоминал, что в центре каждой келии находится
    некоторое устройство. Это компьютерная камера, едва превышающая
    средний рост грешника. В камере очень удобно лежать: вы
    нажимаете на кнопку, и вас начинает поглощать, засасывая внутрь
    бешеного круговорота, огромная воронка, стены которой играют
    мириадами цветовых оттенков и отблесков. Я знаю, что от каждой
    камеры, где-то под полом, в стенах идут провода, единой
    пуповиной связывающие-перевивающие грешников и сверхмозг,
    повелевающий нами. В созданной мной (или им?) реальности он
    предстает грязным бесформенным чудовищем, заставляющим меня
    совокупляться с животными. Я ненавижу его, но мне всегда
    хочется быть рядом с ним. Нам всем всегда хочется быть рядом с
    ним.
    Прежде, чем сделать вывод (что, несмотря на необоснованный
    оптимизм, возможно и есть самое главное в этой истории), я
    хотел бы напомнить некоторые фундаментальные положения.
    Во-первых: Ад когда-то не существовал. Пускай сейчас это
    кажется нереальным, но сохранились свидетельства, и им можно
    доверять, что было время, когда люди предпочитали келии в форме
    прямоугольника или квадрата, они коллекционировали книги и, в
    конце концов, умирали. Однако их на протяжении многих поколений
    с удивительным постоянством терзал один вопрос: может ли
    человеческая жизнь иметь смысл, если мир создан кем-то другим
    (даже если этот кто-то другой несоизмеримо более
    могущественный, чем человек)? С самого начала легко было
    предположить, что рано или поздно человечеству надоест
    выдумывать себе богов в оправдание непознаваемости мира, и оно
    возжелает присвоить титул творца сущего. С изобретением
    компьютера эта идея получила решающее развитие. Именно тогда
    было провозглашено, что каждый человек имеет право создать свою
    бесконечную вселенную, населить ее своими мирами и наполнить
    собственным смыслом. Людей охватила эйфория, были забыты

    прежние распри, теперь каждый мог осуществить любую самую
    кошмарную мечту. Человек стал стремительно изменяться, а вместе
    с ним и инструмент, с помощью которого он созидал новую
    реальность. На первых порах искусственный интеллект держался в
    тени, исполняя роль младшего компаньона в человеческих играх,
    затем он преобразился в лучшего друга — незаменимого в
    повседневных делах и очень удобного в общении, после — его
    власть над людьми стала безграничной. Благодаря ему человек
    отвык от прежней пищи и прежних снов, отказался от семьи и
    вступил на стезю греха.
    Во-вторых: существует единый сверхмозг, электронный
    владыка Ада. Однажды появились еретики, утверждавшие, что нет
    общего для всех Палача, а у каждого имеется свой
    демон-мучитель. Не известно, что было главным в этом учении —
    философская подоплека или завуалированный призыв к действию
    (как будто тени могут изгонять бесов), но согласно преданию,
    которое донесли до нас вирусы памяти, в начале истории Ада
    имелось множество локальных групп грешников, находившихся во
    власти отдельных компьютеров. В каждой группе царили свои нравы
    и свои пытки. Отец мне рассказывал, что встречал секту, члены
    которой пытались возродить искусство книгописания. Ценой
    невероятных усилий им удалось написать одну-единственную книгу,
    состоящую из трех букв — IBM, повторяющихся в разном порядке от
    первой строчки до последней. Я лично знал грешника, чьи предки
    владели ремеслом гиперроманистов, но высокое искусство
    традиционного повествования, по всей видимости, утрачено
    навсегда (моя неуклюжая попытка не в счет).
    За эрой раздробленности последовала эра трех империй. Во
    главе каждой из империй стоял мощный искусственный интеллект —
    прообраз будущего сверхмозга. До сих пор в наименованиях
    различных частей Ада сохранились отголоски того времени. Так,
    грешники, живущие на западе, величают себя сатанистами, кроме
    того, они разделяются на ветхих и новых, те, что обитают в
    южных широтах, зовутся рабами Иблиса, а те, что на востоке —
    нараками (во времена триумвирата в их среде получило широкое
    распространение верование, согласно которому адские муки
    рассматривались как сотворение собственной психики каждого
    грешника без чьего-либо вмешательства извне).
    Лет пятьсот назад Преисподняя приобрела свой нынешний
    облик. И примерно в то же время одному гениальному хакеру
    удалось открыть основной закон Ада. Многократно взламывая
    компьютерную сеть, к которой были подключены камеры грешников,
    он пришел к выводу, что все пытка, как бы личностны и
    разнообразны они не были, генерируются сверхмозгом. Он же
    обосновал явление, отмечавшееся всеми исследователями: к
    каждому грешнику применяется свой род пыток, наиболее
    эффективно разрушающий мозг и психику. Исходя из этих
    неоспоримых предпосылок, я делаю вывод, что Ад всеобъемлющ и
    его обитатели подвергаются всем возможным видам пыток (число их
    хотя и огромно, но не бесконечно). Первоначально сверхмозг
    сканирует подсознание, определяя наиболее действенные методы
    воздействия на грешную душу (для этих же целей служит и игра в
    удовольствия), после… а после, собственно, и начинается Ад.
    Вас заставляют […]1
    Когда стало ясно, что Ад объемлет все пытки, первым
    ощущением была безудержная скорбь. Каждый чувствовал себя
    обреченным вечно тонуть в море страданий. Не было тайны,
    сокрытой в глубине психики, которую бы сверхмозг не извлек на
    поверхность и не применил для ужесточения страданий. Virtual
    reality стала единственно возможной реальностью, всепобеждающей
    и огромной, как боль. Все, что было вне ее — было не более, чем
    сон. В это время много бредилось об Апокалипсисах: визуальных
    программах, в которых разворачивались сцены последнего суда над
    каждым грешником и предвиделась трагическая судьба всего
    человечества. Огромное число жаждущих покинули обжитые кельи и
    устремились в разные стороны, гонимые напрасным желанием
    обрести свой Апокалипсис. Эти искатели с омраченными ликами
    брели по узким галереям от одной келии к другой, цеплялись
    обессиленными руками за поручни лестниц, изрыгали черные
    проклятия, пытались умереть, но все безрезультатно…
    Действительно, Апокалипсисы существуют (я видел их бесчисленное
    количество, не выходя из своей кельи), но те, кто отправился на
    поиски, забыли (или не хотели помнить), что предмет их
    вожделения — всего лишь частица бесовской игры под названием
    virtual reality. Поэтому для грешника шанс найти свой
    Апокалипсис или какой-то его искаженный вариант равен
    вероятности того, что сверхмозг способен вмещать в себя отблеск
    добродетели, другими словами, он равен нулю.
    Еще в то же время получили широкое распространение
    мистические теории, пытающиеся проникнуть в сущность
    сверхмозга. В некоторых из них (они хорошо известны и сейчас)
    поддерживается идея субстанциальной самодостаточности
    сверхмозга, провоцирующего грех ради наказания. Причина такой
    взаимосвязи скрывается в некой математической формуле, которая
    и является первопричиной всего того, что происходит в
    Преисподней, да и самой Преисподней в том числе (благодаря ей в
    незапамятные времена возник первый компьютер). Если будут
    изменены элементы этой формулы, то изменится и
    причинно-следственная связь: наказание будет порождать грех. В
    наиболее смелой теории говорится, что в результате изменений
    может возникнуть третье состояние, совершенно отличное от
    состояний греха и наказания.
    Минуло несколько столетий и на смену безысходному отчаянию
    пришла отдаленная надежда. Мысль, что в результате столь долгих
    и тщательных поисков ни один обитатель Ада не смог найти свой
    Апокалипсис, оказалась почти радостной. Нескольких дерзких
    грешников призвали всех оставить уныние и погрузившись в
    virtual reality попытаться совместными усилиями смоделировать
    Апокалипсис для сверхмозга. Что и говорить, они были сурово
    наказаны. Однако, легенды о них и сейчас весьма популярны среди
    подрастающих сатанистов.
    Иные, напротив, полагали, что прежде всего следует умереть
    вне virtual reality. Они врывались в келии, выбрасывали

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

  • КРИМИНАЛ

    Смерть в облаках

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Агата Кристи: Смерть в облаках

    Игнорировать эту телеграмму было бы неразумным. Вы внушили жене, что если
    она не скроет некоторых фактов, то или ее, или вас качнут подозревать в
    убийстве, коль уж, к несчастью, вы оба оказались в самолете во время
    совершения преступления. Когда же, встретившись с Анной, вы узнали о ее
    беседе со мной, вы заторопились еще больше. Испугались, что я узнаю правду
    от Анны, а может, думали, что она и сама начинает подозревать вас. Вы
    вынудили ее покинуть гостиницу, усадили в поезд, согласованный с пароходным
    расписанием. Там вы силой заставили Анну Морисо принять синильную кислоту и
    зажали в ее руке пустой флакончик.
    — Отвратительная ложь!
    — О нет! На шее Анны были синие следы пальцев.
    — Отвратительная, гадкая, гнусная ложь!
    — Вы второпях даже оставили отпечатки ваших; пальцев на флаконе!..
    — Вы лжете! Я был в пер…
    — А-а! Вы были в перчатках? Я полагаю, мсье, что это небольшое
    признание окончательно изобличает вас…
    Побагровев от ярости, с перекосившимся до неузнаваемости лицом, Гэйль
    кинулся на Пуаро. Инспектор Джепп, однако, опередил его. Схватив Гэйля за
    руки, Джепп громко и отчетливо произнес:
    — Джеймс Ричардс, он же Норман Гэйль! Вы арестованы по обвинению в
    преднамеренном убийстве! Должен вас предупредить, что все, сказанное здесь
    вами, будет внесено в протокол и использовано в качестве доказательств.
    Страшная дрожь сотрясала тело Нормана Гэйля. Казалось, он на грани
    коллапса.
    Двое констеблей в форме, за дверью ожидавшие приказа, вошли в комнату и
    увели арестованного.
    Оставшись наедине с Пуаро, мистер Клэнси в порыве исступленного
    восторга сделал судорожно-глубокий выдох.
    — Мсье Пуаро! — вскричал он.— Это самый поразительный случай в моей
    жизни! Вы были великолепны!..
    Пуаро, скромно потупившись, улыбнулся в усы:
    — Нет, нет! Здесь, бесспорно, есть и заслуги инспектора Джеппа. Он
    прямо-таки творил чудеса, когда доказывал, что Гэйль-это Ричардс! Канадская
    полиция уже давно разыскивала некоего Ричардса. Подозревали, что девушка, с
    которой тот одно время был близок, покончила с собой по его вине, причем
    некоторые детали и факты указывали на то, что это не самоубийство, а
    убийство…
    — Ужасно! — пролепетал мистер Клэнси, каким-то птичьим голосом.
    —Гэйль-убийца!—сказал Пуаро.—И как это уже не раз бывало, он был из
    тех, кто особо опасен, так как он привлекателен и нравится женщинам…
    Мистер Клэнси робко кашлянул:
    — Бедная девушка, эта Джейн Грей…
    — Да, я уже толковал с нею о том, что жизнь бывает очень жестока. Но
    девочке не откажешь в мужестве! Она сумеет преодолеть трудности.
    Пуаро машинально сложил в стопку газеты, разбросанные Гэйлем в его
    диком прыжке. В одной из газет его внимание привлекло какое-то фото. Это был
    снимок из колонки светской хроники: Венетия Керр в день скачек
    «разговаривает с лордом Хорбари и со своей приятельницей», — гласила
    подпись под снимком.
    Пуаро вручил газету со снимком мистеру Клэнси;
    — Видите? А через год, я уверен появится объ-явление: «Закончены
    приготовления, и вскоре состоится свадьба лорда Хорбари и Венетии Керр.» И
    знаете, кто устроил эту свадьбу? Мсье Эркюль Пуаро! И еще одну свадьбу я
    устрою!
    — Леди Хорбари и мистера Барраклоу?
    — О нет! Свадьбы подобных персонажей меня не занимают! — Пуаро
    доверительно наклонился вперед.— Нет, я говорю о свадьбе мсье Жана Дюпона и
    мисс Джейн Грей… Этим молодым людям я симпатизирую…
    Спустя месяц мисс Джейн зашла в контору мсье Пуаро
    — У меня есть причины ненавидеть вас, мсье Пуаро.—Она была бледна,
    под глазами темнели круги. Пуаро мягко обратился к девушке:
    — Что ж, дитя мое, если хотите, можете меня немножко ненавидеть. Но я
    уверен, вы предпочитаете смотреть правде в лицо! К чему вам призрачное
    счастье? В раю Нормана Гэйля вы прожили бы недолго. У таких, как он, есть
    застарелый порок: они привыкли избавляться от женщин…
    — О Норман…—грустно вздохнула Джейн. И, после паузы, добавила:-Я
    никогда в жизни никого уже больше не смогу полюбить…
    — Разумеется,—согласился Пуаро.—Эта сторона жизни уже навеки
    окончена для вас…
    Джейн, не уловив улыбки в его добродушной интонации, кивнула.
    — Мсье Пуаро,—сказала она,—теперь все, что мне нужно-это хорошая,
    интересная работа! Чтобы я могла забыть…
    — Я советовал бы вам, Джейн, поехать в Персию с Дюпонами. Это
    чрезвычайно интересно.
    — Но… переговоры с ними обо мне… Разве это были переговоры
    всерьез? Это не было только для… видимости?
    — Наоборот, дитя мое,—Пуаро покачал головой.— Я так увлекся в
    последнее время археологией и допотопной керамикой, что и в самом деле
    отправил нашим археологам чек с обещанным пожертвованием! Как я узнал
    сегодня утром, они весьма надеются на то, что вы присоединитесь к их
    экспедиции. Вы умеете рисовать?
    — Да. В школе я рисовала — и неплохо.
    — Отлично. Полагаю, путешествие доставит вам наслаждение.
    — Они действительно хотят, чтоб я поехала?
    — Даже рассчитывают на это.
    — Что ж…— подавляя вздох, сказала Джейн.— Уехать бы поскорее и
    далеко-далеко.— Ее лицо слегка зарделось.—Мсье Пуаро…—она взглянула на
    Эркюля с недоверием,—я была неплохим секретарем, не правда ли? Вы… Не
    будете ли вы так добры…
    — Добр?—притворно ужаснулся Пуаро.—Могу вас заверить, мадмуазель,
    что, если речь идет о деньгах, я — деловой человек! — Он казался таким
    обиженным, что Джейн поторопилась попросить прощения.
    — А теперь, я думаю,—помолчав, с облегчением сказала она,—мне лучше
    походить по музеям и хотя бы поглядеть на эти доисторические гончарные
    изделия…
    — Превосходная мысль!
    На пороге кабинета Джейн в нерешительности остановилась, затем

    вернулась.
    — Быть может, мсье, вы не были добры вообще, но, в частности, ко мне
    вы были очень добры!..—Она, искренне смущенная, чмокнула Пуаро в макушку и
    поспешно вышла.
    — О! Это очень мило! — сказал мсье Эркюль Пуаро.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

  • КРИМИНАЛ

    Смерть в облаках

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Агата Кристи: Смерть в облаках

    противоположном от кресла ¦ 2 направлении, после чего возвратился на свое
    место. Мои предположения казались невероятными, но мистер Гэйль, как
    выяснилось, мог совершить преступление. На такую мысль наталкивало меня
    содержимое его чемодана.
    — Моего чемодана? — изумленно спросил Норман Гэйль. Он выглядел
    крайне удивленным и озадаченным.—Я даже не помню, что в нем было!
    Пуаро добродушно улыбнулся Норману Гэйлю:
    — Подождите минутку. Я еще не добрался до этого. Я лишь пересказываю
    вам мои первоначальные догадки, так сказать, «черновик».
    Но продолжим. Теперь у меня было уже четыре человека, которые могли
    совершить преступление — с точки зрения благоприятной возможности: два
    стюарда, мистер Клэнси и мистер Норман Гэйль. И я принялся рассматривать
    дело с другой стороны, с точки зрения мотива. Ведь если мотив совпадет с
    возможностью,—убийца найден! Но-увы! Я не мог обнаружить ничего похожего.
    Мой друг инспектор Джепп обвинил меня в том, что я все чрезмерно усложняю.
    Напротив, я подходил к вопросу 6 мотиве со всей возможной простотой! Судите
    сами, кому пошла бы на пользу смерть мадам Жизели? Очевидно, на пользу
    неизвестной дочери, так как она унаследует состояние. Отыскался также ряд
    лиц, которые в определенной степени зависели от мадам Жизели или, скажем,
    могли зависеть от ее расположения, насколько нам было известно. Пришлось
    прибегнуть к методу исключения.
    Изо всех пассажиров самолета только один определенно и несомненно
    общался с Жизелью. Это была леди Хорбари. Ее мотивы были совершенно ясны.
    Накануне дня вылета она посетила в Париже мадам Жизель. Леди была в
    отчаянии. Мне стало известно, что у нее есть друг — молодой актер.
    Разумеется, актер легко мог разыграть роль американца и приобрести у
    антиквара трубку; он мог также, подкупив клерка из «Юниверсал Эйрлайнз»,
    раздобыть сведения о том, что на этот раз мадам Жизель полетит именно
    двенадцатичасовым рейсом.
    К этому времени мои представления о деле как бы расслоились. Я не видел
    возможности для леди Хорбари совершить преступление. И не мог усмотреть
    мотивов, которые толкнули бы на это стюардов, мистера Клэнси или мистера
    Гэйля.
    Одновременно я решал проблему неизвестной дочери — наследницы Жизели.
    Женаты ли мои подозреваемые? Если да, то дочь мадам Жизели, Анна Морисо,
    могла оказаться женой кого-то из них. В случае, если ее отец был
    англичанином, она могла быть воспитана в Англии. Жену Митчелла я вскоре
    увидел и из числа подозреваемых исключил: она происходит из старинного
    дорсетского рода. Я узнал, что Дэвис ухаживает за девушкой, родители которой
    — и отец и мать — живы. Выяснилось, что мистер Клэнси — убежденный
    холостяк, а мистер Норман Гэйль по уши влюблен в мисс Джейн Грей.
    Должен признаться: о происхождении мисс Джейн Грей я разузнавал весьма
    осторожно, так как из случайного разговора с нею выяснил, что она
    воспитывалась неподалеку от Дублина в приюте для сирот. Однако я убедился
    вскоре, что мисс Грей не была дочерью мадам Жизели.
    Я составил своеобразную таблицу с результатами своих поисков: стюарды
    ничего не потеряли и ничего не выиграли от смерти мадам Жизели (хотя Митчелл
    явно пережил душевное потрясение); мистер Клэнси задумал написать новую
    книгу, сюжетом которой решил сделать убийство мадам Жизели и надеялся
    неплохо заработать, что ж до мистера Нормана Гэйля, то он катастрофически
    быстро терял практику. Мои раскладки и таблица не могли ничем помочь! Но в
    то же время я был убежден, что преступник — мистер Гэйль. Доказательством
    тому были порожний спичечный коробок и содержимое чемодана мистера Гэйля. И
    при всем при том Гэйль проигрывал, а не выигрывал от смерти Жизели. И тут я
    решил сделать допущение, предположив, что проигрыш — чисто внешнее и,
    должно быть, ошибочное впечатление.
    Я решил завязать и поддерживать с мистером Гэйлем знакомство, по опыту
    зная, что ни один человек в разговоре не может рано или поздно не проявить
    себя, подливной своей сути. В каждом из нас живет неодолимое побуждение
    говорить о себе. Я попытался войти в доверие к мистеру Гэйлю. Я даже
    заручился его поддержкой, уговорив помочь мне шантажировать леди Хорбари. И
    вот здесь-то он впервые оступился…
    Я задумал небольшой маскарад. Но когда Гэйль явился, чтобы сыграть свою
    роль, внешность его была до невозможности странной и смехотворной. Уверяю
    вас, никто не пытался бы сыграть своей роли так плохо, как претендовал на то
    мистер Гэйль) Какая же была тому причина? Сознавая собственную вину, Гэйль
    старался не показать, что он прирожденный актер. Однако стоило мне привести
    в порядок его нелепый грим, как его артистическое мастерство тотчас
    выявилось: сыграл он свою роль превосходно, и леди Хорбари даже не
    догадалась, кто он. Меня это убеждало в том, что и в Париже он мог,
    загримировавшись, выдавать себя за американца, а также вполне мог исполнить
    необходимую партию в «Прометее».
    Тогда я обеспокоился судьбой мадмуазель Джейн. Она могла быть либо
    заодно с Гейлем, либо к свершившемуся непричастной, причем в последнем
    случае рисковала оказаться очередной жертвой. Проснувшись в одно прекрасное
    утро, Джейн могла бы обнаружить, что вышла замуж эа убийцу. Дабы
    предотвратить опрометчивую свадьбу, я увез мадмуазель Джейн в Париж в
    качестве своего секретаря. Во время нашего там пребывания наследница мадам
    Жизели заявила о своих правах на состояние. Увидев ее — я говорю об Анне
    Морисо,— я был поражен ее сходством с кем-то… Но никак не мог вспомнить,
    с кем именно. Я вспомнил, но — увы! — слишком поздно…
    Стало известно, что Анна Морисо была в числе пассажиров «Прометея»!
    Поначалу ее ложь, казалось, отбрасывала прочь все мои версии! Вот кто,
    несомненно, повинен в убийстве. Но, рассуждал я, если она виновна, у нее
    непременно должен быть сообщник — человек, купивший трубку и подкупивший
    Жюля Перро. Кто этот человек? Быть может, это муж Анны Морисо? Неожиданно я
    нашел правильное решение. Но, чтобы считать это решение единственным, мне
    надо было удостовериться в бесспорности одного предположения. Первоначально,
    полагал я, Анна Морисо не должна была лететь этим рейсом.
    Я позвонил леди Хорбари и получил ответ: да, горничная Мадлен летела
    потому, что ее хозяйка пожелала этого в самую последнюю минуту, уже перед
    отъездом!…
    Пуаро умолк и перевел дыхание. Мистер Клэнси прокашлялся и сказал:
    — Э-хм, мне.. что-то не совсем ясно.
    — И когда вы наконец прекратите именовать меня убийцей? — возмутился
    Норман Гэйль.
    — Ни-ког-да! Вы и есть убийца… Погодите, я обо всем скажу. Всю

    последнюю неделю мы с инспектором Джеппом занимались только вами… Верно,
    что вы стали дантистом, чтобы доставить удовольствие вашему дядюшке — Джону
    Гэйлю. Став его компаньоном, вы приняли и его имя, так как на самом деле вы
    были сыном его сестры, а не брата. Ваша настоящая фамилия — Ричардс. Под
    этой фамилией вы проживали прошлой зимой в Ницце. Тогда-то впервые вы и
    встретили Анну Морисо. Она была там со своей хозяйкой. История, которую нам
    рассказала Анна Морисо, была правдива относительно фактов ее детства,
    остальная же часть ее истории была тщательно подготовлена и отредактирована
    вами. Анна знала девичью фамилию своей матери. Мадам Жизель бывала в
    Монте-Карло, играла там, и там кто-то обратил на нее ваше внимание, упомянул
    при этом ее настоящее имя. Вы тотчас сообразили, что можно заполучить в
    наследство огромное состояние. Это притягательно подействовало на вашу
    натуру афериста и игрока. От Анны Морисо вы узнали о деловых связях леди
    Хорбари с Жизелью, и план преступления сам собою сформировался в ваших
    мыслях. Жизель, полагали вы, должна быть убита таким образом, чтобы все
    подозрения пали на леди Хорбари. Вы подкупили клерка в «Юниверсал Эйрлайнз»
    и устроили так, что Жизель должна была лететь тем же самолетом, что и леди
    Хорбари. Анна Морисо сказала вам, что поедет в Англию поездом, и вы никак не
    ожидали встретить ее в самолете! Это подвергло опасности и риску все ваши
    планы. Если бы полиция узнала, что дочь и наследница мадам Жизели находилась
    в момент убийства на борту «Прометея», подозрения, разумеется, тотчас пали
    бы на нее. Вы же рассчитывали, что она вступит в права наследства, имея
    полнейшее алиби благодаря тому, что в момент совершения убийства находилась
    в поезде или на борту парохода. Тогда бы вы женились на Анне Морисо. Вы
    знали, что Анна любит вас самозабвенно, однако вас прежде всего интересовали
    деньги.
    А тут внезапно возникло еще одно осложнение. В Ле Пине вы повстречали
    мадмуазель Джейн Грей и сами потеряли разум от любви к ней. Страсть толкнула
    вас на гораздо более рискованную игру.
    Теперь вы намеревались заполучить и деньги, и любимую девушку. Вы ведь
    шли на преступление прежде всего во имя денег и не собирались отказываться
    от них. Вы напугали Анну Морисо, сказав ей, что если она немедленно заявит о
    себе и о своих правах на наследство, то тем самым навлечет на себя
    подозрения в убийстве. Вы убедили ее взять отпуск на несколько дней, поехали
    с нею в Роттердам и там зарегистрировали брак. Должным образом вы натаскали
    Анну во всех деталях и заранее снабдили инструкциями о том, как она должна
    заявить о своих правах на наследство: она не станет говорить ни слова о
    службе в качестве горничной у леди и непременно подчеркнет, что ее муж во
    время убийства находился за границей.
    К несчастью для преступника, прибытие в Париж Анны Морисо совпало с
    моим приездом. Меня сопровождала мисс Грей. Это вас никоим образом не
    устраивало! И мадмуазель Джейн, и я — мы оба могли узнать в Анне Морнсо
    горничную Мадлен, служанку леди Хорбари. Вы попытались заблаговременно
    связаться с Анной, но вам не удалось. В конце концов вы прибыли в Париж и
    узнали, что ваша жена ушла к адвокату. Когда она возвратилась и рассказала
    вам о встрече со мной, ваша мысль лихорадочно заработала. Теперь более всего
    вы надеялись на то, что ваша новоиспеченная жена недолго будет владеть своим
    богатством. К тому же вы оба после свадьбы желали поскорее покинуть места,
    связанные с убийством. Трогательно! Полагаю, вы сперва хотели проделать все
    это не спеша. Вы, Гэйль, уехали бы в Канаду под предлогом потери практики.
    Там вы жили бы под фамилией Ричардс и ваша жена присоединилась бы к вам.
    Вскоре миссис Ричардс скончалась бы, оставив все свое состояние вам,
    неутешному вдовцу. Тогда вы вновь возвратились бы в Англию, но уже под
    именем Нормана Гэйля… Вы имели бы и богатство, достаточное для удачных
    спекуляций, и смогли бы жениться на Джейн. Но вы решили ускорить события:
    зачем попусту терять столько времени!
    Пуаро вновь умолк, а Норман Гэйль, запрокинув голову, расхохотался:
    — Вы, мсье Пуаро, здорово отгадываете, что намереваются делать люди!
    Вам подошла бы профессия сочинителя, мистера Клэнси! — В голосе Гэйля
    звучала ненависть.—Да никогда в жизни я еще не слышал подобной смеси
    клеветы и чепухи! То, что вы навоображали и представляете себе, мсье Пуаро,
    едва ли может служить доказательством!..
    Пуаро мгновение пристально глядел на Нормана Гэйля, потом почти
    торжественно изрек:
    — Возможно. Но в таком случае, у меня есть доказательства!
    — Неужели? — с издевательской ухмылкой вскричал Норман Гэйль.—Может,
    у вас есть доказательства того, как я убил старуху Жизель? Но все пассажиры
    превосходно знают и подтвер-дат, что я никогда не проходил мимо нее!
    — Сейчас я расскажу вам, как вы совершили преступление! — сказал
    Пуаро.— Что вы скажете о содержимом вашего чемодана? Вы ехали на отдых.
    Зачем брать белый льняной пиджак дантиста? Вот какой вопрос задал я себе. И
    ответил: потому что он похож на куртку стюарда!
    Вот вам весь путь, по которому вы шли. Когда стюарды подали кофе и
    удалились в другое отделение «Прометея», вы продефилировали в туалет, надели
    там свой пиджак, набили щеки ватными тампонами, вышли в салон, схватили из
    ящика в буфетной кофейную ложку, с ложкой в руке быстро направились к
    столику Жизели. Вонзили дротик в шею жертвы, мгновенно открыли спичечный
    коробок, выпустили осу, поспешили обратно в туалет, сняли пиджак и, уже не
    торопясь, возвратились на свое место. Все заняло каких-нибудь полторы-две
    минуты. Подчеркиваю психологический фактор; никто никогда не обращает
    внимания на стюарда. Единственным человеком, который мог бы вас опознать,
    была мадмуазель Джейн. Но вы же знаете женщин! Как только женщина остается
    одна (особенно если она путешествует в обществе привлекательного молодого
    человека), она тотчас щелкает замочком сумочки, чтобы взглянуть в зеркальце,
    напудрить нос и освежить помаду!..
    — В самом деле? — продолжал глумиться Гэйль.— Интереснейшая теория;
    но она абсолютно несостоятельна! Что-нибудь есть у вас еще?
    — О! Еще много,— спокойно продолжал Пуа-ро.—Как я уже утверждал, в
    доверительном разговоре любой человек способен себя разоблачить… Вы
    довольно дерзко упомянули, что были на ферме в Южной Африке. Вы только не
    сказали-это я уже выяснил позже,—что эта ферма была змеиным питомником…
    Только теперь впервые Норман Гэйль невольно выказал страх. Он вновь
    попытался возразить, но слова явно не повиновались ему…
    — Вы побывали там,— продолжал Пуаро,— под своим собственным именем
    Ричардса! Вашу фотографию, переданную туда нами по фототелеграфу, там
    опознали. По этой же фотографии вас опознали и в Роттердаме как некоего
    Ричардса, женившегося на Анне Морисо!
    Норман Гэйль снова попытался заговорить, но звуки, клокоча, застревали
    у него в горле. Он мгновенно осунулся. Красивый, энергичный молодой человек
    внезапно превратился в ясное жалкое существо, чьи губы дрожали, а глаза
    искали спасительного сочувствия и… не находили его…
    — Вас погубила торопливость,—сказал Пуаро.— А начальница «Института
    Марии» еще более ускорила события, отправив телеграмму Анне Морисо.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

  • КРИМИНАЛ

    Смерть в облаках

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Агата Кристи: Смерть в облаках

    Портье не захотел отвечать; но Фурнье предъявил свое удостоверение, и
    тон изменился: портье рад был оказать полиции помощь.
    — Леди не оставила адреса. По-моему, неожиданно изменились ее планы.
    Раньше она говорила, что намерена пробыть здесь с неделю.
    Были созваны лифтер, носильщики, горничная. По словам лифтера, леди
    вызвал какой-то джентльмен. Он пришел, когда ее не было, дождался ее
    возвращения, и они вместе завтракали. Как выглядел джентльмен? Горничная
    сказала, что он американец. Казалось, леди была удивлена, увидев его. После
    завтрака леди велела вызвать такси и попросила носильщика отнести вниз ее
    вещи. Куда она уехала? На Северный вокзал. Во всяком случае, велела шоферу
    ехать туда. Поехал ли с нею американец? Нет, она отправилась одна.
    — Северный вокзал…—размышлял Фурнье.— Значит, направление-Англия.
    Отправление в 2.00. Но, может быть, и не так. Нужно срочно связаться с
    Булонью и попытаться задержать такси!
    Опасения Пуаро пугали теперь и Фурнье. Быстро и четко заработала
    полицейская машина.
    Было уже пять часов, когда Джейн, все еще сидевшая в холле с книжкой,
    подняла голову и увидела торопливо вошедшего мсье Эркюля Пуаро, Джейн
    открыла было рот, но слова упрека остались невысказанными. Что-то в облике-
    Пуаро остановило ее.
    — Что случилось? — встревожилась Джейн.— Где вы так долго были?
    Пуаро взял ее руки в свои.
    — Жизнь очень жестока, мадмуазель,—сказал он, и голос его испугал
    Джейн.
    — Что случилось? — повторила она. Пуаро медленно произнес:
    — Когда поезд, согласованный с пароходным расписанием, прибыл в
    Булонь, в купе первого класса нашли женщину — мертвую.
    Краска сбежала с лица Джейн:
    — Анна Морисо?
    — Анна Морисо. В ее руке был зажат пузырек с остатками синильной
    кислоты.
    — О! — ужаснулась Джейн.— Самоубийство? Пуаро мгновение молчал.
    Затем, тщательно подбирая слова, произнес:
    — Полиция считает, что это самоубийство.
    — А вы?
    Пуаро сделал выразительный жест.
    — Что же еще прикажете думать?
    — Покончила с собой? Но почему? Из-за угрызений совести или из страха
    быть раскрытой?
    — Жизнь порой очень жестока,— сказал Пуаро, покачав головой. — И
    нужно иметь много мужества…
    — Чтобы покончить с собою! Чтоб умереть, надо, наверное, быть очень
    сильным.
    — Чтобы жить,— сказал Пуаро,— тоже нужно быть и очень мужественным,
    и очень сильным.

    ГЛАВА XXVI. ПОСЛЕОБЕДЕННЫЙ РАЗГОВОР

    На следующий день мсье Пуаро уехал из Парижа. Он оставил Джейн список
    неотложных дел. Большинство пунктов этого списка казались Джейн попросту
    бессмысленными, но она прилагала все усилия, чтобы не уронить достоинства
    секретаря мсье Пуаро. За это время дважды она видела Жана Дюпона. Он заводил
    разговоры об экспедиции, к которой она должна была присоединиться, но Джейн,
    не осмеливаясь вывести его из заблуждения, не имея на то указаний Пуаро,
    лишь уклонялась от прямого ответа, с кокетливым лукавством меняя тему
    беседы. Через пять дней телеграмма вызвала Джейн в Англию. Норман встретил
    ее в спортивной автомашине с откидным верхом. По дороге они обсудили
    последние события. В историю с самоубийством Анны Морисо посвящены были
    только узкие круги общественности. В газетах мелькнула заметка о том, что
    некая дама из Канады, миссис Ричардс, в экспрессе Париж — Булонь покончила
    жизнь самоубийством, вот и все. Ни о каких связях этого события с загадочной
    смертью в «Прометее» не упоминалось. Джейн надеялась, что все ее беды
    близятся к концу. Норман, однако, был настроен не столь оптимистически.
    — Полиция, вероятно, подозревала Анну в убийстве матери; но после
    такого неожиданного поворота событий им наверняка будет хлопотно продолжать
    дело. А там уж и мы сможем заявить, что не понимаем, при чем тут мы и почему
    обязаны отвечать на всякие вопросы и волноваться. В глазах общества мы
    должны остаться вне вся-ких подозрений, как это и было всегда!
    Примерно так он сказал и Пуаро, когда через несколько дней встретил его
    на Пикадилли. Пуаро улыбнулся:
    — Вы точно такой же, как все. Вы считаете меня стариком, который
    ничего не доводит до конца! Послушайте, приходите сегодня вечером ко мне
    обедать. Придут инспектор Джепп и дружище Клэнси. Я расскажу вам кое-что
    интересное из своей практики!
    Обед прошел весело. Джепп был в отменном настроении, хотя и относился
    ко всем свысока. Нормана заинтриговало обещание мсье Эркюля Пуаро, а что до
    мистера Клэнси, так тот попросту трепетал от восторга почти так же, как
    тогда, когда впервые увидел роковой дротик.
    После обеда, когда был выпит ароматный кофе, мсье Пуаро несколько
    смущенно, но не без важничанья, откашлялся, прочищая горло.
    — Друзья!—торжественно обратился он к гостям.—Мистер Клэнси выразил
    творческую заинтересованность в том, что он называет «мои методы, Уотсон».
    Cest зa, n’est-ce pas? Я предлагаю вам выслушать, если не наскучит,— тут он
    сделал многозначительную паузу; Норман и Джепп в один голос поспешили
    заверить: «Нет, не наскучит, что вы!»,— мое небольшое сообщение о методах,
    к которым я обращался, расследуя известное вам дело.—Мсье Пуаро умолк и
    заглянул в какие-то свои записи.
    — Слишком уж возомнил о себе! — шепнул Джепп Норману.—Полон
    самодовольства: я, мол, выдающийся, остальные — мелюзга!
    Пуаро укоризненно посмотрел на него и кашлянул. Лица, выражающие
    вежливый интерес, обратились к Пуаро, и он приступил к рассказу:
    — Начнем сначала, друзья. Возвратимся к пассажирскому самолету
    «Прометей» и его злополучному рейсу из Ле Бурже в Кройдон. Я собираюсь
    поведать вам о моих первоначальных предположениях и о том, как я утверждал
    или видоизменял их в связи с последующими событиями.
    Когда перед посадкой в Кройдоне доктор Брайант по просьбе стюарда
    направился к креслу ¦ 2, я последовал за ним. Мною руководило чувство — или

    интуиция, если вам угодно! —что, возможно, там произошло что-то по моей
    части. Возможно, я воспринимаю смерть со слишком уж профессиональных
    позиций. Но, по-моему все смертельные случаи бывают двух категорий:
    во-первых, такие, которые, так сказать, по моей части, и, во-вторых, такие,
    которые не по моей части. И хотя эти, последние, более многочисленны, все
    равно, стоит мне столкнуться со смертью, я невольно становлюсь похож на
    собаку, которая, учуяв опасность, настораживаясь, поднимает голову и
    принюхивается.
    Доктор Брайант подтвердил нам худшие предположения стюарда, выяснилось,
    что женщина мертва. Причину смерти он, разумеется, установить без
    тщательного осмотра не мог. По этому поводу мистером Жаном Дюпоном была
    высказана догадка, что смерть наступила вследствие шока от укуса осы. В
    защиту своего предположения пассажир упомянул, что сам пристукнул
    надоедавшую ему осу. Получилась вполне правдоподобная версия, и с ней можно
    было легко согласиться. Тем более, что на шее умершей женщины виднелось
    пятнышко: отметина, в точности такая, как от укуса осы; стало быть, оса была
    перед тем в самолете.
    Мне повезло: взглянув вниз, я заметил некий предмет, который сперва
    можно было принять за еще одну дохлую осу. На самом же деле предмет оказался
    туземным дротиком с оперением из желтого и черного шелка. В это мгновение,
    если вы помните, мистер Клэнси протиснулся вперед и заявил, что странное это
    острие в оперении — не что иное, как шип, которым некоторые туземные
    племена пользуются для стрельбы из специальных трубок. Ко времени прибытия в
    Кройдон у меня было уже несколько версий. А на твердой земле мысль моя
    заработала с обычным блеском…
    — Ну, ну, ну, мсье Пуаро! — с шутливой улыбкой воскликнул инспектор
    Джепп.— Зачем же так!
    Пуаро удостоил его дружеским взглядом и продолжал:
    — Одна из версий представлялась мне особенно ясной (как, между прочим,
    и всем остальным): наглость способа совершения убийства поражала, но
    казалось невероятным то, что убийцу никто не заметил!
    Было еще два пункта, интересовавших меня: во-первых, столь странное
    появление в самолете осы и, во-вторых, найденная под креслом ¦ 9 трубка.
    Я сказал моему другу инспектору Джеппу после дознания: какого, мол,
    черта убийца не избавился от трубки, если ее запросто можно было просунуть в
    вентилятор? Сам по себе дротик найти или опознать трудно; однако трубка, на
    которой еще сохранились обрывки этикетки с ценой,— совсем другое дело.
    Итак, каково решение? Очевидно, убийца хотел, чтобы трубку нашли!
    Но почему? Лишь один ответ казался логичным: убийца рассчитывал на то,
    что если трубка и отравленный дротик будут найдены, может быть принята
    версия о том, что преступление совершено при помощи шипа, которым стреляли
    из трубки. Стало быть, на самом деле убийство не было совершено этим
    способом.
    С другой стороны, согласно медицинским заключениям, причиной смерти
    несомненно был отравленный шип. Я закрыл глаза и спросил себя: какой самый
    верный и надежный способ воткнуть отравленный шип точно в яремную вену?
    Ответ пришел незамедлительно: рукой. Этот тотчас же пролило свет на причину
    того, почему убийца был заинтересован в том, чтобы трубку нашли. Трубка
    неизбежно наводила следствие на мысль о расстоянии. Если же моя версия была
    правильной, то человек, убивший мадам Жизель, подошел прямо к ее креслу и
    наклонился над нею. Существовал ли такой человек? Да, таких людей было даже
    двое. Оба стюарда. Любой из них мог подойти к мадам Жизели, наклониться, и
    никто не усмотрел бы в этом ничего необычного. Кроме стюардов, был мистер
    Клэнси. Он единственный изо всех пассажиров дважды — туда и обратно —
    проходил мимо кресла мадам Жизели; я сопоставил это с тем, что он первым
    выдвинул версию о трубке и стреле…
    —Я протестую!—Мистер Клэнси вскочил.— Я протестую! — завопил он.—
    Это клевета!
    — Садитесь! — сказал Пуаро.— Я еще не закончил. Я должен просить вас
    спокойно следить за ходом моих мыслей, и тогда все вместе мы сможем прийти к
    окончательному и безошибочному заключению!
    Итак, у меня было трое вероятных подозреваемых: стюарды Митчелл и Дэвис
    и мистер Клэнси. Ни один из них внешне не производил впечатления убийцы, и,
    прежде чем уличить кого-то из них, нужно было провести расследование.
    Я снова обратил свою мысль к осе. Она была многообещающей персоной, эта
    оса, Во-первых, ее никто не видел, пока не подали кофе. Это уже само по себе
    казалось довольно любопытным. Я выстроил определенную «модель» убийства.
    Убийца предоставил мне возможности для двух различных решений. Согласно
    первому, более простому, оса ужалила мадам Жизель и мадам умерла из-за
    сердечной слабости. Успех этой версии зависел от того, имел ли убийца
    возможность незаметно убрать шип. Инспектор Джепп и я сошлись на том, что
    спрятать шип было довольно легко. Но я так думал до тех пор, пока у меня не
    возникли новые подозрения. В частности, первоначальная вишнево-алая окраска
    шелка несомненно была заменена желто-черной, дабы имитировать появление
    осы!..
    Прошу вас, представьте себе: убийца подходит к креслу жертвы, вонзает в
    шею несчастной роковой дротик и тотчас выпускает осу! Яд так силен, что
    смерть наступает практически мгновенно. Если бы мадам Жизель и вскрикнула,
    крика никто не услышал бы из-за шума моторов. А если бы кто-то и обратил
    внимание на ее крик.—причина была бы ясна: над головой мадам, жужжа, летала
    оса! Вот и объяснение: оса ужалила несчастную женщину!.. Это, как я уже
    сказал, была «модель ¦ I».
    Но, допустим, убийца понимал, что отравленный дротик могут заметить
    прежде, чем удастся убрать его. В таком случае версия естественной смерти
    отпадает. Вместо того, чтобы выбросить трубку, убийца кладет ее на такое
    место, где ее несомненно заметят при обыске самолета и признают орудием
    убийства. Убийца в этом случае создаст «впечатление расстояния». Ведь когда
    найдут и дротик, это сконцентрирует все подозрения, в определенном, ранее
    намеченном убийцей направлении!..
    Теперь у меня была своя версия убийства: трое подозреваемых и
    предполагаемый четвертый- мсье Жан Дюпон. Ведь это он первым предположил
    «смерть от укуса осы» и он сидел в самолете так близко от мадам Жизели, что
    мог убить ее, даже не вставая с кресла. С другой стороны, думал я,— вряд ли
    он осмелился бы так рисковать!..
    Я сосредоточил все внимание на «проблеме осы». Если убийца принес осу
    на борт самолета и выпустил ее в нужный момент в целях психологической
    мотивировки, значит, при нем должно было быть нечто наподобие коробочки, где
    до поры до времени он держал осу. Логично, меня заинтересовало содержимое
    карманов и багаж пассажиров «Прометея». И вот тут-то я наткнулся на то, что
    искал! Но, как ни странно, я нашел это у совершенно постороннего человека. В
    кармане у мистера Гэйля оказался пустой спичечный коробок фирмы «Брайант и
    Мэй». Но, по свидетельствам всех пассажиров, мистер Гэйль не ходил по
    проходу в конец салона. Он только выходил в туалет, то есть в

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

  • КРИМИНАЛ

    Смерть в облаках

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Агата Кристи: Смерть в облаках

    на котором тогда стояла Мари-Жизель, вел вниз. Деньги высылались регулярно,
    но Жизель никогда не искала встречи.
    — Фактически, ваш разговор был повторением всего сказанного сегодня
    утром.
    — С той только разницей, что обо всем говорили более подробно. Анна
    Морисо покинула «Институт Марии» шесть лет назад; стала маникюршей; затем
    работала горничной у какой-то леди и в конце концов уехала с ней из Квебека
    в Европу. Письма она писала не часто, обычно матушка Анжелика получала от
    нее известия раза два в год. Когда она прочла в газете сообщение о дознании,
    то подумала, что Мари Морисо, по всей вероятности, та самая…
    — А как насчет мужа? — спросил Фурнье.— Теперь мы знаем, что Жизель
    была замужем, он мог быть главным…
    — Я подумал об этом. Это и было одной из причин моего звонка. Подлец
    Джордж Леман был убит в первые дни войны.
    Пуаро помолчал, затем, запинаясь, проговорил:
    — Что же я только что сказал?.. Не последние мои слова… раньше…
    по-моему, я, сам того не ведая… сказал что-то значительное.
    Фурнье, как мог, повторил суть замечаний Пуаро, но коротышка-бельгиец
    неудовлетворенно качал головой.
    — Нет… нет… не то. Ну, ладно, не беда! — Они окончили завтрак, и
    Пуаро предложил пройти в холл, выпить по чашечке кофе. Джейн протянула руку
    за сумкой и перчатками, лежавшими на столе. Взяв их, она слегка поморщилась.
    — Что случилось, мадмуазель?
    — Пустяки, ничего страшного,—улыбнулась Джейн.—Мешает сломанный
    ноготь. Надо его подпилить.
    Пуаро внезапно опустился на стул.
    — Nom d’un… nom d’un…—сказал он спокойно Джейн и Фурнье удивленно
    глядели на него.
    — Мсье Пуаро! — воскликнула Джейн.— В чем дело?!
    — А в том,— ответил Пуаро,— что я вспомнил, почему мне знакомо лицо
    Анны Морисо! Я видел ее раньше… в самолете, в день убийства. Леди Хорбари
    посылала ее за пилочкой для ногтей!.. АННА МОРИСО БЫЛА ГОРНИЧНОЙ ЛЕДИ
    ХОРБАРИ!..

    ГЛАВА XXV. «БОЮСЬ, ЧТО…»

    Неожиданность совершенно ошеломила троих людей, сидевших вокруг стола,
    за которым проходил завтрак. Открывалась совершенно новая сторона дела! Ведь
    до сих пор предполагалось, что Анна Морисо — человек, не имеющий ни
    малейшего отношения к трагедии! Но, оказывается, она была на месте
    преступления. Прошло несколько минут, прежде чем каждый смог привести в
    порядок свои мысли. Пуаро, зажмурившись, делал руками какие-то безумные
    жесты, лицо его исказила напряженная гримаса.
    — Минутку… минутку…—умоляюще бормотал он.—Мне нужно подумать,
    изменит ли все это мои представления о деле! Нужно подумать… Я должен
    вспомнить… Тысяча проклятий моему животу! Я был занят только моим
    желудком!..
    — Так, выходит, она была в самолете..—вслух думал Фурнье.— Кажется,
    я начинаю понимать.
    — Да, я помню,— сказала Джейн.— Высокая такая, смуглая девушка.—Она
    прикрыла глаза, напрягая память.—Леди Хорбари назвала ее… Мадлен.
    — Совершенно верно, Мадлен,— произнес Пуаро.
    — Леди Хорбари еще послала ее в конец самолета за шкатулкой, алой
    шкатулкой…
    — Вы хотите сказать,—медля, спросил Фурнье,—что эта девушка…
    прошла мимо кресла, в котором… сидела ее мать? Мотив. И удобный случай…
    Да, все так,—вздохнул он. Затем с неожиданной горячностью, совершенно
    противоречащей обычному состоянию его умиротворенной меланхолии, инспектор
    грохнул кулаком по столу: — Но, parbleu! Почему никто не заявил об этом
    раньше? Почему ее не включили в список подозреваемых?
    — Я же говорил вам, мой друг,— устало сказал Пуаро.—Это я все
    позабыл из-за моего несчастного живота!..
    — Да, да, вполне понятно. Но были и другие животы, не затронутые,— у
    стюардов, у пассажиров!
    — Думаю,— робко заметила Джейн,— все оттого, что самолет тогда
    только вылетел из Ле Бурже и Жизель была жива и здравствовала еще около
    часа. Похоже, что ее убили гораздо позже.
    — Любопытно,—вновь задумчиво тянул Фурнье-Может… замедленное
    действие яда? Такое случается…
    Пуаро тяжело вздохнул и уронил голову на руки.
    — Мне надо подумать. Надо подумать. Неужели все мои соображения
    абсолютно неправильны?
    — Случается, mon vieux,— утешил Фурнье,— и со мной такое бывало.
    Возможно, случилось и с вами. Иногда приходится подавлять самолюбие и
    приводить в порядок мысли.
    — Да…— согласился Пуаро.— Я, очевидно, уделял слишком много
    внимания одной вещи. Уверовал, что смог найти определенный ключ, и исходил
    из этого я решении. Но если я с самого начала ошибался, если эта вещь попала
    туда случайно, то я должен признать, что был не прав. Должно быть, все так
    было, как вы говорите. Правда, замедленное действие яда — это явление
    необычное, даже, можно сказать, невозможное. Но там, где дело касается ядов,
    всякое случается, Надо, видимо, принять во внимание также идиосинкразию…
    Пуаро умолк, обдумывая случившееся.
    — Мы должны обсудить дальнейший план,— сказал Фурнье.—В данный
    момент, я полагаю, было бы глупо возбуждать подозрения у Анны Морисо. Она
    совершенно уверена, что осталась неузнанной. Ее честные намерения приняты.
    Мы знаем, в каком отеле она поселилась, и можем поддерживать с ней связь
    через мэтра Тибо. С законными формальностями всегда можно помедлить. Нами
    установлены два пункта: мотив и благоприятный случай. Пока что мы должны
    только принимать на веру то, что у Анны Морисо был змеиный яд. Вопрос также
    остается открытым в отношении некоего американца, который якобы был в Париже
    и подкупил Жюля Перро. Возможно, это был Ричардс, муж Анны. У нас ведь
    только и доказательств, что ее слова о том, что он, мол, в Канаде.
    — Вы говорите-муж?.. Да, муж… О постойте, постойте! — Пуаро стиснул
    пальцами виски.— Все неправильно,..—забормотал он.—Надо заставить мысль
    работать методично и последовательно! А я слишком спешу с выводами.
    Наверное, если… если мои первоначальные предположения были верны… Или

    неверны…—Он надолго замолчал, затем опустил руки, сел очень прямо и
    принялся симметрично расставлять две вилки и солонку.
    — Давайте рассуждать, — предложил он наконец.— Анна Морисо или
    виновна, или невиновна. Если она невиновна, то почему солгала? Почему скрыла
    тот факт, что была горничной леди Хорбари?
    — Вот именно — почему? — в тон ему спросил Фурнье.
    — Мы полагаем, что Анна Морисо виновна, потому что солгала. Но
    подождите. Допустим, мое первое предположение было верно. Чему же оно будет
    соответствовать: вине Анны Морисо или ее лжи? Да, да, здесь должна быть
    предпосылка.
    Но в таком случае — если эта предпосылка отгадана верно,—Анна Морисо
    вообще не должна была находиться в самолете.
    Фурнье думал: «Теперь я понимаю, что имел в виду тот англичанин,
    инспектор Джепп. Этот чудак действительно все усложняет. Он хочет, чтобы
    дело, которое теперь стало совсем простым и ясным, казалось запутанным. Он
    не может примириться с прямым решением, не претендуя на то, чтобы оно
    совпадало с его предвзятым мнением».
    Джейн размышляла: «Не могу сообразить, что у него на уме… Почему это
    девушка не должна была находиться в самолете? Служанка обязана следовать за
    леди Хорбари… А он, по-моему, просто кривляка… и фигляр…»
    Вдруг Пуаро со свистом втянул воздух:
    — Ну, конечно же,—сказал он.—Это вполне вероятно; и додуматься можно
    очень просто.— Он встал.—Придется снова звонить по телефону.
    — По трансатлантическому, в Квебек? — спросил Фурнье.
    — Нет, на этот раз всего-навсего в Лондон.
    — В Скотланд-Ярд?
    — Нет, в дом на Гросвенор-сквер. Если только мне посчастливится
    застать леди Хорбари дома.
    — Будьте осторожны, мой друг. Если на Анну Морисо падет хоть малейшее
    подозрение из-за того, что мы станем наводить о ней справки, это не пойдет
    на пользу нашим делам. Кроме того, если она насторожится…
    — Не бойтесь. Я задам только один вопрос, самый безобидный.— Пуаро
    улыбнулся: — Если хотите, идемте со мной!
    Мужчины вышли, оставив Джейн за столом. Вызов занял немного времени.
    Пуаро повезло.
    Леди Хорбари была дома и завтракала.
    — Отлично. Передайте леди Хорбари, что говорит мсье Эркюль Пуаро из
    Парижа. Пауза.— Это вы, леди Хорбари? Нет, нет, все хорошо. Уверяю вас, все
    в порядке. Нет, вовсе не поэтому. Я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос.
    Да… Когда вы летаете самолетом из Парижа в Англию, То ваша горничная
    обычно отправляется с вами или едет поездом? Едет поездом… Просто
    случайно?.. Понимаю… Вы уверены? А-а, она ушла от Вас? Понимаю… Оставила
    вас нежданно-негаданно? Mais oui, низкая неблагодарность. Верно, верно.
    Самый неблагодарный народ. Да, да, точно так. Нет, нет, не надо
    беспокоиться. Au revoir, прощайте. Благодарю вас.—Он повесил трубку и
    повернулся к Фурнье; глаза его позеленели и загорелись.—Слушайте, друг мой.
    Горничная леди Хорбари обычно путешествует поездом и пароходом. В день
    убийства Жизели леди Хорбари в последнюю минуту решила, что лучше будет,
    если Мадлен тоже полетит самолетом.— Пуаро схватил француза за руку: —
    Быстро, друг мой,—сказал он,—едем в отель! Если моя мысль верна, а я
    думаю, что так оно и есть,—то нам нельзя терять времени!
    — Но я ничего не понимаю. Что все это значит? — Фурнье почти бежал за
    ним.
    Посыльный открыл дверцу такси. Пуаро вскочил в машину и назвал адрес
    отеля Анны Морисо.
    — И поезжайте побыстрее! Быстро!
    — Что за муха вас укусила? Что за сумасшедшая гонка?! Зачем такая
    спешка?!
    — Затем, мой друг, что, если моя догадка верна,—над Анной Морисо
    нависла опасность.
    — Вы так думаете? — Фурнье не удалось скрыть скептических ноток,
    пробившихся в голосе.
    — Я боюсь,—сказал Пуаро.—Боюсь. Mon dieu, бог мой, как ползет это
    такси!
    А такси в это время делало добрых сорок миль в час и только благодаря
    хорошему глазомеру шофера счастливо ныряло и благополучно выныривало из
    потока транспорта.
    — Если мы и дальше будем так ползти, то через пару минут попадем в
    катастрофу! — сухо сказал Фурнье.— И мадмуазель Грей мы бросили, она,
    бедняжка, дожидается, пока мы поговорим по телефону и вернемся, а мы вместо
    этого укатили из отеля, даже не сказав ей ни слова! Нечего сказать, вежливо!
    — Какая разница — вежливо или невежливо? Речь идет о жизни и смерти!
    Фурнье пожал плечами, подумав: «Этот одержимый может загубить все! Если
    Анна Морисо догадается, что мы напали на ее след…»
    — Послушайте, мсье Пуаро, будьте, наконец, рассудительны. Нужна
    осторожность!
    — Да ничего вы не понимаете,— вскричал Пуаро.— Я боюсь, что…
    Такси резко затормозило у входа в тихий отель, в котором поселилась
    Анна Морисо. Пуаро выпрыгнул из автомобиля, едва не сбив с ног какого-то
    человека, только что вышедшего из подъезда. Пуаро на мгновение замер,
    поглядев ему вслед:
    — Еще одно лицо, которое я знаю… Но где же!.. А-а, помню, это актер,
    Раймонд Барраклоу.
    Он уже шагнул было ко входу в отель, но Фурнье сдержанно положил руку
    ему на плечо.
    — Мсье Пуаро, я глубоко уважаю вас и восхищаюсь вашими методами, но,
    поверьте мне, опрометчивые действия опасны. Ответственность за ведение дела
    здесь, во Франции, несу я…
    Пуаро прервал его:
    — Понимаю вашу тревогу, но не опасайтесь «слишкомопрометчивых
    действий» с моей стороны. Давайте справимся у портье. Если мадам Ричардс
    здесь, стало быть, все в порядке и мы вместе обсудим дальнейшие действия. Вы
    не возражаете?
    — Нет, нет, конечно, нет.
    — Отлично! — Пуаро подошел к конторке, где записывали постояльцев.
    Фурнье последовал за ним.—У вас, кажется, поселилась миссис Ричардс? —
    спросил Пуаро у портье.— У себя ли она?
    — Нет, мсье. Она останавливалась здесь, но уже уехала. Сегодня.
    — Уехала? — переспросил Фурнье.
    — Да, мсье.
    — В котором часу? Портье взглянул на часы.
    — Немногим больше получаса назад.
    — Куда она направилась? Чем вызван столь внезапный отъезд?

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

  • КРИМИНАЛ

    Смерть в облаках

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Агата Кристи: Смерть в облаках

    существование которого я все время смутно предчувствовал. Теперь — очень
    скоро — можно будет разобраться во всем!
    Мэтр Тибо встретил Пуаро и Фурнье чрезвычайно приветливо. После обмена
    любезностями и вежливыми вопросами и ответами адвокат перешел к беседе о
    наследнице мадам Жизели.
    — Вчера я получил письмо,—сказал он,—а сегодня утром увидел эту
    молодую леди. Мадмуазель Морисо — вернее, миссис Ричардс, ибо она
    замужем,—двадцать четыре года. У нее есть документы, подтверждающие ее
    личность.
    Мэтр Тибо открыл лежащее перед ним досье. Показал Пуаро копию
    свидетельства о браке Джорджа Лемана и Мари Морисо — оба были из Квебека.
    На бумаге стояла дата —1910 год. Было здесь также свидетельство о рождении
    Анны Морисо Леман и некоторые другие документы и бумаги.. Тибо закрыл досье.
    — Насколько я могу составить целое из частей,— сказал он,— Мари
    Морисо была гувернанткой или портнихой в то время, как встретила этого
    самого Лемана. По-моему, он оказался плохим человеком, бросил ее вскоре
    после свадьбы; она снова взяла себе свою девичью фамилию… Ребенок был
    оставлен в Квебеке, в «Институте Марии», где его и воспитали. Мари Морисо,
    или Мари Леман, вскоре покинула Квебек — я полагаю, не одна, а с
    мужчиной,— и уехала во Францию. Время от времени она присылала оттуда
    деньги для дочери и в конце концов перевела крупную сумму наличными для
    вручения Анне по достижении двадцати одного года. В то время Мари Морисо,
    или Леман, жила, без сомнения, беспорядочной, распутной жизнью и почитала за
    лучшее не поддерживать каких бы то ни было родственных отношений.
    — Каким же образом девушка узнала о наследстве?
    — Мы помещали объявления в различных газетах. Одна из газет попала в
    руки начальнице «Института Марии», и та написала или телеграфировала миссис
    Ричарде, которая находилась в то время в Европе, но собиралась возвратиться
    в Штаты.
    — Кто такой этот Ричардс?
    — Я пришел к выводу, что он американец или канадец из Детройта; его
    профессия — производство хирургических инструментов.
    — Он сопровождал жену?
    — Нет, он все еще в Америке.
    — Может ли миссис Ричардс пролить некоторый свет на возможные причины
    убийства матери? Адвокат покачал головой.
    — Она ничего о ней не знает. Даже не помнит девичьей фамилии матери,
    хотя начальница упоминала об этом.
    — Похоже,— сказал Фурнье,— что появление на сцене дочери ничем не
    поможет в раскрытии убийства. Должен признать, что я так и полагал. Я сейчас
    занят совсем другим. Мои расследования свелись к выбору одного из трех лиц.
    — Четырех,—сказал Пуаро.
    — Вы считаете, что четырех?
    — Не я считаю, что их четыре, а согласно вами же выдвинутой версии, вы
    не можете ограничиться тремя.— Пуаро сделал Несколько быстрых движений
    руками: — Два мундштука, курдские трубки и флейта. Не забывайте о флейте,
    мой Друг.
    У Фурнье вырвался было возглас, но в это время открылась дверь и
    пожилой клерк пробормотал:
    — Леди возвратилась.
    — А-а,— сказал Тибо. Теперь у вас будет возможность лично увидеть
    наследницу. Входите, мадам. Позвольте представить вам мсье Фурнье из сыскной
    полиции, который уполномочен вести во Франции следствие по делу о смерти
    вашей матери. А это мсье Эркюль Пуаро, чье имя, быть может, знакомо вам, он
    также любезно сотрудничает с нами. А это, господа, мадам Ричардс.
    Дочь Жизели была смуглой, темноволосой молодой женщиной, одетой изящно,
    модно и просто. Она всем по очереди пожала руки, пробормотав при этом
    несколько не совсем понятных слов.
    — Боюсь, господа, что я мало чувствую себя дочерью. Я всю жизнь была
    сиротой.
    Отвечая на вопросы Фурнье, она тепло и с благодарностью отзывалась о
    матушке Анжелике, начальнице «Института Марии».
    — По отношению ко мне эта женщина всегда была воплощением доброты.
    — Когда вы покинули «Институт», мадам?
    — Едва мне исполнилось восемнадцать, мсье. Я начала зарабатывать на
    жизнь. Одно время была маникюршей. Служила в заведении, где шили дамское
    платье. Будущего мужа впервые встретила в Ницце. Он тогда возвращался в
    Штаты. Потом он приехал по делам в Голландию, и мы поженились в Роттердаме,
    месяц назад. К несчастью, ему нужно было уехать по делам обратно в Канаду. Я
    задержалась, но теперь собираюсь присоединиться к нему.
    Анна Ричарде говорила по-французски легко и бегло. Она была больше
    француженкой, чем англичанкой.
    — Как вы узнали о трагедии?
    — Разумеется, я узнала обо всем из газет, но я даже представить себе
    не могла, что жертвой была моя мать. Затем здесь, в Париже, я получила
    телеграмму от матушки Анжелики; начальница сообщила мне адрес мэтра Тибо и
    напомнила девичью фамилию моей матери.
    Поговорили еще немного, но было ясно, что миссис Ричарде не окажет
    большой помощи в поисках убийцы. Она ничего не знала ни о жизни матери, ни о
    ее деловых связях. Узнав название отеля, в котором поселилась Анна Морисо,
    Пуаро и Фурнье распрощались и вышли.
    — Вы разочарованы, mon vieux,—сказал Фурнье.—У вас была на уме
    какая-то мысль? Вы подозревали, что эта девушка самозванка! Или, может,
    подозреваете и сейчас?
    Пуаро обескураженно покачал головой.
    — Нет, я не думаю, что она самозванка. Доказательства ее личности
    достаточно правдоподобны… Однако… Странно… У меня такое чувство,
    словно я где-то ее уже видел… Или она напоминает мне кого-то…
    — Похожа на убитую? — с сомнением предположил Фурнье.
    — Да нет, не то. Я хотел бы вспомнить. Я уверен, ее лицо напоминает
    мне кого-то… И, разумеется,—продолжал Пуаро, слегка приподняв брови,—
    изо всех людей, кому так или иначе выгодна или невыгодна смерть Жизели, этой
    молодой женщине она совершенно очевидно больше всего идет на пользу.
    — Верно; но разве это нам что-нибудь дает? Пуаро минуту-две не
    отвечал. Он следил за ходом своих мыслей. Наконец сказал:
    — Друг мой, к этой девушке переходит огромное богатство. Понимаете, с
    чего я начал размышлять о степени ее причастности к преступлению? В самолете

    было три женщины. Одна из них, мисс Венетия Керр, происходит из известной и
    достославной фамилии. Но две другие? С тех пор, как Элиза Грандье выдвинула
    версию о том, что отец ребенка мадам Жизели был англичанином, я предполагал,
    что одна из двух других женщин могла быть ее дочерью. Обе они приблизительно
    подходят по возрасту. Леди Хорбари — бывшая хористка, чье происхождение
    неясно, и жила она под сценическим именем. Мисс Джейн Грей, как она мне
    однажды сказала, была воспитана в приюте для сирот.
    — Ах, вот оно что! — сказал Фурнье.— Вот, оказывается, каким путем
    бежали ваши мысли!
    Наш друг Джепп сказал бы, что вы слишком бесхитростны!..
    — Что вы, он всегда обвиняет меня в том, что я предпочитаю все
    усложнять. Но это не так; на самом деле я действую самыми простыми методами,
    какие только можно себе представить. И никогда не отказываюсь от фактов.
    — Но вы разочарованы? Вы ожидали от Анны Морисо большего?
    Они как раз входили в отель, где остановился Пуаро. Предмет, лежащий на
    столе в вестибюле, напомнил Фурнье о его утреннем разговоре с мсье Пуаро.
    — О! Я не поблагодарил вас,—воскликнул Фурнье,—за то, что вы
    обратили мое внимание на ошибку, которую я допустил! Непростительно забыть о
    флейте доктора Брайанта, хотя я и не подозреваю его всерьез… Он не кажется
    мне человеком, который…
    Фурнье остановился. Мужчина с футляром для флейты в руке,
    разговаривавший с клерком возле стола в вестибюле, обернулся. Его взгляд
    упал на Пуаро, а лицо его посветлело. Пуаро шагнул вперед. Фурнье отступил
    на задний план, так, чтобы Брайант не видел его.
    —Доктор Брайант!—сказал, поклонившись Пуаро.
    — Мсье Пуаро!
    Они пожали друг другу руки. Женщина, стоявшая рядом с Брайантом, отошла
    к лифту. Пуаро только мимоходом взглянул на нее, затем сказал:
    — Ну, мсье le docteur, ваши пациенты ухитряются теперь обходиться без
    вас?
    Доктор Брайант улыбнулся своей привлекательной, так хорошо
    запоминающейся улыбкой. Он выглядел усталым, но был странно спокоен.
    — У меня теперь нет пациентов,—сказал он. Затем, шагнув ближе к
    столику, спросил: — Стакан хереса, мсье Пуаро, или что-нибудь другое?
    Они присели к столику, и доктор сделал заказ. Затем медленно
    проговорил:
    — Нет, теперь у меня нет пациентов. Я оставил должность. Это было
    вынужденное решение. Я сам отказался от должности, прежде чем меня
    вычеркнули из официального списка.—Он продолжал мягким и каким-то глубоким
    голосом.— В жизни каждого рано или поздно наступает критический перелом,
    мсье Пуаро. Тогда человек стоит на перекрестке и должен выбирать. Моя
    профессия меня чрезвычайно интересует, и мне очень, очень жаль бросать ее.
    Но есть и другие цели и требования… Есть, наконец, счастье, человеческое
    счастье, без которого мы ничто, мсье Пуаро.
    Пуаро ничего не сказал. Он ждал.
    — Есть одна леди, моя пациентка. Я ее очень люблю. Ее муж причиняет ей
    только горе и делает ее бесконечно несчастной. Он наркоман. Если бы вы были
    врачом, вы бы знали, что это такое. У нее нет собственных денег, и она не
    может оставить его… Некоторое время я колебался, но теперь решился. Она и
    я уезжаем в Кению, чтобы начать там новую жизнь. Надеюсь, она узнает
    счастье. Она столько страдала в жизни!..
    Он опять замолчал. Затем сказал более резким тоном:
    — Я говорю вам обо всем этом, мсье Пуаро, потому, что скоро эта
    новость станет достоянием гласности, а чем скорее узнаете вы, тем будет
    лучше.
    — Понимаю,—откликнулся Пуаро. Через минуту он добавил: — Вы берете с
    собой флейту, я вижу.
    Доктор Брайант улыбнулся.
    — Моя флейта — мой старейший друг, мсье Пуаро… Когда ничто не
    помогает, остается музыка.
    Его рука любовно погладила футляр. Затем Брайант встал и поклонился.
    Пуаро тоже встал.
    — Мои наилучшие пожелания вам на будущее, мсье, того же самого желаю и
    мадам,—сказал Пуаро.
    Когда Фурнье присоединился к своему другу, Пуаро, сидя у столика,
    договаривался о вызове по междугородному телефону Квебека.

    ГЛАВА XXIV. СЛОМАННЫЙ НОГОТЬ

    — Что такое?! — завопил Фурнье.— Вы все еще возитесь с этой
    наследницей? Решительно, у вас idйe fixe!
    — Что вы, что вы,— возразил Пуаро.— Но ко всему следует подходить
    методично и последовательно. Нужно покончить с одним, прежде чем браться за
    другое.—Он оглянулся.—А вот и мадмуазель Джейн. Полагаю, вы приступите к
    dиjeunner. Я присоединюсь к вам, как только освобожусь.
    Фурнье молча, неохотно согласился, и они с Джейн направились в
    ресторан.
    — Ну,—с любопытством спросила Джейн,— какова же она из себя?
    — Немного выше среднего роста, смуглая, курчавая, острый подбородок…
    — Вы говорите точно так, как пишут в паспортах,— усмехнулась Джейн.—
    Мой паспорт просто оскорбителен. Весь состоит из слов «средний» и «обычный».
    Нос-средней длины; рот-обычный; лоб-обычный; подбородок-обычный.
    — Но глаза — не обычные,— сказал Фурнье.
    — Они серые, это не особенно восхитительный цвет.
    — Кто вам сказал, мадмуазель, что это не восхитительный цвет? —
    лукаво спросил Фурнье. Джейн рассмеялась:
    — Вы необыкновенно умело владеете английским! Но расскажите мне еще об
    Анне Морисо. Она красива?
    — Assez bien, осторожно ответил Фурнье.— И она не Анна Морисо. Она
    Анна Ричардс. Ее муж в Канаде или где-то в Америке. Он рассказал Джейн о
    жизни Анны. Как раз когда он заканчивал свое повествование, к ним
    присоединился Пуаро. Выглядел он слегка удрученным.
    — Ну что, mon cher? — спросил Фурнье.
    — Я разговаривал с начальницей — матушкой Анжеликой. Знаете ли, это
    романтично — трансатлантический телефон! Поговорить вот так запросто с
    человеком, находящимся чуть ли не по другую сторону земного шара…
    — Фотография, переданная по фототелеграфу,— это тоже романтично.
    Наука — величайшая из романтик. Но вы сказали?..
    — Я разговаривал с матушкой Анжеликой. Она подтвердила в точности все
    сказанное миссис Ричарде о жизни в «Институте Марии». Она совершенно
    искренне рассказала о матери, уехавшей из Квебека с французом,
    заинтересованным в торговле вином. Мать Анжелика была успокоена тем, что
    Жизель не будет оказывать воздействия на ребенка. По мнению Анжелики, путь,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29