• КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    — Лазуткин. Шоферит у одного босса… — Терехов
    помолчал немного, потом собрался с силами. — Это он меня…
    Исподтишка…
    Раскрылась дверь, двое санитаров вкатили в палату
    носилки. Осторожно переложили на них Терехова. Бугаев
    пошел рядом, повесив магнитофон на плечо, а микрофон
    придерживал на груди у Михаила. Гога то и дело дотрагивался
    до него рукой, словно хотел убедиться, что микрофон никуда
    не исчез.
    — Ну вот, — сказал он недовольно. — Теперь не успеем.
    — Успеем, — успокоил Бугаев. — Ты сейчас о главном.
    Подробности потом.
    — Работенку левую я нашел… Камины в старых домах
    снимать… Рухлядь всякую. Жильцы уедут и бросят. Сундук
    бабкин, стол, ручки бронзовые, рамы от картин… А любители
    скупают, реставрируют…
    — Кто?
    — Многие. У меня — дядя Женя. Пузанчик один. Знакомый
    Лазуткина. Да вы плохо не думайте — вещи-то брошенные,
    ничейные.
    Санитары, катившие каталку по слабо освещенному коридору,
    внимательно прислушивались к разговору.
    — Невелик приварок, — продолжал Терехов. — Вот только
    камины! А их мало. Да и знать надо — где. Дядя Женя
    знает. Даст адрес, даже фото. Платит прилично…
    Санитары остановили каталку перед лифтом. Лифт был
    вместительный, и Бугаев по- прежнему смог остаться рядом с
    Тереховым.
    — Он мужик безобидный. Свой приварок имеет, конечно, да
    и я не внакладе. Эта падаль… — Гога задохнулся от
    злости, и Бугаеву показалось, что он больше не сможет
    продолжать, но Миша справился. — Злой, сволочь! Псих! Он
    со своей «пушкой» наделает дел. Антон Лазуткин. Запомнили,
    Семен Иванович?
    — Запомнил.
    — Пузан этот нас и свел. Все смеялся — фирма подержанных
    вещей «Антон, Мишель и К+»!
    Они снова двигались по коридору, но теперь более
    светлому. Семен поднял голову, у раскрытых дверей стоял в
    ожидании дежурный врач.
    — За что же он тебя? — спросил майор, понимая, что
    разговор подходит к концу.
    — Дядя Женя сказал, что знает один царский камин. На
    пару косых. Я решил посмотреть.
    Носилки остановились у открытых дверей операционной.
    — Дальше нельзя, — сказал Бугаеву врач.
    — Стоять! — прошипел Гога, и в его слабом голосе
    сохранилось еще столько властной силы, что санитары
    подчинились. А может быть, им было интересно узнать, о чем
    еще расскажет распластанный на каталке пациент.
    — А на камин уже Лазуткин глаз положил. Мы с ним там и
    встретились. Он как с цепи сорвался. Чуть не пристрелил
    меня на месте.
    — И что же?
    — В доме кто-то был. Пришлось смываться. А больше я
    туда не ходил. Пусть подавится этим камином! Я так и дяде
    Жене сказал.
    — А из-за чего ты с Плотским ссорился? — спросил майор.
    — На поляне?
    — Все, все! — строго сказал дежурный врач, санитары
    вкатили носилки в операционную. В последний момент перед
    тем, как дверь закрылась. Бугаев увидел на лице у Гоги
    недоуменную гримасу.
    — Теперь остается только ждать, — сказал дежурный врач и
    протянул Семену раскрытую пачку сигарет. — Покурим на
    лестнице?
    — Спасибо, не курю, — отказался майор. — Мне бы
    позвонить по телефону.
    Терехов скончался под утро во время операции.

    20

    Когда полковник пришел в управление, по своему
    обыкновению за полчаса до начала работы, майор Бугаев уже
    дожидался его с данными дактилоскопической экспертизы.
    — Игорь Васильевич! Все совпало, — начал Семен, вслед за
    Корниловым входя в кабинет.
    — Трудно не догадаться об этом, — спокойно сказал
    полковник, бросая взгляд на ежедневную сводку происшествий,
    лежавшую на столе. — Ты же весь светишься, Сеня, несмотря
    на бессонную ночь…
    — Пару часиков я прихватил, — отозвался майор. — На
    вашем диванчике.
    Полковник бросил подозрительный взгляд на большой кожаный
    диван, стоявший в кабинете, но, не заметив никаких следов
    «пребывания» на нем Бугаева, промолчал. Сказал, усаживаясь
    в кресло:
    — Значит, Антон Лазуткин?
    — Все сходится. И показания Миши Терехова! И «пальчики»
    мы проверили! Я уже говорил с прокуратурой. Есть
    разрешение на арест…
    — Чего же ты сидишь в управлении? — удивился полковник.
    — Мы хотели брать его в гараже. Вряд ли он носит
    пистолет с собой на работу…
    — После того, как стрелял в Белянчикова? — недоверчиво
    сказал Корнилов. — Вряд ли не носит! Я удивляюсь, как он
    до сих пор не сбежал из города…

    — И я тоже, — спокойно сказал Семен. — Удивлялся. Но
    вчера вечером он позвонил диспетчеру в гараж и попросил
    отгул на неделю. Сказал, что директор не возражает.
    — Вечером? — машинально переспросил Корнилов и подумал о
    том, что вчера вечером он расспрашивал о Лазуткине
    Плотского. Неужели Павел Лаврентьевич проговорился? «Нет,
    ведь я предупредил его, — отмел Корнилов свои подозрения. —
    Не мальчик же он на самом деле! Сказал жене, а та шоферу?»
    — Вечером, — подтвердил майор. — С шести утра мы
    установили за его квартирой наблюдение…
    — Молодцы.
    — …Лазуткин не вышел, а семья у него на даче. В
    Поддубье, под Гатчиной. Я позвонил в гараж…
    — А его «Москвич»?
    — Стоит у дома.
    — Надо перекрыть все вокзалы, аэропорт, — сказал
    Корнилов. И добавил: — Если не поздно.
    — Сделано. Фото размножили. Я тут спозаранку всех на
    ноги поднял.
    — Своему начальнику позвонить времени не хватило? —
    Корнилов сказал эту фразу ворчливо, а сам с удовлетворением
    подумал о том, что Бугаев сделал все так, как сделал бы он
    сам.
    — Я подумал, товарищ полковник, что вам сегодня ночью
    спать не придется.
    — Может быть, он поехал к своему семейству на дачу? —
    высказал предположение Корнилов, никак не среагировав на
    фразу майора.
    — Попрощаться перед дальней дорогой? Ну, уж нет!
    По-моему, сентиментальность не в его характере. Если
    Лазуткин почуял, что запахло паленым…
    — «Москвич» под наблюдением?
    — И квартира. И заводской гараж.
    — Фотография Лазуткина есть?
    Бугаев достал из папки и положил перед полковником два
    фото — молодого, угрюмого парня, напряженно смотревшего в
    объектив, и сделанное Котиковым в квартире с камином.
    Узнать Лазуткина по затылку было невозможно, но Корнилов
    все-таки внимательно, сантиметр за сантиметром, стал
    сравнивать изображения. Его внимание привлекло левое ухо
    Лазуткина — это была единственная часть, повторявшаяся на
    обеих фотографиях.
    Бугаев поднялся со стула и встал за спиной у полковника,
    с нетерпением ожидая, что скажет Корнилов. Наконец, не
    выдержал:
    — Уши, товарищ, полковник! Правда?
    — Есть отдаленное сходство, — с сомнением сказал
    Корнилов.
    — У экспертов тоже такое впечатление.
    — Про «отдаленное сходство»? — уточнил полковник. — А
    кроме впечатлений, у них есть что-нибудь поконкретнее?
    — Так ведь «пальчики»!
    — Ты бы сел, Семен, — сказал Корнилов. — Не люблю, когда
    у меня за спиной стоят. — И когда Бугаев сел на стул,
    добавил: — «Пальчики» — главное. А из этого сходства мало
    чего следует. Определенный тип уха — без мочки, и только.
    Да у семидесяти процентов людей такая форма уха. Ты показал
    фото тому алкоголику, которого Белянчиков задержал?
    — Юрий Евгеньевич показал. Еременков так обрадовался,
    словно родного отца увидел. «Игореха, — кричит, — нашелся!»
    — Кого ты пошлешь в Малое Поддубье? — спросил Корнилов.
    — Лебедев и Сергеев уже готовы, товарищ полковник.
    — Я дам команду — в Гатчине их встретят местные товарищи.
    — Управятся вдвоем, — запротестовал Семен, но Корнилов
    сказал жестко: — В Гатчине встретят! Не хватало нам, чтобы
    он по лесам со своим оружием бегал. Сейчас всюду дачники,
    туристы…
    Лазуткин добирался из Малого Поддубья в Ленинград на
    грузовой машине. Теперь, когда деньги лежали в портфеле, на
    душе стало немного легче. Все эти дни он прожил, как в
    бреду, сжав зубы и стараясь не думать про большой пустынный
    дом, про комнату, пропахшую псиной, и грудастую нимфу выдрав
    которую из стены, он увидел шкатулку старика Грачева. От
    одной мысли о том, что могло лежать в этой шкатулке, у
    Лазуткина замирало сердце. «Если этот жлоб отвалил мне за
    кольцо столько денег, сколько же осталось там?» — думал он,
    приходя в ярость.
    Крупный молчаливый водитель «КамАЗа» насвистывал
    незатейливый мотивчик, и Лазуткину хотелось поддать парню
    локтем в поддых, чтобы заткнулся. Этот мотивчик мешал ему
    думать. «Ладно, ладно, — успокаивал он себя. — Может быть,
    и не было ничего в шкатулке. Какие-нибудь старые бумаги, о
    которых и старик ничего не знал. Не мог же он подохнуть и
    никому не оставить свои деньги? Небось, набежали
    родственнички! А мне и этого хватит». — Лазуткин легонько
    побаюкал лежащий на коленях портфель.
    После того, как вчера вечером Валентина Олеговна
    намекнула Антону, что им интересуется уголовный розыск,
    Лазуткин бежал из города, моля бога, чтобы его не арестовали
    по дороге на дачу. Он решил взять деньги и тут же, ночью,
    податься в сторону Пскова. Но в деревне было тихо и
    спокойно, такой умиротворенностью веяло от застывшего в
    безветрии ночи сада, так обрадовалась его приезду жена, что
    он решил остаться. Да и не хотел пугать жену внезапным
    отъездом. И, главное, не хотел, чтобы она видела, как
    достает он деньги из заветного местечка. Утром он сделал
    все это незаметно, а свой отъезд объяснил тем, что везет
    директора в Новгород, в командировку.
    — А как же тетя Руфина? — удивилась жена. Руфине
    Платоновне, тетке Лазуткина, исполнялось шестьдесят лет.
    Они не были у нее очень давно и, получив красочную открытку
    с приглашением на юбилей, собирались на нем побывать.
    — Заглянем к ней через неделю. По-свойски. Так душевнее

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    — Да, Антон Лазуткин.
    — После вашего звонка я стал вспоминать: что же я знаю
    про Антона? — задумчиво сказал директор. — И ужаснулся!
    Почти ничего. Работает человек с тобой рядом, кажется, что
    знаешь о нем все — улицы, по которым он предпочитает ездить,
    любимые присказки и словечки, а когда вопрос встает серьезно
    — оказывается, этот человек для тебя совсем чужой. Да, я
    ничего не знаю о нем! По-настоящему. Чем живет, о чем
    думает…
    — Он давно вас возит?
    — Пять лет. Водитель прекрасный. Характер, правда…
    Корнилов посмотрел на Плотского вопросительно.
    — Антон — человек скрытный, себе на уме. — Он
    поморщился. — По-моему, умеет устраивать свои дела — всюду
    у него знакомые, друзья. Я имею в виду магазины,
    мастерские… — Директор широко развел руки. — И вообще.
    Я о нем ничего не знаю! Это плохо, но не станешь же
    насильно лезть к человеку в душу!
    — Вам его кто-нибудь рекомендовал?
    — Да. Мой помощник Сеславин. Он, знаете ли, всю
    мелочевку берет на себя. Предшественник Лазуткина ушел на
    пенсию. Сеславин нашел Антона. Если не ошибаюсь, в «Скорой
    помощи». Там ведь классные водители.
    — Он знал Лазуткина раньше?
    Плотский снова развел руками.
    — Понятия не имею. Водит он хорошо, не ворчит, когда
    надо задержаться, остальное — вопросы отдела кадров, моего
    помощника. А почему вас так заинтересовал Антон? Если не
    секрет. — Он поднял ладонь с растопыренными пальцами. —
    Ради бога, я секретами не интересуюсь.
    — Какие у меня от вас секреты? — успокоил Корнилов Павла
    Лаврентьевича. — Ваш Лазуткин…
    — Не мой, — покачал головой директор. — Не мой личный,
    заводской, принятый на работу отделом кадров.
    — Лазуткин, — продолжал Корнилов, — возил вас иногда на
    волейбол. И многие видели его в обществе потерпевшего
    Терехова. Даже видели их ссорящимися.
    Плотский удивленно смотрел на полковника.
    — А кто такой Терехов?
    — Один из игроков. Бугаев показывал вам его фото, вы
    сказали, что не знаете этого человека.
    — Да, да. Показывал. Я действительно его не знаю.
    — И никогда с ним не разговаривали? Не ссорились?
    — Помилуй бог? Я ссорюсь только со своей женой. И то
    очень редко.
    — Ну если не ссорились, то громко разговаривали?! Кто-то
    из игроков мог слышать ваш разговор.
    — Нет! — Плотский говорил без всякого смущения. — Я не
    знаю этого человека. Может быть, и видел когда-то, но разве
    всех упомнишь?
    Корнилов понял, что настаивать бесполезно. Даже если
    устроить очную ставку с Травкиной, директор разведет руками
    и скажет «Вы ошибаетесь, Еленочка. Я никогда не
    разговаривал с этим человеком!» Да если и ссорился, мало ли
    что бывает!
    — Вы предполагаете, что ссора этого человека с Лазуткиным
    зашла так далеко? — спросил Плотский с любопытством.
    — Сейчас трудно сказать.
    — Постойте, постойте. — Павел Лаврентьевич поднял руку.
    — Когда убили Терехова?
    — Тяжело ранили, — поправил Корнилов. — В прошлое
    воскресенье двадцатого.
    — Двадцатого я ездил на волейбол с другим водителем.
    — Лазуткин отпросился?
    — Да. Какие-то домашние дела. Но время от времени мы
    ездим на волейбол с Сеславиным. Он хороший волейболист. И
    хороший водитель. И Антон получает выходной. А двадцатого
    и Сеславин был занят.
    — И в то воскресенье Лазуткина на волейбольной поляне не
    было?
    — Я же говорю, он отпросился!
    — Лазуткина видели в тот день на поляне, — сказал
    Корнилов и внимательно посмотрел на Павла Лаврентьевича.
    — Не может быть! Зачем? — Плотский недоумевал. — Он ко
    мне не подходил.
    — Павел Лаврентьевич в последние дни вы никаких перемен в
    вашем Антоне не заметили?
    Корнилов опять назвал Лазуткина «вашим Антоном», но на
    этот раз Плотский никак не среагировал.
    — Нет. Не заметил, — рассеянно ответил директор и тут же
    спросил. — Что он делал на поляне в воскресенье? Может
    быть это ошибка? Кто-то обознался? Да и откуда его знают?
    В волейбол он не играет, лежит себе загорает.
    — Зато вас знают. И знают что он — ваш шофер. Павел
    Лаврентьевич он никогда не предлагал вам купить старинный
    камин? — Полковник показал на камин, красующийся в
    кабинете. — Старинные бронзовые ручки панели красного
    дерева?
    — Ну что вы! Во-первых, откуда у него могут быть такие
    вещи? А потом — покупать у своего шофера?!
    — А этот камин у вас давно?
    — Год. Нам купил его в комиссионном Сеславин. Мой
    помощник.
    — Вы его об этом просили?
    — Он знал, что жена мечтает о камине для дачи…
    — Дорогой?
    — Охо-хо! — вздохнул Плотский. — Зато какой то редкий

    мрамор. Посмотрите на рисунок! А вся эта бронза? Решетки
    украшения. Девятьсот рублей! И для директора,
    справляющегося с планом, деньги немалые.
    — А ваш помощник давно работает с вами?
    — Давно. Лет десять. Или двенадцать. Прекрасный
    помощник, эрудит…
    Корнилов встал.
    — Спасибо, Павел Лаврентьевич.
    — А чаи? Жена обидится. — Директор тоже поднялся со
    своей качалки.
    — С удовольствием бы выпил, но мне еще надо успеть на
    службу. — Они опять пошли узким коридорчиком к веранде. —
    А у Лазуткина есть свой автомобиль? — спросил Корнилов.
    — «Москвич». По-моему, он собрался его продавать.
    Подошла очередь на «Жигули»…
    — Как вы уходите? — искренне огорчилась Валентина
    Олеговна, сидевшая с книгой на веранде. — У меня жасминовый
    чай.
    Корнилов развел руками.
    — Игорю Васильевичу на службу, — сказал Плотский. — Нам
    остается только по дороге показать ему свой сад. И
    пригласить на воскресенье.
    В это время зазвонил телефон.
    — Послушай, Павлуша…
    — Может быть, ты? — Плотский посмотрел на жену, но она
    взяла полковника под руку.
    — Валентина Олеговна, вы за последнее время не заметили
    каких-нибудь перемен в Лазуткине?
    — Конечно заметила. Сделал челку какой-то дурацкий зачес
    на уши. Ведь не мальчишка! Говорит — жене так нравится.
    — Вам часто приходится с ним ездить?
    Орешникова улыбнулась.
    — Часто. Мне же надо кормить своего директора! Два раза
    в неделю на рынок. И на дачу. Но уже с мужем. Уж не
    расследуете ли вы как муж использует служебную машину?
    — Нет. Это не моя компетенция. Вам Лазуткин никогда не
    предлагал купить старинное кольцо с крупным рубином?
    — Старинное кольцо с крупным рубином? — Она секунду
    колебалась. — Предлагал. Но слишком дорого. И это было
    так давно…
    Она открыла калитку, вышла с полковников к машине.
    — Этот звонок, — Корнилов кивнул на калитку, — «Сад
    «Аркадия», старинные таблички — все Сеславин?
    — Да, он известный коллекционер древностей. — Валентина
    Олеговна улыбнулась. — Дайте слово, что приедете к нам
    отдохнуть?
    — Постараюсь. — Корнилов сел в машину Валентина Олеговна
    помахала рукой. В своем модном, цвета хаки, платье она
    почти сливалась с высоким зеленым забором.

    19

    Ночью Семена поднял с постели телефонный звонок.
    Дежурный врач сообщил, что состояние Терехова неожиданно
    ухудшилось, ему нужна срочная операция, а он требует встречи
    с Бугаевым.
    — Недалеко от вашего дома «Скорая», — сказал врач. —
    Если поторопитесь, они вас прихватят.
    Когда Семен вышел из подъезда, «Скорая», тревожно мигая
    синим огоньком, вывернула со стороны Большого проспекта.
    Бугаева посадили рядом с носилками, на которых тихо стонал
    пожилой мужчина.
    — Потерпите, потерпите, — уговаривала больного медсестра.
    — Сейчас наш коктейль подействует, и боль пройдет.
    Оказалось, что у мужчины почечная колика и ему только что
    сделали обезболивающий укол.
    Дежурный врач курил в ожидании Бугаева на лестничной
    площадке.
    — Поздно вечером у Терехова подскочила температура, —
    рассказывал он, помогая Семену надеть халат. — Хирург
    считает — перитонит. Нужно оперировать. Минуты на счету, а
    ваш подопечный — ни в какую!
    В широком коридоре было темно, горела лишь настольная
    лампа на столике дежурной сестры, но сама сестра
    отсутствовала. Она оказалась в палате, где лежал Терехов,
    мерила температуру.
    — Сорок, — шепнула она дежурному врачу. — В операционной
    бригада готова.
    — Семен Иванович, — громко, срывающимся голосом сказал
    Терехов, узнав Бугаева. — Недолго музыка играла…
    — Миша, без паники. — Семен старался говорить спокойно,
    но от взгляда на Гогу сердце сжалось — так обострились,
    истончились черты его красивого лица, такие густые тени
    залегли у глаз. — Мы еще наговоримся, а сейчас тобой
    займутся врачи.
    Терехов поморщился.
    — Не нужны мне там чужие грехи… Вертушку свою взяли?
    — Он оглядел Бугаева колючим взглядом, остановился на
    небольшом портфельчике, в котором у Семена был магнитофон.
    — Ладно, — согласился майор. — Поговорим. По дороге в
    операционную. — Гога хотел возразить, но Бугаев сказал
    твердо: — Миша, прения закончены. — Он обернулся к врачу:
    — Вызывайте санитаров! Как это у вас делается? Давайте,
    давайте!
    Врач исчез. Семен вынул магнитофон, включил. Протянул
    Терехову крошечный микрофон. Гога попытался взять его в
    руку, но пальцы бессильно разжались, и микрофон упал.
    — Ничего, Миша! — прошептал Бугаев, подбирая микрофон.
    — Ничего! — Он взял микрофон, положил руку на одеяло. Даже
    через одеяло чувствовалось, какое горячее тело у Гоги.
    — Его, падаль, трудно будет взять, — сказал Терехов. — У
    него еще и пушка есть.
    — У кого, Миша?

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    поверху. Время-то было суровое. Чувство голода никогда не
    исчезало.
    «Чертовы спекулянты!» — кричала Викторина, «засыпав»
    кого-нибудь из воспитанников во время «торговой операции», а
    на очередном собрании рисовала картины мрачного будущего
    тех, кто не сможет преодолеть в себе меркантильные
    наклонности. Не избежал столкновении с Викториной Ивановной
    и Корнилов. В сохранившемся с тех лет старом дневничке,
    который он изредка доставал из самого далекого ящика
    письменного стола есть такая запись: «Вышла маленькая
    неприятность с директором. Она хотела чтобы я пел в хоре.
    Я петь не хотел, и она несколько раз посылала за мной. Я не
    пошел. Она разбушевалась и назвала меня чертовым
    спекулянтом. Я не могу терпеть, когда меня называют тем,
    кем я на самом деле не был и не буду. А если и продал
    что-то, то потому что не хватает еды».
    Урок Викторины запомнился Корнилову на всю жизнь.
    Летом сорок пятого он вернулся из эвакуации в Ленинград.
    Июль провел в городе, на август мать отправила его в деревню
    к тетушке. И вот однажды приехал Игорь с ней в поселок
    Сиверский на рынок, помог довезти мешок
    картошки-скороспелки. Стоял рядом с тетушкой, разговаривал
    и вдруг увидел идут по рынку Викторина с Верушкой.
    Обрадовался он, но чувство радости мгновенно испарилось от
    испуга а что подумает Викторина?! И вместо того, чтобы
    броситься им навстречу, Корнилов, к изумлению тетушки
    спрятался под прилавком.
    Прошло очень много времени, прежде чем он научился, хотя
    и не всегда успешно отличать суть явления от его формы.
    Через год после случая на рынке он поступил в ремесленное
    училище и очень захотел предстать перед своими бывшими
    воспитателями в новенькой форме, показать им, что он при
    деле, учится. Разыскал адрес Веры Ивановны и в ее квартире
    на улице Рубинштейна к своей радости встретил Викторину.
    Верушка приготовила душистый и крепкий чай, поставила
    вазочку с шоколадными конфетами. Конфеты в то время
    казались Игорю неслыханной роскошью, и он несмотря на
    уговоры, съел только одну, соврав, что шоколадные не любит.
    Викторина Ивановна расспрашивала его про училище, про то,
    какие науки там изучают. Рассказал Корнилов и о том, как
    испугался, увидев их на рынке.
    — Испугался? — удивилась Викторина. Игорь подтвердил, и
    она вдруг погрустнела и долго молчала, слушая его разговор с
    Верушкой и рассеянно двигая по столу красивую витую вазочку
    с конфетами. Тогда ему просто в голову не пришло спросить
    Викторину, почему она загрустила, а теперь спросить уже не у
    кого.
    Последние год-два Корнилова постоянно мучила мысль кого
    рекомендовать на свое место, когда он наконец, соберется
    уйти на пенсию? Белянчикова или Бугаева?
    Он понимал, что его могут и не спросить, а если спросят,
    совсем необязательно, что с его рекомендацией посчитаются.
    Назначение начальника отдела в Управлении уголовного розыска
    такого большого города — дело совсем непростое. На своем
    веку Игорю Васильевичу не раз приходилось быть свидетелем
    того, что при выдвижении кадров выбор начальства падал вовсе
    не на самого способного. Разные были веяния. То вдруг
    обязательно искали человека «со стороны», даже из другого
    города. Потом главным критерием стало высшее образование и
    опытнейшие «зубры» знавшие в лицо чуть ли не всех
    уголовников, уходили на пенсию, не дослужив даже положенного
    Срока. Одно время создали «теорию» — в начальство нельзя
    ставить своего человека прослужившего долгий срок в
    подразделении. Он-де уже притерпелся к недостаткам
    сдружился с людьми. Была мода и на молодых и на старых, но
    только почему-то никак не хотели следовать естественному
    закону жизни, вечной и постепенной смене поколении.
    И Юра Белянчиков и Семен Бугаев были самыми способными
    сыщиками отдела. Основательность и некоторую медлительность
    Белянчикова дополняли острый ум и способность к импровизации
    Бугаева. Бугаев мог увлечься загореться какой-то одной
    версией и в этой своей уверенности упустить остальное, а
    Белянчиков иногда терял в темпе, просчитывая десятки
    вариантов. Они идеально дополняли друг друга, но
    руководить-то отделом должен был один. Сейчас таким «одним»
    был Корнилов, но он собирался на пенсию. И он боялся
    ошибиться, если у него вдруг спросят о замене. Он знал, что
    ни тот, ни другой не обидятся, если шеф назовет его товарища
    в свои преемники. Ни Белянчиков, ни Бугаев не были
    карьеристами. И это качество Корнилов ценил в них больше
    всего. Но Корнилова недаром считали в управлении
    Максималистом. Вот и теперь он хотел, чтобы человек,
    которому предстояло сесть в его кресло не только не был
    карьеристом, но и хорошо знал свое дело.
    И все-таки иногда он отдавал предпочтение Бугаеву. Семен
    был на пять лет моложе Белянчикова, и у него следовательно
    оставалось больше времени для разбега. Для того чтобы не
    только набраться мудрости и опыта, но и применить их на
    практике.

    18

    Проехав Петродворец они свернули с шоссе налево на узкую
    асфальтовую дорогу петлявшую среди заросших ольхой оврагов.
    Солнце палило нещадно, и несмотря на опущенные стекла в
    черной «Волге» было жарко. Только после того как дорога
    «нырнула» в красивый сосновый бор Корнилов вздохнул с

    облегчением. Воздух был настоян сосной, можжевельником,
    разогретой мшарой «На обратном пути пройдусь немного
    пешочком» — подумал полковник.
    Бор очень скоро закончился. На невысоком холме укрытые
    до самых крыш зеленью рассыпались д°ревянные домики. Чуть
    поодаль как на параде, красовалось десятка полтора
    двухэтажных особняков. Каждый обнесен высоким забором.
    Зелень из-за заборов выглядывала пожиже, чем у крестьянских
    домиков. И только вокруг одного особняка росли высокие
    разлапистые яблони. С высокой трубы этого дома следил за
    порядком бронзовый петушок.
    — Петушка видишь? — спросил Корнилов водителя. — К нему
    и подруливай. — Плотский объясняя как найти его дачу первым
    делом сказал про петушка: «В наших краях только один такой.
    Не ошибетесь».
    — Да… — многозначительно произнес шофер, оглядывая дом
    Павла Лаврентьевича.
    — Нравится домик? — спросил Корнилов.
    — Домом нас теперь не удивишь, Игорь Васильевич, —
    ответил шофер. — Яблони-то какие! Видать, садовод за ними
    приглядывает отменный. Сколько ехал — по два три яблочка на
    яблоне висит. А здесь…
    Корнилов только сейчас заметил что яблони за забором
    усыпаны плодами.
    — Ладно. — Он открыл дверцу. — Ты тут любуйся природой,
    а я пойду разговоры разговаривать.
    Его порадовало, что на заборе нет традиционной надписи:
    «Во дворе злая собака» Только пожелтевшая от времени
    эмалированная табличка. Витиеватая вязь «ЗВОНИ- ОТКРОЮТЪ»
    опоясывала кнопку звонка. Полковник позвонил. Где-то в
    доме раздалась переливчатая трель уже вполне современного
    звонка. Высокая лет тридцати пяти женщина открыла калитку.
    — Товарищ Корнилов?
    Полковник кивнул.
    — Прошу вас прошу. — Она сделала гостеприимный жест. —
    Павлуша ждет вас. — Волосы у нее были гладко зачесаны. И
    два васильковых бантика как у девочки.
    Она пошла впереди Корнилова, все время оборачиваясь,
    показывая то на один куст, то на другой.
    — Это жимолость. Правда редкость в наших краях? Это
    стелющаяся сосна. И смотрите — прижилась!
    У самого дома она спохватилась и протянула Корнилову
    руку. Протянула высоко так как протягивают для поцелуя.
    — Ой, я и не представилась Валентина Олеговна Орешникова
    жена Павла Лаврентьевича.
    — Очень приятно. — Полковник улыбнулся ей дружелюбно и
    пожал руку. — Игорь Васильевич.
    — У мужа такая фамилия, что я решила оставить свою, —
    продолжала она поднимаясь по ступенькам на большую с
    разноцветными стеклами веранду. Корнилов обратил внимание
    на табличку, прибитую над дверью «Адолии Роде Сад «Аркадия».
    Табличка была самая настоящая «всамделишная» сохранившаяся
    невесть каким образом с незапамятных времен.
    — Мило, не правда ли? — Валентина Олеговна уловила
    интерес во взгляде Корнилова. — У нас есть один знакомый
    который словно маг раздобывает такие потешные вещи из
    прошлого. Представьте себе плакат. — Она не закончила
    фразы. Дверь веранды открылась на пороге стоял сухой
    подтянутый улыбающийся, именно такой, каким обрисовал его
    Семен Бугаев, Павел Лаврентьевич. Только глаза были не
    безразличные, а тревожные.
    — Валентина требует сменить «Аркадию» на «Виллу
    Валентина», — сказал он, энергично пожимая руку полковника.
    Наверное, слышал их разговор в открытые окна веранды. — Я
    бы и рад, но где найдешь такую табличку? Не просить же
    мастеров у себя на заводе? Неэтично. Разговор с милицией,
    наверное, требует уединения? — Он посмотрел на Корнилова с
    хитрой улыбкой. — Валентина мы пойдем в кабинет, а ты
    готовь чай.
    — Что ты командуешь? — кокетливо возразила жена. —
    Может быть, Игорь Васильевич не возражает против моего
    присутствия?
    Корнилов промолчал.
    — Вас позовут, мадам, — так же шутливо ответил Плотский
    и, взяв полковника под локоть, повел по коридору.
    Открытые окна кабинета выходили прямо на запад, и лучи
    вечернего солнца, пробившись сквозь густые заросли сирени,
    причудливо трепетали на стекле. Корнилов сразу обратил
    внимание на большой мраморный камин. В топке лежали
    ольховые поленья и даже несколько завитков бересты — поднеси
    спичку, и побежит теплое, живое пламя.
    — У меня уже побывал ваш сотрудник, — сказал Павел
    Лаврентьевич, показывая полковнику на большое удобное
    кресло. Сам он сел в кресло-качалку напротив Корнилова и
    привычно оттолкнулся. — Очень симпатичный молодой человек.
    По фамилии… — Директор наморщил лоб, но, так и не
    вспомнив фамилии, махнул рукой… — Впрочем, это не так
    важно! Значит, происшествие на волейболе не разъяснилось?
    — Возникли новые вопросы, — сказал Корнилов.
    Павел Лаврентьевич улыбнулся.
    — Осторожничаете. Интересная у вас профессия, Игорь
    Васильевич! Я в детстве мечтал стать сыщиком, а судьба
    по-иному распорядилась — стал директором завода.
    — Судьба прекрасно распорядилась…
    — Эх, Игорь Васильевич! — вздохнул Плотский и опять
    качнул кресло. — Это так кажется — директор, руководитель
    большого коллектива, почет, уважение, оклад, машина. — А
    что стоят для директорского здоровья такие понятия, как
    план, вал, номенклатура, соцобязательства?!
    — У нас тоже есть свои трудности, — сказал Корнилов. —
    Иначе я не тревожил бы вас в неурочное время.
    — Да, понимаю. Готов помочь, если это в моих силах. Вас
    интересует мой шофер?

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    стыдно, полковник никак не мог понять.
    — Вы мне объясните не торопясь, — попросил он. — Что у
    вас случилось?
    — Я сказала вам… — Остальных слов Корнилов не
    расслышал потому что Травкина перешла на шепот.
    — Вы из телефонной будки говорите? — догадался он.
    — Да. С Петроградской.
    — Можете приехать сейчас?
    Травкина долго молчала, и полковник понял, что она
    стесняется официальной обстановки.
    Они договорились что Корнилов встретит ее у подъезда на
    Литейном.
    — Вы меня простите, пожалуйста, — сказала Травкина вместо
    приветствия. — Я так виновата перед вами. Но вы поймете —
    у вас глаза добрые. И грустные. — Она смотрела на
    Корнилова смущенно.
    — Не волнуйтесь Елена Сергеевна, — Корнилов слегка опешил
    от такого заявления. — Давайте пройдемся по бульвару и вы
    мне все спокойно расскажете.
    — Хорошо, что по бульвару. — Травкина взглянула на
    полковника с благодарностью. — У меня не хватило бы духу
    исповедоваться в кабинете сидя перед вами за столом.
    Она напомнила Корнилову растерянную школьницу
    провалившуюся на экзамене, не обращающую внимания на свои
    внешний вид на помятую кофточку растрепанные волосы, всю
    ушедшую в свои переживания.
    Они медленно пошли между чахлыми липами неухоженного
    бульварчика. Полковник не торопил Елену Сергеевну, ждал,
    когда она соберется с духом.
    — Я наверное прискакала в обеденное время? — спросила
    Травкина.
    — Не беспокойтесь. Найду время перекусить.
    — Так вот. — Елена Сергеевна вздохнула глубоко. — Рядом
    с вами идет лгунишка. Да. Да. Я все наврала. — Тут же
    она спохватилась. — Не все конечно, но в главном.
    — Может быть, сядем на скамейку? — предложил Корнилов.
    — нет! — Она энергично тряхнула своими кудряшками. —
    Язык у меня не повернулся сказать вам в прошлый раз об этом.
    Ведь я люблю его! — В ее голосе звучала неподдельная
    горечь. — И он слава богу оказался совсем ни при чем!
    Только мне могли прийти в голову такие идиотские мысли! —
    Елена Сергеевна посмотрела на Корнилова с мольбой. — Я
    говорю о Павле Лаврентьевиче. О Плотском. Смешно да?
    — Почему же смешно? — сказал Корнилов, начиная
    догадываться, о чем умолчала Елена Сергеевна в предыдущем
    разговоре.
    — Смешно! — упрямо повторила Травкина. — Вы же его не
    знаете, поэтому так и говорите Плотскому за шестьдесят.
    Старик, — сказала она с горечью, но тут же изменила тон. —
    Но попробуйте найти таких обаятельных остроумных людей среди
    молодежи! Таких внимательных! — Она дотронулась до руки
    Корнилова. — Игорь Васильевич мне сорок лет, а я не видела
    жизни. — В глазах у Травкиной стояли слезы и полковник
    поразился тому, как резко меняется ее на строение. Ему
    хотелось прервать ее заставить говорить о том, что его
    сейчас больше всего интересовало, но он не мог этого
    сделать.
    — Двадцать лет назад у меня был муж-пьяница! — Травкина
    произнесла эту фразу с омерзением. — Он не смог мне дать
    ребенка! И все эти годы я одна. Ожегшись на молоке. Да я
    и сама. — Она отрешенно смотрела в сторону. — Мужчины не
    слишком-то балуют меня своим вниманием. И вдруг — Павел
    Лаврентьевич! Такой… — Елена Сергеевна беспомощно
    взглянула на Корнилова, не в силах найти подходящего слова.
    — Такой великолепный!
    Несколько минут они опять шли молча. Наконец, Травкина
    собралась с духом.
    — Я видела, что Миша ссорился с ним.
    — С Павлом Лаврентьевичем?
    — Да.
    «Любопытно, — подумал Корнилов — Сначала Гога дерется с
    шофером директора, а потом ссорится с самим директором. А
    потом его находят тяжело раненным…» — И спросил:
    — Из-за чего они ссорились?
    — Ума не приложу! Ссоры у нас на поляне такая редкость.
    — Она осеклась. — Нет, ссоры бывают, и даже очень горячие,
    но только из-за игры. Ну, знаете, кто-то упустит мяч, когда
    решается игра. Особенно если игра престижная…
    Полковник посмотрел на Травкину с недоумением.
    — Ну как же вы не понимаете?! — нетерпеливо сказала она.
    — Подберутся классные игроки, переживают болельщики, а тут
    случайно затесался мазила! Кто-то под горячую руку отпустит
    острую шуточку. Не каждый способен стерпеть.
    — Бывают и драки?
    — Нет! Драки — редкость. Публика у нас приличная. Если
    до этого дойдет — разведут по сторонам.
    — Из-за чего же они ссорились? И что общего у Миши с
    директором?
    — Ах, если б я знала! — с огорчением ответила Травкина.
    — Директор был так сердит! А ведь они никогда не играют на
    одной площадке. Павел Лаврентьевич обычно становится с
    новичками или играет в кругу. Миша, конечно, не мастер, но
    крепкий игрок.
    — Значит, у вас там все по рангам?
    — Ну что вы! Вся прелесть в том, что никаких рангов.
    Никто не интересуется служебным положением. — Она не поняла
    иронии полковника. — Все зависит от твоего умения.

    — Из-за чего же все-таки сердился Павел Лаврентьевич?
    — Я его спросила.
    — Спросили? — удивился Корнилов.
    — Да. Когда узнала от вас, что Мишу ранили. Я позвонила
    Павлу Лаврентьевичу на работу. Попросила о встрече.
    — Он не удивился?
    — Не знаю. Он так владеет собой. — В голосе Травкиной
    сквозило восхищение.
    — И что он вам ответил?
    — Пожал плечами и сказал рассеянно: «Миша? Миша… Это
    какой же Миша, Еленочка? Там столько народу».
    — И все?
    — Все. Видите, он его даже не запомнил. Значит,
    поспорили из-за какого-то пустяка! И к нападению на Мишу
    Павел Лаврентьевич никакого отношения не имеет. А мне бог
    знает что примерещилось. И вас я зря от дела оторвала. —
    Травкина робко посмотрела на полковника. — Но ходить с
    камнем на душе… Гадко.
    — Елена Сергеевна, не обижайтесь на мой бестактный
    вопрос. — Корнилов внутренне собрался, ожидая бурной
    реакции собеседницы. — А Павел Лаврентьевич отвечает вам
    взаимностью?
    — Он, он?.. — растерялась Травкина. — Он очень добр,
    внимателен. — И сказала умоляющим шепотом. — Павел
    Лаврентьевич не знает о моем чувстве.

    17

    — Ну, как вам понравилась эта дамочка? — спросил Бугаев
    полковника, встретив его в коридоре управления.
    — По-моему, человек хороший Добрый, — ответил Корнилов.
    — Только неустроенный.
    — Хороший человек не профессия. — Бугаев все еще не мог
    забыть, как Елена Сергеевна провела его.
    — Конечно, Сеня. — В голосе полковника Бугаев
    почувствовал иронию. — Хороший человек-это такая малость.
    Только тому, кто придумывает афоризмы вроде твоего, я бы с
    людьми запретил работать. — Он круто развернулся и пошагал
    к своему кабинету Бугаев озадаченно посмотрел ему вслед.
    Корнилову еще и раньше не понравились нотки
    пренебрежения, промелькнувшие в словах Бугаева о
    «бутылочном» приработке Елены Сергеевны. Мало ли какие
    обстоятельства складываются в жизни?! Ему, конечно, было
    досадно, что Травкина таким образом восполняет прорехи в
    своем бюджете — с ее образованием можно было бы без труда
    найти себе другую, более денежную работу, — но он знал, что
    современная молодежь в таких делах не слишком щепетильна. И
    он держал в таких случаях свою щепетильность при себе, никак
    не давая почувствовать свое недоумение собеседнику.
    Полковника зло разбирало, когда он слышал, как иные люди
    свысока бросают слово «торгаш» о каждом, кто стоит за
    прилавком магазина. Не то чтобы Корнилов не любил этого
    слова, — просто он считал его определяющим уровень
    нравственности человека, а не принадлежность к конкретной
    профессии. Для него торгашество было синонимом
    бессовестности и беспринципности. В его повседневной
    практике приходилось встречать немало «торгашей» самых
    разных профессий. Даже торгашей-ученых и
    торгашей-журналистов.
    Игорю Васильевичу и самому понадобилось немало времени,
    чтобы составить четкое представление о ценностях подлинных и
    мнимых. Но однажды придя к какому-то заключению, он
    старался придерживаться его всю жизнь.
    Глубокой осенью сорок второго года, эвакуированный по
    Ладоге из осажденного Ленинграда, он попал в пермское село
    Сива, в детский дом. Директором детского дома была
    Викторина Ивановна, завучем — Вера Ивановна. И по возрасту,
    и по характеру они очень отличались друг от друга. Прямо
    два полюса. Даже в том, как ребята за глаза их называли —
    Викторина и Верушка, — сразу чувствовались характеры.
    Молодая. — Корнилов сейчас думал, что в сорок втором —
    сорок третьем ей было лет тридцать, не более, — красивая,
    энергичная Викторина и совсем седая, старенькая, как
    казалось ребятам, тоже красивая и всегда благожелательная
    Верушка.
    Женщины эти, о личной жизни которых воспитанники,
    маленькие эгоисты, знали очень немного, удивительным образом
    дополняли друг друга. Нервная порывистость первой
    сглаживалась самообладанием и спокойной добротой второй.
    Обеих ребята очень любили, хотя часто доставляли им
    огорчения и даже серьезные неприятности.
    «Викторина разбушевалась» — как порыв ветра, прошелестит
    внезапно такое известие по холодным коридорам двухэтажного
    бревенчатого дома, — и все затихали, старались сделаться
    незаметнее. Прекращались шумные игры, споры. Самые заядлые
    лентяи брали учебники и делали вид, что усердно готовят
    уроки. А вдруг Викторина заглянет в комнату? Но Викторина
    была отходчива и «бушевала» недолго. Крепко выругав
    набедокурившего, расплакавшегося воспитанника, она иногда не
    выдерживала и плакала вместе с ним.
    «Викторина сказала». Эти слова действовали на
    воспитанников так же неотразимо, как и другие два «Верушка
    просила» Нравственный авторитет обеих был в разношерстном
    коллективе очень высок. Это сейчас, когда Корнилов
    вспоминал свои детдомовские годы, он употреблял слова
    «нравственный авторитет», — а в те годы ребята просто хорошо
    знали — ни Викторина, ни Верушка не сделают
    несправедливости, никогда не обманут, не покривят душой.
    Очень не любила Викторина Ивановна даже малейших
    проявлений торгашества. А воспитанники были небезгрешны.
    Играли в перышки «на интерес», меняли остатки вывезенных из
    Ленинграда вещей на хлеб и шаньги на любимое лакомство —
    круги замороженного молока с толстым желтым слоем сливок

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    — Все, — буркнул перевязанный мужчина и посмотрел на
    Бугаева как на своего личного врага. Наверное, улыбчивый и
    пышущий здоровьем человек вызывает в больничной обстановке
    где люди объединены недугами, некоторое раздражение.
    «Вот так номер! — с огорчением подумал Бугаев. — Что же
    делать? Отрывать этого зубодера от дела, когда столько
    страждущих?» Он прошелся по коридору, читая таблички на
    дверях, внимательно изучил правила приема в поликлиниках
    системы, названной не поддающимся расшифровке словом
    «УХЛУГУЗИЛ», и, наконец, наткнулся на дверь с табличкой
    «Главный врач».
    Пышная рыжеволосая дама, высунув, словно школьница,
    кончик языка, сосредоточенно писала что-то бисерным почерком
    в маленьких клеточках разложенного на столе листа ватмана.
    Наверное, расписывала дежурства врачей «УХЛУГУЗИЛа» на
    следующий месяц.
    — Здрасте! — улыбаясь, сказал Семен. Оторвавшись от
    ватмана, дама посмотрела на Бугаева. Его белоснежные зубы
    не предвещали никаких жалоб на плохое обслуживание в
    поликлинике, и дама одарила Семена ответной улыбкой.
    — Что вы хотели, молодой человек?
    Не дождавшись приглашения. Бугаев сел и спросил:
    — Вы бы не могли мне для начала расшифровать слово
    «УХЛУГУЗИЛ»?
    — Ухлу что? — удивилась дама.
    — УХЛУГУЗИЛ. У вас так написано в коридоре. — Он сделал
    неопределенный жест рукой.
    Она долго, чуть ли не до слез, смеялась. Наконец
    сказала.
    — Молодой человек, когда у вас, не дай бог, заболят зубы,
    — она постучала костяшками пальцев по столешнице, —
    приходите в Управление хозрасчетных лечебных учреждений
    главного управления здравоохранения исполкома Ленсовета.
    — Ого! — восхитился Семен.
    Через пять минут страждущие исцеления у доктора Матвеева
    были распределены по другим кабинетам, а Бугаев, с опаской
    поглядывая на современную бормашину, разговаривал с
    улыбчивым крепышом Владимиром Владимировичем Матвеевым.
    — Играю, играю! — Матвеев энергично закивал головой в
    ответ на вопрос майора о «волейбольной поляне». — У меня
    первый разряд. И с мастерами играю, и в «кружок».
    Он сразу же узнал на фотографии Гогу.
    — Странный парень. Иногда общительный, добрый, а бывает,
    словно его кто-то подменил. Злой. Орет на игроков. Мне-то
    редко приходится с ним играть — разный класс. Но вот
    недавно еле удержал его от драки.
    — Поточнее время не вспомните? — попросил Бугаев, с
    уважением разглядывая поросшие растительностью руки
    дантиста.
    — Могу, конечно. — Матвеев заглянул в разграфленный
    листок, лежащий на столе под стеклом. — Это было
    двенадцатое, суббота. В воскресенье я дежурил в
    поликлинике.
    — А с кем драка? Из-за чего?
    — Из-за чего — не знаю. Когда я подошел, они уже
    обменивались «приветствиями» — у второго шла из носа кровь.
    Я взял Мишу «под локоток» и увел сторону, а Антон пошел на
    речку. Умываться.
    — Антон?
    — Кажется, его так зовут. Шофер одного из игроков.
    Директора не то завода, не то института. Это единственный
    человек, который на служебной машине к нам на волейбол
    ездит.
    — Плотский?
    — Не знаю. Видел несколько раз издалека — высокий
    поджарый старик.
    — Из-за чего же все-таки подрались? Повздорили в игре?
    — Не знаю, из-за чего, но только не из-за волейбола.
    Антон не играет. Лежит обычно на солнышке, загорает. Или
    машину моет. Да и не всегда ездит с директором. Иногда его
    привозит другой водитель, постарше. Тот играет…
    — А в последнее воскресенье вы обедали с Мишей? Там, на
    поляне?
    — Да. Он пригласил перекусить. Я ж говорю Миша добрый,
    общительный. До поры до времени.
    — А кто с вами был третий?
    Матвеев внимательно посмотрел на майора, пожал плечами.
    — Вы все спрашиваете, спрашиваете, пора бы уже сказать,
    что произошло.
    — Сейчас объясню, — пообещал Бугаев. — Вы только
    ответьте на мой вопрос.
    — Кто был третьим? — Матвеев улыбнулся. — Да у нас «на
    троих» не соображают. Кроме лимонада, ничего не пьют.
    Разве что пива бутылку. А был с нами тот же Антон.
    — Шофер?
    — Да. Я так понял, что помирились они. О прошлой драке
    ни слова.

    14

    Варя Алабина, побывавшая у волейболистки Аллы Алексеевны,
    вернулась обогащенная разнообразными познаниями в области
    современных методов вязания и с полутора десятками телефонов
    постоянных посетительниц «волейбольной поляны». Все эти
    посетительницы обладали естественно, кроме горячей
    привязанности к волейболу еще одним достоинством переходящим
    в недостаток, — они вязали свитеры, джемперы, пуловеры,

    жилетки, платья. Вязали дома, на работе и даже на
    волейбольной поляне в перерыве между игрой. А так как
    вязание особенно художественное требует внимания и
    сосредоточенности при подсчитывании количества петель и
    рядов то, судя по самой Алле Алексеевне, они мало что могли
    рассказать о происшествии на поляне. Алла Алексеевна из
    «почтового ящика» ничего о нем не знала.
    Корнилов выслушав доклад лейтенанта Алабиной вздохнул
    сочувственно и спросил Варю не вяжет ли она сама.
    — Игорь Васильевич, — с обидой сказала Варя и щеки ее
    предательски порозовели, из чего полковник заключил, что по
    крайней мере шерстяные носки своему мужу начальнику
    уголовного розыска с Васильевского острова, Варюха вяжет.
    — Понимаю, — еще раз вздохнул Корнилов, — надежды на
    вязальщиц мало, но придется тебе с ними познакомиться.
    Вдруг! Мы обязаны всякий шанс использовать. Эта Алла
    Алексеевна замужем?
    — Замужем.
    — Может, есть среди вязальщиц и незамужние. Ты на них
    обрати особое внимание. Я думаю они не только петельки
    подсчитывают, но и женишка подмечают. А Гога — парень
    видный холостой.
    Видя, что Алабина хочет что-то возразить, полковник
    предостерегающе поднял ладонь.
    — Не спорь, Варя. Иди, звони. Встречайся. Набирайся
    опыта.

    15

    С таксистами Корнилову пришлось однажды заниматься чуть
    ли не полгода — когда разоблачили группу преступников
    угонявших автомашины индивидуальных владельцев. Поэтому он
    хорошо знал с чего начинать — позвонил диспетчерам
    таксомоторных предприятии и попросил отыскать водителя по
    имени Гурам. Через пятнадцать минут диспетчер из второго
    предприятия сообщил Игорю Васильевичу что Гурам Иванович
    Мчедлишвили один из лучших водителей в настоящий момент
    работает на линии. Машина у него оборудована радиотелефоном
    и если нужно Корнилов сказал нужно… и еще через полчаса
    сел в новенький таксомотор подъехавший к подъезду Главного
    управления.
    «Лучшим водителям — лучшие машины — подумал полковник, —
    а худшим — худшие? Хорошо ли это?» Разглядывая загорелое с
    симпатичными усами лицо Гурама Ивановича маленькую кепочку с
    кокетливым помпончиком на его голове Корнилов пришел к мысли
    о том, что под кепочкой скрывается та самая лысина о которой
    с сожалением рассказала Елена Сергеевна. Тогда прямое
    попадание», — с удовлетворением констатировал он.
    — Куда едем? — спросил Гурам. В кепочке он выглядел
    молодо. Лет на тридцать не больше.
    — На волейбольную поляну.
    Мчедлишвили посмотрел на Корнилова. Наверное, его
    предупредили, что предстоит встреча с милицией, да полковник
    и не просил делать из этого тайны — сам адрес Литейный,
    четыре, говорил за себя.
    — Я шучу, — сказал Корнилов. — Ехать туда слишком
    далеко. Поговорим здесь.
    Гурам молча показал глазами на гранитное здание Главного
    управления.
    — Нет в машине. Я знаю у вас план.
    — Ох, план! — серьезно сказал водитель. — Мотаешь по
    городу мотаешь — это ж какие нервы нужно иметь, товарищ…
    — Игорь Васильевич.
    — Товарищ Игорь Васильевич. Железные нервы.
    — Гурам Иванович, вы Мишу Терехова знаете? Он частенько
    в волейбол на поляне играет.
    — Знаю — обрадовался Мчедлишвили. — Хороший человек!
    Гурам сразу же выбрал из предложенных фотографии карточку
    Гоги, сказал почти влюбленно.
    — Какой красавец! Орел!
    — А поконкретнее не могли бы о нем рассказать?
    — Поконкретнее? — удивился Гурам. — Товарищ Игорь
    Васильевич! Хороший человек — разве не конкретно? Смотришь
    на него — душа радуется! Добрый веселый.
    — Ссорился с кем-нибудь?
    — А с кем не бывало! Мяч упустишь, кричит: «Гурам!
    Чтоб тебе в жизни не пить кахетинского!»
    — Ну а по-серьезному?
    — Нет! Миша как наша Нева — спокойный и широкий.
    Корнилов улыбнулся. Подумал о том что этот Гурам
    наверное уже считает себя заправским ленинградцем.
    — Кого из игроков вы знаете хорошо? — спросил он Гурама.
    — Всех! — не задумываясь ответил Мчедлишвили. Но тут же
    поправился. — С кем играю. Вадик например. Такой длинный
    парень. Орел! Любую свечу гасит. Или Николай Иванович, с
    рыжей собачкой всегда приезжает. Тоже орел!
    — А шофер с ремонтного завода там у вас бывает? Антон
    Лазуткин. Не знакомы!
    — Шофер? С ремонтного завода? — Гурам задумался. Снял
    и снова надел свою маленькую кепочку. Корнилов наконец-то
    увидел большую ото лба лысину.
    — Нет! Шофера не знаю. Вот директора видел — красавец
    мужчина. Уважаемый человек.

    16

    Полковник собрался пообедать, но в приемной его
    остановила секретарша. В руке она держала телефонную
    трубку.
    — Игорь Васильевич Травкина вас спрашивает. Сказать,
    чтобы позвонила через час?
    Корнилов потянул руку к трубке Голос у Елены Сергеевны
    был взволнованный. Она твердила, что ей стыдно, но за что

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    на Корнилова с вызовом. — У меня высшее техническое
    образование, свои запросы. — Елена Сергеевна вдруг как-то
    по-бабьи сморщилась, махнула рукой и сказала: — К чему я
    это все говорю?! И совсем не о том! — Она задумалась и
    минуты две молчала, глядя в окно. Корнилов не торопил. — Я
    собираю бутылки, — сказала женщина. — Да-да. Собираю
    бутылки. И сдаю. И получаю за это деньги. Знаете, сколько
    бутылок можно собрать вечером? Если бы не местные старухи,
    озолотиться можно. — Голос ее зазвенел.
    — Елена Сергеевна, зачем вы рассказываете мне об этом?
    Зачем нервничаете? — остановил ее Корнилов. — Это ваше
    личное дело, это никого не касается…
    — Касается! — упрямо сказала Травкина, и лицо ее
    болезненно сморщилось. Она сразу стала похожа на старушку,
    обиженную, своенравную старушку. — Вам же хочется знать,
    почему я солгала про сетку, почему сбежала? Хочется! Я
    знаю.
    — Я об этом догадывался, — сказал Корнилов.
    — Правда? — Лицо Елены Сергеевны разгладилось. Она
    словно обрадовалась. — Вы догадались, что я со стыда
    сгорела и поэтому сбежала? И ничего плохого обо мне не
    подумали?
    — Нет, не подумал. Вот Семен Иванович — майор, который
    помогал вам сетку снимать, — обиделся. Он не привык, чтобы
    от него сбегали. — Корнилов улыбнулся.
    Улыбнулась и Елена Сергеевна. Вымученной, жалкой
    улыбкой.
    — Майор! Такой молодой и симпатичный?! Как неудобно,
    как неудобно… — Улыбка сошла с ее лица. Елена Сергеевна
    пристально посмотрела на полковника, словно хотела узнать,
    что же он думает о ней на самом деле. — Ведь это стыдно —
    собирать бутылки, получать за них деньги? Правда, стыдно?
    — Чего ж тут стыдного?
    Наверное, Елене Сергеевне почудились в голосе Корнилова
    неискренние нотки, и она недоверчиво покачала головой.
    — Стыдно. Вот если наши узнают!
    — Никто об этом не узнает, — сказал полковник. — И
    давайте переменим тему. В воскресенье рядом с волейбольной
    поляной был тяжело ранен человек…
    Ничто не дрогнуло у нее в лице.
    — До следующего воскресенья долго ждать, а преступник
    разгуливает по городу с ножом в кармане.
    — С ножом?
    — Да, с ножом. И каждую минуту можно ожидать, что этот
    нож опять поднимется. Елена Сергеевна, вы, наверное, многих
    игроков знаете. Может быть, у вас есть чьи-то адреса,
    телефоны?
    — Есть. — Она ответила автоматически, сосредоточенно
    думая о чем-то своем. — Несколько телефонов я помню. Знаю,
    где работают две женщины. Это вам пригодится?
    Корнилов кивнул.
    — Посмотрите для начала фотографии. — Он достал из стола
    пачку снимков, передал Травкиной. — Может быть, найдете
    знакомых?
    Она рассеянно перебрала фотографии, все еще не в
    состоянии отрешиться от какой- то мучившей ее мысли.
    Протянула Корнилову фото Гоги.
    — Этот парень иногда у нас играет. Зовут его Миша.
    — А что-нибудь еще вы о нем знаете?
    — Хороший игрок, его даже в команду мастеров берут.
    — У вас там и мастера есть? — удивился полковник.
    — Конечно. Несколько человек когда-то играли в сборной
    города. Мастера спорта. Они к себе на площадку не каждого
    пускают. По выбору.
    — Ну, а с кем дружит этот Миша?
    — Какая дружба, если люди встречаются раз в неделю, а то
    и реже? Поиграют и разбегутся в разные стороны. У женщин
    иногда находятся общие интересы — вязание, новые выкройки.
    А у мужчин? На поляне ведь кроме минералки и лимонада,
    ничего не пьют. — Она залилась краской, наверное, вспомнив
    про бутылки.
    — В какой команде в воскресенье играл Миша? — спросил
    полковник.
    — Не знаю. Могу сказать, что у мастеров на площадке его
    не было. Если у них комплект, то никого не берут.
    — Но вы его видели?
    — Видела. Он рано приехал. Пока народ собирался,
    поиграл в кружке. — Она задумалась. — Потом я видела, как
    он ел.
    — Один?
    — Нет. Володя Матвеев с ним сидел и еще какой-то
    мужчина.
    — А этот Володя Матвеев где работает?
    — Врач-стоматолог. В платной поликлинике на Скобелевском
    проспекте.
    Корнилов записал на листке
    — Ну, а еще? Меня любые мелочи интересуют.
    Елена Сергеевна задумалась.
    — Я помню, Миша с кем-то долго разговаривал. А вот с
    кем?
    — Вспомните. Это очень важно, — настаивал Игорь
    Васильевич.
    — Может быть, с Гурамом? — В голосе у нее не было
    уверенности. — Несколько раз я видела их вместе.
    — Кто такой Гурам?
    — Таксист. Совсем молодой, а лысый. Как-то необычно для
    грузин, правда? Они всегда такие кудрявые. Я видела

    однажды его в филармонии с женой. Хорошенькая.
    — Ас кем-нибудь из волейболистов вы встречаетесь? В
    будние дни?
    — Да. С Аллой Алексеевной. Мы дважды ездили с ней в
    Крым. Вам нужен телефон?
    — Пожалуйста.
    Телефон Аллы Алексеевны. Травкина знала на память.
    — А как вы думаете, сколько народу собирается на поляне?
    — спросил полковник.
    — Трудно сказать. Все зависит от времени года, от
    погоды.
    — А в прошлое воскресенье?
    — Человек сто, сто пятьдесят. — Заметив удивление на
    лице Корнилова, Елена Сергеевна сказала. — Так мне кажется.
    Некоторые приезжают, но не играют. Моя Алла вывихнула руку,
    полгода не могла играть, а приезжала. По привычке. Вы
    знаете, у нас очень мило. Чувствуешь себя непринужденно, на
    равных со всеми.
    «Но своя элита у вас имеется, — подумал Корнилов. —
    Мастера играют отдельно».
    — Вы ведь задерживаетесь после игры? — спросил он,
    намеренно не упоминая, с какой целью она это делает, щадя ее
    самолюбие.
    — Да. Но не каждый раз. Бывает, что дохожу до шоссе и
    потом возвращаюсь. В прошлое воскресенье пошла на ручей,
    вымылась и только потом вернулась. У меня есть место, куда
    я их прячу. Не очень много. Сорок — пятьдесят.
    — А когда вы вернулись в этот раз никого на поляне уже не
    было?
    — Нет.
    Она явно говорила неправду. И эта неправда давалась ей с
    большим трудом — на лбу выступили мелкие бисеринки пота.
    Корнилов вынул из стола план поляны перерисованный
    Бугаевым с того что набросал Казаков. Положил перед Еленой
    Сергеевной. На этом плане только не было крестиков.
    — Узнаете?
    Она кивнула.
    — Как вы обходили поляну? Можете нарисовать?
    — Я никогда не обхожу ее. Народ приезжает аккуратный, не
    разбрасывает ни бумагу, ни бутылки. Привыкли с годами.
    — Значит, бутылки складывают в одно место?
    — Да. Вот здесь густой ельничек и яма. Наверное,
    заросшая воронка от снаряда — Елена Сергеевна показала место
    на поляне. — Сюда и складывают бутылки, газеты. Есть,
    конечно и неряхи. Особенно из новеньких.
    «А может быть, все знают про твои приработок — подумал
    Корнилов — и специально несут бутылки в одно место? А между
    прочим бутылки. — Его мысли получили определенное
    направление, но он тут же остановил себя. — Нет. Мы
    получим сотни «пальчиков», но это ничего не даст — у нас нет
    «пальчиков» преступника. Если только не найдем среди
    «пальчиков» такие которые зарегистрированы в нашей
    картотеке»
    — Воскресные бутылки лежат на месте?
    — Ага. Я так перепугалась. Да и вообще — она горько
    усмехнулась — как теперь туда показаться?
    — Никто ничего не знает о бутылках, — успокоил ее
    Корнилов. — Кого вы можете еще назвать из волейболистов?
    Елена Сергеевна назвала несколько имен. В основном это
    были женщины. Одну из них Травкина провожала до дома.
    Номера квартиры не знала, но помнила подъезд. Корнилов
    тщательно все записал. Одна мысль не давала ему покоя
    почему она ни разу не назвала Плотского? Ведь они знакомы!
    Казаков даже считает что Елена Сергеевна влюблена в
    директора. Почему же она молчит? Корнилов чувствовал ни о
    какой рассеянности и забывчивости не может быть и речи. Не
    хочет чтобы милиция досаждала расспросами Павлу
    Лаврентьевичу? И спрашивать ее сейчас бесполезно — только
    вспугнешь.
    Прощаясь Корнилов поинтересовался:
    — Елена Сергеевна почему вы дышите книжной пылью имея
    техническое образование?
    — Чтобы почаще дышать морским воздухом. — Она явно
    радовалась что разговор, наконец, закончен. Исчезла
    напряженность даже порозовело бледное лицо. — В библиотеке
    мне дают возможность брать отпуск за свой счет. Зимой езжу
    в горы, летом — на море
    Как только за Травкиной закрылась дверь, полковник вызвал
    Бугаева, Лебедева и Варю Алабину долгое время работавшую его
    секретарем, а после окончания юрфака принятую в отдел
    младшим оперуполномоченным. Необходимо было срочно
    встретиться с людьми адреса и телефоны которых назвала Елена
    Сергеевна. Через час другой Травкина может с кем-то из них
    поделиться своими впечатлениями о пребывании в милиции, а
    этот «кто-то» передаст другому. И пойдет гулять по цепочке.
    Семену Бугаеву достался стоматолог Матвеев, Варе Алабиной
    — Алла Алексеевна о которой Травкина несмотря на совместные
    поездки в Крым знала только то, что работает она в «почтовом
    ящике», и ее домашний телефон. Предстояло еще разыскать
    молодого, но уже лысого таксиста Гурама имеющего красивую
    жену, но остальные сотрудники от дела были заняты и таксиста
    Корнилов взял на себя.

    13

    Бугаев боялся больниц и врачей, а зубных врачей — больше
    всего на свете. Наверное, потому что по молодости пока имел
    дело только с ними. В регистратуре пожилая женщина сказала
    ему, что доктор Матвеев принимает в шестом кабинете. Около
    кабинета сидели человек пять пациентов с мученическими
    лицами. Мужчина с перевязанной пуховым платком щекой ходил,
    словно заведенный взад-вперед по узенькому коридорчику.
    — Все к доктору Матвееву? — спросил Семен.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    поздно попадется.
    — А после войны, наверное, жил как крот, раз шкатулка не
    тронута, — сказал Корнилов.
    — Это никому не известно, как он жил! Судя по тому, что
    кольцо Фетисовой оказалось в его шкатулке, старых своих
    занятий Грачев не бросил!
    — А перед капремонтом кто жил в комнате?
    — Старушка одна, — ответил Белянчиков и, вспомнив об
    устойчивом запахе псины в комнате с камином, добавил: — С
    собачкой.
    — С собачкой, — повторил Корнилов. — Чего-то в этой
    картине все же не хватает.
    — Не хватает того, кто продал Грачеву кольцо Фетисовой, —
    сказал Белянчиков.

    10

    Разыскать Елену Сергеевну Травкину теперь не составляло
    для Бугаева никакого труда. Тем более, что жила она, по
    словам Казакова, где-то на Петроградской стороне.
    «Ну, держись, Марина-Елена! — думал он, записывая адрес
    Травкиной, полученный в адресном бюро. — Теперь мы с вами
    поговорим серьезно. О том, кто из нас грибы в рабочее время
    собирает. И внимательно посмотрим в ваши голубенькие
    глазки!»
    Жила Травкина на Лахтенской улице, рядом с Большим
    проспектом. «И еще, оказывается, соседка!» Бугаев жил на
    Бармалеевой.
    Возбужденный удачей, майор зашел к Корнилову.
    — Попалась птичка, товарищ полковник, — сказал он, едва
    переступив порог кабинета. Игорь Васильевич показал на
    стул.
    — Рассказывай.
    Бугаев обладал не так уж часто встречающимся в наше время
    даром рассказывать предельно лаконично, не упуская в то же
    время ни одной важной детали. Корнилов слушал его с
    удовольствием, время от времени делая заметки на листке
    бумаги. Один раз он только прервал Семена. Спросил:
    — Значит, Травкину директор по фотороботу опознал, а Гогу
    не узнал на фотографии?
    — Да. Посмеялся: «Женщины запоминаются лучше!» Он еще
    крепыш, этот директор.
    Когда Бугаев рассказал, как доктор наук выхватил у него
    из рук коробку из-под сигарет, полковник долго смеялся.
    — Так прямо и выхватил? И в карман? А ты не сгреб его в
    охапку?
    — Вижу, мужик симпатичный. Не убежит, как та коза…
    — Корнилов некоторое время молчал, постукивая карандашом
    по листу бумаги, на котором делал свои заметки. Потом
    сказал:
    — Знаешь, Семен, тебе с Травкиной встречаться не надо.
    — Почему?
    Игорь Васильевич внимательно посмотрел на Бугаева.
    — Неужели не понимаешь?
    — Не понимаю, — упрямо ответил Бугаев, хотя прекрасно
    понимал, что женщина будет чувствовать себя при разговоре с
    ним неловко. Ему казалось, что он сумеет преодолеть эту
    неловкость. Он умел находить с людьми общий язык. А кроме
    того, он считал, что если человек сказал неправду, то его не
    следует лишать возможности хотя бы покраснеть за свой
    проступок. Корнилов тоже так считал. Но, очевидно, в его
    взгляде на проблему были свои оттенки.
    — Значит, и не поймешь, — вздохнул полковник. — Только
    все ты понимаешь, но слишком самоуверен…
    — Игорь Васильевич?!
    — Поговорю с ней я, — отрезал Корнилов. Семен понял, что
    спорить бесполезно, и с нарочитым смирением склонил голову.
    — Ну и тип ты, Бугаев! — поморщился Игорь Васильевич и
    подумал о том, что мог бы майор с его способностями давно
    стать подполковником или даже полковником, если бы некоторых
    больших начальников не отпугивал легкий налет бравады да
    острый язык Семена. Из-за этого он вечно числился в молодых
    и недостаточно серьезных, хотя по части серьезного отношения
    к делу с ним мало кто мог сравниться. Ну, а что касается
    возраста, то он, как говорится, был мужчиной средних лет.
    Готовился к своему сорокалетию.
    — Как ты думаешь, — продолжал полковник, — куда могла
    твоя знакомая идти с вещевым мешком?
    — В том, что она на волейбольную поляну шла, товарищ
    полковник, у меня нет сомнений. Но зачем?
    И почему с мешком? Не за рваной же чужой сеткой!
    — А почему ты уверен, что она на поляну шла? —
    поинтересовался Корнилов. — Что там за поляной?
    — Лес. Лесопарковая зона. Может, она за грибами шла?
    — А за лесом что? — не обратив внимания на упоминание о
    грибах, настаивал Корнилов. — Не тянется же лес до самой
    Вологды!
    — Вот что за лесом, я не выяснил, — виновато сказал
    Бугаев. — Мы же сразу в машину сели и к Шитикову поехали.
    — Потом бы мог поинтересоваться. — Полковник смотрел на
    Семена строго. — А то уцепился за версию, что женщина за
    сеткой шла, и попался, как мальчишка. У меня на выяснение,
    что там, за лесопарковой зоной, ушло полторы минуты. Снял
    трубочку… — Он показал на телефон. — И получил
    информацию о существовании деревни Лазоревка. У Елены
    Сергеевны, может быть, в этой деревне родственники
    проживают. Или она там дачу снимает…

    — С дачей дело сложное, Игорь Васильевич. Зарплата у
    этой Лены маленькая, — сказал Бугаев.
    — А почем нынче дачи, ты знаешь?
    — Догадываюсь. Теперь о родственниках. Наверное, дорога
    через лесопарковую зону не самая близкая до Лазоревки?
    Местные жители, скорее всего, другим путем добираются?
    — Правильно, — кивнул Корнилов. — Это я выяснил. За те
    же полторы минуты. Туда ходит автобус.
    «Все-то вы знаете», — хотел пошутить Семен, но сдержался.
    Таких вольностей он себе не позволял.
    — Сеня! — вдруг сказал Корнилов. — Ты сказал, что
    зарплата у Елены Сергеевны маленькая. А на курорты она
    ездит. Да еще дважды в год. А что, если… — он задумчиво
    посмотрел на Бугаева. — Ты на стадионе давно был? На
    футболе?
    — Давно. Лет десять назад. Когда Павла «Лысого» там
    задерживал.
    — А я недавно, — с каким-то даже вызовом сказал Корнилов.
    — Ты представь себе такую картину: матч еще не кончился, а
    старуха уже пустые пивные бутылки собирает. С огромной
    кошелкой…
    — Так на стадион же с бутылками не пускают!
    — И приличная старуха. Чистенькая. Думаешь, бутылки —
    плохой приработок?
    — Уж очень неожиданный вариант! — покачал головой
    Бугаев.
    — Неожиданный не означает неправильный. — Корнилов
    откинулся назад, сцепил руки на затылке. Улыбнулся. — Ты
    мне докладывал о том, что вещевой мешок у этой дамочки весь
    сладеньким пропах, и о том, что на «поляне» ничего, кроме
    лимонада да пепси-колы, не пьют. Вот и получается…
    — Неужели она бутылками промышляет?! — с осуждением
    сказал майор.

    11

    …Терехов встретился взглядом с Бугаевым и закрыл глаза.
    Семен осторожно присел на стул рядом с кроватью и кивнул
    медицинской сестре, что она свободна.
    — Пять минут, — напомнила она. Семен огляделся.
    Больничная обстановка действовала на него угнетающе.
    Особенно капельница, от которой он старательно отводил
    глаза.
    — Ну как ты, Миша? — спросил Бугаев, когда за сестрой
    закрылась дверь.
    Терехов молчал. Его красивое лицо, и в обычное-то время
    бледное, было совсем белым, нос заострился.
    — Ну что ж, молчи, — спокойно сказал Семен. — Значит, на
    первый раз помолчим пять минут. На второй, глядишь, уже
    десять минут молчать будем. А потом, Миша, ты с постели
    встанешь, времени у нас на встречи прибавится. Можно
    сказать, и расставаться не будем.
    Терехов не открыл глаз, не проронил ни слова.
    — А ведь тот, кто ножичком тебя пырнул, наверное, и не
    мечтает с тобой свидеться. А придется. Даже и без твоей
    помощи.
    — Семен Иванович, — совсем тихо, не открывая глаз, сказал
    Терехов. — Я говорить не буду. Точка. Вы меня знаете.
    — Плохо я тебя знаю, — грустно сказал Бугаев. — Поверил
    тебе два года назад, а выходит, зря…
    Веки у Гоги слегка дрогнули. Семен посмотрел на часы,
    пять минут истекли.
    — Ну что ж, Миша, выздоравливай поскорее. — Он поднялся
    со стула. Сестра уже стояла в дверях палаты. — Надумаешь
    поговорить — скажи врачу. Сразу приеду.
    Бугаеву не терпелось узнать, как поведет себя Терехов,
    когда он скажет ему про отпечатки пальцев и шкатулку с
    драгоценностями, но при нынешнем состоянии Гоги делать этого
    было нельзя.

    12

    «Трудный предстоит разговор», — подумал Игорь Васильевич,
    приглядываясь к Травкиной. Чувствовалось, что женщина
    напряжена до предела — несколько шагов от дверей до кресла
    она прошла деревянной походкой, словно ноги плохо ей
    подчинялись. И глаза у нее были тревожные, а руки
    машинально одергивали то простенькую шерстяную кофточку, то
    джинсовую юбку. «Молодец, Бугаев, фоторобот составил один к
    одному», — отметил полковник.
    — Елена Сергеевна, мы от вас ждем помощи. — Корнилов
    решил не начинать с вопросов о том, зачем ей понадобилась
    мистификация с сеткой и побег от Бугаева.
    — От меня? Помощи? — Она произнесла эти слова почти
    равнодушно. — А я убеждена, что разыскивали меня совсем по
    другому поводу.
    Она сама напрашивалась на разговор о бегстве. Не хотела
    терзаться ожиданием, знала, что рано или поздно ее об этом
    спросят.
    — Для меня сейчас важна ваша помощь, — сказал полковник.
    — А про вчерашнее недоразумение поговорим потом.
    — А вас не интересует, что важно сейчас для меня? —
    Глаза у нее оставались холодные и колючие. Корнилов
    чувствовал, что женщина готова расплакаться, и миролюбиво
    сказал:
    — Я согласен на все.
    — Получилось — глупее некуда. — Травкина опустила
    голову. — Вы только не думайте, что я выкручиваюсь. Вы
    знаете, где я работаю?
    — В библиотеке.
    — А какая зарплата у библиотекаря, знаете?
    — Я думаю, небольшая…
    — Правильно думаете! — Она подняла голову и посмотрела

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    — Да всякие мелочи! Поделиться едой, сходить за водой к
    реке. Сам видел, как она помогала шоферу Плотского мыть
    машину. — Казаков вдруг задумался, потом окинул Бугаева
    оценивающим взглядом: — И вообще, мне кажется, что Лена в
    него влюблена.
    — В шофера?
    — Нет, в самого директора.
    Бугаев встал со скамеечки.
    — Спасибо. На всякий случай запишите мой телефон. Вдруг
    вспомните фамилию, место работы кого-то из своих партнеров —
    позвоните. — И глядя, как Виктор Николаевич записывает
    телефон, добавил. — А план, который вы нарисовали, я
    реквизирую. С вашего разрешения.
    Казаков вырвал листок, протянул Бугаеву. Когда майор
    подходил к проходной, Казаков его окликнул. Он бежал
    следом, легко и пружинисто.
    — Семен Иванович! Вспомнил. — Виктор Николаевич,
    довольный, улыбался. — Такая простая фамилия — Травкина. Я
    пошел в другой корпус, а там на газоне траву косят. Вот и
    вспомнил.
    — Спасибо, — улыбнулся в ответ Бугаев. — Это уже что-то!
    — Только вы про сигареты… — Казаков прижал палец к
    губам. — Ни-ко-му.

    9

    К концу рабочего дня в кабинет полковника заглянул
    Белянчиков, молча положил на стол старенькую, выцветшую
    папку, на которой было написано: «Дело • 880». И еще:
    «Военный трибунал г. Ленинграда. Хранить постоянно.
    Начало 12/VII 43 г.».
    — Всю надо читать или ты изложишь самую суть?
    — Начни, — многообещающе сказал Белянчиков. — Тебе это
    будет интересно вдвойне. А если о сути — так это папочка
    про хозяина комнаты с камином. Он же, если я не ошибаюсь,
    хозяин шкатулки с драгоценностями…
    Полковник заинтересованно раскрыл папку. Маленький
    желтый листок выпал оттуда. Корнилов взял его в руки. Это
    была полуистлевшая записочка, торопливо написанная
    карандашом: «Сходи к Вере в Гостиный двор вход с Невского
    ф-ка медучнаглядных пособий внутри двора. Пусть она срочно
    сходит к Максу пусть тот все бросит и поможет меня спасти
    надо нанять защитника нет ли кого знакомого у Сережи
    милицейской шишки, словом спасайте иначе я погибну умоляю во
    имя всего святого все надо сделать быстро примите все
    возможные меры нет ли у Миши связи в судебном мире. Целую
    вас».
    Крик о помощи.
    «Наверное, записку перехватила охрана при попытке
    передать из тюрьмы», — подумал Игорь Васильевич.
    А дело в синенькой папке на первый взгляд заключалось
    банальное. Но в своей банальности страшное. Один мужчина —
    директор продовольственного магазина и две женщины —
    продавщицы «путем обвешивания и обмана потребителей
    экономили и расхищали продукты» в блокадном Ленинграде.
    Воровали у людей, умиравших с голода. Протоколы допросов,
    очных ставок, показания, описи имущества. И новые
    показания: «На первом допросе я дал следствию ложные
    показания, но сейчас я прочувствовал, что, скрывая основных
    виновников преступления, я делаю вред государству. Хочу
    рассказать всю правду.» А через несколько страниц еще более
    полное, более «искреннее» признание…
    Корнилову стало не по себе. Он почувствовал смутное
    раздражение на Белянчикова, подсунувшего ему эту папку, на
    себя — за то, что принялся ее листать! Ему не раз
    приходилось листать похожие синие папочки. И за
    обесцвеченными, выгоревшими от времени строчками всегда
    вставали такие яркие, такие горькие воспоминания, что он
    надолго терял душевное равновесие Белянчикову было интересно
    читать синие папки. Он узнавал из них о том, как много лет
    назад в его родном городе рядом с героизмом уживались
    стяжательство и подлость. А Корнилов узнавал среди
    обманутых и обвешенных себя и никак не мог отделаться от
    привычки подсчитывать украденные килограммы хлеба и масла,
    обозначенные в протоколах, и прикидывать, сколько ребят из
    его класса можно было бы кормить этим хлебом и маслом. И
    как долго. Вдобавок к жидкому соевому супу, который стали
    давать весной 1942-го. Для него события, описанные сухим
    языком судопроизводства, были частью его жизни. Со
    стяжателями и ворами у него были старые счеты.
    …В мае ему принесли повестку, приглашали прийти в 30-ю
    школу на Среднем проспекте. Игорь пришел. Оказалось, что
    собрали всех учеников школы, оставшихся в городе и
    переживших самое тяжелое блокадное время. Собрали не для
    учебы, а немножко подкормить.
    Ребята с трудом узнавали друг друга. Подходили,
    спрашивали «Ты такой-то?» Похожий на тень человек улыбался и
    кивал. И происходило словно бы новое знакомство со старыми
    друзьями. Только осталось-то их совсем немного…
    Незнакомая учительница, сверившись с классным журналом их
    третьего «Б», выдала талоны на обед. Обед состоял из
    тарелки соевого супа. Но не столько этот суп, сколько
    возможность опять быть вместе, в коллективе, преобразила
    ребят. Очень быстро они оттаяли, у большинства исчезла
    засевшая, казалось, навечно печаль в глазах. И уже слышался
    смех, и хоть и робко, но они пытались играть.
    Очень недолго кормили ребят супами в какой-то столовой на

    Среднем проспекте. Потом, явившись в один прекрасный день к
    этой столовой, они нашли ее закрытой. Пришла учительница,
    объявила, что сегодня обеда не будет, а завтра чтобы все
    приходили на 10-ю линию, в дом 4. Кормить теперь будут там.
    И никаких объяснений. В новой столовой тот же суп оказался
    и гуще, и вкуснее. Мальчики радостно удивились — почему бы
    это? Соя-то везде одинаковая. А потом узнали — повара и
    официантки в той столовой воровали. «Гады! — говорили
    ребята между собой. — Взгрели бы их хорошенько!»
    В новую столовую Корнилов ходил до самой осени, до
    отъезда в эвакуацию. И только один раз остался без супа —
    официантки едва успели расставить тарелки, как рядом со
    столовой разорвался снаряд. Осколками повыбивало окна, в
    суп полетели стекла, известка. Кое-кого из ребят
    поцарапало. Хорошо, что столовая была в полуподвальном
    помещении. Перепуганная учительница металась от стола к
    столу, проверяя, не ранен ли кто всерьез. Потом,
    обессиленная, села на стул и, улыбнувшись, сказала.
    — Ну вот, ребятки, без супа, но зато живые.
    Уж сколько воронок от снарядов и бомб видели ребята за
    это время, сколько разрушенных домов, погибших людей, а не
    утерпели — побежали собирать осколки. Игорь нашел осколок,
    похожий на всадника с лошадью. Он был еще теплый, с
    острыми, словно бритва, краями. Корнилов даже увез его в
    эвакуацию, в пермское село Сива. И там сменялся с одним
    местным мальчиком на две шаньги.
    Белянчиков заметил, что полковник перестал листать папку
    и задумчиво смотрит в окно. Сказал:
    — Ну, не сволочи ли?!
    Корнилов ничего не ответил, стал ожесточенно листать
    страницу за страницей. Задержался на листке с просьбой о
    помиловании- «30 декабря я приговорен военным трибуналом
    города Ленинграда к расстрелу. Я виноват в использовании
    поддельных талонов на хлеб, отоваренных в находящемся в моем
    ведении магазине, и признаю свою вину. Это первое и
    единственное преступление за всю мою трудовую жизнь. Во имя
    двух моих братьев, находящихся в РККА, и моей больной жены
    прошу пощадить меня и даровать мне жизнь, которую я готов
    отдать на борьбу с жестоким врагом Родины на фронте, и прошу
    дать мне возможность доказать глубокое мое раскаяние.
    Грачев».
    Дальше шли документы из Верховного суда с сообщением о
    помиловании и замене высшей меры пятнадцатью годами. В 1947
    году — новая просьба о помиловании. И снова удовлетворение.
    А дальше… Корнилов вторично перечитал документ,
    отказываясь верить своим глазам. Но документ был подлинный
    19 сентября 1953 года Коллегия по уголовным делам городского
    суда, рассмотрев уголовное дело • 880… по вопросу о
    перерасчете размера хищения, произведенного Грачевым,
    постановила исчислить размер хищения не по рыночным, а по
    государственным ценам, действовавшим в 1942-1943 гг.
    — Ну и ну! — не выдержал Корнилов Белянчиков только и
    ждал, когда полковник закончит чтение.
    — Дикая несправедливость! — Он вскочил со стула. —
    Продавал ворованный хлеб на черном рынке, выменивал на
    червонное золото, на драгоценные камни, а как расплачиваться
    — только по государственным ценам!
    — Да разве в этом дело!
    — И в этом! — сердито бросил майор. — Подлецу жизнь
    сохранили! Другой бы век благодарил — а этот судиться со
    своими благодетелями стал! А судьи!? Тоже хороши!
    По-моему, дикая несправедливость.
    — Суду было виднее, — сухо сказал Корнилов. — Побереги
    свои нервы. Мы же не знаем всех обстоятельств.
    Белянчиков посмотрел на шефа с удивлением. Лицо у
    полковника стало замкнутым, неприветливым. На скулах играли
    желваки.
    — Ну, что ты так смотришь? — сказал Корнилов. — Есть
    вещи посерьезнее.
    — Понимаю! — с иронией сказал майор. — Сейчас ты
    скажешь о том, что преступник всю жизнь прожил в страхе, что
    он даже пить перестал, боясь проговориться, а перед смертью
    его заела совесть.
    — А что? — согласился Корнилов. — Ты все правильно
    излагаешь. Только почему он всю жизнь в страхе прожил?
    Почему проговориться боялся? И почему так и не
    попользовался награбленным!
    — А может, и попользовался? — возразил Белянчиков, но
    полковник не обратил внимания на его слова.
    — Причина одна, — продолжал он, — наш образ мыслей,
    стяжателей ненавидят у нас больше всего.
    — Ты, Игорь Васильевич, идеалист. Да ведь дня не
    проходит, чтобы газеты не сообщили про какого-нибудь хапугу.
    — Правильно! — сказал полковник. — Сообщают. Про
    пойманных хапуг. Потому что не держатся они у нас на плаву.
    С нашей помощью или без нашей — тонут. — Он стукнул ладонью
    по столу, словно давая понять, что с теоретической частью
    покончено. — Выкладывай остальное, — поторопил он майора.
    И отодвинул от себя папку.
    — Остальное — как и следовало ожидать. Работал этот гад
    опять в торговле, воровал, небось, потом ушел на пенсию, а
    год назад умер… Своей смертью. В комнате с камином.
    — А родственники?
    — Братья с войны не вернулись. Жена умерла в пятьдесят
    третьем.
    «Пока Грачев сутяжничал», — подумал Корнилов.
    — А других родственников бог ему не дал. И правильно
    сделал.
    — Значит, драгоценности принадлежали Грачеву?
    — Если ты считаешь слово «принадлежали» в данном случае
    уместным. Ведь он их на ворованное масло выменивал. На
    водку. И брал только старинные. И не скупал, как его
    сообщницы, ни картин, ни фарфора… Знал, что рано или

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    Огнев, опытный водитель, уже лет двадцать работавший на
    оперативных машинах, с ехидцей усмехнулся:
    — Грустный почему-то у вас ажур, Семен Иванович. Прокол!
    — Мы, Саша, работаем без проколов. Пора бы тебе
    привыкнуть к этому, — сказал Бугаев. — А некоторых
    водителей от проколов в талоне уберегает только то, что они
    работают в уголовном розыске.
    Огнев засмеялся:
    — Что-нибудь новенькое расскажите!
    Но Семен не стал с ним больше пикироваться. Настроение у
    него было паршивое. Несмотря на удачу. «И чего это я скис?
    — думал он. — Директор не понравился? Как будто мне мои
    уголовники нравятся? А директор — ничего себе мужик,
    улыбчивый, в волейбол играет на старости лет. При молодой
    жене иначе нельзя. — Он вспомнил, как Павел Лаврентьевич
    сладенько сказал в трубку «деточка», и ему стало еще
    тоскливее. — Да подумаешь! Может быть, я его больше и не
    увижу, этого директора! — рассердился на себя Бугаев и тут
    понял, почему у него плохое настроение — дернула же нелегкая
    пообещать Плотскому разузнать об автомобильных делах его
    сына. — Вот дурак! Ему улыбнулись приветливо, а он и
    отказать не смог!»
    …Виктор Николаевич Казаков оказался в институте и
    тотчас согласился прогуляться с Бугаевым по маленькому
    институтскому садику. Доктор наук выглядел не больше чем на
    тридцать. Он был стройный, если не сказать — тощий,
    подтянутый. Семен сразу решил, что доктор не только играет
    в волейбол по субботам и воскресеньям, но и бегает каждый
    день трусцой. «И курит при этом? — Бугаев засомневался, к
    тому ли Казакову он пришел, и, вытащив из кармана коробку
    «Мальборо», спросил: «Ваша?»
    Казаков оглянулся по сторонам, сделал страшные глаза и,
    выхватив коробку из рук опешившего майора, моментально
    спрятал ее в карман:
    — Что вы! Что вы! Увидят сотрудники — скандал!
    Засмеют! Подвергнут остракизму!
    Заметив недоумение на лице Бугаева, сказал: — Я же не
    курю! Я же спортсмен! Бегун! Пример в отчетном докладе
    спортивного клуба, а вы тут размахиваете моими сигаретами.
    Что вы, что вы!
    Семен рассмеялся. Казаков смотрел на него.
    — А там, на волейболе?
    — Там наших нет. Они и не знают, что такое волейбол. И
    меня там никто не знает. Не знают, что я такой хороший,
    примерный. Я и курю. Одну-две сигареты. — Он склонился к
    Бугаеву и шепотом сказал: — Для пижонства! Девушек угощаю.
    — И директоров завода?
    — Знаете? Вот прилепился старый «токарь». Он вам
    рассказывал про товарища Мелеха?
    Семен кивнул.
    — И откуда он только про меня узнал? — Казаков посмотрел
    на Бугаева. — Может быть, с помощью уголовного розыска?
    — Это я вас, Виктор Николаевич, с помощью директора
    нашел, — Он требовательно протянул руку: — Коробочку-то
    отдайте! Она теперь вещественное доказательство. Давайте,
    давайте. Я в ДСО ее не понесу.
    Казаков, предварительно оглянувшись, отдал Бугаеву
    коробку.
    — Павел Лаврентьевич вам телефон собственноручно записал,
    а вы с ним так пренебрежительно! Он же звонка будет ждать.
    — Ну его! — махнул рукой Казаков. — Я и не собирался
    записывать. Он взял у меня пачку, сам и написал. И звонить
    я ему не буду. Да этой рептилии на пенсию пора! — сказал
    он с жаром. — А не докторскую защищать. И завод передать
    кому-нибудь помоложе.
    — Виктор Николаевич, в воскресенье вы когда с площадки
    ушли?
    — Когда ушел? Ушел, ушел… — почти пропел Казаков,
    задумался. — Ушел на пятичасовую электричку. Что-то
    случилось?
    — Случилось. — Бугаев рассказал ему о происшествии.
    Казаков слушал очень внимательно, не перебивал, не
    переспрашивал. Только молча показал на скамейку предлагая
    сесть. Усевшись, вытащил из кармана перо и блокнот и стал
    что-то быстро в нем набрасывать. Когда Семен закончил
    рассказывать, Виктор Николаевич протянул ему раскрытый
    блокнот. На небольшом листке уверенными штрихами была
    начерчена схема. Бугаев понял, что это схема волейбольной
    площадки.
    — Где нашли раненого? — спросил Казаков. — Отметьте.
    Майор поставил крестик в левом углу схемы.
    — За кустами… — в раздумье произнес Виктор Николаевич.
    — Туда я в воскресенье не заглядывал. А то, бывало,
    позволял себе часок позагорать. Играл я на этой площадке…
    — Он поставил такой же крестик, как и Семен, только в правом
    нижнем углу схемы. — Играл долго. Команда подобралась
    крепкая. Никто нас вышибить не мог. — В голосе Казакова
    прозвучали нотки удовлетворения. — Так что половину времени
    я был лицом к месту происшествия. Сами понимаете, во время
    игры больше за мячом следишь да за игроками, но если бы
    что-то здесь происходило… — он постучал пальцем по
    нарисованному Бугаевым крестику, — шум, драка, возня какая —
    я бы увидел.
    Разглядывая схему, Семен подумал, что Казаков поставил
    свой крестик именно там, где они помогали снимать сетку
    Марине.
    — На этой площадке чья сетка висит? — спросил он.

    — Да кто ж ее знает?! Она там, по-моему, несколько лет
    висит.
    — Ну а кто ее вешает?
    — Эту — никто. Висит и висит. Однажды, правда, порезали
    ее. Может быть, ночью какой-нибудь пьяница в нашу сеть
    попал. — Казаков улыбнулся.
    — Не этой женщине принадлежит сетка? — Бугаев вынул из
    кармана фоторобот своей «знакомой» и показал Казакову.
    — Интересно, — удивился Виктор Николаевич. — Смахивает
    на Лену, но ведь это, наверное, фоторобот?
    Бугаев кивнул.
    — Чего ради фоторобот? И почему милиция ею интересуется?
    Она приличная баба. Приходите в субботу — познакомлю.
    — Уже знаком. — В голосе Бугаева прозвучала легкая нотка
    неприязни, и Казаков вопросительно поднял брови.
    — Нет, правда, она приличная баба. В чем ее обвиняют!
    — В легкомыслии, — сказал Семен. — Вы ее фамилию знаете?
    — Нет. Мы все по именам, реже — по имени-отчеству.
    — У меня к вам, Виктор Николаевич, просьба: все, что я
    теперь вам скажу, — строго секретно. Ладно?
    — Конечно.
    — Эту вашу Елену я встретил во вторник около площадки…
    Казаков слушал, время от времени с недоумением пожимая
    плечами и приговаривая:
    — Ну что за глупость! Абракадабра!
    Наконец, он не выдержал:
    — Дайте-ка мне, Семен Иванович, еще раз на картинку
    взглянуть. Может быть, я ошибся? — но, повертев в руках
    фоторобот, сказал: — Она. Никаких сомнений. У меня
    зрительная память хорошая.
    Бугаев спрятал карточку в карман и достал фотографию
    Гоги. Протянул Казакову.
    — Если у вас феноменальная память на лица, может быть, и
    этого человека вспомните?
    — Вы как фокусник с картами, — засмеялся Казаков и тут же
    воскликнул: — Да, и этого парня я знаю! Даже играл как-то
    в одной команде.
    — Он тоже приличный парень? Удар сильный? Виктор
    Николаевич, почувствовав иронию в голосе Бугаева,
    усмехнулся.
    — С ударом у него все в порядке. Но быстро выдыхается,
    бывает у нас редко, от случая к случаю. Поэтому что он за
    человек — сказать не могу. Как я понимаю, он и Лена —
    главные герои трагедии?
    — Он — да! Ножом ударили его… А Елена или Марина, как
    она мне назвалась, случайно в наши сети попала. Но повела
    себя странно. Вы, Виктор Николаевич, что о ней знаете?
    — Да ничего, собственно, — развел руками Казаков. —
    Играет прекрасно. Удар у нее, действительно, сильный. Мы
    ведь там, на площадке, почти никогда не знакомимся
    по-настоящему. Так, ни к чему не обязывающие разговоры. В
    этом и прелесть. Поиграли и разошлись. Никаких чинов,
    званий… Никто ни к кому не навязывается. Кроме
    Плотского, — он покачал головой. — Но этот не в счет!
    Бугаев вспомнил, что директор рассказал, как Казаков
    представился ему доктором наук. «Соврал, конечно, Плотский.
    Знал о Казакове заранее и сам познакомился с нужным
    человеком».
    — Ну хоть что-нибудь вы о Лене знаете? — спросил он
    собеседника.
    — Если вас заинтересуют мои ощущения, увы, не основанные
    на фактах…
    — Заинтересуют, заинтересуют! — Бугаев был готов
    зацепиться за любую возможность.
    — С паршивой овцы — хоть шерсти клок? — весело сказал
    Казаков. — Я с Леной раза три в метро ехал…
    — Где она выходила? — перебил Бугаев.
    — Она живет на Петроградской, а где точно — не знаю. Так
    вот, у меня создалось впечатление, что женщина она одинокая,
    неустроенная. Зарплата маленькая. Она мне про зарплату
    ничего не говорила, но догадаться нетрудно. В театр она
    часто ходит, на концерты — всегда на галерке, по входным
    билетам. Ездит на юг — по «горящим» путевкам, почти
    бесплатно. Ну и еще кой-какие детали. Только о чужой жизни
    рассказывать как-то неудобно. Вы уж сами ее
    порасспрашивайте.
    — Ее сначала найти нужно, — хмуро бросил Бугаев.
    — А куда она денется? В субботу наверняка придет играть.
    — Зачем же ей тогда от меня бегать? Называться чужим
    именем? А потом, как ни в чем не бывало, приходить туда,
    где ее сразу найдут.
    — Немотивированный поступок.
    — Мне уже не первый человек об этом говорит, — покачал
    головой майор.
    — А кто первый? Плотский?
    — Нет, мой начальник. Только ему простительно. Он вашу
    Марину-Елену в глаза не видел, но вы?! Нет, не похожа она
    на истеричку.
    — Не похожа, — согласился Казаков Бугаев посмотрел на
    него с недоумением.
    — Не похожа, — повторил Казаков. — Но она женщина, а
    женщины способны на алогичные поступки.
    «Тоже мне, знаток женщин!» — недовольно подумал Бугаев.
    Он уже начал раздражаться оттого, что разговор принял
    затяжной характер. Все вокруг да около и ничего
    конкретного. Казалось, что волейболисты, приезжавшие на
    поляну, гордились тем, что ничего друг о друге не знают.
    — А кто мог бы знать Елену… поближе? — спросил он.
    — Представления не имею. К ней все очень хорошо
    относятся, считают старожилкой поляны. Лена очень
    контактная, всегда готова оказать какую-нибудь помощь,
    мелкую услугу…
    — Например?

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

  • КРИМИНАЛ

    Антиквары

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

    салфеткой, ловко расстелила ее на маленьком столике,
    расставила чашечки, вазочку с печеньем.
    Девушка и впрямь была очень стройная, миленькая. Только
    подбородок чуть тяжеловатый. «Лет через десять в такую
    командиршу превратится!» — мелькнула у Бугаева мысль.
    Павел Лаврентьевич не спеша разлил кофе, пододвинул
    Бугаеву вазочку с печеньем.
    Воспользовавшись паузой. Бугаев сказал:
    — Павел Лаврентьевич вы не удивляйтесь. То, что я скажу
    сейчас может показаться вам смешным и незначительным. — Он
    вытащил из кармана мятую коробку от «Мальборо» но директор
    его словно не слышал.
    — Когда товарищ Мелех сидел в этом кресле, — сказал он, —
    я токарил в седьмом цехе. По три смены иногда не уходили
    домой. Есть нам что вспомнить с товарищем Мелехом! Вы что
    же не пьете? Олечка у меня большая мастерица варить кофе…
    Глаза у директора были голубые-голубые, мелкие морщинки,
    сходившиеся у глаз, создавали впечатление, что Павел
    Лаврентьевич все время улыбается, но взгляд оставался
    равнодушным.
    — Что же за дело у нас? — спросил он, наконец, Бугаев
    подумал, что если начать рассказывать про волейбольную
    поляну, директор сочтет его сумасшедшим.
    — Павел Лаврентьевич, тут в одном месте мы нашли коробку
    от сигарет. — Он постучал пальцем по лакированному картону.
    — И — смешное совпадение — на коробке записан ваш домашний
    телефон. — Семен взял коробку и показал запись директору.
    — Сейчас. — Павел Лаврентьевич поднял ладонь, словно
    отстранился от коробки. — Сейчас мы об этом поговорим. У
    меня к вам, дорогой товарищ Бугаев встречный вопрос. Сын
    мой — автомобилист. То ли «Москвич» у него то ли «Жигули»
    неважно. Я не очень-то разбираюсь. Ну, сами знаете,
    молодежь любит скорость, любит проехаться с ветерком. Я
    когда токарил на этом заводе, — он внимательно посмотрел на
    Бугаева. — Я вам рассказывал, что работал токарем здесь? В
    седьмом цехе? Ах да рассказывал. И понимаете, какое дело
    за скорость у сына отобрали права.
    — Наверное, уже не в первый раз нарушил правила! —
    улыбнулся Бугаев.
    — Наверное. Не могли бы вы помочь?
    — Павел Лаврентьевич, да ведь я не из ГАИ — по другому
    департаменту. Из уголовного розыска…
    — Ну вот! — обрадовался Плотский. — Из уголовного
    розыска! Да вы самый главный! Вас все должны бояться. Что
    вам стоит словечко замолвить? Мальчишка же, — он улыбнулся
    так ласково, так обезоруживающе, что Семен не смог
    удержаться от ответной улыбки. — Помогите. — Почувствовав,
    что Бугаев готов сдаться, Павел Лаврентьевич прикоснулся
    ладонью к его руке. — Ну что вам стоит?
    — Я поинтересуюсь в ГАИ, что и как — сказал Бугаев. — Но
    если уж виноват… — он развел руки.
    — Вот и прекрасно! — обрадовался Плотский. Похоже для
    него был важен не результат, а сам факт согласия Бугаева
    поинтересоваться обстоятельствами дел. У Павла
    Лаврентьевича на все были свои понятия. — Вы только
    поинтересуйтесь — продолжал директор, — а они уж сами
    поймут, как поступить. Вы, кстати, не автомобилист?
    — Есть такой грех, — сказал Семен и отхлебнул из чашки.
    Кофе был крепкий и очень ароматный. Олечка, и правда, умела
    его варить.
    — Когда понадобится ремонт — милости прошу. У нас на
    заводе есть такой мастер — сделает конфетку.
    — Спасибо, Павел Лаврентьевич. Я сам ремонтирую, —
    соврал Бугаев, умевший только поменять свечи да зачистить
    клеммы у аккумулятора.
    — Э-э, нет! С нашим мастером никто не сравнится. Ас!
    Телефон у вас мой домашний есть, запишите рабочий
    Бугаев записывал телефон, а сам думал о том, что если
    директор каждому встречному дает свои координаты, то он
    может и не вспомнить, кто записывал телефон на сигаретной
    коробке.
    — Ас этот, конечно, и подхалтуривает, — продолжал
    директор, — куда денешься? Приходится смотреть сквозь
    пальцы. — Он поднес растопыренную ладонь к глазам. — Жизнь
    так устроена! Вам ведь тоже приходится на какие-то мелочи
    закрывать глаза.
    — Нет, — покачал головой Бугаев. — В нашем деле глаза
    прикроешь — без головы останешься.
    Плотский метнул на майора оценивающий взгляд, сердито
    пожевал губами и, словно потеряв к собеседнику всякий
    интерес, взглянул в окно.
    — Павел Лаврентьевич, — бугаев пододвинул директору
    коробку от сигарет, — вы в последние дни свой домашний
    телефон кому-нибудь давали? Человеку, который курит
    «Мальборо»?
    Директор взял коробку, повертел ее в руках, надел очки,
    внимательно посмотрел на запись.
    — Мой телефон, правильно. — И небрежно бросив коробку на
    стол, сказал. — Да я и писал. Бугаев был готов ко всему,
    только не к этому.
    — А вы разве курите? — спросил он невпопад.
    — Год уже не курю. — Он вдруг посмотрел на Семена,
    словно увидел его впервые. — А в чем, собственно, дело?
    Какая-то коробка, мой телефон…
    Бугаев подумал, что директор сейчас скажет: «У меня в
    приемной народ ждет, не дождется, дело стоит, а вы с
    какой-то ерундой'» Но Павел Лаврентьевич только добавил: —

    Какой-то детектив, а? — И улыбнулся.
    — Детектив, — согласился Бугаев. — Я эту коробку в зоне
    отдыха нашел, на волейбольной поляне…
    — Ну вот! — обрадовался собеседник. — Так бы сразу и
    сказали. Я теперь вспомнил. В воскресенье ездил туда по
    мячику постукать, разговорился с интересным человеком,
    обменялись телефонами. Коробка-то его, он «Мальборо» курил.
    — Директор вдруг нахмурился. — Он что же, выбросил мой
    телефон? Вот так номер!
    «Пан директор еще и в волейбол по воскресеньям играет!» —
    Семен смотрел на директора, с трудом скрывая изумление. Он
    готов был простить ему и провалы в памяти, и
    бесцеремонность, и ожидающих в приемной посетителей. Ему
    ведь за шестьдесят…
    — Мне крупно повезло, Павел Лаврентьевич, — оправившись
    от изумления, сказал Бугаев и улыбнулся почти умиленно. Он
    иногда умел так улыбаться, чтобы расположить собеседника. —
    Я ведь как раз ищу людей, игравших в воскресенье на поляне в
    волейбол. Там совершено преступление…
    — Преступление! — насторожился Плотский.
    — Да, тяжело ранили одного мужчину.
    — Который «Мальборо» курил? — спросил директор.
    — Нет. — Семен вынул фотографию Гоги, передал Плотскому.
    — Вот пострадавший.
    — Не знаком, — коротко ответил директор.
    — И не видели ни разу?
    Плотский надел очки, еще раз внимательно посмотрел на
    фото, отложил в сторону.
    — Там столько народу бывает. А потом, когда на площадке
    играешь, больше на мяч глядишь, чем на лица. — Он
    неожиданно засмеялся. — И, знаете, товарищ Бугаев, в трусах
    люди выглядят иначе, чем в костюмах.
    — Павел Лаврентьевич, когда вы приехали в воскресенье на
    площадку? И когда уехали? Не помните время!
    — Приехали в десять. Точно помню. А уехал? — Он снял
    трубку телефонного аппарата, набрал номер, сказал воркующим
    голосом:
    — Деточка, в воскресенье с волейбола я, когда вернулся?
    Ты точно помнишь! Ах-да, правильно! — Он повесил трубку.
    — В три был уже дома. Жена говорит, что в три — она лучше
    знает. В четыре мы ехали в гости…
    — В три… — в раздумье повторил Бугаев, — а сколько вы
    оттуда до дома добираетесь?
    — Двадцать минут. Машина у меня двухсменная и по
    воскресеньям работает. На завод, знаете ли, в любое время
    дня и ночи приходится заезжать.
    — А кто этот человек, которому вы телефон свой дали?
    Плотский нахмурился.
    — Мне представился доктором наук! Но если он так с моим
    телефоном поступил — грош ему цена. Несерьезный человек.
    — Да он, может быть, потом в записную книжку переписал, —
    успокоил Бугаев директора. — Вы его телефон сохранили?
    Плотский достал записную книжку, полистал:
    — Вот — Казаков Виктор Николаевич, двести двадцать один —
    восемнадцать — ноль три… Институт металловедения. Я,
    понимаете ли, докторскую собрался защищать… А он по той
    же теме работает, мог бы оппонировать.
    Бугаев записал координаты Казакова. Еще раз спросил
    Плотского:
    — Значит, никаких ссор, шума на поляне не возникало?
    — Шумят там все время. А ссор никаких. Я, во всяком
    случае, не видел.
    Бугаев поднялся с кресла:
    — Павел Лаврентьевич, большое спасибо. Пойду. Я и так у
    вас массу времени отнял. — И тут он вспомнил про фоторобот
    Марины, над которым трудился вчера до поздней ночи. Вытащил
    карточку, показал Плотскому: — А эта дама вам никогда на
    глаза не попадалась? Тоже на волейболе.
    Директор встал из-за стола, надел очки, пригляделся к
    фотографии. Фигура у него еще сохраняла следы былой
    стройности. Хорошая осанка, никакого намека на живот «Вот
    что значит волейбол», — подумал Бугаев.
    В какое-то мгновение Бугаеву показалось, что на лицо
    Плотского словно тучка набежала, брови поползли вверх к
    переносице, но он тут же весело сказал:
    — Видел, видел эту дамочку. В мастерах ходит. Удар у
    нее сильнющий. — Он передал фотографию Семену. — Только
    здесь она у вас какая-то расплывчатая. Но она, точно она,
    Лена. Женщин все-таки запоминаешь лучше, — хохотнул он. —
    Поневоле глаза к ним тянутся. А вы женаты?
    — Нет еще.
    — Не женитесь на молодой, — заговорщицки, шепотом сказал
    Плотский, — будете жалеть. Лучше любовницу молодую
    заведите.
    — Павел Лаврентьевич, а вы фамилию этой Лены не помните?
    Или отчество? Где работает, живет?
    — Нет. Лена и Лена. Знаете, товарищ Бугаев, тем и
    привлекает меня эта волейбольная поляна, что никто ни о чем
    тебя не спросит, если ты этого сам не захочешь. Кто ты,
    откуда, начальник, подчиненный, молодая у тебя жена или
    старая, изменяет тебе или нет — никому ни до чего дела нет.
    Играй, не зевай. Хорошо бьешь — становись на площадку к
    мастерам, просто, как говорится, «покидать» пришел — к
    неумехам. Вот и вся недолга! Так вы насчет сына узнаете?
    — Плотский задержал руку Бугаева в своей. — Зовут его
    Валентин. ГАИ — Петроградское…

    8

    Институт металловедения находился на полпути от завода на
    Литейный, и Бугаев решил навестить Казакова без
    предупреждения. На вопрос Саши Огнева: — Как дела? —
    Семен буркнул: — В ажуре.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18