• ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    потребления. Вскоре кооперация стала казаться людям наиболее плодотворным и
    надежным способом производства полезных предметов. Борьба была лишь
    вспомогательным ее средством, к которому прибегали в крайних случаях. Вследствие
    этого, еще в доисторические времена, мы встречаем наряду с оружием,
    употреблявшимся сначала исключительно против животных, множество инструментов и
    орудий труда. Мортиллэ написал целую книгу о доисторических орудиях рыболовства
    и охоты, чтобы показать, как старалось зарождавшееся человечество, несмотря на
    крайнюю медленность своих успехов, изобретать орудия производства, и скольких
    неведомых благодетелей имели мы среди наших доисторических предков. Чтение этой
    книги позволяет отдохнуть от поэмы о нескончаемых войнах и универсальном
    каннибализме, придуманной антропологами и социологами их школы. Человек не был с
    самого же начала и повсюду наиболее кровожадным среди кровожадных зверей,
    единственным исключением среди них, занятым одной мыслью об истреблении и
    пожирании себе подобных; к враждебным чувствам с самых первых шагов
    присоединилась симпатия. Кооперация в такой же мере и даже более содействовала
    прогрессу, как и борьба с оружием в руках, в свою очередь заменившаяся
    мало-помалу мирной конкуренцией.
    Предрассудок относительно превосходства воинственных народов объясняется тем,
    что люди судят о настоящем по прошлому, а также тем, что даже в прошлом не
    принимается во внимание великая психологическая антитеза кочевых и оседлых
    народов, игравшая между тем огромную роль в истории. Значительное число народов
    были некогда кочевыми, благодаря ли характеру природы, принуждавшей их к такому
    образу жизни (как, например, обширные степи), или же в силу врожденного
    расположения к бродячей и охотничьей жизни. Но психология кочевника известна:
    страсть к грабежу, хитрость, склонность к опустошению и разрушению; это дело
    воспитания и нравов. Странствуя по обширным областям, кочевник делается
    обыкновенно сильным, а особенно — ловким: ему надо преследовать дичь в лесу,
    состязаться с ней в ловкости и быстроте. Вместо дичи он часто борется с
    неприятелем. Если у него станет недоставать пищи для его стад или для него
    самого, думаете ли вы, что он поколеблется вторгнуться в соседнюю территорию?
    Часто этой территорией оказывается страна, населенная оседлыми народами,
    занимающимися земледелием. Психология таких народов представляет обыкновенно
    нечто противоположное: они отличаются более мирным темпераментом и менее
    беспорядочными нравами; у них нет ни страстей охотника, ни знакомства с
    отдаленными странами; им известна лишь обитаемая ими ограниченная территория.
    При таких условиях они часто окажутся бессильными бороться с завоевателями. Но
    будут ли они вследствие этого ниже их? Завоевание, даже в древние времена, еще
    недостаточное доказательство превосходства. Многолюдные и умственноразвитые
    нации порабощались небольшим числом кочевников. Китай был побежден татарами,
    мидийцы — персами, Европа и Азия — ордами Аттилы, Чингиз-хана и Тамерлана.
    Утверждают даже, что эти кочевники были небольшого роста и слабого телосложения,
    в то время как их враги — сильнее, многочисленнее и развитее умственно; но все
    искусство первых сосредоточивалось на том, чтобы разрушать, нападать врасплох,
    обманывать и убивать. «С самого детства татарин воспитывается в школе хитрости и
    обмана» (Суфрэ). Справедливо утверждают, что нельзя назвать трусливым народ,
    порабощенный более искусными в военном деле или более дикими завоевателями.
    Кортес и Пизарро с горстью людей, но при помощи коварства и жестокости, могли
    покорить индейцев Мексики и Перу. Храбрость средневековых сеньоров с длинными и
    широкими черепами, господствовавших над бесчисленными крестьянами, не всегда
    имевшими даже палки для своей защиты, часто заключалась в «прочных железных
    доспехах». Только успехи современной науки перевернули роли и сделали оседлые
    народы грозно вооруженной силой, способной уничтожить низшие расы. Дикие орды
    Аттилы или Тамерлана не переступили бы в настоящее время границ самого мелкого
    из государств Европы.
    Сила играла и прежде и теперь гораздо меньшую роль в формировании
    национальностей, чем это обыкновенно думают. Турки завоевали болгар, сербов,
    румын и греков; но разве они могли их ассимилировать? Нет, и по многим причинам,
    из которых указывают на одну, очень любопытную; у турок, говорит Новиков, был
    менее совершенный алфавит, чем у побежденных ими народов; одно это
    обстоятельство обрекало их на бессилие. Можно ли сказать, что единство Франции
    достигнуто исключительно королями, завоеванием и силой? Не без основания
    утверждалось, что оно скорее достигнуто бесчисленной толпой писателей, поэтов,
    артистов, философов и ученых, которых Франция непрерывно выставляла в течение
    четырех столетий. Около 1200 г. провансальская культура была выше французской;
    житель Тулузы считал парижанина варваром, и если бы юг Франции прогрессировал с
    такой же скоростью, как и север, то в настоящее время Лангедок томился бы под
    французским игом. Сравните Францию и Австрию. В последней стране немецкому языку
    и немецкой литературе не удалось «германизировать» венгров. Во Франции
    французский язык настолько опередил местные наречия, как например
    провансальское, что последние (к счастью) и не пытались бороться, несмотря на
    Мистраля и Руманилля. Но эта победа одержана языком путем литературы и наук. «У
    вас, — говорит Новиков французам, — это называется просвещать страну. При
    других обстоятельствах это называлось бы денационализировать лангедокцев или
    офранцуживать их… Провансальский язык уже не воскреснет. Я однако не вижу,
    чтобы прибегали к штыку для обучения жителей Лангедока французскому языку». Наш
    язык распространяется впрочем и за пределами нашей страны, там, где французские
    штыки не имеют никакого значения. В конце концов Новиков приходит к тому
    заключению, что «национальная ассимиляция — прежде всего интеллектуальный
    процесс».
    Итак, не следует сводить всей истории к борьбе рас или даже обществ. Идея
    «сотрудничества» дополняет идею «борьбы»; самая борьба была бы невозможна без
    предварительного сотрудничества в среде каждой из борющихся сторон, какими бы
    орудиями они ни пользовались при этом. Потому-то именно дарвинистское
    представление об истории односторонне и неполно.
    Дарвинистская теория социального подбора также недостаточна: она также принимает
    во внимание лишь один фактор национального характера, один из двигателей
    истории. Действительно, она говорит лишь об устранении индивидов, семейств и
    рас, плохо приспособленных к окружающей среде, независимо от того, какова эта
    среда, хорошая или дурная, прогрессивная или регрессивная. Но у народа не все
    сводится к борьбе за материальное существование. Известные чувства и идеи
    обладают высшей силой, объясняющейся или их внутренней правдой, или их лучшей
    приспособленностью к окружающим условиям, т. е. своего рода относительной
    правдой. То или другое понятие об общественном долге, о собственности, о
    государстве, даже о вселенной и ее основном принципе может быть источником
    преимущества и превосходства для отдельных личностей или народов. Но каким путем
    одно понятие или, если хотите, один идеал может одержать верх над другим?
    Неужели только смертью лиц, исповедующих противоположное воззрение, и

    исчезновением их рода? Распространяется ли научная, политическая или религиозная
    идея путем физиологического подбора и физиологического вымирания? Ни в каком
    случае. Открытие пара и электричества внесло в человеческие головы неизвестные
    дотоле идеи, не повлиявшие непосредственно на данное поколение, на его
    плодовитость или бесплодие, на наследственную передачу. Существует прямое или
    более или менее непосредственное приспособление мозгов к новым идеям, и это
    индивидуальное приспособление очень отлично от процесса, описанного Дарвином, от
    животного подбора путем борьбы за существование. Усвоившие новую идею вовсе не
    всегда отличаются особой организацией, так как они могли бы так же хорошо
    усвоить противоположную идею. Врачи, примкнувшие к теории микробов и
    руководящиеся ею в своей деятельности, не принадлежат к другой антропологической
    расе, чем все остальные врачи; долихоцефалы и брахицефалы могут одинаково хорошо
    понять и усвоить выводы Пастера.
    Даже в области идей, не допускающих материальной проверки, происходит
    прогрессивное приспособление индивидов к интеллектуальной среде, и это
    приспособление не влечет за собой неизбежного устранения неприспособленных
    индивидов и их потомства. Словом, идеи и чувства не распределяются по расам; это
    имеет место только по отношению к небольшому и непрерывно уменьшающемуся
    количеству чувств и идей. Неверно следовательно, что приспособление путем
    подражания, просвещения, воспитания, нравственного влияния, законодательства и
    экономического строя не имеет значения; напротив того, значение этих факторов
    все более и более усиливается; ими постепенно формируются по одному и тому же
    образцу члены различных семей и рас. Существует, по справедливому замечанию
    Полана, много видов социальных механизмов, из которых каждый производит свое
    действие и составляет одну из слагающих национальной равнодействующей. К
    несчастью, социологи и даже историки имеют склонность замечать лишь один или два
    из этих механизмов, желая приурочить к ним все остальное. Примером этого служит
    теория рас и теория географической среды. Нельзя рассматривать людей, живущих в
    обществе, как растения или животных, у которых преобладающее влияние имеют раса
    и физическая среда. Для гвоздики почти безразлично, что она растет рядом с такой
    же гвоздикой, хотя, если это соседство слишком тесное, то у отростков иногда
    смешиваются цвета. Растение и дикое животное составляют то, что натуралисты
    называют «независимой единицей»; между тем как человек, живущий в обществе и
    подвергающийся влиянию себе подобных, составляет с ними одно целое. Кроме того,
    общность социального подбора, благоприятствующего одним типам людей и не
    благоприятствующего другим, не может, если он продолжается в течение веков, не
    заставить все типы отклониться от их примитивных тенденций и не сблизить их
    между собой. С другой стороны, перенесите индивидов одной и той же расы, галлов,
    ирландцев или шотландцев, в различные социальные среды, и вы увидите, что
    различия в культуре и в окружающей социальной обстановке вызовут настоящие
    контрасты в характерах этих индивидов, несмотря на устойчивость психического
    темперамента, свойственного данной расе.
    Наконец, знаменитое «приспособление к внешней среде» не только пассивно; оно
    чаще всего бывает активным. Люди, а особенно общества, так же часто
    приспособляются к среде, как и приспособляют ее. Сама природа настолько
    захвачена и изменена человеческим обществом, что в конце концов мы находим
    человечество и в природе. Среда видоизменяет животного, человек видоизменяет
    среду. Общество формирует индивидуума и накладывает на него свой отпечаток.
    Образование и воспитание, влияние наук, литератур и искусств, общественная
    мораль и религиозные верования, профессии, нравы, хорошие или дурные примеры,
    всегда более или менее заразительные, внушения всякого рода, общественные
    отношения, дружба, ассоциации, все это — общеизвестные доказательства вторжения
    в наш внутренний мир нам подобных. Страдание составляет, быть может, высшую
    форму этой солидарности. Совместное страдание связывает сильнее, чем радость. «В
    сфере национальных воспоминаний, — говорит Ренан, — несчастия имеют большее
    значение, чем победы, так как они налагают обязанности, принуждают к совместному
    усилию».
    Лебон думает, что воспитание по отношению к наследственности не более как
    песчинка, прибавленная к горе. «Без сомнения, — говорит он, — гора
    образовалась накоплением песчинок; но потребовалось много веков для этого
    накопления». Если прибегать к сравнениям, то действие воспитания можно было бы
    так же хорошо сравнить с камнем, который, вместе с другими камнями, образовал
    пирамиду, причем для того, чтобы воздвигнуть последнюю не потребовалось тысячей
    веков. Впрочем история наряду с медленными преобразованиями представляют также
    примеры и быстрых, — примеры умственных, моральных и религиозных революций.
    Даже мозг, его вместимость, вес и извилины, в конце концов, изменяются под
    влиянием социальной среды, как это доказывается прогрессивным возрастанием
    мозгов, подвергающихся подбору цивилизации. Некоторые мозговые области, как
    например служащая органом членораздельной речи, составляют социальное
    приобретение; то же самое можно сказать о частях, соответствующих способности
    отвлеченного мышления; наконец, утверждают (Полан), что самая кисть руки, в силу
    приобретенной ею тонкости и гибкости, может быть до известной степени названа
    общественным продуктом. Следовательно, не одна только географическая среда
    обусловила многие типические черты каждого народа: они обусловлены также и
    характером его социальной деятельности. Народ — это собрание умов, а о каждом
    отдельном уме можно сказать, что он представляет собой нацию в одной из ее форм,
    в одном из ее проявлений. Несмотря на силу наследственности, сила солидарности
    общественной среды оказывается иногда еще могущественнее; она может даже
    изменить основные понятия человека о его собственном благе или о благе его
    группы.
    Подобно тому, как одни хотят свести психологию народов к их физиологии, а их
    эволюцию к борьбе рас, другие желают все свести к экономическим отношениям и
    борьбе классов. Первоначально эта доктрина была реакцией против учения философов
    ХVIII века. Последние, убежденные, что в жизни народа законодательство значит
    все, отождествляли самое законодательство с обдуманным действием законодателя.
    Примером этого могут служить Мабли, Гельвеций и Гольбах. «Религия Авраама, —
    говорит последний, — была, по-видимому, вначале деизмом, придуманным с целью
    реформировать суеверия халдеев». «Чтобы преобразование Спарты не оказалось
    мимолетным, — говорил, в свою очередь, Мабли, — Ликург проник, так сказать, в
    самую глубину сердец своих сограждан и уничтожил в них зародыш любви к
    богатству». Гражданские законы каждого данного народа обязаны были, по их
    мнению, своим происхождением его политическому устройству и его правительству.
    Сен-Симон и Огюст Конт показали ложность этой точки зрения: «Закон, учреждающий
    собственность, — говорит Сен-Симон, — важнейший из всех; он служит основанием
    общественному зданию». Идеи Сен-Симона оказали огромное влияние на Гизо, Минье и
    Огюстэна Тьерри. Согласно Гизо, «чтобы понять политические учреждения,
    необходимо знать различные социальные условия и их соотношения; чтобы понять
    различные социальные условия, необходимо знать природу и отношения
    собственности». По мнению Минье, политические учреждения также являются
    следствием, прежде чем стать причиной. Феодализм уже существовал в потребностях,
    прежде чем сделаться фактом. Освобождение коммун изменило все внутренние и
    внешние отношения европейских обществ: «Демократия, абсолютная монархия и
    представительная система были результатами этой перемены: демократия явилась

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    содействуя более обильному питанию и более равномерному распределению вещества
    во всей совокупности органов; отсюда — большая способность к усиленному труду.
    Этой физической энергии соответствует большая нравственная энергия, потребность
    действовать, двигаться, расходовать силы. Холод сокращает также фибры кожи,
    уменьшая этим испарину; вибрация во всех сжатых частях тела, по-видимому,
    становится тогда труднее, и чувствительность требует для своего возбуждения
    более сильных воздействий. Но раз страсти вызваны под влиянием той или иной
    серьезной причины, они оказываются более глубокими и устойчивыми. Тяжесть
    воздуха, его влажность, чистота и движения также имеют свое влияние. Постоянная
    влажность, например, заполняя поры тела, замедляет циркуляцию жидкостей,
    ослабляет сосудо-двигательную систему, лишает организм энергии, притупляет
    чувствительность, словом, предрасполагает к медлительности и инертности
    флегматического темперамента. Самая пища оказывает непосредственное влияние на
    темперамент народов, на их характер. Согласно Пифагору, излишек мясной пищи
    придает человеку и расам нечто суровое и дикое, в то время, как злоупотребление
    растительной пищей ослабляет побуждения к деятельности. Новейшие ученые
    подтверждают эти наблюдения. Древние варвары и краснокожие, поедавшие много
    мяса, были воинственны и предприимчивы; народы, питающиеся фруктами и злаками,
    как например, индусы, египтяне и китайцы, отличаются более мирным характером.
    Племя Тода, живущее на Индостане и питающееся исключительно одним молоком,
    славится своей кротостью. Наконец очертание почвы и характер растительности
    также оказывают свое влияние. Лесистые страны когда-то создавали охотничьи
    племена, обыкновенно варварские и деспотические, какие встречаются еще и в
    настоящее время в Южной Америке (и какими населена была древняя Галлия); степи
    способствуют образованию пастушеских. кочевых племен, живущих патриархальными
    семьями и обреченных на периодические переселения.
    Но Монтескьё впадает в крайность, когда хочет объяснить влиянием климата
    малейшие черты национального характера. Если верить ему, то жара, например,
    порождает трусость. Но разве римляне были трусливее германцев или галлов? разве
    нумидийцы и карфагеняне, жившие в Африке, были трусливее римлян? разве эфиопы,
    страна которых, быть может, жарчайшая в мире, не покоряли несколько раз Египта?
    Многие народы и завоеватели вышли из жарких стран, как например, арабы при Омаре
    и Османе, альмогеды и альморавиды. Что касается «жестокости», которая, по мнению
    Монтескьё, также вызывается жарким климатом, то мы встречаемся с ней в истории
    всех народов, в Греции, Риме, Италии, Испании, Англии, России, так же как в
    Египте, Ассирии и Персии. Эскимосы живут в холодной стране, но это не мешает им,
    по словам Элдиса, быть «такими же свирепыми, как населяющие их пустыни волки и
    медведи».
    Часто повторяется также мнение древних историков относительно чистосердечия и
    простоты белокурых народов севера, с твердым, открытым характером, и
    относительно большей сосредоточенности и скрытности смуглых и черноволосых
    народов южных стран. Но эти черты — скорее результат расы и воспитания, чем
    климата. Римляне обвиняли Карфагенян в двуличии и лживости; греки жаловались на
    недобросовестность финикийцев; галлы и германцы, в свою очередь, презирали
    хитрость римлян и греков. По мере продвижения к югу, говорит Монтескьё, более
    сильные страсти увеличивают число преступлений: «всякий стремится занять по
    отношению к другим то положение, которое благоприятствует этим страстям». Мы
    охотно допускаем и только что показали, что под влиянием яркого солнца и жаркой,
    но не тропической температуры химические реакции в организме происходят быстрее,
    сама кровь делается горячее, нервы восприимчивее, а вследствие этого, эмоции —
    страстнее и концентрированнее. Но это все, с чем можно согласиться. Монтескьё
    утверждает, что в странах с умеренным климатом, как например во Франции, народы
    — «непостоянны в своих обычаях, даже в своих пороках и добродетелях, так как
    климат там не отличается достаточной определенностью, чтобы мог установиться
    самый их характер». Мы охотно допускаем еще раз, что тогда темперамент менее
    стремится развиваться в одном неизменном направлении: во Франции, например, он
    более независим от внешней среды и более зависит с одной стороны от
    наследственности, а с другой — от индивидуального образа жизни. Но причем же
    здесь пороки и добродетели? Миллионы китайцев живут в таком же климате, как и
    Франция, но разве они отличаются той же любовью к переменам, какая составляет,
    как говорят, одну из характерных черт француза, так же как она составляла одну
    из характерных особенностей галла? Тасманийцы, жившие на плодородном острове,
    климат которого напоминает французский, питались раковинами и кое-какой рыбой,
    добывавшейся ими с великим трудом; они ходили совершенно нагими и поедали
    насекомых, гнездившихся на их собственном теле. Живя без правительства и вождей,
    они были независимы одни от других и осуществляли идеал анархии; они были слабы,
    подозрительны, злы, лишены всякого любопытства и вкуса.
    Перенесите теорию Монтескьё в Азию или в Америку, и вы не встретите там ни
    одного факта для ее поддержки.
    Причины изменений, приписываемых влиянию физической среды, очень многообразны.
    Они чаще связаны с условиями материальной и общественной жизни, чем с обитаемой
    местностью. Бедствия, недостаточное питание, чрезмерный труд, антигигиенические
    отрасли производства, сидячая жизнь, пребывание в городах — вот неблагоприятные
    условия, большей частью социального характера, которые могут остановить или, по
    крайней мере, замедлить телесное развитие. Даже рост, представляющий, однако,
    расовый и наследственный признак, изменяется под влиянием социальной среды.
    Таким образом ни отдельный человек, ни народ не представляют собой того, что
    Молешотт называл «продуктом родителей, кормилицы, агеста и времени рождения,
    воздуха, температуры, звука, света и проч.»; если это даже верно по отношению к
    животной природе человека, то неверно по отношению к его нравственной и
    общественной природе. Влияние физической среды обнаруживается главным образом в
    форме того материала, который она доставляет воле и разуму, в тех проблемах,
    которые она ставит им, в больших или меньших трудностях, на которые они и
    наталкиваются в ней; и при этом значение умственного фактора все более и более
    усиливается. Так, например, слишком значительное плодородие почвы может вызвать
    наклонность к лености и роскоши, т. е. явления морального и общественного
    характера. Если плодородие почвы не слишком велико и не слишком ничтожно, как
    например во Франции, оно будет способствовать, при всех других равных условиях,
    развитию интеллекта; бесплодие почвы в некоторых странах содействовало развитию
    воли. Но все это скорее воздействие самого человека, нежели прямое влияние
    природы. Нравы неодинаковы во внутренних и приморских городах, — в Отёни и
    Марселе, например; известно также возбуждающее влияние морского воздуха. Но
    физические причины и в этом случае играют второстепенную роль и часто
    стушевываются вовсе; на первый план выступают неизбежно социальные условия. В
    одном месте идет простая, однообразная жизнь, и люди привязаны к старым обычаям,
    являясь врагами всяких перемен; в другом месте жизнь разнообразна, и характеры
    более восприимчивы, деятельны, подвижны, воображение живее, люди склонны к

    переменам и с увлечением принимают новинки, привозимые иностранцами.
    Экономические сношения являются в этом случае наиболее важным фактором. Находясь
    в различных климатах и внешних условиях, Марсель и Брест, как морские города,
    представляют многие сходные черты.
    Нельзя не признать того влияния, какое среда через посредство внешних чувств
    оказывает на характер воображения; но и в этом случае главное значение имеет
    психическое воздействие. Если даже у отдельных лиц настроение меняется, смотря
    по тому, сверкает ли солнце или опускается туман, то как может непрерывное
    повторение такого рода влияний не вызвать у народа известного постоянного
    настроения, которое, в конце концов, войдет составным элементом в его средний
    темперамент? Существуют климаты, вызывающие меланхолию, так же как существуют
    климаты, предрасполагающие к веселью и беззаботности. Сила воображения,
    склонность к мечтательности и даже к галлюцинациям более или менее развиваются в
    зависимости от климата, внешней среды и общего вида страны. Все путешественники
    констатируют, до какой степени естественно казалось им изменяться самим вместе с
    переменой окружающей обстановки: Лоти, бретонец на родине Ива, становится
    восточным жителем на Востоке. Доктор Лебон, изъездивший весь земной шар, говорит
    нам, что на туманных, но оживленных берегах Темзы; на лагунах Венеции с
    фантастическими перспективами; во Флоренции, перед лицом образцовых произведений
    природы и искусства; в Швейцарии, на суровых снежных вершинах; в Германии, на
    берегах старого Рейна с его древними замками и легендами; в Москве на берегах
    реки, над которой возвышается Кремль; в Индии, Персии и Китае — мир идей и
    чувств, вызываемых меняющимися внешними условиями, представляет те же различия,
    что и самые эти условия». Во Франции мы встречаемся с самыми разнообразными
    картинами природы, и понятно, что воображение туманной Бретани не могло походить
    на воображение солнечного Прованса; вообще говоря, в душе французской нации нет
    ничего пасмурного и мрачного. Мрачное настроение Байрона, его пылкое
    воображение, неукротимая гордость, любовь к опасности, потребность борьбы,
    внутренняя экзальтация составляют национальные черты англичан. По мнению Тэна,
    эта совокупность диких страстей порождена климатом; утверждать это — значит
    забывать и расу и индивидуальный характер, но не подлежит сомнению, что
    географическая среда влияет на настроение.
    Чтобы проникнуться недостаточностью теории географической среды, когда ей
    придается исключительное значение, попробуйте совершить мысленно следующее
    путешествие: двигайтесь по изотермической линии, соответствующей температуре
    +10оC; вы пересечете старый континент через Ливерпуль, Лондон, Мюнхен, Будапешт,
    Одессу, Пекин и северные острова Ниппона; вы увидите, что одна и та же средняя
    температура не вызвала одних и тех же физических и моральных типов. Вы встретите
    на вашем пути ирландцев, валлийцев, англичан, немцев, мадьяр, узбеков, татар,
    монгол, китайцев и японцев. Одна и та же температура произвела греков и
    готтентотов, т. е., другими словами, не произвела ни тех, ни других. В Европе
    белокурые и «чистосердечные» немцы живут между смуглыми или желтыми и мало
    чистосердечными народами, под одной и той же изотермической линией. Знойный
    климат не помешал возникновению цивилизаций ацтеков, майя, финикийцев и древних
    мексиканцев. На новом континенте, первых очагов цивилизации приходится искать
    между тропиками, на плоскогорье Анагуака, на Юкатане и берегах Титикака. Итак,
    не следует отделять вопроса о климатах от вопроса о расах. Виктор Кузэн, также
    видевший только одну сторону проблемы, хотел убедить нас, что «историческая
    эпоха, предназначенная к воплощению идеи конечного и следовательно движения,
    свободы индивидуальности», должна была иметь своим театром страну с длинной и
    изрезанной береговой линией, с невысокими горами, умеренным климатом и т. д.,
    словом, — Грецию. Такого рода пророчества задним числом не особенно трудны. В
    действительности, это воплощение идеи конечного, — если только здесь было
    конечное, — имело место в Греции лишь в Афинах. Оно также хорошо могло бы иметь
    место во Франции. Живой гений афинян настолько же способствовал этому, как
    географическое очертание страны. Гегель, под влиянием которого находился Кузэн,
    сам сказал: «пусть не ссылаются более на голубое небо Греции, потому что оно
    бесполезно сверкает теперь для турок; пусть мне не говорят более о нем и оставят
    меня в покое». Точно также и Францию создало не голубое небо Галлии, а французы.
    В Америке мы встречаем людей (также часто среди ирландцев или шотландцев, как и
    англичан), которые снова составляют себе состояние; после того, как они десять
    раз наживали и теряли его. Следует ли приписать эту непреодолимую энергию, это
    терпение и упорство американскому климату или же просто англосаксонскому
    происхождению? Нельзя забывать также и англосаксонского воспитания в соединении
    с честолюбием, развивающимся в еще новой стране, открытой для всех надежд.
    В общем, физические причины могут лишь ускорить или замедлить социальные
    перемены, и этим ограничивается, по замечанию Огюста Конта, почти все их
    влияние. Конт прибавляет также, что не следует забывать обратного действия
    общества на природу; оно мало-помалу «социализирует» ее. Мы увидим, что из
    данных этнической психологии и этнической социологии, — двух наук, в которых
    история должна искать своих основных начал, — вытекает то заключение, что
    наследственные расовые свойства и географическая среда оказывали свое влияние
    преимущественно в начале общественной эволюции. Изречение primum vivere, deinde
    philosophari (сначала жить, а потом философствовать) находило тогда свое
    применение, и самые существенные условия жизни доставлялись тогда материальной
    средой: пища, жилище, одежда, орудия н оружие, домашние животные. Человеческий
    мозг еще не достиг тогда такой самостоятельности, чтобы оторваться от внешней
    среды: он представлял собой tabula rasa философов, гладкую поверхность, готовую
    воспринимать все впечатления извне. С другой стороны, общественные сношения были
    тогда еще слишком ограничены и несложны, чтобы противодействовать физическому
    влиянию расы. Но на нацию, уже сформировавшуюся, внешняя среда оказывает очень
    слабое действие. Вместе с тем и непрестанные смешения рас ослабляют и отчасти
    нейтрализуют наследственные влияния, усиливая этим влияние социальной среды.
    Таким образом этнические и географические факторы национального характера не
    единственные и не наиболее важные. Социальные факторы, однообразие образования,
    воспитания, верований более чем уравновешивают различия этнического характера
    или обусловленные физической средой. Средиземные сардинцы не одного
    происхождения с кельтами-пьемонтцами, а корсиканцы с кельто-германцами
    французами; но это не мешает тем и другим жить в совершенном согласии между
    собой. Поляки охотнее ассимилируются с австрийцами, нежели с русскими. Эльзасцы
    — французы сердцем, несмотря на их германские черты. Кельтическая Ирландия не
    любит Англии; а не менее кельтический Валлис слился с ней, так же, как и
    Шотландия, тоже кельтическая в своей значительной части и между тем столь мало
    похожая на родную сестру Ирландии. Французские эмигранты, очень многочисленные в
    Пруссии, замечает Лазарюс, не отличаются в настоящее время ни по уму, ни по
    характеру от немцев.
    Человеческий дух торжествует над расой также, как и над землей; народы суть
    «духовные начала».
    Видеть в эволюции обществ лишь борьбу рас среди более или менее благоприятной
    географической обстановки — значит замечать только одну сторону вопроса,
    наиболее примитивную, наиболее относящуюся к периоду чисто животной жизни; это
    значит вернуться в область зоологии и антропологии. Даже у доисторических рас
    главнейшим двигателем общественного прогресса было производство в виду

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    представляют собой менее устойчивые, хотя все-таки определенные комбинации и
    отличаются от комбинаций произведенных теми же, но иначе сгруппированными
    элементами рядом с ними. Лапуж предполагает назвать такого рода группы «etnes»
    или «etnies»; они чаще всего находятся в антагонизме с зоологической расой.
    Психологическое изучение рас, входящих в состав данного народа, представляет
    величайшие затруднения. Если бы можно было изучить известное число чистокровных
    индивидов и затем из наблюдений над этими единичными представителями вывести
    присущий им общий характер, то мы получили бы драгоценные данные; но
    «чистокровность» — недосягаемый идеал. Даже когда физические черты какой-либо
    расы ясно обнаруживаются в индивидууме, например в типичном нормандце или
    оверньяте всегда найдутся те или другие невидимые следы смешения рас, особенно в
    таком сложном органе, как мозг. Сын может быть вылитым портретом отца и не
    походить на него нравственно. С другой стороны, если в среде одной и той же
    нации смешаны различные расы, то происходит такое сложное смешение характеров,
    законы которого еще труднее найти, чем законы передачи физических признаков.
    Различные органические особенности родителей могут передаваться независимо одна
    от другой, так что, например один и тот же цвет глаз еще не предполагает
    непременно одной и той же длины черепа, ни даже тождественного цвета волос.
    Вейсманн отчасти объясняет, каким образом происходят эти чаще всего случайные
    комбинации в зародышах. Это — как бы калейдоскоп, где несколько кусочков
    разноцветных стекол комбинируются так или иначе, без всякой внутренней связи:
    один из них не предполагает непременно соседства другого. В моральной сфере
    невозможно допустить такого полного отсутствия солидарности между различными
    способностями и стремлениями: сильная воля отражается на чувствительности и на
    понимании, и обратно. Существуют, следовательно, законы, по которым составляются
    сложные характеры, — законы, очень мало известные нам и приводящие к очень
    сложным равнодействующим. Такого же рода психическая химия наблюдается в
    грандиозных размерах среди целого народа: здесь мы находим те же результаты в
    увеличенном масштабе, но еще труднее поддающиеся анализу.
    Несмотря на все эти трудности, психология народов не невозможна, потому что она
    может явиться результатом наблюдения над индивидами и группами. Даже по
    отношению к расам можно создать своего рода схему, которая поможет довольно
    верному воспроизведению их нравственной физиономии. Но не следует забывать, что
    законы эволюции стремятся все более и более изгладить признаки древних рас, как
    вследствие их взаимного влияния, так и вследствие возрастания индивидуальных
    различий, заслоняющих и затушевывающих старую наследственную основу. Истинно
    этнические черты, продукт наследственности, отступают на второй план, чтоб дать
    место все более и более сложным и разнообразным признакам, индивидуальным или
    вызванным ближайшими родственными связями. Так происходит даже с ростом и цветом
    кожи. Изолированность эскимосов должна была бы, по-видимому, поддержать чистоту
    их расы; тем не менее, по словам Катрфажа, «изменения в росте переходят у них
    пределы, допустимые для индивидуальных различий». «В проливе Гольгэм эскимос
    совершенно походит на негра; в проливе Спафаретт — на еврея», — говорит
    Зееман. По словам Кинга, среди них нередко встречаются овальные лица с римскими
    носами. Цвет их кожи иногда очень темный, иногда очень светлый. Гораздо
    значительнее разнообразие и смешение физических и нравственных типов у
    цивилизованных народов: в центральной Европе мы находим, одну подле другой, все
    разновидности черепов, лиц, цветов кожи, темпераментов и характеров.
    Независимо от каких бы то ни было влияний рас, один и тот же социальный быт,
    особенно у примитивных народов, вызывает сходные нравы. Жизнь многочисленных
    племен американских индейцев носит одинаковый характер с жизнью первобытных
    племен Аравии, центральной Азии и Европы. Дикие нации, говорит Гумбольдт,
    несмотря на кровное родство, разделены «на огромное количество племен,
    смертельно ненавидящих одно другое и никогда не сливающихся между собой».
    Главные враги индийского племени Варрам, говорит Аппун, индийцы караибы, часто
    вторгающиеся в их территории, нападающие на них врасплох и истребляющие их.
    Справедливо было сказано, что самые разнообразные формы социальной организации
    встречаются в обществах, принадлежащих к одной и той же расе, в то время как
    поразительное сходство наблюдается между обществами различных рас. Город
    существовал у финикийцев так же как у греков и римлян, а в зачаточном состоянии
    встречается и у кабиллов. Патриархальная семья была почти так же развита у
    евреев, как и у индусов; но она не встречается у славян. Матриархат и родовое
    устройство наблюдается повсюду. «Детали судебных доказательств и брачных обрядов
    одни и те же у народов, самых различных с этнической точки зрения (Дюркгейм)».
    Но следует ли однако заключить отсюда вместе с Дюркгеймом, что «психический
    вклад», являющийся результатом этнических свойств, носит слишком общий характер,
    чтобы он мог оказать влияние на «ход общественных явлений»? Если матриархат,
    родовой быт, судебные доказательства и брачные церемонии встречаются повсюду, то
    это объясняется тем, что здесь речь идет о таких социальных формах и обычаях,
    которые оказываются необходимыми для всех рас при одних и тех же социальных
    условиях; но разве можно объяснить таким же образом все происходящее в среде
    одной и той же нации? Семья может быть организована тождественно у двух народов;
    но один из них будет отличаться уважением к семье, а другой не будет. Верно ли
    также, как это по-видимому допускает Дюркгейм, что развитие искусств у греков
    зависело не от расовых свойств, а исключительно от социальных условий? Следует
    ли думать, что и негры могли бы заменить афинян, или что их могли бы заменить
    евреи, и наоборот? Мы не можем согласиться с тем, что приписывать развитие
    греческих искусств эстетическим наклонностям — значит объяснять «огонь
    флогистоном, а действие опиума его снотворным началом». Врожденный талант Фидия
    несомненно играл некоторую роль в создании им образцовых произведений искусства,
    а этот талант в свою очередь не был вполне независим от наследственности и той
    расы, к которой принадлежал Фидий. «Мы не знаем ни одного общественного явления,
    — говорит Дюркгейм, — зависимость которого от расовых свойств была бы
    неоспоримо установлена». В Соединенных Штатах, отвечает ему Новиков, присутствие
    7,5 миллионов негров среди 55 миллионов белых вызывает значительные затруднения,
    зависящие не от среды, а от расы. Несомненно впрочем, что расовые вопросы все
    более и более отступают на второй план, по мере роста цивилизации, и что
    одновременно с этим увеличивается значение социальной и исторической среды.
    VI. — По мнению Лебона средний моральный и интеллектуальный характер,
    составляющий национальный тип, так же устойчив, как анатомические признаки,
    позволяющие определять виды. Но одно дело — тот в высшей степени пластический и
    изменчивый орган, который называется мозгом, и другое дело — анатомические
    признаки, как например рост, лицевой угол, черепной показатель, цвет глаз или
    волос и т. д.
    Эволюция народов, как это хорошо выяснили дарвинисты может быть коллективной или
    же происходить путем подбора. В первом случае, под влиянием тождественных
    условий среды, климата и т. д., изменяется одновременно вся совокупность

    общественных элементов; во втором случае переживают и оставляют потомство лишь
    некоторые индивиды, которым их исключительная организация обеспечивает наилучшее
    приспособление; тогда общество трансформируется путем постепенного удаления
    известных этнических элементов. По мнению Аммона и Лапужа, второй способ играет
    гораздо более важную роль. Во всяком случае подбор действует быстрее, нежели
    среда и климат: но он требует гибели бесчисленного количества индивидов: «он
    заставляет платить жизнями за этот выигрыш в скорости». Не следует поэтому
    представлять себе, что народ переходит во всем своем составе «от юности к
    зрелому возрасту, а затем к старости», как говорил Паскаль. Народ развивается
    путем подбора, упрочения свойств, охраняющих отдельных индивидов; когда народ
    стареет и вырождается, это значит, что его лучшие элементы в конце концов
    затоплены, поглощены заступившими их место низшими элементами. Поль Брока,
    по-видимому, первый употребил выражение: социальный подбор. «Главным театром
    борьбы за существование, — справедливо замечает он, — является общество».
    Война, колонизация, быстрота приращения народонаселения, борьба за
    индустриальное, политическое и умственное превосходство, — таковы по мнению
    неодарвинистов, наиболее заметные проявления подбора, происходящего между
    различными народами. Что касается факторов подбора, действующих внутри одной и
    той же нации, то к ним надо отнести: войны и военную службу, перемещения
    населения внутри государства и развитие городов; наказание преступников,
    вспомоществование нуждающимся классам, преследования и общественный остракизм на
    религиозной или какой-либо иной почве, политический фаворитизм и политические
    антипатии, безбрачие, законы и обычаи, социальные и религиозные идеи, касающиеся
    брака и отношений между полами, стремление занять высшее положение в связи с
    образом жизни и т. д. Это главнейшие факторы, которыми определяется рост или
    упадок различных элементов, хороших или дурных, входящих в состав населения.
    Так как естественный подбор допускает переживание только наиболее
    приспособленных, то часто думали, что он обеспечивает размножение наиболее
    высоких форм и типов и исчезновение наиболее низких. Это неверно по отношению к
    миру животных, где приспособленность к наличным условиям среды не всегда
    предполагает внутреннее превосходство. В социальном мире факторы подбора также
    действуют в пользу типа, наилучше приспособленного к совокупности окружающих
    условий; но эти условия еще не обеспечивают, в силу одного этого, сохранения
    типов, наиболее необходимых для высшего развития человечества; часто, напротив
    того, они допускают их истребление. Война и милитаризм, преследования,
    религиозное безбрачие, погоня за более роскошными условиями существования,
    общественное и профессиональное честолюбие, скученность населения, вот факторы,
    часто мешающие приращению элементов, высших по своим физическим,
    психологическим, и моральным качествам. Точно так же, во взаимной борьбе наций и
    цивилизаций, «грубая сила стерла с лица земли расы, представлявшие огромное
    значение для прогресса человечества» (Кольсон). Таким образом способность
    приспособляться к окружающей среде не всегда соответствует общему превосходству
    индивидуума или расы. «Нет никаких причин… чтобы в борьбе за существование
    одерживал верх наиболее высокий, красивый или лучше вооруженный. Второстепенные
    качества, как бы они ни были важны сами по себе, не составляют условия успеха в
    борьбе: решающее значение имеет лишь та очень небольшая область, в которой
    устанавливается соприкосновение с противником. Многие хорошо одаренные виды
    обязаны переживанием не своим блестящим качествам, а немного большей способности
    сопротивления яду микробов. Подобным же образом, в борьбе социальных элементов,
    успех худших из них зависит от какого-нибудь заурядного свойства, а иногда даже
    и от недостатка» (Лапуж). В настоящее время, по мнению пессимистов, общественный
    подбор, заменивший собой в значительной мере естественный, действует во вред
    высшим элементам, благоприятствуя победе и размножению» посредственности.
    Военный подбор, например, мог производить удачную сортировку у дикарей,
    обеспечивая высшее положение наиболее сильным, храбрым и ловким, но у
    цивилизованных народов война и милитаризм — бичи, приводящие в конце концов к
    понижению расы; они ослабляют ее гибелью сражающихся, затем гибелью не
    сражающихся, но делающихся жертвами материальных последствий войны, и наконец
    уменьшением рождаемости; даже более того: подбор благоприятствует в этом случае
    слабым и дряхлым, увеличивая шансы смерти для наиболее сильных. В других
    отношениях, милитаризм выбивает крестьянина из его колеи, приучает его к
    праздности, городской жизни, дешевым удовольствиям. «Обезлюдение деревень и
    развитие городов, — говорит Лапуж, — ускоряется вынужденным пребыванием в
    гарнизонах большого количества молодых людей, которые, вернувшись в свои семьи,
    скоро получают отвращение к своей первоначальной жизни и возвращаются в города,
    внеся предварительно элемент дезорганизации в деревне». Политический подбор,
    играющий, быть может, еще худшую роль, является великим фактором низости и
    рабства. Прямо или косвенно, но он действует гибельным образом на народы.
    «Политика положила конец Греции и Риму, а также цветущим итальянским
    республикам. Она же погубила Польшу. Во внешних сношениях она протягивает руку
    войне, которую поддерживает… Борьба за воспроизведение всецело
    благоприятствует низшим классам, которые, не имея ничего, размножаются без числа
    и воспитывают избыток своих детей на счет общественной благотворительности.
    Будущее принадлежит не наилучшим, а разве только посредственности. По мере того
    как развивается цивилизация, благодеяния естественного подбора обращаются в
    бичи, истребляющие человечество» (Лапуж).
    Необходимо признать, что в человечестве прогресс не совершается фатально,
    действием одних «естественных законов»; нравственный прогресс требует
    индивидуальной нравственности; общественный прогресс требует, чтобы общества
    заботились сами о своих судьбах, а не полагались на животную борьбу за
    существование. Но поскольку был ненаучен оптимизм древних школ, постольку же
    малонаучен безусловный пессимизм некоторых дарвинистов, желающих свести историю
    к простому проявлению расовой жизни3.
    VII. — Кроме того что история и социология злоупотребляли и еще злоупотребляют
    до сих пор ролью этнических факторов в вопросе о физиологии народов, они
    усиленно настаивают на влиянии физической среды и приписывают ей иногда
    творческую роль. Но современная социология должна, напротив того, настаивать на
    обратном воздействии ума и воли, вызываемом самой этой средой. Обе стороны дела
    одинаково необходимы, и от их соотношения зависит окончательный результат. Так,
    например, влияние климата, столь преувеличенное Монтескье, является лишь одним
    из факторов исторической эволюции, и его действие можно понять только в
    сочетании с другими факторами, каковы раса и общественная среда. Лишь влияя
    сначала на темперамент, климат может воздействовать на характер. Азиатские
    народы, изнеженность которых ранее Монтескье отметил Гиппократ, часто обладали
    желчным темпераментом, ослабленным жарким климатом. Интенсивное внутреннее
    горение не оставляет достаточного запаса сил для проявления их во внешних
    действиях. Чрезмерная жара слишком ускоряет обращение крови и других жидкостей
    тела; она увеличивает выделение организмом жидких и твердых веществ, делая его
    менее способным к усилию и труду. Разгорячая кровь и открывая все поры, она
    делает нервы и кожу слишком чувствительными. Под влиянием жары люди становятся
    более восприимчивыми, и в то же время вместе с их чувствительностью возбуждается
    их воображение. В конце концов чрезмерная теплота утомляет и истощает самую
    чувствительность. Холод, напротив того, увеличивает крепость и силу тела,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    национальные умы по различным степеням их ассимилирующей и творческой
    способности. Первая позволяет понять, удержать в памяти и утилизировать
    различные явления, совокупность которых составляет искусства, науки,
    промышленность, словом — цивилизацию; «некоторые цивилизованные народы, а
    именно азиатские, обладают этой способностью в высокой степени, но обладают
    только одной ей». Вторая способность позволяет беспрерывно расширять поле
    человеческой деятельности; ей мы обязаны всеми открытиями, на которых покоится
    современная цивилизация; «эта способность встречается лишь у некоторых из
    европейских народов». Но следует остерегаться в этом случае преждевременных
    обобщений: недостаток творческой способности может объясняться и другими
    обстоятельствами, а не только свойствами национального ума.
    Самой основной чертой национального, так же, как и индивидуального характера,
    является воля. Под волей мы разумеем общее направление наклонностей, врожденное
    или приобретенное. Совокупность всех стремлений, в конце концов, получает скорее
    то, нежели иное направление, вследствие чего у каждой нации, в различных
    обстоятельствах народной или международной жизни, оказывается свой обычный
    способ самоопределения. Можно ожидать с ее стороны скорее одного, нежели другого
    поступка, симпатии или недоброжелательства, мстительности или способности забыть
    прошлое, бескорыстных или эгоистических наклонностей. Semper idem velle atque
    idem nolle (всегда тождествен в своих желаниях как и в нежеланиях), говорили
    стоики, желая указать на привычный способ хотения, в котором выражается
    настоящий характер. Даже если нация очень непостоянна, у нее имеется свой
    сравнительно неизменный способ хотения, состоящий именно в стремлении непрерывно
    изменять свои решения. Ее воля, так сказать, постоянно непостоянна. Итак,
    истинный характер всегда определяется привычным способом желать или не желать.
    Темперамент влияет главным образом на способ наслаждаться или страдать, а также
    выражать в движениях чувства и желания; характер влияет преимущественно на форму
    самого желания и на направление воли.
    Общий темперамент и строение некоторых специальных органов составляют, так
    сказать, статику коллективного характера; но у него имеется своя динамика,
    которой определяется его развитие; она обусловлена географической и особенно
    социальной средой, а также взаимодействиями между умами и волями. Наследственное
    строение тела и различных органов, в которых проявляются прирожденные свойства
    впечатлительности и деятельности, составляет как бы центростремительную силу
    национального характера; ум и отраженная воля составляют его центробежную силу.
    III. — Из предыдущего ясно, что физиология народов, показывающая, что есть
    наследственного в самом их строении, составляет первую основу их психологии.
    Прежде всего необходимо принять в соображение анатомическую структуру. Рост,
    развитие груди, мускулов, нервной системы и особенно мозга служат для групп, так
    же, как и для индивидов, признаками более или менее сильной организации и, кроме
    того, большей или меньшей способности к физическому или умственному труду.
    Какова наследственная организация, таковы и способности; мозг оказывается
    приспособленным к такому-то движению и в таком то направлении, а не в другом.
    Если даже не принимать в соображение веса исключительно тяжелых ее мозгов
    (Кювье, Кромвеля, Байрона, Тургенева и др.), то все-таки окажется, что в среднем
    мозг замечательных людей на 100 граммов тяжелее. Существует следовательно
    известное отношение, но только общее, между умом и весом мозга. Однако это еще
    очень недостаточный элемент оценки, так как разница в абсолютном весе мозга
    может зависеть от многих причин и главным образом от общих размеров организма.
    То же самое следует сказать относительно объема мозга. Средний объем мозга
    полинезийцев на 27 кубических сантиметров превышает объем мозга парижан; но это
    объясняется их высоким ростом. Вместимость черепа у бенгальцев, бедного и
    обездоленного населения Индостана, благодаря их небольшому росту, равняется лишь
    1.362 кубическим сантиметрам, в то время как для парижан эта цифра равняется
    1.560, а для полинезийцев — 1.587. Меньшей массе организма соответствует
    меньшая мозговая масса. В этом также главная причина меньшего объема женского
    мозга. Несмотря на трудность измерений, объем, вес и особенно очертание мозга, а
    также его еще малоизвестные химические и электрические свойства имеют
    неоспоримое значение для общей оценки. Овальная и продолговатая форма мозга
    (долихоцефальная), или же круглая и расширенная (брахицефальная) также имеют,
    как мы это увидим, огромное значение при определении расовых подразделений. Они,
    по-видимому, указывают на различные направления, в каких развивался мозг, что
    может влечь за собой различия в умственных наклонностях. Даже среди
    продолговатых черепов важно знать, произошло ли удлинение в области лба или
    затылка: первое соответствует преимущественно развитию умственных способностей;
    второе же — развитию чувственных страстей.
    Кроме органического строения, главным образом мозгового, необходимо принять в
    соображение темперамент народов. Антропологи, поглощенные всецело сравнениями и
    измерениями в области анатомии, не уделяют ему достаточного внимания. Между тем
    строение тела еще не составляет всего: важно знать способы и интенсивность его
    функционирования. Известно, что темпераментом определяется самый темп
    жизнедеятельности организма и ее направление в сторону накопления или
    расходования. Это направление, приобретаемое силами, накопленными в организме,
    определяет в то же время наследственное направление характера, т. е.
    преобладающее направление впечатлительности и деятельности человека. Ясно, что,
    выражая собой, таким образом, первоначальный способ функционирования, присущий
    всему организму, а особенно нервной системе, темперамент должен стремиться
    передаваться наследственно расе, как передаются «форма и строение организма.
    Кроме того, изменения темперамента, вызванные возрастом, переменами в состоянии
    здоровья или постоянным воздействием воли и ума на организм, должны оказывать
    известное влияние на самые зародыши. Ребенок, родившийся от больного и
    расслабленного отца, может быть сам поражен наследственной слабостью; сын,
    зачатый в старости, не походит на детей, зачатых в зрелом возрасте или в
    молодости; он наследует темперамент, изменившийся под влиянием лет. У народов,
    так же как и у индивидов, темперамент не может не изменяться в зависимости от
    количества крови, мускулов и особенно нервов, заведующих накоплением,
    распределением и расходованием сил. Некоторые народы, взятые в массе, более
    сангвиники, что зависит не только от климата, но также и от расы. Вообще говоря,
    сангвиниками оказываются северные народы, хорошо питающиеся в силу
    необходимости, обусловленной низкой температурой воздуха, но являющиеся также, в
    большинстве случаев, потомками белокурой расы с румянцем на лице и быстро
    обращающейся кровью; часто сангвиническая страстность умеряется у них известной
    дозой флегмы. Юг изобилует желчными и нервно-желчными темпераментами, благодаря
    усиленному обмену питательных веществ, вызываемому более ярким и горячим
    солнцем. Нервный темперамент часто встречается также среди кельтов и славян;
    известная нервозность даже составляет по-видимому их отличительную черту.
    Нервность французов почти вошла в пословицу. Все сказанное нами о темпераментах

    прилагается к группам, так же как и к индивидам.
    IV. — Три главные причины, действующие в различных направлениях, формируют
    нацию, способствуют образованию и поддержанию национального темперамента и
    характера: наследственность, закрепляющая расовые признаки; приспособление к
    физической среде; приспособление к моральной и социальной среде. С течением
    времени, мало-помалу исчезают наименее приспособленные индивиды и переживают
    преимущественно те, организация которых гармонирует с условиями совместной
    жизни. Две первые причины представляют собой физические факторы национального
    характера; третья причина составляет психический и социальный фактор. Но, под
    влиянием общего развития, выясняется великий закон, который можно сформулировать
    так: по мере того как народ приближается к новейшему типу, влияние общественной
    среды берет перевес над влиянием физической; мало того: самые физические факторы
    стремятся превратиться в социальные.
    Некоторые приобретенные свойства, когда они проникают так глубоко в организм,
    что видоизменяют темперамент и даже структуру индивидуума, особенно мозговую,
    передаются по наследству и накопляются у потомков. Таким образом у народа, путем
    подбора, происходит постепенно усиливающееся отклонение от первоначального типа,
    и это отклонение может происходить в сторону прогресса или упадка. Предположим,
    что у одного из индивидов какого-либо зоологического вида известный признак
    получает усиленное развитие, переходящее нормальные пределы (но достаточно
    впрочем установленные); это изменение создаст индивидуальную разновидность; если
    эта разновидность сделается наследственной, она положит начало новому виду или
    подвиду, подобно гороховому дереву без шипов (faux acacia), открытому в 1803
    году Друэ в его питомнике в Сэн-Дени и сделавшемуся предком всех растений этого
    вида, так часто встречающихся в наших садах. Аналогичные явления происходят в
    человеческих обществах. То, что Брока так хорошо назвал социальным подбором,
    представляет собой постоянного деятеля, стремящегося поддержать в одних
    отношениях и изменить в других национальный характер путем непрерывного
    приспособления и переприспособления новых элементов населения к старым условиям
    физической и психической среды. Чтобы лучше понять этот важный закон, стоит
    только обратить внимание на явления акклиматизации. Из среды новых поселенцев
    одни умирают, другие выживают, смотря по способности перенести новый климат;
    дети последних обнаруживают еще большую выносливость. В виде аналогии, указывают
    на любопытный пример приспособления к новой среде крыс и кошек в Америке. Крысы
    в конце концов акклиматизировались в помещениях, где хранится в замороженном
    состоянии мясо, предназначенное для европейских рынков, и стали размножаться,
    обратившись путем подбора в животное с густой шерстью. Тогда начали отыскивать
    для борьбы с ними кошек; но последние плохо приспособлялись к температуре,
    никогда не превышающей точки замерзания. Только одной ангорской кошке удалось
    перенести эту температуру, а ее потомство так хорошо приспособилось к ней, что в
    настоящее время его представители заболевают и гибнут при нормальной
    температуре. Аналогичные же результаты получаются при акклиматизации
    человеческих рас. Среди колонистов известной расы, переживают наиболее
    приближающиеся к туземцам по органическим признакам, обеспечивающим
    приспособление к данному климату. Тщетно целая серия очень различных рас сменяют
    одна другую в какой-нибудь стране с резкими климатическими условиями; из среды
    этих различных рас переживают только индивиды, наилучше воспроизводящие местный,
    «областной тип». Переселяясь в Америку, англичане трансформируются и стремятся
    приблизиться к краснокожим. Катрфаж утверждает, что американский англо-саксонец
    уже со второго поколения приобретает черты индийского типа, делающие его похожим
    на ирокеза. Система желез получает минимальное развитие; кожа делается сухой;
    свежесть красок и румянец щек заменяются у мужчины землистым цветом, а у женщины
    безжизненной бледностью; волосы становятся гладкими и темнеют; радужная оболочка
    принимает темную окраску; взгляд делается острым и диким. По-нашему мнению, все
    эти признаки указывают на превращение сангвинического типа в нервно-желчный,
    являющееся результатом климатических условий, влияющих на внутренние процессы:
    темперамент, в котором, преобладала прежде интеграция, приобретает склонность к
    расходованию внутренних сил и к дезинтеграции. В конце концов этот результат
    приводит к вторичным изменениям в самом строении органов: голова уменьшается,
    округляясь или принимая остроконечную форму; лицо удлиняется, скулы и мускулы
    щек развиваются; впадины на висках углубляются, челюсти делаются массивными; все
    кости удлиняются, особенно верхних конечностей, так что Франция и Англия шьют
    для Северной Америки особые перчатки с удлиненными пальцами. Гортань становится
    широкой; голос хриплым и крикливым. Даже самый язык стремится к полисинтетизму
    наречий краснокожих, воспроизводя их слова-фразы и фразы-формулы. Вкус к ярким
    цветам, по-видимому, представляет еще одну сходную черту. Что касается
    характера, то он необходимо отражает на себе изменения темперамента и
    органического строения: это уже не англичанин, а янки. Когда такое изменение
    англосаксонского типа в Америке не объясняется смешанными браками, оно указывает
    на упадок и часто на «регрессию» в сторону низшего типа предков.
    Аналогичные явления происходят в моральной сфере. Идеи и чувства эмигрирующих
    рас принимают как бы окраску новых стран. Народы, поселившиеся во Франции,
    приобрели как физические, так и нравственные черты, наилучше обеспечивавшие им
    успех в этой стране, — черты наиболее ценившиеся, всего сильнее влиявшие на
    общественное мнение, наиболее полезные с экономической, моральной, религиозной,
    политической и др. точек зрения. Таким образом происходит подбор, поддерживающий
    или видоизменяющий мало-помалу национальный характер.
    V. — Изучить этнический состав народов и отсюда вывести их относительные
    свойства, их шансы на успех в борьбе за существование, определить, если это
    возможно, численно степень превосходства передовых наций земного шара, — такова
    надежда современных антропологов.
    Согласно Аммону, Лапужу и Клоссону, каждая нация, с этнической точки зрения,
    представляет собой ряд наслоений, состоящих из тождественных элементов, но
    только перемешанных между собой в различных пропорциях, меняющихся от основания
    и до самого верха. Высшие антропологические элементы могут находиться в большем
    количестве в самых верхних слоях. Морфологическое строение не только различно в
    различных классах населения, но оно изменяется также и в зависимости от времени.
    Наблюдение показывает, что одна и та же система наслоения не удерживается в
    течение долгого времени. «Вообще говоря, эти элементы всегда располагаются в
    одном и том же порядке по степени их плотности, но их пропорция изменяется в
    каждом слое, смотря по эпохе. Если устранить гипотезу иммиграций и эмиграций, то
    при изучении прогрессирующего народа можно констатировать обогащение верхних
    слоев высшими элементами; если народ в периоде упадка, замечается стремление к
    установлению однообразия в составе слоев, и высшие элементы стремятся исчезнуть
    повсюду. В составе известного населения индивиды одной определенной расы могут
    оказаться в таком значительном количестве, что все остальные индивиды могут быть
    выкинуты из счета; «тогда говорят, ради упрощения, что это население — чистой
    расы». При таком определении расы, она представляет собой понятие зоологического
    порядка; она не имеет постоянной связи с каким-нибудь определенным наречием.
    Следует также тщательно отличать ее от расы в историческом смысле, образуемой
    индивидами различных рас, соединенных в течение веков в одно государство,
    подчиненных одним и тем же учреждениям, руководимые однообразными верованиями.
    Эти «вторичные» расы, для которых хорошо было бы найти другое название,

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    немотивированных, безотчетных страстей и чувств, общих всем людям известной
    эпохи и известной страны. В толпе накапливается именно эта меновая часть
    капитала в ущерб первой его части. Тем не менее, хотя чувствования толпы часто
    бывают грубы, они могут быть также и великодушны; в последнем случае, однако,
    это все-таки элементарные и непосредственные ощущения, пробуждающие самую основу
    человеческой симпатии.
    Организованные толпы всегда играли значительную роль жизни народов; но, по
    мнению Лебона, эта роль никогда не была так важна, как в современных
    демократиях. Если верить ему, то замена сознательной деятельности индивидов
    бессознательной деятельностью толпы составляет одну из главных отличительных
    черт текущего столетия и современных народов. Но хотя Лебон признает крайне
    низким умственный уровень толпы, если даже она состоит из избранной части
    населения, он все-таки считает опасным касаться ее современной организации, т.
    е. ее избирательного права. Не в нашей власти, говорит он, вносить глубокие
    преобразования в социальные организмы; одно время обладает подобной
    способностью. Толпы, без сомнения, всегда останутся бессознательными, но в этой
    бессознательности, быть может, и заключается тайна их могущества. В природе,
    существа, руководящиеся исключительно инстинктом, совершают действия,
    необычайная сложность которых вызывает в нас удивление; разум — слишком новое
    явление в человечестве, чтобы он мог открыть нам законы бессознательного, а
    особенно заменить собой бессознательную деятельность. Но он должен, по крайней
    мере, руководить ей, прибавим мы. Впрочем мы не можем согласиться с Лебоном, что
    с психологической точки зрения толпа составляет «особое существо», слившееся на
    более или менее короткое время из разнородных элементов «совершенно так же, как
    клетки, составляющие живое тело, соединяясь вместе, образуют новое существо,
    отличающееся совсем другими свойствами, чем те, которыми обладает каждая из
    них». Мы думаем, что это значит идти слишком далеко. Между простой суммой или
    средним арифметическим характеров и «созданием новых характеров» существует
    промежуточная ступень, а именно — взаимодействие, не равносильное творению, но
    и не представляющее простого суммирования. Это взаимодействие порождает не новое
    «психологическое бытие», хотя бы даже и «временное», а создает оригинальную и
    более или менее прочную комбинацию.
    В среде нации, этого рода взаимодействия несравненно сложнее и не носят того
    мимолетного характера, каким отличаются порывы толпы или страсти собрания. В
    этом именно смысле, — и вовсе не в метафизическом, — нацию можно назвать
    «постоянным существом». Нельзя составить себе понятие о народе, изучая
    последовательно составляющих его в данное время индивидов: необходимо понять
    само сложное тело, а не только его отдельные составные элементы. Несомненно,
    последние являются необходимым условием образования сложного тела; но их
    соприкосновение, их взаимные отношения вызывают особые явления и специальные
    законы, что конечно вовсе не значит, что ими создается новое существо.
    Чтобы выяснить, в чем именно заключаются социальные взаимодействия, Гюйо и Тард
    настаивали на явлениях внушения, более или менее аналогичного гипнотизму,
    происходящих в среде всякого рода обществ: толпы, законодательных собраний,
    народов. Тард, согласно Тэну1, определяет человеческий мозг, как своего рода
    мультипликатор: каждое из наших восприятий и каждая из наших мыслей
    воспроизводятся и распространяются по всем изгибам серого вещества, так что
    мозговая деятельность может быть рассматриваема, как «непрестанное
    самоподражание». Если индивидуальная умственная жизнь состоит из подражательного
    внушения, действующего среди клеток, то социальная жизнь состоит из внушений,
    оказываемых одними лицами на другие. Следовательно, общество или нация могут
    быть определены, как «собрание существ, в среди которых происходит процесс
    взаимного подражания»2. Едва родившись, ребенок уже подражает отцу и формируется
    по его подобию; по мере того как он растет и, по-видимому, становится
    независимее, в нем все более и более развиваются потребности подражания: к
    первоначальному «гипнотизеру», который ранее один действовал на него,
    присоединяются другие бесчисленные гипнотизеры; в то же время и независимо от
    своей воли он сам становится гипнотизером по отношению к бесчисленным
    гипнотизируемым. Тард называет это переходом от одностороннего влияния к
    взаимному. «Общественная жизнь, подобно гипнотическому состоянию, — лишь особая
    форма сна… Иметь лишь одни внушенные идеи и считать их своими собственными,
    такова иллюзия, свойственная сомнамбулам так же, как человеку, живущему в
    обществе».
    Не идя так далеко и не предполагая, чтобы между членами известной нации
    действительно происходило гипнотическое внушение и чтобы почти все в этой нации
    совершалось как бы в состоянии сна, можно, однако, и должно допустить, что между
    мозговыми центрами отдельных лиц происходит ряд взаимных влияний, приводящих к
    установлению чувств и идей, источник которых лежит уже не в одном индивидууме и
    не в простой сумме индивидов, а во взаимной зависимости одних из них по
    отношению к другим, а также и по отношению к их предшественникам. Только в этом
    смысле, по нашему мнению, и можно говорить о национальном «организме», как о
    такой солидарности, каждая часть которой объясняется целым, так же, как целое —
    его составными частями.
    Те или другие состояния сознания отдельных лиц могут отозваться на общем
    сознании, но не непосредственно: они сначала действуют одни на других в силу
    отношений, ставящих их в соприкосновение между собой, и только в результате
    этого взаимодействия может получиться большее или меньшее изменение
    национального характера. Причинами, влияющими непосредственно на последний,
    являются условия, в которые поставлено общественное тело в его целом; а эти
    условия не тождественны частным условиям, в которые поставлены индивиды.
    Необходимо, следовательно, тщательно отличать национальные условия от
    индивидуальных; национальный характер зависит непосредственно от первых и лишь
    косвенно от вторых. Таким образом существует целая градация различных степеней
    сложности среди сил, под влиянием которых возникает данная социальная
    комбинация, настолько же отличная от своих составных элементов, как и вода от
    составляющих ее кислорода и водорода.
    В известном смысле, у всякой нации существует свое сознание и своя воля. Эта
    социологическая истина слишком игнорируется односторонними системами, как
    политико-экономическими и политическими, так психологическими и моральными, —
    системами, которые, группируясь под знаменем индивидуализма, приходят в конце
    концов к настоящему социальному атомизму. Мы вовсе не намерены придавать
    конкретного значения абстракциям, приписывать народу особую «душу», особое «я»,
    как это делают некоторые социологи, вроде Вормса или Новикова; мы даже не будем
    касаться этого философского или скорее метафизического вопроса. Но подобно тому
    как в каждом индивидууме складывается известная система идей-чувствований и в то
    же время идей-сил, проявляющихся в его сознании и руководящих его волей, — эта
    система существует также и у нации. Некоторые из руководящих идей индивидов

    тесно связаны с жизнью общества, членами которого они состоят, с тем целым,
    часть которого они составляют. Эти идеи — результат и воспроизведение в каждом
    из нас тех общественных взаимодействий, которые мы, с своей стороны, оказываем
    на других и испытываем на самих себе. У всякого француза — своя собственная
    роль в жизни нации; но как бы ни были индивидуальны его интересы или
    обязанности, они всегда более или менее связаны с интересами и обязанностями
    Франции; мы не можем, следовательно, не иметь в нашем мозгу идей, относящихся к
    общему благу, общему идеалу, более или менее верно понятому, более или менее
    приуроченному к нашему я, как к исходной точке. Отсюда получается во всей
    совокупности голов и сознаний система идей, служащая отражением социальной
    среды, так же, как существует система идей, отражающая физическую среду. Это —
    коллективный детерминизм, часть которого в нас самих, а остальная часть — во
    всех других членах общества. Эта система взаимно связанных, взаимно
    обусловленных идей составляет национальное сознание, пребывающее не в каком-либо
    одном коллективном мозгу, а в совокупности всех индивидуальных мозговых центров,
    — и однако же не равняющаяся сумме индивидуальных сознаний.
    Этой систематизацией взаимосвязанных идей-сил объясняется, кроме национального
    сознания, также и «национальная воля», которой, как всякой волей, более или
    менее осуществляется нравственный идеал. Только путем явной узурпации избиратели
    какой-либо страны или — что еще хуже — какого-либо одного округа придают своим
    голосованиям значение народной воли. Это не более как суррогат ее, частичный и
    неполный, которым пока приходится довольствоваться, но который вовсе не носит
    характера мистического «суверенитета». В действительности, национальный характер
    далеко не всегда выражается наилучшим образом толпой, ни даже наличным
    большинством. Существуют избранные натуры, в которых лучше, чем во всех
    остальных, отражается душа целого народа, его глубочайшая мысль, его
    существеннейшие желания. Это слишком часто забывается нашими политиками. Сам
    Руссо однако учил их, что «часто бывает огромная разница между волей всех и
    общей волей»: первая представляет сумму отдельных хотений, каждое из которых
    может стремиться к удовлетворению частных интересов; одна вторая соответствует
    общему интересу. По меньшей мере можно сказать, что она выражает собой
    стремления целой нации, вызванные системой идей и чувств, которые руководят ей.
    Отдельные умы суть факторы национальной воли, но ни один из них не воплощает ее
    в себе. Действительно, никакой индивидуум никогда не сознает вполне даже своей
    собственной воли, если понимать под ней всю систему его руководящих идей и
    чувств; тем менее он может сознавать национальную волю, слагающуюся из взаимного
    влияния одно на другое всех индивидуальных желаний и составляющую известную
    равнодействующую этих желаний. Эта равнодействующая всегда идет далее
    предвидений и желаний каждого отдельного индивидуума. Следовательно национальная
    воля никогда не может вполне сознавать себя, даже в лице избранных натур, даже в
    лице величайшего гения, будь то сам Наполеон. Одно будущее открывает, в конце
    концов, истинное направление национального движения, которое можно только
    предвидеть с большей или меньшей вероятностью на основании прошлой истории и
    настоящего состояния нации.
    II. — Огюст Конт рассматривал отдельного индивидуума, как абстракцию; это
    составляло также один из основных принципов Гегеля. Экономисты с своей стороны
    настаивают на основной солидарности интересов, потребностей, способов
    производства, распределения и потребления данного народа, — солидарности,
    приводящей, согласно Марксу, к историческим формам собственности и организации
    труда. Но еще теснее та солидарность, в силу которой, как мы только что видели,
    устанавливается взаимная зависимость идей, чувств и побуждений. Таким образом
    понятие о национальности не может быть ни чисто физиологическим и
    этнографическим, ни чисто экономическим. Национальная индивидуальность
    проявляется прежде всего психологическими признаками: языком, религией, поэзией
    и искусствами, монументами, мнениями нации о самой себе или мнениями о ней
    других; наконец, она проявляется в ее героях и исторических представителях.
    История данного народа также открывает его характер, но при том условии, чтобы
    после тщательного изучения ее различных моментов была выведена так называемая
    «историческая средняя». В самом деле, в течение долгого существования народа,
    бывают периоды, когда, благодаря особому стечению обстоятельств, продукты его
    умственной, моральной и артистической жизни не вполне соответствуют его
    национальному характеру; но если вы выведете среднюю арифметическую из большого
    числа различных исторических периодов, то в результате получится верное
    отражение данных национальных свойств.
    Один язык еще не может служить точным показателем, народного характера, так как
    язык может быть занесен извне. Однако даже и в таком случае сравнение
    первоначального языка с его позднейшими формами позволяет определить
    национальные тенденции, так как нация всегда кладет свой отпечаток на язык.
    Lazarus справедливо говорит, что язык для ума народа — то же, что
    земля-кормилица для его тела.
    Если язык представляет собой совокупность названий, данных тому, что
    воспринимается нашими чувствами, то мифологию можно назвать совокупностью
    названий, данных всему неизвестному, что подозревается или предполагается
    таящимся за видимым миром; но языки представляют гораздо более разнообразия,
    нежели мифы, которые тем менее отличаются один от другого, чем ближе мы подходим
    к первобытным временам.
    Более или менее выработанные представления народа о происхождении Вселенной, о
    значении и ценности жизни необходимо воздействуют на его нравственность, на его
    понятия о счастье и на его характер; этим объясняется влияние не только религий,
    но также философии и литератур; отсюда их важность для психологии наций.
    Поэзия часто открывает нам душу народа, по крайней мере его глубочайшие
    стремления. Однако она не всегда дает возможность угадать его характер, его
    поведение и его судьбу. Английская поэзия показывает нам мечты, чувства,
    характер воображения англичан; но кому они позволили бы предугадать английскую
    историю? Если же вы сосредоточите ваше внимание на поэзии какого-нибудь
    полстолетия или четверти века, вы еще менее того будете в состоянии вывести из
    нее заключения относительно целой нации и ее будущего, как это хотят,
    по-видимому, делать нынешние пророки «латинского упадка».
    В национальном характере необходимо различать чувствительность, ум и волю.
    Чувствительность, насколько она объясняется физиологическими причинами, зависит
    главным образом от наследственного строения и темперамента. Она играет огромную
    роль в жизни групп и индивидов. Не менее отличаются друг от друга различные
    нации и в умственном отношении. Существует национальная логика; каждый народ,
    более или менее сознательно создает для себя свое собственное рассуждение о
    методе. Один отдает предпочтение наблюдению, как например англичане, другой —
    рассуждению, как например французы; один любит дедукцию, другой — индукцию. У
    каждого народа существуют даже свои излюбленные заблуждения, свои логические
    погрешности, своя национальная софистика. Таким образом мы обязаны своему народу
    не только известным числом установленных идей, но также и формами мысли,
    готовыми рамками, служащими для классификации идей; готовыми категориями, к
    которым мы их относим и которые являются для нас априорными. Национальный язык,
    кристаллизующий идеи и методы мышления, навязывает эти формы каждому индивидууму
    и не позволяет ему выйти из общих рамок. Согласно Лебону, можно классифицировать

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ПСИХОЛОГИЯ

    Психология французского народа

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

    Альфред Фуллье
    Психология французского народа
    По изданию:
    А. Фуллье. «Психология французского народа», издательство Ф. Павленкова, СПб.,
    1899 г.,
    ПРЕДИСЛОВИЕ
    В настоящей книге мы намерены представить очерк не только психологии, но также и
    физиологии французского народа. В самом деле, национальный характер тесно связан
    с темпераментом, в свою очередь обусловленным наследственной организацией и
    этническими особенностями не менее, чем географической средой.
    Но в этом случае необходимо избегать крайностей. Под влиянием политических
    предубеждений, сначала в Германии, а потом и во Франции, вопрос о
    национальностях смешивается с вопросом о расах. Отсюда получается своего рода
    исторический фатализм, отождествляющий развитие данного народа с развитием
    зоологического вида и заменяющий социологию антропологией. Писатели,
    превращающие таким образом войны между обществами в расовые войны, думают найти
    в этом научное оправдание права сильного в среде зоологического вида Ноmо.
    Некоторые антропологи, как бы находя недостаточной «борьбу за существование»
    между человеком и животными, между различными человеческими расами, между белыми
    и черными или желтыми, изобрели еще борьбу за существование между белокурыми и
    смуглыми народами, между длинноголовыми и широкоголовыми, между истинными
    «арийцами» (скандинавами или германцами) и «кельто-славянами». Это — новая
    форма пангерманизма. Даже цвет волос становится знаменем и объединяющим
    символом: горе смуглолицым! Войны, происходившие до сих пор, оказываются простой
    забавой по сравнению с грандиозной борьбой, подготовляющейся для будущих веков:
    «люди будут истреблять друг друга миллионами, — говорит один антрополог, —
    из-за одной или двух сотых разницы в черепном показателе». Это будет своего рода
    библейский шибболет, по которому станут распознавать национальности. Некоторые
    социологи, как например, Гумплович и Густав Лебон, также воспевают гимны войне.
    Таким образом даже во Францию проникает немецкая теория, стремящаяся, во имя
    расового превосходства, превратить политическое или экономическое соперничество
    в кровавую ненависть и тем придать войне еще более преступный характер. В самом
    деле, война уже не является, как прежде, поединком между профессиональными
    солдатами, руководимыми профессиональными политиками, — поединком, вызванным
    более или менее отвлеченными, отдаленными и безличными мотивами: это —
    восстание одного народа на другой во имя воображаемой органической и
    наследственной неприязни. В области политики эти теории отражаются то
    трагическим, то комическим образом, так как для политиков все аргументы хороши.
    Лет пятнадцать тому назад албанские делегаты были посланы представить
    европейским кабинетам протест против уступки Эпира греческому правительству. В
    их меморандуме, составленном под внушением Италии, которая считает Албанию в
    числе своих невозвращенных провинций, можно было прочесть следующие строки:
    «Чтобы понять, что греки и албанцы не могут жить под одним и тем же
    правительством, достаточно исследовать совершенно различное строение их черепов:
    греки — брахицефалы, между тем как албанцы — долихоцефалы и почти лишены
    затылочной выпуклости». В этой, так сказать, «ученой» политике были упущены из
    вида лишь два пункта: во первых, что сами итальянцы, в общем нация брахицефалов,
    а во вторых, что и албанцы, не в обиду им будь сказано, также брахицефалы! Но
    для политика две ошибки равняются одной истине.
    Может ли психология смешивать физическое и умственное, строение человеческой
    расы с приобретенными и прогрессивно-развивающимися национальными признаками?
    Этот важный вопрос необходимо исследовать прежде всего в эпоху, когда
    цивилизация по-видимому готова признать своим идеалом новый вид варварства. В
    нашем введении мы постараемся определить, в чем заключаются различные основы
    национального характера, и какова та законная часть, которая должна быть
    отведена в нем расам. Это исследование приведет нас еще раз к тому заключению,
    что человеческая история не может быть сведена к естественной. Показав значение
    психологических и социологических факторов, а также их преобладание,
    прогрессирующее вместе с ходом истории, мы приступим к изучению французского
    характера. Мы будем искать источников его в характере галлов и римском влиянии;
    затем нами будут прослежены разнообразные проявления его в языке, религии,
    философии, литературе, искусствах. Мы будем проверять наши наблюдения отзывами о
    Франции иностранцев. Наконец мы выставим на вид два главнейших бича, которые
    могут при более или менее продолжительном действии оказать разрушительное
    влияние на национальный темперамент и даже на национальный характер французов, а
    именно: систематическое бесплодие и алкоголизм. Исследование моральной и
    общественной стороны французского характера мы откладываем до следующего тома.
    Слова Декарта, говорившего, что надо уметь справедливо отнестись к своим
    достоинствам и недостаткам еще более приложимы к нациям, чем к индивидуумам.
    Психологический и исторический фатализм, во всех его формах, и преимущественно в
    наиболее угнетающих, — вот что особенно распространяется в настоящее время и с
    чем необходимо бороться. Правда ли, как это охотно утверждают наши противники,
    что нам, в силу нашего национального характера, присуща низшая форма ума,
    угрожающая нашей стране более или менее быстрым упадком; или же, напротив того,
    несмотря на недостатки и пороки, которых нам не только не следует скрывать от
    себя, но необходимо выставлять на вид, мы остаемся, даже в период «fin de
    siиcle» и нашего воображаемого разложения, достаточно одаренными природой и
    многовековой наследственностью, чтобы быть в состоянии, а следовательно и
    обязанными занимать высокое положение в мире? Нам кажется, что Франция — одна
    из наций, которым надлежит помнить, что noblesse oblige.
    ВВЕДЕНИЕ
    ФАКТОРЫ НАЦИОНАЛЬНОГО ХАРАКТЕРА
    I. Коллективный детерминизм и идеи-силы в национальном сознании. — II.
    Различные проявления национального характера. — III. Физические основы
    национального характера. Органическое строение и темперамент. — IV. Расы. — V.
    Естественный и общественный подборы. — VI. Среда и климат. — VII. Социальные
    факторы. — VIII. Предвидения в области психологии народов.
    I. — Мы уже далеки от тех времен, когда Юм писал: «Если вы хотите знать греков
    и римлян, изучайте англичан и французов; люди, описанные Тацитом и Полибием,
    походят на окружающих нас людей». Ссылаясь на Тацита, Полибия и Цезаря для
    доказательства того, что человек повсюду остается одним и тем же, Юм не замечал,
    что даже народы, описанные этими историками, поразительно отличались один от
    другого. У каждого из них, вместе с присущими ему достоинствами, были известные
    недостатки, которые могли бы навести на мысль об «упадке и разложении», в то
    время как дело шло еще только о начале исторической жизни. Тацит описывает нам
    германцев, как людей высокого роста, флегматичных, с свирепыми голубыми глазами
    и рыжими волосами, с геркулесовской силой и ненасытными желудками, упитанных

    мясом, разгоряченных спиртными напитками, склонных к грубому и мрачному
    пьянству, любящих азартные игры, с холодным темпераментом, медленно
    привязывающихся к людям, отличающихся сравнительной чистотой нравов (для
    дикарей), культом домашнего очага, грубыми манерами, известной честностью,
    любовью к войне и свободе, верных товарищей, как в жизни, так и в смерти, что не
    устраняли однако кровавых ссор и наследственной ненависти в их среде.
    Несомненно, что Тацит дал это несколько романическое описание германцев с тайным
    намерением оказать известное влияние на римлян; но тем не менее мы узнаем в его
    картине оригинальную расу, которую он характеризовал словами: propriam et
    sinceram et tantum sui similem gentem (прямодушный и постоянный народ, всегда
    похожий на самого себя). Совершенно иной портрет находим мы у Цезаря, когда он
    рисует нам галлов высокими и белокурыми, с теми же светлыми и дикими глазами, с
    той же физической силой, но людьми более смешанной расы; в нравственном
    отношении, «впечатлительными и непостоянными на совещаниях, склонными к
    революциям», способными, под влиянием ложных слухов, увлечься и совершать
    поступки, о которых они после жалеют, решающими опрометчиво самые важные дела;
    падающими духом при первом несчастии и воспламеняющимися от первой обиды; легко
    затевающими без всякого повода войну, но вялыми, лишенными энергии в годины
    бедствий; страстно любящими всякие приключения, вторгающимися в Грецию или Рим
    из одного удовольствия сражаться; великодушными, гостеприимными, откровенными,
    приветливыми, но легкомысленными и непостоянными; тщеславными, пристрастными ко
    всему блестящему, обладающими тонким умом, уменьем шутить, любовью рассказывать,
    ненасытным любопытством по отношению ко всему новому, культом красноречия,
    удивительной легкостью речи и способностью увлекаться словами. Возможно ли
    отрицать, после подобных описаний, что национальные типы сохраняются в течение
    истории? Дело в том, что всякий характер определяется в значительной степени
    наследственным строением, которое в свою очередь зависит от расы и окружающей
    среды.
    Без сомнения, невозможно включить целый народ в одно и то же определение, так
    как в каждом народе замечаются не только индивидуальные различия, но также
    провинциальные и местные. Фламандец не похож на марсельца, а бретонец на
    гасконца. С другой стороны, благодаря смешению рас и идейному общению между
    народами, в каждой нации можно встретить индивидов, которые могли бы в такой же
    степени служить представителями соседнего народа, как по физическому, так и по
    моральному типу. Но психология народов занимается не индивидами, а средними
    характерами; что же касается средних определений и характеристик, то можно ли
    отрицать, что, в общем, даже на основании самых поверхностных признаков, вы
    всегда отличите англичанина по его физиономии? Но в таком случае каким же
    образом могла бы не существовать внутренняя физиономия французского иди
    английского ума? Можно ли отрицать, что, с точки зрения коллективных свойств, у
    всех французов имеются некоторые общие черты, будь то фламандцы или марсельцы?
    Существует следовательно национальный характер, к которому более или менее
    причастны все индивиды, и существование которого не может быть оспариваемо, даже
    если нельзя будет обнаружить его у тех или иных индивидов и групп.
    Национальный характер не представляет собой простой совокупности индивидуальных
    характеров. В среде сильно сплоченного и организованного общества, каким
    является, например, французская нация, отдельные индивиды необходимо оказывают
    взаимное влияние друг на друга, вследствие которого вырабатывается известный
    общий способ чувствовать, думать и желать, отличный от того, каким
    характеризуются ум отдельного члена общества или сумма этих умов. Национальный
    характер не представляет также собой среднего типа, который получился бы, если
    бы можно было применить к психологии способ, предложенный Гальтоном для
    фотографирования лиц, и получить коллективное или «родовое» изображение. Черты
    лица, воспроизводимые фотографией, не могут действовать и не являются причинами;
    между тем как действие национального ума отлично от индивидуальных действий и
    способно оказать своего рода давление на самих индивидов: он является не только
    следствием, но и в свою очередь причиной; он не только слагается из
    индивидуальных умов, но и влияет на умственный склад индивидов. Кроме того,
    коллективный или средний тип современных французов, например, не может служить
    верным отражением французского характера, так как каждый народ имеет свою
    историю и свои вековые традиции; согласно известному изречению, его составными
    элементами являются в гораздо большей степени мертвые, нежели живые. Во
    французском характере резюмированы физические и социальные влияния прошлых
    веков, и независимые от настоящих поколений и действующие на них самих лишь
    через посредство национальных идей, чувств и учреждений. На индивиде в его
    отношениях к согражданам тяготеет вся история его страны. Таким образом, подобно
    тому как существование нации, как определенной общественной группы, отлично
    (хотя неотделимо) от существования индивидов, национальный характер выражает
    собой особую комбинацию психических сил, внешним проявлением которой служит
    национальная жизнь.
    Можно составить себе понятие о прочных взаимодействиях, происходящих в среде
    известного народа, изучая, как это пытаются делать многие психологи в настоящее
    время, скоропреходящие и мгновенные проявления этого взаимодействия в среде
    многолюдного собрания или толпы. Когда индивиды, живущие в различных психических
    условиях, действуют одни на других, между ними происходит, по словам Тарда,
    частичный обмен, приводящий к усложнению внутреннего состояния каждого индивида:
    если же они и одушевлены одной и той же страстью и обмениваются тождественными
    впечатлениями, как это бывает в толпе, то эти впечатления, усиливаясь взаимным
    влиянием, достигают большей интенсивности; вместо усложнения индивидуального
    внутреннего состояния является усиление одного и того же настроения у всех
    индивидов. Это переход от аккорда к унисону. «Толпа, — говорит Тард, —
    обладает простой и глубокой мощью громадного унисона». Если секты и касты
    отличаются всеми характерными свойствами толпы в их наиболее сильном проявлении,
    то это именно потому, что члены подобных замкнутых групп «как бы складывают в
    одно общее достояние совокупность своих сходных идей и верований», и которые в
    силу такого нарастания принимают бесконечные размеры. Можно было бы прибавить,
    что когда какое-нибудь общее чувство, как, например, национальной чести или
    патриотизма, одушевляет целые народы, то оно может принять форму болезненного
    припадка.
    Кому не известно, что коллективное умственное настроение не измеряется простым
    суммированием индивидуальных настроений. В человеческих группах всего легче
    обнаруживаются и оказывают преобладающее влияние на решения чувствования, общие
    всем данным лицам; но такими чувствованиями являются обыкновенно наиболее
    простые и примитивные, а не ощущения, отвечающие позднейшим наслоениям
    цивилизации. Согласно Сигеле, Лебону и Тарду, человек в толпе оказывается ниже в
    умственном отношении, чем каким он является, как отдельная личность.
    Интеллигентные присяжные произносят нелепые вердикты; комиссии, составленные из
    выдающихся ученых или артистов, отличаются «странными промахами»; политические
    собрания вотируют меры, противоречащие индивидуальным чувствам составляющих их
    членов. Дело в том, говорит Тард, что наш умственный и нравственный капитал
    разделяется на две части, из которых одна не может быть передана другим или
    обменена и, будучи разной у разных индивидов, определяет собой оригинальность и
    личную ценность каждого из них; другая же; подлежащая обмену, состоит из

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

  • ЭНЦИКЛОПЕДИИ

    Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    мастики для защиты соединений. В результате кольца стали разрушаться еще
    быстрее. Несмотря на все это, ведущие инженеры и управляющие НАСА не
    считали изъяны уплотнителей достаточно серьезными, чтобы приостановить
    или отложить полет космического челнока.
    Комиссия по безопасности пришла к заключению, что трагедия была выз-
    вана «падением давления в кормовом соединении правого ракетного двигате-
    ля», но одновременно заметила, что «была совершена серьезная ошибка при
    принятии решения».
    Комиссия выработала рекомендации, которые, по ее мнению, не должны
    допустить повторения трагедии. Ее многостраничный доклад президенту Рей-
    гану настоятельно рекомендовал полностью переделать, а не модифицировать
    соединения на двигателях челнока и проверить все критические узлы кораб-
    ля.
    Было отмечено, что НАСА очень хотело поскорее вывести «Челленджер» на
    орбиту из-за серии задержек, которые произошли раньше. Ведь первона-
    чально запуск планировался на 25 января. Но над аварийной посадочной по-
    лосой в Сенегале бушевала песчаная буря. Затем на мысе Канаверал шел
    дождь, который мог повредить огнеупорную изоляционную плитку корабля. В
    понедельник отказал запор наружного люка. Потом ветер, несущийся со ско-
    ростью 35 миль в час, отодвинул старт до утра.
    Но комиссия не возложила ответственность за трагедию на Национальное
    управление по аэронавтике и исследованию космического пространства. Она
    отметила, что ряд полетов, предложенных НАСА, Вашингтон никогда соот-
    ветствующим образом не финансировал. Поэтому бюджет организации был нас-
    только напряжен, что денег не хватало даже на запчасти.

    «Будущее не свободно от потерь…»

    Через четыре дня, в пятницу, Америка прощалась с отважной семеркой.
    Под серым небом, нависшим над космическим центром, расположенным в ок-
    рестностях Хьюстона, где тренировались космонавты, собрались родственни-
    ки погибших, конгрессмены и около шести тысяч сотрудников НАСА. С речью
    выступил президент Рейган.
    «Жертва, которую принесли любимые вами люди, до глубины души взволно-
    вала американский народ. Преодолевая боль, наши сердца открылись перед
    тяжелой правдой: будущее не свободно от потерь…
    Дик, Майк, Джуди, Эл, Рон, Грег и Криста. Ваши семьи и ваша страна
    оплакивают вашу смерть. Мы прощаемся с вами, но никогда не забудем вас».
    Американский народ, конечно же, не забудет своих героев. Космическое
    агентство, когда-то служившее источником национальной гордости, подверг-
    лось длительной и тщательной ревизии. Ему вменялось в обязанность учиты-
    вать все технологические и человеческие ошибки, чтобы предотвратить бу-
    дущие катастрофы.
    В целом была пересмотрена вся программа челноков.
    29 сентября 1988 года Америка вздохнула с облегчением после успешного
    полета «Дискавери». Он ознаменовал возвращение страны к полетам в космос
    с астронавтами на борту после почти трехлетнего перерыва.
    Неудивительно, что, горюя по поводу крушения «Челленджера», НАСА пос-
    таралось представить общественности «Дискавери» так, словно это был со-
    вершенно новый корабль.
    По подсчетам инженеров, новая конструкция потребовала увеличения
    объема работ по сравнению с базовой моделью в четыре раза.
    С самого начала полетов особое беспокойство вызывало расположение
    главных двигателей в хвостовой части челнока. Во время вынужденного пе-
    рерыва НАСА тридцать пять раз возвращалось к этому вопросу.
    Инженеры НАСА внесли 120 изменений в конструкцию орбитального корабля
    и 100-в его совершеннейшую компьютерную начинку.
    Но в последующие три года программа космического челнока отягощалась
    большими и малыми проблемами. В 1991 году в докладе Белому дому комиссия
    по безопасности указала, что НАСА должно сфокусировать свое внимание на
    новых целях в соответствии с сокращением бюджета, экономическим спадом и
    своим собственным неумением.
    В докладе решительно подчеркивалось, что агентство не должно тратить
    средства на покупку еще одного челнока, учитывая, что в последние три
    года флот космических кораблей пополнился вновь приобретенным «Индево-
    ром». Комиссия пришла к заключению, что к концу столетия с космическими
    челноками возможен еще один трагический инцидент.
    Недвусмысленно высказывалась идея отделить космические исследования
    от телевизионных буффонад. Предлагалось не рисковать космонавтами, если
    ту же работу могут выполнить роботы. Агентству велели сократить свои
    расходы и вернуться к выполнению строго научных задач.
    В начале 90-х годов работа космических челноков осложнилась внезапны-
    ми неисправностями — от сбоя компьютеров до засорения туалетов. А однаж-
    ды весь флот пять месяцев простоял на земле из-за опасной утечки топли-
    ва.
    Тем не менее, утверждают эксперты, челноки должны сыграть значи-
    тельную роль в создании космической станции. Это будет первый шаг в
    грандиозных планах Америки высадить человека на Марсе до 2015 года.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

  • ЭНЦИКЛОПЕДИИ

    Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    онов долларов, и провести несколько экспериментов на борту корабля.
    Астронавты должны были замерить спектр кометы Галлея, взять пробы на
    радиацию во внутренних отсеках космического корабля и изучить воз-
    действие невесомости на развитие двенадцати куриных эмбрионов.
    За семь минут тридцать секунд до старта от челнока и его огромных
    двигателей, стоивших один миллиард долларов, были отведены направляющие
    стальные конструкции. Наружный топливный бак «Челленджера» был равен по
    высоте десятиэтажному дому и вмещал более полумиллиона галлонов жидкого
    кислорода и водорода. Запас твердого топлива двух стартовых ракет весил
    более одного миллиона фунтов.
    Счетная система громко отсчитывала стартовые секунды, и люди в толпе
    возбужденно повторяли их.
    Во время старта командир «Челленджера» Дик Скоби и пилот Майкл Смит
    находились на полетной палубе. За ними сидели инженер-электрик Джудит
    Резник и физик Рональд Макнейр. Внизу, на средней палубе, находились ин-
    женер-космонавт Эллисон Онидзука, инженер-электрик Грегори Джарвис и
    Криста Маколифф.
    За шесть секунд до старта был запущен главный двигатель.
    «Четыре… три… два… один… Старт!» Старт космического челнока и
    начало его программы.
    Покинув стартовую площадку, под бурные аплодисменты зрителей косми-
    ческий корабль устремился в небо.
    Среди тех, кто наблюдал за грандиозным взлетом «Челленджера», остав-
    лявшего за собой сверкающий султан белого дыма, находились семья Кристи-
    ны Маколифф и восемнадцать учеников третьего класса, которые преодолели
    полторы тысячи миль из городка Конкорд, штат Нью-Гемпшир, чтобы посмот-
    реть, как их учительница творит историю.
    Через шестнадцать секунд после старта огромный корабль грациозно по-
    вернулся, взяв курс за пределы земной атмосферы! «Челленджер» идет с ус-
    корением», — сообщила контрольная комиссия ровно через пятьдесят две се-
    кунды после запуска. «Идем с ускорением», — передал по радио капитан Ско-
    би.
    Еще через три секунды телевизионные камеры НАСА большого радиуса
    действия зафиксировали потрясающую картину.
    Операторы увидели то, чего не могли рассмотреть зрители. Посередине
    корабля, между его днищем и наружным топливным баком появился неяркий,
    но отчетливо видимый оранжевый свет.
    Мгновение… и начался кошмар. «Челленджер» охватило пламя…
    Когда отвратительное Y-образное облако расползлось над космодромом,
    зрители почувствовали невыразимый страх.
    Невероятно, но в Хьюстоне, где находилась контрольная комиссия, офи-
    циальный ведущий не смотрел на телевизионный монитор. Вместо этого его
    глаза уперлись в программу полета. И он говорил не о том, что уже случи-
    лось, а о том, что должно было произойти с «Челенджером» в соответствии
    с графиком полета и написанным текстом.
    «Одна минута пятнадцать секунд. Скорость корабля 2900 футов в секун-
    ду. Пролетел расстояние в девять морских миль. Высота над землей — семь
    морских миль».
    Для миллионов пораженных увиденным телезрителей его слова звучали как
    заклинание.
    Вдруг ведущий замолчал и через минуту упавшим голосом произнес: «Как
    нам только что сообщил координатор полета, космический корабль «Челленд-
    жер» взорвался. Директор полета подтвердил это сообщение».
    В Вашингтоне в Овальном кабинете работал президент Рональд Рейган.
    Неожиданно вошли его ближайшие помощники. «С космическим кораблем прои-
    зошел серьезный инцидент», — сказал вице-президент Джордж Буш. Директор
    по связям Патрик Бьюкенен был более откровенным; «Сэр, взорвался косми-
    ческий челнок».
    Рейган, как и все американцы, был потрясен. Ведь это он принял реше-
    ние, чтобы первым гражданским лицом в космосе был школьный учитель. Бо-
    лее одиннадцати тысяч учителей соревновались за это почетное право. Ма-
    колифф оказалась самой удачливой. И вот…
    Несколько часов спустя Рейган попытался утешить опечаленную страну
    проникновенной речью.
    Обращаясь к школьникам Америки, президент сказал: «Я знаю, очень тя-
    жело осознавать, что такие горькие вещи иногда случаются. Но все это яв-
    ляется частью процесса исследований и расширения горизонтов человечест-
    ва».

    Национальная трагедия

    Американцы были потрясены. За последнюю четверть столетия ученые и
    космонавты США совершили 55 космических полетов, и их успешное возвраще-
    ние на Землю воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Многим
    стало казаться, что в Америке почти каждый молодой человек, потрениро-
    вавшись несколько месяцев, может лететь в космос. Маколифф, веселая и
    энергичная школьная учительница, должна была стать эталоном этой новой
    эры. Остается лишь пожалеть, что эта прекрасная эра просуществовала все-
    го считанные секунды.
    Подвергшись суровой трехмесячной тренировке, учительница была готова
    совершить свой фантастический вояж. Ей было поручено провести из космоса
    два урока по пятнадцать минут. Телевидение должно было транслировать эти
    уроки на весь мир. Маколифф предстояло объяснить детям, как работает
    космический корабль, и рассказать о пользе от космических полетов.
    К огромному сожалению, ей не удалось использовать свой шанс и провес-
    ти уроки, которые вошли бы в историю просвещения.
    Вряд ли трагедия «Челленджера» где-нибудь прозвучала громче, чем в
    Конкорде. Ведь там, в школьной аудитории, собрались перед телевизором
    коллеги Маколифф и ученики, хорошо знавшие ее. Ах, как они ожидали ее
    выступления, как надеялись, что она прославит их городок на всю Америку!
    Когда распространилась трагическая весть о гибели «Челленджера», все
    тридцать тысяч жителей города погрузились в траур.
    «Люди застывали на месте, — сказал один житель. — Было такое чувство,
    словно умер член семьи».
    По советскому радио передали соболезнования американскому народу. В
    Москве объявили, что именами двух женщин, погибших на американском кос-

    мическом корабле, — Маколифф и Резник названы два кратера на Венере.
    В Ватикане папа Иоанн Павел II попросил тысячи собравшихся людей по-
    молиться за американских космонавтов, сказав, что трагедия вызвала
    чувство глубокой печали в его душе. Премьер-министр Великобритании Мар-
    гарет Тэтчер с грустью заметила, что «новые знания иногда требуют в
    жертву самых лучших людей».
    Сенатор Джон Гленн, первый американец, побывавший на космической ор-
    бите, сказал; «Первые из нас всегда знали, что когда-нибудь наступит та-
    кой день, как сегодня. Ведь мы работаем с такими огромными скоростями, с
    такой энергией, с которыми человечество никогда не сталкивалось».
    На всей территории Соединенных Штатов Америки люди по-разному вырази-
    ли свою скорбь по погибшим.
    В Лос-Анджелесе был зажжен олимпийский огонь, погашенный после завер-
    шения Олимпийских игр. В Нью-Йорке погасили свет в самых высоких небоск-
    ребах. На морском побережье Флориды двадцать две тысячи человек держали
    в руках зажженные факелы…

    Почему?

    Страна погрузилась в траур. А на мысе Канаверал команды береговой ох-
    раны США и НАСА уже приступили к поиску обломков «Челленджера».
    Им пришлось ждать еще почти целый час после взрыва, потому что оскол-
    ки все падали и падали.
    Район поисков охватывал около шести тысяч квадратных миль Атлантичес-
    кого океана.
    Несмотря на огромную силу взрыва, поисковые партии нашли удивительно
    большие обломки, разбросанные по океанскому дну, в том числе и секцию
    фюзеляжа «Челленджера».
    Что же касается астронавтов, то после интенсивных исследований экс-
    перты НАСА допустили, что команда погибла не сразу, как считалось перво-
    начально. Вполне возможно, что они пережили взрыв и жили до тех пор, по-
    ка кабина не ударилась о поверхность океана.
    Экспертам НАСА предстояло решить архисложную задачу: где произошел
    сбой?
    К этому времени выявились три направления работы. Во-первых, в распо-
    ряжении ученых уже был фильм, снятый 80 телевизионными камерами НАСА и
    90 камерами, которые принадлежали средствам массовой информации. Во-вто-
    рых, существовали миллиарды зафиксированных компьютерных сигналов, кото-
    рыми обменивались обреченные космонавты с центром управления полетов. И,
    в-третьих, к тому моменту были собраны обломки «Челленджера».
    Уже существовало предположение, что лед, образовавшийся на стартовой
    площадке накануне запуска, повредил космический челнок, чего опасался
    инженер из «Рокуэлла». Также высказывались подозрения, что несколько
    дней назад стрела подъемного крана случайно повредила внешнюю изоляцию
    топливного бака. Но эксперты НАСА утверждали, что кран зацепил не сам
    бак, а только пусковое оборудование.
    Вскоре версии и предположения сосредоточились на возможной аварии
    топливного бака или на одной или обеих ракетах-носителях. Эксперты уточ-
    нили, что каждый такой узел комплекса мог вызвать взрыв. К взрыву могла
    привести и утечка топлива через лопнувший шов главного топливного бака.
    Специально созданная комиссия начала с пристрастием допрашивать на
    закрытых заседаниях высших должностных лиц НАСА и инженеров компании
    «Мортон тайокол» — поставщика ракет-носителей на твердом топливе, кото-
    рые, как предполагалось, привели к трагедии.
    То, что выяснилось, повергло комиссию в шок. Оказалось, управляющий
    полетами челноков космического центра Кеннеди Роберт Сайк и директор за-
    пуска «Челленджера» Джин Томас даже и не слышали, что инженеры компании
    «Мортон тайокол» возражали против запуска челнока из-за холодной погоды
    на мысе Канаверал.
    Большинство экспертов постепенно пришли к заключению, что авария про-
    изошла из-за возгорания кольца из синтетической резины, герметизирующего
    сегменты ракеты-носителя. Эти кольца предназначались для того, чтобы
    выхлопные газы ракеты не выходили через щели в соединениях.
    Вечером накануне запуска инженеры компании «Мортон тайокол» и долж-
    ностные лица НАСА обсуждали потенциальные проблемы полета. Инженеры еди-
    нодушно просили отложить запуск «Челленджера». Они опасались, что кольца
    от холода потеряют эластичность и плотность в пазах вокруг ракет будет
    нарушена. Правда, речь шла о температуре ниже 50 градусов мороза, а в ту
    ночь температура опустилась всего до 30 градусов. Но, очевидно, хватило
    и этого.
    Споры грозили затянуться, и тогда первый вице-президент компании
    «Мортон тайокол» Джеральд Мейсон заявил: «Нам придется принять управлен-
    ческое решение». Он и три других вице-президента поддержали запуск.
    Но глава инженерного корпуса компании Аллан Макдональд отказался под-
    писать официальное разрешение на запуск корабля. «Я спорил с ними до
    хрипоты, — сказал он репортерам. — Но не смог их переубедить».
    Казалось, руководство НАСА не интересовали предположения и предосте-
    режения, оно требовало «доказательств», что запуск может быть опасен. С
    другой стороны, предположительно, оно спрашивало инженеров: «Господи, да
    когда же вы хотите, чтобы мы запустили корабль, в апреле, что ли?» В
    конце концов НАСА настояло на своем.
    Невероятно, но в день запуска «Челленджера» НАСА упустило еще один
    шанс предотвратить трагедию. Огромная башня, поддерживающая летательный
    аппарат на пусковой площадке, покрылась льдом. Представители космическо-
    го агентства, озабоченные тем, что лед может повредить огнеупорное пок-
    рытие, трижды посылали «ледовую команду» проверять площадку. Но информа-
    ция о ненормальных «пятнах холода» на правой ракете как-то была упущена
    из виду. А это означало, что резиновые кольца подверглись намного
    большему охлаждению, чем во время всех предыдущих полетов.

    Выводы

    Проводя публичное слушание в сенатском подкомитете по науке, техноло-
    гии и космосу, сенатор Эрнест Холдинге сказал о катастрофе: «Сегодня ка-
    жется, что ее можно было избежать». Позже он выдвинет обвинение против
    НАСА, которое, «очевидно, приняло политическое решение и поспешило осу-
    ществить пуск, несмотря на сильные возражения».
    Впоследствии руководители НАСА признали, что где-то с 1980 года их
    беспокоило состояние уплотнительных колец между секциями ракет-носите-
    лей. Например, во время первых двенадцати полетов челнока кольца четыре
    раза частично обгорали. Космическое агентство начало применять новый тип

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

  • ЭНЦИКЛОПЕДИИ

    Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    лась грудами искореженного металла. Взорвались топливные баки. Корпуса
    лайнеров запылали.
    Это произошло 27 марта 1977 года. 583 голландских и американских
    гражданина встретили смерть в гигантской авиакатастрофе.

    Ирония судьбы

    По горькой иронии судьбы ни один из столкнувшихся самолетов даже на-
    мерений не имел приземляться в аэропорту Лос-Родеоса, который считался
    второстепенным и самым неблагополучным в регионе. Самолеты летели в
    Лас-Пальмас, который находится в 70 милях от Лос-Родеоса и где аэродром
    оснащен более современным оборудованием. Но террористы взорвали в аэро-
    порту Лас-Пальмаса бомбу. Для обеспечения безопасности лайнеры и были
    направлены на Тенерифе.
    На борту голландского лайнера находились 283 человека, жаждущих про-
    вести свой отпуск под ласковым солнцем Лас-Пальмаса.
    Самолет «Пан Ам» перевозил 380 человек, которые собирались продолжить
    путешествие на круизном теплоходе «Золотой Одиссей».
    Переадресовка маршрутов казалась не более чем незначительным неу-
    добством, и оба гиганта приземлились без всяких инцидентов.
    Капитан Виктор Грабс привел свой лайнер к терминалу и поставил его
    рядом с другим «Боингом-747», «Рейном», которым управлял капитан Якоб
    Луис Вельдхыозен ван Зантен, главный инструктор компании КЛМ по самоле-
    там этого типа.
    Когда «Рейн» был заправлен топливом, капитан Вельдхьюзен ван Зантен
    попросил разрешения на взлет. В соответствии с правилами, которые
    действовали в аэропорту Лос-Родеоса, самолет мог быть отведен к юго-вос-
    точному углу поля для совершения взлета. Но из-за чрезвычайных обстоя-
    тельств в Лас-Пальмасе этот угол был заполнен другими самолетами. Поэто-
    му диспетчер дал разрешение самолету КЛМ идти к началу взлетной полосы.
    В конце пути Вельдхьюзен развернул лайнер на 180 градусов и пригото-
    вился к взлету.
    Одновременно диспетчеры дали разрешение также и Грабсу отвести само-
    лет к началу взлетной полосы, но приказали ему свернуть на третий выход
    слева, оставив, таким образом, полосу свободной для лайнера КЛМ. Через
    несколько минут диспетчеры спросили его, сделал ли он поворот. Когда
    Грабс ответил, что не успел, они сказали: «Сделай и скажи, когда освобо-
    дится полоса».
    Но лайнер, окутанный туманом, продолжал двигаться по взлетной полосе,
    оставаясь не видимым ни для диспетчеров, ни для пилотов «Рейна». Команда
    «Рейна» сделала последний выход в эфир: «КЛМ… Мы готовы к взлету».
    Кошмар, вызванный неумелыми действиями Грабса, начался. Лайнер КЛМ,
    набирая скорость для взлета, вырвался из тумана и помчался прямо на са-
    молет «Пан Ам». Грабс яростно кричал в микрофон, что он еще на полосе,
    сыпал проклятиями и безнадежно пытался самолет влево. Пока он это делал,
    Вельдхыозен с неменьшим рвением старался поднять самолет в воздух. Его
    нос уже приподнялся, но хвост все еще оставался на полосе.

    Столкновение

    «Рейн» врезался в переднюю часть секции второго класса самолета «Пан
    Ам», а его правое крыло прошло через надстройку над пилотской кабиной и
    снесло крышу. Лайнер «Пан Ам», разрезанный пополам и охваченный пламе-
    нем, завалился налево от взлетной полосы. Через секунду голландский са-
    молет грохнулся наземь, разбрасывая во все стороны обломки, протащился
    по земле еще ярдов триста и остановился. Почти тут же раздался взрыв не-
    вероятной силы. В небо взметнулся огненный шар — это взорвались только
    что наполненные баки.
    Все пассажиры «Рейна» погибли. Удар был так силен, а пламя от взрыва
    так ужасно, что стальные и алюминиевые части обоих самолетов просто ис-
    парялись.
    На борту американского самолета царил кромешный ад. Казалось, осколки
    сыпались отовсюду, а огонь распространялся с невероятной скоростью. Вы-
    жившие при столкновении пассажиры, охваченные ужасом и ошеломленные, пы-
    тались выбраться наружу. Часть людей уже погибли, другие были парализо-
    ваны страхом.
    Внутри разбитого лайнера смелый тридцатитрехлетний бизнесмен Эдгар
    Рид, не потерявший присутствия духа, пытался организовать эвакуацию.
    Отважный бизнесмен помог стюардессе надуть и спустить спасательный
    плотик, и пассажиры стали прыгать на него, выбираясь из горящего самоле-
    та.

    Мужество

    В этот день в аэропорту Лос-Родеоса было много героев. Горящие облом-
    ки и куски раскаленного металла продолжали падать вокруг самолета, раз-
    рушая взлетно-посадочную полосу, но Джек Даниэль помог своим жене и доче-
    ри выбраться в безопасное место. Затем он исчез. Перепуганная жена нача-
    ла спрашивать, не видел ли кто мужчину в белом костюме. Кто-то ответил,
    что мужчина в белом костюме бросился спасать взывавшую о помощи женщину.
    Но тут раздался взрыв, и оба они погибли.
    Начали работу по спасению раненых врачи и медсестры расположенного
    неподалеку от аэропорта госпиталя. Как только стало известно об авиака-
    тастрофе, все, даже те, кто был свободен от дежурства, кинулись туда.
    Госпиталь не располагал достаточным количеством кроватей, чтобы размес-
    тить пострадавших. Санитары укладывали людей на пол, сестры сновали меж-
    ду ранеными и раздавали обезболивающие средства. А врачи уже приступили
    к срочным операциям.
    Те, кто остался в живых и не получил серьезных повреждении, толпились
    в залах аэропорта. Им раздали одеяла, болеутоляющие препараты. У некото-
    рых пассажиров обгорела одежда. Каждый говорил о своем спасении как о
    чуде. «Я чувствовала, что кто-то наблюдает за мной, — сказала Тереза Брас-
    ко. — Похоже, что с нами был наш ангел-хранитель».

    Расследование

    К этому времени десятки солдат и полицейских осматривали выгоревшие
    останки обоих самолетов, извлекая тела погибших.
    Чтобы выяснить причины катастрофы, в Лос-Родеос тут же прибыла целая
    армия авиационных экспертов из Соединенных Штатов, Голландии и Испании.
    Поначалу подозрение в причастности к катастрофе пало на диспетчеров, ре-
    гулирующих воздушное движение в аэропорту. Распространился слух, что они
    плохо говорят на английском языке — общепринятом средстве общения в дис-
    петчерской службе, обслуживающей международные рейсы, и поэтому оба пи-
    лота были введены в заблуждение.
    Но этот слух был опровергнут, как только эксперты проверили троих
    диспетчеров, которые во время катастрофы находились за пультом управле-
    ния. Они слово в слово повторили инструкцию на английском языке и во
    время взлета выполняли ее с абсолютной точностью.
    Затем эксперты провели исследование действий капитанов Грабса и
    Вельдхьюзена ван Зантена.
    Сначала голландские эксперты обвинили американского пилота, не ушед-
    шего вовремя со взлетно-посадочной полосы. Вдоль полосы расположены че-
    тыре съезда, обозначенные от С-1 до С-4. Представители компании КЛМ ут-
    верждали, что Грабсу было приказано свернуть на съезд С-З, и если бы он
    сделал это, то катастрофы никогда не случилось бы.
    Но американцы не согласились с ними и выдвинули свои контрдоводы.
    Представитель компании «Пан Ам» заявил, что С-1 не действовал, а чтобы
    свернуть на С-З, Грабсу необходимо было совершить очень сложный поворот.
    Американцы утверждали, что поэтому «третьим съездом» логически являлся
    С-4, которого их пилот не успел достичь.
    Один из главных аргументов американских экспертов заключался в следу-
    ющем: независимо от того, где находился лайнер «Пан Ам», Вельдхьюзенван
    Зантен не должен был взлетать без разрешения диспетчеров. Руководитель
    голландской группы экспертов буквально потряс всех, заявив, что не нашел
    на девятиминутной магнитной ленте записи, разрешающей лайнеру КЛМ взлет.

    Заключение экспертов

    Девять месяцев длилось расследование трагедии, прежде чем прави-
    тельство Испании обнародовало его результаты.
    Основополагающая причина катастрофы, по мнению комиссии, состояла в
    том, что капитан Вельдхьюзен ван Зантен начал взлет без разрешения дис-
    петчерской службы. В докладе подчеркивалось, что в тот день стояла пло-
    хая погода, низкая облачность и густой туман резко снизили видимость. Но
    эти обстоятельства не снимают вины с голландского капитана, принявшего
    странное и необъяснимое решение, нарушающее все существующие правила.
    Как мог такой опытный пилот, как Вельдхьюзен ван Зантен, совершить
    столь невероятную оплошность? Похоже, что его подгоняли длительная за-
    держка на Тенерифе и отвратительная погода. Затрудняли ведение точных
    переговоров и радио-помехи. Несовершенный английский язык диспетчеров и
    команды лайнера КЛМ, по-видимому, усугубил дело. Но для тех, кто погиб,
    все это уже не имело никакого значения…

    «Челенджер»: РУХНУВШАЯ МЕЧТА

    В январе 1986 года огненный шар взметнулся в солнечное небо над Фло-
    ридой. После ряда успешных рейсов взорвался космический челнок «Челленд-
    жер». Погибли семь находившихся на борту корабля космонавтов. Что же
    произошло? И почему были проигнорированы предупреждения об опасности?

    Для слаженной команды ученых и инженеров НАСА на мысе Канаверал утро
    28 января 1986 года началось с предполетных хлопот. В который уже раз
    они перепроверяли космический челнок «Челленджер» для еще одного, как
    предполагалось, рутинного полета за пределы земной атмосферы на корабле
    многоразового использования.
    Семеро космонавтов, в их числе и Криста Маколифф — учительница на-
    чальной школы, завоевавшая право на участие в космическом полете в со-
    ревновании с тысячами коллег по всей Америке, — получали последние
    инструкции и напутствия. Многочисленные возбужденные зрители и предста-
    вители средств массовой информации собрались вокруг массивного стартово-
    го комплекса и ждали волнующего зрелища.
    И никто из них даже не предполагал, что через несколько секунд после
    начала впечатляющего подъема ракеты может произойти невероятное — «Чел-
    ленджер» взорвется, образовав огненный апельсиново-белый шар. Все члены
    экипажа погибнут, а космическая программа Америки будет пущена под откос
    на целых три года.
    В это трагическое мгновение на высоте девяти миль в голубом небе над
    Флоридой навсегда испарилось благодушное отношение человечества к косми-
    ческим полетам. На весь мир прозвучал возглас одной из зрительниц: «Бо-
    же! Что произошло?»

    Прелюдия

    История «Челленджера», взлетевшего в легенду, началась накануне
    ночью, когда температура во Флориде опустилась до необычно низкой отмет-
    ки — минус 27 градусов.
    На следующее утро так называемая «ледовая команда» НАСА приступила к
    работе, проверяя космический челнок на возможность потенциально опасного
    обледенения. Лед, отделяясь во время взлета, может повредить огнеупорное
    покрытие «Челленджера».
    Позже выяснится, что один инженер из компании «Рокуэлл» в Калифорнии,
    наблюдавший за действиями «ледовой команды» с помощью специальной теле-
    визионной установки, позвонил в контрольную комиссию и настоятельно пот-
    ребовал отложить старт корабля из-за опасной степени обледенения.
    Собравшиеся на космодроме люди горячо приветствовали космонавтов, на-
    правляющихся к «Челленджеру» — ветерану челночных полетов. Но они ничего
    не знали о суровом предупреждении, преодолевшем расстояние в три тысячи
    миль. Не знали этого и космонавты.
    Заняв свои рабочие места, они начали тщательную проверку всех систем
    с помощью бортового компьютера.
    Казалось, для выполнения целей полета все было подготовлено хорошо.
    Экипажу предстояло запустить в космос спутник связи, стоивший 100 милли-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

  • ЭНЦИКЛОПЕДИИ

    Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    LIB.com.ua [электронная библиотека]: : Энциклопедия мировых сенсаций XX — столетия

    в июне 1940 года с неожиданным звонком из военного ведомства. Ему пред-
    ложили работу в секции «Д», во вновь сформированном отделе МИ-6, которо-
    му ставилась задача осуществлять подрывные акции в Европе. На новую ра-
    боту сосватал его Гай Берджесс.
    Работа в МИ-5 была направлена на обеспечение безопасности в стране.
    МИ-6 нацеливалась на сбор разведданных за рубежом. К тому времени, когда
    там появился Филби, Гай Берджесс уже в полную силу работал на своих
    советских хозяев.
    Шифровальщики советского посольства день и ночь кодировали огромное
    количество материалов для передачи в Москву.
    Филби начал шпионскую деятельность, послав в Москву списки агентов,
    коды и параметры радиоволн, взятые из центральных архивов разведки.
    Работая в разведке, Блант познакомился с русскими шпионами по атомным
    разработкам — доктором Клаусом Фоксом и доктором Аланом Наин Мэй. Нес-
    мотря на их очевидные симпатии к коммунизму, обоих не отстранили от ра-
    боты над атомной бомбой. Блант заверил ученых в своей поддержке.
    Примерно в это время Блант принял новое назначение — он стал инспек-
    тором королевской картинной галереи. Это позволило ему войти в высший
    свет Англии.
    В 1944 году Маклин был назначен начальником канцелярии английского
    посольства в Вашингтоне. Один из первых звонков он сделал в советское
    консульство, чтобы установить контакты с новым руководителем. У Маклина
    было много информации для русской разведки. На стол русских легла пере-
    писка между Рузвельтом и Черчиллем, содержащая проекты военных планов и
    послевоенной политики.
    После войны Маклина назначили секретарем комитета, занимавшегося
    классификацией информации по работе над атомной бомбой в США и Англии.
    Тем временем Филби получил повышение: его назначили начальником «сек-
    ции 9», контролирующей шпионскую деятельность против СССР. Отныне НКВД,
    а затем КГБ знал о каждой планируемой англичанами шпионской акции.

    Угроза разоблачения

    Огромное количество информации, которой четверка обеспечивала советс-
    кую разведку и контрразведку, неумолимо вело к появлению подозрений. И
    действительно, первыми забеспокоились американцы: «Почему русские знают
    обо всем, что мы собираемся делать?»
    Впрочем, был один уникальный случай, угрожавший раскрыть Филби. В ав-
    густе 1945 года английская разведка получила сообщение, что сотрудник
    КГБ Константин Волков хочет перебежать в Англию. Он обещал сообщить име-
    на трех британских шпионов, работающих на Советы в министерстве иност-
    ранных дел и разведывательных службах. К счастью для Филби, это дело пе-
    редали лично в его руки.
    Когда Филби прибыл в Турцию, где планировалась встреча с русским пе-
    ребежчиком, Волков там не появился. Вскоре его обнаружили в Москве — с
    пулей в затылке. Много позже Филби цинично объяснил: «На карту была пос-
    тавлена одна голова — Волкова или моя».
    После войны Берджесс перешел в министерство иностранных дел и стал
    личным помощником Гектора Мак-Нейла, заместителя министра иностранных
    дел в лейбористском правительстве.
    Но жизнь в постоянном напряжении сильно повлияла как на него, так и
    на Маклина — они начали пить. Маклина послали в Каир, но и это не оста-
    новило пьянок. После одного из ночных загулов Маклина отозвали назад в
    Англию.
    К 1950 году Берджесс оказался в ужасном состоянии. В докладной записке
    о нем говорилось: «Чем быстрее мы избавимся от этого отвратительного че-
    ловека, тем лучше будет для нас». Куда бы Берджесс ни поехал, везде он
    напивался и затевал пьяные драки.
    Любопытно, что Берджесс без устали яростно критиковал британскую по-
    литику. Но, тем не менее, это не помешало ему в августе 1950 года полу-
    чить назначение в Вашингтон на должность первого секретаря посольства.
    Там он встретился с Филби, который стал офицером связи с ЦРУ.
    Но петля на шее шпионской группы затягивалась. Филби уже предупредил
    Берджесса о необходимости крайней осторожности. В Вашингтоне он взял Гая
    под свою «крышу». Для Берджесса это был последний шанс уцелеть.

    Побег на восток

    К 1951 году Филби, благодаря своему высокому положению в разведке,
    уже знал, что Маклина вот-вот раскроют. Но он не подозревал, что амери-
    канцы также обложили и его, и Берджесса.
    Маклина необходимо было предупредить, дать ему возможность бежать.
    Если его возьмут, то, безусловно, заставят заговорить, поэтому Маклин
    превратился в головную боль для всех. Филби назначил Берджесса связным,
    но тот не мог вернуться в Британию без официальной причины. Тогда он за-
    теял несколько серьезных скандалов, и разгневанный посол приказал отпра-
    вить Берджесса домой.
    Бланг, имевший контакты в МИ-5, сообщил Гаю точное время, когда «Поч-
    товый голубь» — такова была кодовая кличка Маклина — будет взят под
    стражу.
    Берджесс предубедил Маклина. Объявив, что они уезжают в отпуск, оба в
    тот же вечер сели на паром во Францию. С тех пор ни одного из них в Бри-
    тании больше не видели. Следующее публичное появление Берджесса и Макли-
    на произошло в 1956 году на параде в Москве, где их чествовали как геро-
    ев борьбы за коммунизм.
    До сих пор неизвестно, почему Берджесс убежал вместе с Маклином. Их
    поспешное бегство прозвучало для двух оставшихся кембриджских шпионов
    как погребальная музыка.

    Под перекрестным огнем

    Всего лишь несколько часов понадобилось властям, чтобы неожиданное
    исчезновение Берджесса и Маклина связать с Филби. Глава МИ-6 тут же
    отозвал его назад в Лондон. Филби повел себя нагло, ему удалось как-то

    свалить всю вину на бежавшего Берджесса. Неразоблаченному тайному агенту
    разрешили уйти в отставку. Прощальное рукопожатие скрепили тысячи фунтов
    стерлингов — «за заслуги».
    Увольнение Филби вызвало в рядах МИ-6 настоящий хаос. Десять сотруд-
    ников службы были вынуждены уйти в отставку — не за то, что их подозре-
    вали в тайном шпионаже, а за то, что они не смогли предотвратить шпио-
    наж.
    В 1955 году правительство наконец опубликовало долгожданный отчет,
    посвященный исчезновению Берджесса и Маклина. Это была сплошная клоуна-
    да. Один член парламента охарактеризовал отчет как «оскорбление разве-
    дорганов страны».
    Но для Филби самый страшный момент наступил тогда, когда член парла-
    мента Маркус Липтон сделал парламентский запрос. Раздраженный дея-
    тельностью МИ-5, он спросил премьера сэра Э1ггони Идена: «Вы решили
    скрыть весь урон, нанесенный сомнительной деятельностью Гарольда Филби?»
    В ответ на это министр иностранных дел Гарольд Макмиллан сообщил парла-
    менту выводы расследования, проведенного службами министерства: «У меня
    нет никаких оснований обвинять Филби в предательстве интересов своей
    страны».
    Филби торжествовал и в ознаменование победы провел пресс-конференцию.
    «Я никогда не был коммунистом», — заявил он.
    На основании этих высказываний МИ-6 снова начал использовать Филби в
    качестве агента. В ту пору он работал репортером газеты «Обсервер» на
    Ближнем Востоке снова начал подкармливать секретной информацией советс-
    кие разведывательные службы.

    Ловушка захлопывается

    Но Филби не ушел от разоблачения. Отдел МИ-5 по-прежнему утверждал,
    что Филби — «крот», и эти слова окончательно подтвердились, когда из
    России в Англию внезапно перебежал сотрудник КГБ Анатолий Голицын. Он
    без колебаний назвал Филби третьим человеком в «кембриджской четверке».
    В январе 1963 года старый друг Филби разведчик Николас Эллиот летит
    на Ближний Восток, чтобы разобраться в новых фактах, связанных с тайной
    деятельностью маститого журналиста.
    «Ты использовал меня много лет, сказал он Филби, — и теперь я узнаю от
    тебя всю правду, даже если мне придется вытягивать ее из тебя.
    Генеральный прокурор сэр Джон Гобсон согласился предоставить шпиону
    определенные гарантии безопасности в обмен на полное и чистосердечное
    признание.
    Филби рассказал, как его завербовали и обучили, подробно описал свою
    работу в качестве двойного агента. Но назвать связи и подписать письмен-
    ное признание отказался.
    Эллиот вернулся в Англию за дальнейшими инструкциями, а Филби сбежал
    в СССР. Верховный Совет предоставил ему политическое убежище, Филби по-
    лучил советское гражданство и работу в КГБ.

    «Крот» в Бэкингемском дворце

    После побега Филби в Англии остался только Энтони Блант. Он работал в
    тесном контакте с Берджессом и теперь боялся, что тот, находясь в безо-
    пасности в Москве.
    К тому времени, когда Блант предстал перед следователем Уильямом
    Скардоном, его уже допрашивали одиннадцать раз. После того как ему га-
    рантировали определенные скидки по приговору во всем сознался.
    Несмотря на признание в шпионской деятельности, Бланта оставили на
    должности старшего инспектора королевской картинной галереи.
    Четырнадцать лет спустя, когда правда о «кембриджской четверке» вышла
    наружу, премьер-министр Маргарет Тэтчер вынуждена была заявить: «В апре-
    ле 1964 года сэр Энтони Блант сообщил в органы безопасности, что он ре-
    гулярно передавал информацию русским, работая в разведке…» Вскоре пос-
    ле этого заявления представитель Бэкингемского дворца объявил, что Блант
    лишен рыцарского звания.
    Наконец-то «крот», окопавшийся в Бэкингемском дворце, был вытянут на
    солнышко. Семь лет спустя он умер, обесчещенный и отвергнутый даже своим
    постоянным партнером-гомосексуалистом.
    Берджесс умер раньше, в 1963 году, разбитый болезнями и спившийся.
    Маклин умер почти одновременно с Блантом. Филби до конца работал на КГБ.
    Он шутил, что только две вещи не может простить Британии — шрамы, по-
    лученные во время игры в крикет, и мармелад. Но в 1982 году на русском
    грузовом судне, ставшем на якорь у побережья Суссжса на мостике была за-
    мечена сутулая фигура с биноклем в руках. Это был Филби, решивший в пос-
    ледами раз взглянуть на Родину.
    Он умер в Москве в мае 1988 года и был похоронен со всеми воинскими
    почестями на кладбище в Кунцево.

    ТЕНЕРИФЕ: Трагедия на земле

    1977 год. В один из туманных дней два огромных воздушных лайнера
    столкнулись на единственной взлетно-посадочной полосе маленького аэро-
    порта на Канарских островах. В результате погибли около шестисот чело-
    век. Это была самая ужасная авиакатастрофа в истории авиации.

    Пилот американской авиакомпании «Пан Ам» Виктор Грабс осторожно вел
    свой «Боинг-747» вдоль взлетной полосы в аэропорту Лос-Родеос, ожидая
    команды на взлет. Когда гигантский самолет приблизился к месту старта,
    он едва поверил тому, что увидел из пилотской кабины. На расстоянии при-
    мерно в 350 ярдов сверкнули огни другого «боинга», принадлежащего гол-
    ландской компании КЛМ, внезапно вынырнувшего из тумана.
    Сначала капитан Грабс и его экипаж сочли, что второй самолет просто
    стоит на месте.
    Но по мере того как огни сверкали все ярче, пилота пронзила ужасная
    мысль, что голландский самолет со скоростью 160 миль в час направляется
    прямо на них.
    «Мы все еще на взлетной полосе! — закричал Грабс диспетчерам. — Что он
    делает? Он угробит нас всех!»
    Второй пилот Роберт Брэг закричал: «Уходи в сторону! Уходи с полосы!»
    Капитан Грабс резко свернул влево, уходя с полосы на зеленый газон,
    но опоздал на несколько секунд. Лайнер КЛМ пропорол своим крылом правый
    борт «боинга» «Пан Ам». Почти мгновенно взлетно-посадочная полоса покры-

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73