ФИЛОСОФИЯ

Иная жизнь

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Ажажа Владимир Георгиевич: Иная жизнь

многие ограничения. Всеобщая Декларация прав человека увидела свет, она
легла в основу нашей Конституции. Но традиции и инерция в ее реализации
остаются.

А тогда мысль о том, что ты инициативен, всячески искоренялась. Исчез
институт деятельности, его кастрировали. Любая деятельность
регламентировалась, требовала разрешения или согласия, что в принципе
означало одно и то же.

Середина 1977 года. «Что вы там за лекции читаете? Вы разве не знаете, что
эта тематика не рекомендована?» Это секретарь парткома Московского
инженерностроительного института, полнеющий блондин Любим Федорович Шубин. А
я был только-только приглашен в МИСИ руководить проблемным сектором по
применению подводных наблюдательных средств в интересах разработки морских
нефтяных и газовых месторождений. Успел набрать специалистов, закупить
оборудование. И вдруг проводится срочная реорганизация и сектор упраздняют.
Партия быстро навела порядок «своей мозолистой рукой». Я и девять неповинных
заложников оказались на улице.

Конец 1977 года. Не без помощи друзей устраиваюсь в ЦНИИ «Агат» старшим
научным сотрудником в отделение перспективных разработок. Сразу же
проводится «тайная вечеря». Генеральный директор А.А.Мошков без лишней
огласки добровольно-принудительно собирает в кабинет доверенных
руководителей подразделений и просит меня ознакомить присутствующих с
проблемой НЛО. Секретарь парткома не присутствует. А беседовавшие со мной
люди просто удовлетворяли свой естественный интерес «из первых рук».

Дуэт: партайгеноссе Владимир Николаевич Захаров и заместитель генерального
по режиму Александр Кузьмич Шингарев возник позже. Первая встреча носила
явно душевный характер: «Мы из вас душу вынем, если вы не прекратите
компрометировать нашу фирму».

Надо же так случиться, что в эти дни мне позвонил из Соединенных Штатов
корреспондент еженедельника «Нешнл Инквайр» Генри Грис и испросил разрешения
встретиться в Москве. Нам, сотрудникам почтовых ящиков, категорически
запрещалось встречаться с иностранцами. Но не скажу же я нормальному
человеку, что мне не велено с ним видеться и что я даже не имею права
пригласить его в свой дом на чашечку чая. Я пришел к Шингареву: «Был
такой-то разговор с заморском корреспондентом. Что делать?» — «Для начала
пиши объяснительную записку. А когда приедет американец, решим».- «А если
это случится в выходной день?» — «Позвонишь мне домой. Вот телефон».

В одну из суббот Грис позвонил уже из Москвы. Он прекрасно владел русским и
пригласил меня в гостиницу. Я попросил его перезвонить через пару часов. А
сам срочно набрал шингаревский номер. В трубке женский голос. Я: «Будьте
любезны, пригласите Александра Кузьмича». Голос: «Сейчас. Саша, тебя к
телефону!» Пауза малой продолжительности. Голос: «Простите, а кто
спрашивает?» Я называюсь. Пауза средней продолжительности. Голос: «Извините,
я вас ввела в заблуждение. Он, оказывается, ушел». Я: «А когда вернется?»
Пауза долгой продолжительности. Голос: «Вот мне тут сказали, что он уехал и
приедет только утром в понедельник». Полковник госбезопасности А.К.Шингарев
скрылся от ответственности под юбкой жены.

Что делать? Через справочную узнаю телефон дежурного по Комитету
госбезопасности. «Слушаю, Красильников». Объясняю ситуацию, прошу совета.
Красильников: «Конечно, идите на встречу. И вы, как специалист, лучше меня
знаете, что можно говорить, а что нет. И не бойтесь таких встреч. Не хватало
еще, чтобы мы у себя дома прятались от иностранцев».

Грису я был нужен, как возможный носитель сенсаций, меня в нем — о, святая
простота!- интересовала возможность дать объективное интервью об
уфологической ситуации, позаимствовать литературу. Через полгода я прочитал
сочиненное Грисом и сначала ничего не понял. Там я фигурировал как секретный
физик из Академии наук, доверительно сообщивший ему о том, что в якутском
городе Жиганске в тайной лаборатории хранятся замороженные трупы инопланетян
с разбившейся «тарелки». Первым делом я взял географический атлас и разыскал
Жиганск, о котором до этого не слышал. Представляется, что только это и
соответствовало действительности в объемной публикации американской акулы
пера.

Шингарев затребовал очередную объяснительную бумагу и наложил вето на мою
служебную командировку на флотилию атомных подводных лодок Северного флота.
Арбитром выступил приехавший с Лубянки парень с хорошей инженерной
эрудицией. Я поехал на Север. Победила производственная необходимость.

Несмотря на то, что генеральный директор, главный инженер, начальник
отделения мне симпатизировали, Захаров и Шингарев продолжали чинить козни.
То я оказывался вычеркнутым из списка на премию, то кто-то задерживал для
печати рукопись моего научного отчета.

К этому времени я решил активизировать защиту докторской диссертации. В ней
обосновывались принципы использования исследовательских судов нового класса
— подводных. Теория подкреплялась практикой экспедиционных работ,
выполненных на «Северянке». Было несколько предзащит в Государственном
океанографическом институте, на географическом факультете МГУ, в Институте
техникоэкономических исследований рыбного хозяйства, в Ленинградском
гидрометеорологическом институте и, наконец, в ЦНИИ «Агат». Были письменные
отзывы от организаций и неофициальные договоренности с возможными
официальными оппонентами. Не было главного — ученого совета, который
юридически был бы правомочен принять к защите комплексную работу, какой была
диссертация. В ней переплелись техника и методы ее использования, биология и
физика моря, промышленное рыболовство, навигация и маневрирование, теория
вероятностей и стохастических процессов. Ни один институт не брал на себя
ответственность разобраться в этом винегрете, выделяя для себя только долю
своей специализации. И вдруг я получаю содействие заместителя директора
Института истории естествознания и техники АН СССР А.С.Федорова и его
рекомендацию: получить у Высшей аттестационной комиссии разрешение

единовременно кооптировать в их ученый совет на мою защиту с правом
решающего голоса докторов наук, способных оценить диссертацию. Оценив состав
возможных специалистов, мы пришли к решению, что защищаться возможно только
на соискание степени доктора географических наук. Свой запрос я
собственноручно передал в ВАК вместе с ходатайством от ЦНИИ «Агат»,
собственноручно же, сговорившись по телефону, через три месяца получил и
письменный отказ.

«ВАК не сочла возможным дать направление в Институт истории естествознания и
техники АН СССР для организации защиты Вашей докторской диссертации, так как
экспертная комиссия по географическим наукам отнеслась к этому отрицательно.

Заместитель ученого секретаря ВАК П.С.Костычев».

Добрые люди из «Агата» сообщили мне, что перед этим в ВАК заезжали Захаров и
Шингарев.

Осенью 1979 года я принял предложение руководства вновь созданного ЦНИИ
«Курс» и перешел туда из «Агата» на должность руководителя научного
подразделения. Заместитель генерального по режиму А.И.Плеханов был антиподом
Шингарева. Смотрел открыто, улыбался, похлопывал по плечу: «А как по-другому
с человеком, благодаря которому я во Франции побывал».

Всплыла одна загадочная история. В 1971 году по приглашению известного
океанографа Жака Ива Кусто я оформился в поездку в Бордо на
Океанографический конгресс по развитию подводной исследовательской техники.
Предварительно выслал доклад. За неделю до отъезда численность советской
делегации сократили на две единицы. Я оказался одной из них. Плеханов
рассказал, в чем дело. Эти две единицы были замещены представителями КГБ,
которые съездили во Францию под видом инженеров-судостроителей. Одним из них
и был Плеханов, запомнивший, как Жак Ив Кусто, заглядывая в программу,
выкликал меня из зала, приглашая на трибуну:

«Месье Айяйяй! Месье Айяйяй!» Все тайное становится явным. О взаимных обидах
здесь не могло быть и речи: на этот раз фортуна повернулась лицом к чекисту.

За Плехановым я был как за каменной стеной. Я не раз удивлялся, как таких
доброжелательных людей, как Назаров, Плеханов и им подобные, могли назначать
на «собачьи» должности блюстителей режима. Со времен военной службы я
встречал стольких монстров, вершащих секретные дела, что и не перечесть, а
вот с интеллигентной среди них публикой довелось сотрудничать лишь теперь.

К этому времени я уже трижды выезжал на места предполагаемой посадки НЛО,
часто получая служебный транспорт и необходимые бумаги от службы режима.

Первая поездка — в Солнечногорский район к художнику Анатолию Малышеву,
которого на «летающей тарелке» прокатили «на тот свет» и обратно. Малышев
три года носил в себе эту информацию, но потом решился открыться приятелю
Юрию Титову. А тот, не выдержав и трех дней, ночью разыскал меня по
телефону. Зная по опыту, что ночной звонок обычно касается срочного
вмешательства или контакта, я сразу же спросил: «Контакт?» — «Да».- «Когда
можете приехать?» — «Да хоть сейчас». Благо, что в это время все мои
домочадцы были в отъезде. В принципе они все меня понимали и поддерживали.
Сын и дочь безусловно, всегда и с гордостью, теща молчаливым согласием в
рамках дипломатического протокола, Алла по настроению, то сочувствуя, то
раздражаясь, особенно когда нарушались семейные планы. Беспокоить их ночью
мне бы не хотелось.

Титов поведал историю Малышева, а потом вытащил его на встречу со мной.
Одиссея Анатолия Николаевича Малышева представлена в этой книге подробно и
под различными ракурсами. Для меня этот случай особенно ценен тем, что он
стал первой самостоятельной пробой в исследовании, пожалуй, самого
интересного аспекта уфологии — близких контактов. Сейчас этот пласт нашей
комплексной науки перерастает в отдельный раздел — контактологию.

Кроме Титова, с нами поехал московский уфолог Лев Чулков и
подполковникинженер авиационной службы Николай Александрович Носов —
авторитет в практической парапсихологии.

Малышев поджидал наш автомобиль у дома. Добрый, как оказалось, по натуре, но
мрачноватый с виду парень, был не очень словоохотлив. Выяснилось, что он
почти не читает, не смотрит телевизор, не ходит на танцы, не курит, не
балуется алкоголем. Забвение он находит в природе. Читает следы зверя в
лесу, знает язык птиц, любит писать пейзажи. «Созерцание природы — вот
единственное, что возблагодаряет человека за неизбежные огорчения жизни»,-
этот афоризм оставил нам какой-то мудрец. Малышев — живая этому иллюстрация.
И даже слова у него свои, особенные: «дымкость», «жуткость». О встреченных
им пришельцах он сказал, что они были «комсомольского возраста».

Километра за полтора до поляны, куда мы пошли за Малышевым, Носов, водя в
воздухе ладонями, определил направление на аномальное место, а потом уточнил
азимут, взяв в руки проволочные рамки. Биолокация вступила в действие. А на
поляне Носов быстро обнаружил три кольцевые структуры, свойственные местам
посадки НЛО. Все мы и особенно Малышев облегченно вздохнули.

Похоже, что теперь его слова не выглядели фантазией. После обследования трех
колец (размеры, пробы, доступные в этих условиях измерения «ин ситу», т.е. в
месте нахождения, описания обстоятельств) остались вопросы. Например, почему
нет видимых следов посадок НЛО, а они фиксируются только рамками? Как можно
всего за три астрономических часа слетать на другое небесное тело, побывать
там какое-то время, определенное, правда, не своей волей, и вернуться
обратно целехоньким?

Вторая поездка на Пироговское водохранилище была организована для проверки
мюнхаузеноподобных рассказов контактанта М.В., офицера-химика.

Обратите внимание, я здесь употребляю термин «контактант», а не «контактер».
Сейчас, пока уфологическая терминология не устоялась, еще можно уберечься от
несуразностей. Дело в том, что в ряде европейских языков термин «контактер»
существует уже давно и означает не человека, побывавшего в соприкосновении
или общении с кем-то, а «электромеханический или электромагнитный аппарат
для дистанционного включения, выключения и переключения электрических
цепей». По-русски этот аппарат называется контактор. Тем более, что

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *