ФИЛОСОФИЯ

Иная жизнь

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Ажажа Владимир Георгиевич: Иная жизнь

рассказывала о дочеришкольнице, о муже, о работе — обычный разговор. С
Борисом Львовичем она уже встречалась и была готова подвергнуться гипнозу с
тем, чтобы самой понять, что же с ней происходит. Но сев в кресло, Нина
побледнела и, казалось, готова была удрать, если бы не такт психолога и ее
собственное природное любопытство.

Прошло несколько минут, глаза Нины закрылись, и она тихо, но внятно стала
отвечать на вопросы.

— Что вас разбудило в ту ночь?

— Голос, мужской, приятный, позвал на балкон. Не помню, как встала и прошла
коридор. Оказалась на кухне, в углу, у двери, с той стороны, где петли.
Вернее, на стене под потолком, потому что я видела на кухне себя. В домашнем
платье. Иду к балкону.

— В платье? Вы в нем спали?

— Нет. Спала в ночной рубашке. Откуда платье? Не знаю… Я вышла на балкон.
Мне стало холодно, это был сентябрь…

— Подождите. Вернемся назад. Вы сказали, что оказались под потолком и видите
себя на кухне. Так где вы?

— Я была наверху, смотрела и ждала. Себя.

— Как вы себя там чувствовали?

— Что-то легкое, невесомое. Это мое зрение там было. А та я, что шла по
кухне, была неодушевленная, кукла. На балконе мы соединились. От холода я
обхватила себя руками и пригнулась, чтобы не стукнуться о перекладину для
белья.

— Вам хотелось идти на балкон?

— Так надо было. Я не сопротивлялась. Они сказали, что покажут свою планету.

— Кто — «они»?

— Не знаю… Никого не было.

— Что вы увидели?

— Наша улица. Ночь. Дома с огоньками. Строительный кран. Мне велели смотреть
на север. Висел шар больше полной луны, красивый, переливался розово-желтым
светом.

— Что еще вы видели?

— В тот раз больше ничего. Утром проснулась в своей кровати, в рубашке. А
через несколько дней я попала туда…

— Туда?..

— Куда-то… Меня вели по дорожке. Вокруг было темно, черное небо. Но все
видно. Дорожка в камушках, ряды темно-зеленых кустов, подстриженных, с
мелкими листиками, похожими на чайные.

— Вы сказали «вели». Кто вел?

— Какое-то существо, в половинку моего роста, черное, бесформенное, как
объемная клякса. Кажется, оно держало меня за руку, но ощущения его руки не
было — ничто.

— Куда вы шли?

— Впереди ярко светились ослепительно белые дома. С высокими антеннами.
Большими окнами. Стекла были непрозрачные. На пороге «клякса» исчезла. Я
осталась одна в коричневой комнате. Я знала, что там кто-то есть, слышались
голоса, бормотанье. Они где-то за дверями занимались своими делами. Мы друг
друга не воспринимали. Какое-то угнетающее впечатление. Я стояла одна,
хотела уйти, но без «кляксы» не могла. Наконец голос сказал: «Так мы живем».
И «клякса» меня увела на улицу, наружу…

— Нина, а что было с ногой?

— Это страшно. Не хочется вспоминать. Лицо Нины напряглось, из закрытых глаз
потекли слезы. Но она продолжала говорить.

— Я опять видела себя из угла, со стены, сверху. Видела зеленую комнату и
себя с распущенными волосами, закрученную во что-то белое, но не в мою
одежду. Я лежу на столе, руки у меня свободны. Я появилась, и мы — та, что
смотрела, и та, что была на столе,- слились. И я почувствовала панический
страх. Хотелось встать, уйти, но я не могла. Мне сказали: «Тебе так надо».

— Кто сказал?

— Не знаю. Никого не было в зеленой комнате, но я видела длинный,
сантиметров в 20, металлический стержень, как карандаш. Его словно бы
передавали друг другу чьи-то руки, как хирурги инструмент. Но рук я не
видела. Потом передо мной опустили зеленую занавеску и сказали: «Не надо это
видеть». Я чувствовала, что ноги у меня там, за занавеской, согнуты в
коленках и висят над столом. И дикая боль в правой ноге. Невыносимая боль. В
ногу, в кость, от коленки к щиколотке загоняют этот штырь. Такую боль
вообразить нельзя, она была реальная.

— А потом?

— Ничего. Обратную дорогу я никогда не вижу. Проснулась утром у себя в
постели. Нога не болела, только была какая-то тяжелая. Мне не хотелось на
нее смотреть.

— А прежде что-то происходило с ногой?

— Она вообще-то у меня давно болела. Я с детства занималась фигурным
катанием. Когда зашнуровывала ботинок, было больно. Правая — толчковая. Боль
стала настолько мешать, что лет в 18 я бросила кататься. Нога болела, когда
надевала узкие сапоги, когда дотрагивалась. Но я бегала, ходила, свыклась с
этой болью, к врачу не обращалась и родителям боялась говорить.

— Теперь болит?

— Нет. Прошло. И никаких следов нет. Но та боль и страх… И чувство, что
ничего не могу сделать, я в чужой власти и не знаю, что будет… Я гоню это
воспоминание.

По щекам Нины снова покатились слезы, и Борис Львович заставил ее открыть
глаза. Постепенно она приходила в себя, попыталась улыбнуться:

— Я еще там, в зеленой комнате…

— Вам станет лучше, вы освободились от…

От чего? Воспоминания? Ощущения? Сна?

Модная куртка, нарядная шапочка — веселая хорошенькая женщина попрощалась с
нами и пошла к лифту. Борис Львович вышел ее проводить. А вернувшись, шепнул
мне:

— Она сказала, что было еще что-то, о чем она никогда не расскажет — слишком
страшно. Но если я буду с ней работать, со временем она поверит, что носить
ужас в себе тяжелее.

Его, однако, ждала вторая гостья. Это была интересная, среднего возраста
женщина, спокойная, уверенная в себе. Представилась — Галина Васильевна.
Работает контролером на крупном заводе, живет одна. Два года назад перенесла
операцию — удалили желчный пузырь. И через некоторое время после этого с ней
стали происходить странные вещи. Сначала эти странности казались
безобидными, даже забавными, потом появилась тревога — «не схожу ли я с
ума?» Хочется избавиться от этого наваждения. Но как? Может быть, Борис
Львович поможет?

— Устраивайтесь поудобнее,- пригласил он,- расслабьтесь.

Галина Васильевна прикрыла глаза и начала говорить — медленнее, чем обычно,
отчетливее.

— …Среди ночи я несколько раз просыпаюсь от того, что передо мной
возникают разные картинки. Розовые, фиолетовые, серые, как облака, тени,
геометрические фигуры и формулы, лица — неприятные, пейзажи, иногда очень
четко — портреты людей, всегда незнакомых, однажды появился парень в
буденовке без звезды, восточного типа мужчины в галстуках, молодой Ленин,
почему-то с разбитым лицом. Картины усложняются. Я вижу себя мчащейся в
автомобиле по длинному туннелю. Или поднимающейся в небо… Я открываю глаза
— картина пропадает.

— Но вы спите. Это сон.

— Нет, едва я закрываю глаза — еще не сплю, только устраиваюсь поудобнее —
картины уже возникают. В последнее время они появляются в ванной, стоит на
секунду под душем прикрыть глаза. Даже на улице — иду и вижу цветные пятна
на снегу.

— Сейчас у вас глаза закрыты. Вы что-нибудь видите?

— Нет. Сейчас нет. Это не от меня зависит. А дома я постоянно в боевой
готовности: открыть глаза и прекратить все это.

У меня появилось чувство, что у себя в квартире я не одна, это мне мешает.

— А если вы не дома? В доме отдыха, заночевали в гостях?

— Все равно. Я была в заводском профилактории, гостила у сестры — то же
самое. А однажды я проснулась от боли — меня ущипнули резко, где-то внутри.
Я дернулась, открыла глаза и заметила руку, большую, белую, до локтя. Но она
тут же исчезла. Недели две назад снова проснулась от боли в нижней части
живота. Что-то присосалось ко мне, что-то черно-серое, бесформенное, мягкое,
как тряпка. Я стала отрывать — с трудом оторвала. Это было ночью в 3.45. У
меня появилась привычка смотреть на часы. А утром у меня болел палец и на
животе остался след, капелька засохшей крови, как от комариного укуса.

— Вам страшно?

— Стало страшно, после того как два раза чувствовала, что мне сверлят
голову. Вот здесь, справа. Нет, следов не осталось. Но почему-то слева на
том же уровне выпали волосы, сейчас уже это место зарастает. Когда сверлили,
было страшно, я не могла открыть глаза и прекратить. Лежала, как чурбан. На
меня это не похоже — бездействие в экстремальной ситуации. Я помню, что у
меня лились слезы ручьем, как вода, особенно из правого глаза…

И сейчас, рассказывая, Галина Васильевна заплакала.

— …Утром я пришла на работу и спрашиваю у женщин: «Вы ничего не замечаете,
что со мной?» — «Ничего»,- говорят. А я им объясняю и плачу… Зачем все
это, почему они делают со мной, что хотят…

— Они? Спросите у них.

— Но я их не вижу и не хочу спрашивать, не хочу контактировать. Я только
чувствую, что устала, сколько же можно жить в таком состоянии. Кончится это

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *