РЕЛИГИЯ, АТЕИЗМ

Новая библейская энциклопедия

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Александр Быстровский: Новая библейская энциклопедия

живого звука дарила нам способность к обновлению пропитавшихся
за день спермой, ужасом и дешевым братством душ. Ибо ночь,
служившая вратами следующего дня, жаждала сокрушать невинность,
пусть и вернувшую себе прежний лоск путем неправедного
колдовства.
Проекция моего взгляда, устремленного к Наставнику, всегда
— снизу вверх, из бездны желаний к вершине кенозиса. Я не
представлял, и не представляю себе сейчас общение с людьми,
инфицированными вирусом истины, в горизонтальной проекции.
Только снизу вверх, с неизменными — подобострастием и
слабоумием внизу и губительной прелестью откровения вверху.
Таков закон, столь же очевидный, как и то, что пространство
между пастырем и стадом сплошь и рядом усеяно рытвинами
метаморфоз.
Когда Наставник покидал трибуну пророка и снисходил к нам,
то его незамутненный образ стремительно преображался в нечто
тусклоубогое и снедаемое азартом животных страстей. Однажды я
швырнул в него камнем, дабы отогнать от златокудрого пацана с
фигурой Эрота, крайнюю плоть которого он, стоя на четвереньках,
пытался схватить зубами. В другое его пришествие мне довелось
наблюдать, как несколько девиц, явно злоупотребивших дарами
Бахуса, справляли малую нужду непосредственно на горячо чтимую
грудь. Наставник же при этом, беспорядочно размахивая руками,
изображал радостную прыть птиц безумия и дребезжащим голосом
возглашал сакраментальное приветствие, отворявшее вход в каждую
из его проповедей: «Братья и сестры! Я дивный смарагд,
заключенный в оправу, сотворенную повелителем наслаждения из
отбросов ваших тел. Следуйте за мной и я завлеку выхолощенную
сущность ваших душ в Храм истинной веры, где приносят жертвы
единственному Богу — Пустоте!»
Мне иногда представляется, что я тогда был весьма близок к
тому, чтобы узреть в каком-либо из ночных кошмаров сей
пресловутый Храм Пустоты. Быть может в этом и заключалась
единственная возможность обрести покой, но, увы, неведомая сила
вновь сорвала меня с места и погнала пожухлой листвой по
дорогам и весям империи.
Я оставлял город с чувством полного безразличия к тому,
что уже случилось со мной, и к тому, что еще должно было
случиться. Несомненно, это было предчувствием моего нынешнего
состояния, прозрачным намеком на состояние любого из бродяг,
когда тот неожиданно обнаруживает, что бесчисленное количество
пройденных им дорог давно соединились в едином круге довлеющего
пути, неспособного породить даже неизвестность. Путь-ничто —
его нельзя назвать даже путь в никуда — пустота, от которой я
тогда попытался сбежать.
Несколько лет, последовавших за бегством из города
Наставника, проминули в эфемерном мареве, неверном сумраке
которого мне чудовились ускользающие тени необычайно важного
знака. Правда, наступали редкие моменты, когда торжествовала
трезвость рассудка — они были подобны горькому похмелью — и
тогда со всей четкостью, возможной лишь в русле депрессивного
состояния, я осознавал тщетность моих усилий. Что я пытался
найти? Какие извивы, едва угадываемые очертания, блики,
неизведанные паузы, болезнетворные видимости застывшие,
стремительные, обескровленные, не ветром, почти во сне должны
были обрести постигаемое естество. Какое?
Погруженный в тяжкий омут поисков чего-то совершенно
зыбкого, я прибыл в Карию, где на подступах к Эфесу из-за спины
меня окликнул насмешливый голос: «Путник, ты подобен горному
козлу». Я обернулся и узрел свое точное отображение — человека,
изношенного многодневной дорогой, он же, насладившись моей
первой реакцией на его наглые слова, продолжил тем же
издевательским тоном: «Именно горному козлу, лелеющему мечту
взобраться на заповедную вершину. И что же он увидит,
взобравшись туда? Лишь зияющую пасть горного провала, готовую
заглотить его козлоногую душу. Иди со мной и я выведу тебя на
столбовую дорогу, ведущую в город радости и отдохновения». Я до
сих пор хорошо помню, как мой мозг пронзила молния двоякой
мысли:
вечный закон … убивает
здесь?! Среди потуг на столичный блеск замкнутая бренность
и следом накатилась волна щемящей тоски, но не смотря ни
на что я с тупой покорностью последовал за неизвестно откуда и
куда явившемся Проводником.
В Эфесе мы остановились в доме человека по имени Онисифор.
Мой Проводник, которого иначе, чем бесконечно-болтливая
субстанция, я определить не могу, непрестанно за мной шпионил.
При этом, совмещая полезное с приятным, он самым бесцеремонным
образом обдавал меня с головы до пят помойной затхлости
историями, анекдотами и казусами, имеющими то или иное
отношение к обитателям дома, как я понял, связанным между собой
узами сектанства. Особенного же пиетета и не меньшей
двусмысленности он достигал в сообщениях о хозяине дома —
Онисифоре, из которых я уразумел лишь то, что Онисифор в свое
время оказал ряд ценных услуг некоему Павлу, человеку с
безусловным авторитетом среди членов данной секты. И теперь,
как любил повторять Проводник — настал час собирать камни:
Павел должен был в скорости прибыть в Эфес для того, чтобы
возвести Онисифора в своеобразное подобие жреческого сана, в
результате чего станет фактическое главенствование последнего
над местной общиной. Событие, вызывавшее разно- и кривотолки
среди сектантов.
Меня весьма поражала атмосфера исступленности, витавшая
под крышей этого чахлого домишки, которая причудливым образом
переплеталась с самым что ни на есть топорным прагматизмом.
Здесь ежеминутно сокрушались о своей никчемности и славословили
в адрес неведомого бога, заверяя его и себя, что все — от

мизинца на левой ноге до сияющего великолепием храма Артемиды
(кстати, храм являлся объектом постоянных и злобных нападок)
принадлежит ему, и в то же время повседневная жизнь строилась
на фундаменте сухого расчета. Это тем более показалось
забавным, когда я узнал, что окружающие меня люди свято веруют
в то, что их бог в недалеком будущем, а точнее, совсем скоро
явится на землю и остановит бег беспощадного времени.
Прелестная и наивная мечта. Но надо сказать, что именно после
того как я узнал об этом милом заблуждении, мое сердце
исполнилось сладкотихой печали и я на некоторое время забыл о
своих блужданиях в потемках сокровенных тайн.
Примерно через месяц после того как Проводник привел меня
в дом Онисифора, в Эфес прибыл Павел. Это была торжествующая
личность с ярко выраженными признаками семитского
происхождения. Сразу по прибытию он произнес в местной синагоге
пламенную антиэллинистическую речь (явно подготовленную заранее
и с потугами на програмность), вызвавшую бурный восторг среди
чествовавшего его появление в Эфесе народа. Тут же не отходя от
синагоги был организован сеанс целебной магии. Несколько
местных врачевателей попытались вступиться за честь ремесла, но
Павел сокрушил все их доводы блестящими исцелениями двух
прокаженных и немого. Более того, после его благословения,
златокудрый мальчуган с фигурой Эрота совершил не меньшее чудо,
исцелив свою бабку — слепую от рождения. В воздухе витал запах
ликования, готового разлиться во все стороны грязевыми струями
впавшей в экстаз толпы. И среди этого всепобеждающего свиста
крыльев восторга я неожиданно услышал удрученный лепет
Проводника: «Нужно бежать на остров… нужно бежать…» Не знаю
почему, но в одно мгновение меня проняла жалость к этому
человеку, я даже попытался выдавить из себя слова сочувствия,
но он лишь злобно фыркнул и поспешил укрыться в чьих-то
радостных объятиях.
Следующим пунктом праздничной программы был ужин в доме
Онисифора, где уже в полной готовности томились под бременем
яств и вина деревянные столы, установленные в виде незамкнутого
четырехугольника. К трапезе были допущены немногие — особо
приближенные да ретивые — ибо разместить всех желающих не было
никакой возможности. Так как я пользовался гостеприимством
этого дома, то и мне было дозволено со всей приличествующей
моменту скромностью примоститься в конце одного из столов.
Прежде, чем приступить к еде, Павел затянул здравицу
своему богу — традиция, в менее торжественном исполнении, мною
уже хорошо изученная. Будучи то ли слишком голодным, то ли в
плену назойливых мыслей, я с трудом улавливал, о чем говорил
Павел, единственное, что врезалось в память, это загадочные
параллели между вином и кровью, хлебом и телом. Замечательным
было то, что тут не имелось в виду иносказание, метафора, а
утверждался с твердокаменной неизбежностью свершаемый в сию
минуту, или должный свершиться, таинственный обряд претворения
вина в кровь и хлеба в тело, насколько я понял, человеческие и
связанные через поедание с высшей благодатью. Все это было
настолько удивительным, что у меня к горлу подкатил ком
тошноты, за которым следом нахлынул ужас перед непостижимым
великолепием тайных знаков. В одну секунду все было кончено:
моя душа покинула радостные стези умиротворения и взалкала о
мрачных глубинах сокровенного знания.
Кошмар продолжился ночью. Погружаясь в пьянодремотную
зыбь, я почувствовал, как в окрестностях мозга уже клубятся
дымчатые тени отвратных видений, готовые обрести плоть и
проникнуть разящим жалом в мозг. Всю ночь то, чем я был во сне,
растекалось над бесплодной сушей, объятой жаждой бесчисленных
свойств: оплодотворения болью, триумфа стали, восхода черной
луны, новейших опытов о человеческом разумении, резвых
иберийских ног, рэйва в доме Астерия, полуденной злобы фавна,
бодрствования в красном теремке, этикета навязанного
герметическим способом, чудес, трактуемых как органон
предательства, гибельного слюневыделения, обладания
царевной-несмеяной а) на морском кладбище б) в дружеской роще
в) под пальмой последний вариант) то никнет в зеркале рабыней
длинноглазой то воду для цветов держа стоит над вазой то ложу
расточив всю чистоту перстов приводит женщину сюда под этот
кров и та в моих мечтах благопристойно бродит сквозь мой
бесстрастный взгляд бесплотная проходит как сквозь светило дня
прозрачное стекло и разума щадит земное ремесло, прискорбной
влаги, философумене, pseudodoxia epidemica, deutsches reduiem,
blut und boden, tsim-tsum откройся. Где из недр жажды восходил
над камнями пустыни едкосолнечный зойк устами Проводника
обреченный заполнять лучистым гноем раковины внутреннего слуха
«Возжелай мясо своего Спасителя!» из каждой трещины под каждым
камнем юркими ящерицами испуганно мечась в безмерном
предвкушении боли страха притворства разума на стремительных
колесницах к Проснись!
Час пробуждения, словно поблекшее звено в сверкающей
позолотой цепи кошмаров, не принес облегчения — он был наполнен
раздражающей многоголосицей и странными личностями,
слонявшимися по дому. Спросонья мне представилось, что эти люди
закутаны в удушливый ореол — тусклый и подавляющий, развеять
который мог только истошный вопль — чистый и пронзительный, но
враг мой, язык, сподобился лишь уткнуться в пересохшее небо, в
результате чего родился сдавленный хрип и стыдливо сползла по
щеке слеза бессилия. «Обречен», — заныло жалостливой свирелью
внутри; «обречен», — отозвалось на терцию выше, где-то еще
глубже; «обречен», расползлось умирающим эхом по самым дальним
углам. И следом нахлынула, пошла гулять по телу плясовая дрожи.
Пытаясь приглушить похмельную тоску, я выполз во двор.
Конечно же, там, чего еще можно ждать от такого сорта людей, не
ведая усталости и сомнений, уже орудовал Павел. Не знаю почему,
но и в этот раз я почти совсем не различал его речей: он
исправно открывал рот и издавал звуки, но мне доставались лишь
искореженные обломки его словесных конструкций.
Ближе к полудню двор превратился в кишащую червивыми
разговорами массу людей. Несколько человек из числа блуждавших
утром по дому (их легко было опознать по крикливой расцветке и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *