ПОЛИТИКА

Я был на этой войне

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Миронов Вячеслав: Я был на этой войне

не только в этом. И любые инициативы снизу принимались в штыки.
И поэтому, отправляясь с колонной, мы отдавали себе реальный отчет в
том, что о нашем выходе знало не только руководство Северного, но и половина
боевиков, находящихся в Грозном. И, тем не менее, понимая, может быть,
самоубийственность нашего решения, мы пошли на него, потому что люди без
соответствующей медицинской помощи могли просто погибнуть, а остальных они
связывали, так как становились обузой и дополнительной мишенью, а в связи с
предстоящим наступлением необходимо было еще подготовить места для новых
раненых. И после недолгого колебания, вручив себя судьбе, мы отправились в
путь. Предстояло проехать более пятнадцати километров по улицам
полуразрушенного города, напоминавшего своими руинами съемки, сделанные в
Сталинграде более полувека назад. Каждый подвал, каждое окно становилось для
нас источником смертельной опасности. Там мог притаиться гранатометчик,
снайпер. А ведь мы с ними, может, заканчивали одни и те же военные училища,
вместе учились воевать в Афганистане, Анголе и во множестве «горячих точек»
бывшего Союза…
По отработанной и проверенной тактике, уничтожаются первая и последняя
машина, после этого методично расстреливается вся колонна. Тактика
безотказная. Мало кто выживает.
— По машинам! — раздалась команда командира бригады. Сам он сел во
вторую БМП.
Впереди на двух машинах шли разведчики, десять минут прошли спокойно.
Через пару дней после входа в Грозный по указанию командования объединенной
группировки на всю технику были нанесены отличительные знаки. Так, например,
на бортах наших машин была нарисована буква «С», что означало Сибирский
военный округ.
Во рту появился привкус горечи, но не было нервного возбуждения, это
появится позже, я это знал, как знали и другие участники нашей экспедиции,
многие испытывали подобные ощущения. В голове появился назойливый мотивчик
популярной песенки «Ах, как хочется ворваться в городок!» Да, действительно
хочется, а еще лучше ворваться в Моздок, где располагалось командование,
которое, в свою очередь, руководило объединенным командованием нашей
группировки. Никто толком не знал, на кой черт нам нужно это командование,
которое через голову местных командиров пыталось руководить отдельными
частями в Чечне, что практически всегда плачевно заканчивалось для
последних. Самое интересное, что находящимся в Моздоке шли такие же льготы,
что и нам, правда, небольшие, но заработанные честно. А именно, — день за
три дня, двойной оклад по приезду домой, и все. А ты, читатель, думал, что
будут льготы как участнику войны? Хренушки. Не было в Чечне ни войны, ни
боевых действий, все это только фантазии средств массовой информации.
Занятый этими мыслями, я не забывал внимательно осматриваться, проезжая
мимо развалин домов. Немало мы тут разрушили и еще больше разрушим. Ломать
— не строить. Внимательно посмотрел на лица бойцов, сидевших рядом на
броне, все пропыленные, обожженные местными холодами и ветрами, прокопченные
копотью от многочисленных выстрелов, разрывов мин, гранат, снарядов. На
корме заметил солдата в прожженном танковом комбинезоне с повязкой на
голове. Вгляделся. Да, вот уж кто в рубашке родился, так это именно он,
водитель-механик не то с еврейской, не то с немецкой фамилией — Гольдштейн.
В бригаде было много представителей различных наций и народностей,
включая даже узбеков и таджиков. А этот танкист при входе в Грозный вел
танк, пехота пряталась за ним. Тогда никто из бойцов толком не знал, что
необходимо впереди танка идти, и только тогда он тебя прикроет, спасет.
Сейчас знают и умеют, а тогда нет. Дорого нам обошлась эта учеба. А так как
входили ночью, этот водитель в нарушение приказа ехал «по-походному», то
есть высунув голову из своего люка. Как снайпер его не снял, так никто и не
понял, других танкистов убивали влет, а этому повезло. И повезло ему во
второй раз, когда гранатометчик всадил в правый борт гранату. Гольдштейна
выбросило из танка, как свечку, метров на пять вверх, и отбросило на крону
дерева. Я-то грешным делом полагал, что не выжил парень. Ан нет, вон сидит,
повязка только на голове, значит, все остальное целое. Контузия, видать,
сильная была, ничего, на исторической родине подлечат. Помню, когда привезли
новобранцев полгода назад, он все упрашивал не ставить его на должность,
связанную с секретами. Если бы не армия, давно бы уже выехал к
родственникам. Родители уже уехали, а он защищал диплом в институте и не
успел. В любом случае, его сейчас комиссуют, и будет парень лечиться у
хороших врачей в человеческих условиях.
В нашей колонне на пятой машине едет привезенный из второго батальона
лидер или солист, хрен их разберет, группы «ДДТ» Юрий Шевчук. Привезли его
вместе с раненым начальником штаба и еще тремя ранеными бойцами. Классный
парень оказался этот Шевчук, все ожидали, что будет из себя строить
недотрогу, звезду. Ни фига, простой, как три копейки, просидев три дня в
подвале под обстрелом и контратаками духов вместе со вторым батальоном, по
словам очевидцев, не прятался. Вел себя как настоящий мужик, помогал
раненым. Оружие ему не давали, один черт — слепой, как крот, да и, не дай
Бог, зацепят. Но в остальном мировой парень. Якобы духам по радиостанции,
когда те предложили сдаться, сказали, что у них Шевчук, так те не поверили.
Дали послушать, как тот поет, потом поговорил он с ними. Они предложили его
вывезти, гарантии давали. Тот отказался. И еще Шевчук обещал (и, как
впоследствии оказалось, сделал) отправлять раненых, и не только из нашей
бригады, за свой счет и за счет своих друзей на лечение в Германию. Он
покупал им протезы, коляски инвалидные, и при этом не устраивал показухи. Не
было репортеров, пресс-конференций, тихо, скромно. Одним словом — Мужик.
Разведка, идущая впереди, передала, что попали под обстрел, приняли и
ведут бой. Силы противника — до двадцати человек. «Шмели» пока не
применяли, лупят только из подствольников и автоматов.
Приняли решение — вперед, на прорыв. Из-за тумана нам противника
толком не видно, но и ему нас тоже не разглядеть, так, наугад стреляют.
Комбриг дал команду ставить дымы, к туману добавился черный дым, как в бочку
с молоком стали вливать деготь.
Наши машины при подъезде начали вести огонь по координатам, указанным
разведчиками, сначала из пушек, установленных на БМП. БМП-3 — из пулеметов,
затем мы, как в хорошем оркестре, подстроились и давай поливать из автоматов
и подствольников. Картина была что надо. Из облака черного дыма,
растянувшегося примерно на километр, где не видать ни черта, несутся
огненные струи очередей, периодически вылетают гранаты из подствольников,
оставляя за собой дымные следы. Картина, достойная кисти художника. А какой
был накал страстей! Мы не знали, расчищен впереди путь или нет — может, за

ночь обвалилась стена, или ее нарочно обрушили. Нет ли под грудами мусора,
щебня противотанковой мины. Но не было страха ни у меня, ни в глазах тех, с
кем я был в том переходе. Все знали, что если не пробьемся, то наши раненые
друзья погибнут. Решено идти до конца. До смерти или до победы.
Нам определенно везло, двигатели ревели на полных оборотах, прибавляя к
дымовой завесе выхлопы полусгоревшей солярки. И хоть колонна растянулась на
большом отрезке, командир принял решение не разбиваться на мелкие
маневренные группы, а и дальше продолжать марш сплошной колонной.
Преодолев участок на скорости, которую могли выжать из наших милых
БМПшек, и, что удивительно, не зацепив никого из своих, мы проскочили этот
участок. Или духи отошли, или по какой другой причине, но вслед нам никто не
стрелял, не преследовал, но и успокаиваться было еще рано, это понимали все.
Вперед и выжить.
Разведка, идущая впереди нас, передала, что достигли первого блок-поста
наших соседей. Это уже веселей. Сейчас нас проведут по своей территории
ульяновцы, десантники. Ребята неплохие, вот только не хватает им
настойчивости, да и форсу много. Не могут они долго и упорно биться за
какой-нибудь объект. Напор поначалу бешеный, но постепенно стихает, идет на
нет. Вот поддержать кого-то, работать ведомыми, это они могут, а
самостоятельно — кишка слаба. Их и учили только захватить какой-то объект,
уничтожить и раствориться, и дальше еще что-нибудь взрывать. А вот к таким
тяжелым, затяжным боям они не готовы. Махра — это другое дело. И в зной, и
в дождь, в пургу, где угодно. На Севере, в пустыне, в болоте выполним
задачу. Костьми ляжем, но выполним.
Проезжая мимо блокпоста, бойцы-десантники приветливо махали нам и
скалили зубы на таких же, как у нас, прокопченных рожах. Радостно было
видеть, что не мы одни здесь, в этой враждебной для нас стране.
Командир батальона, через чью территорию мы проезжали, пообещал
направить к месту нападения на нас группу для зачистки.
Если там будут трупы духов, то он запишет их на свой счет, а если нам
удастся попасть в расположение нашей бригады, то мы, конечно, напишем
победные реляции, где укажем примерное количество уничтоженной живой силы
противника. Один юморист в «Северном» подсчитал, сколько наша группировка в
Чечне уже уничтожила противника. Оказалось, что за десять дней боев
уничтожено все население Чечни поголовно дважды. Странно, прошло всего
десять дней, а кажется, что уже не меньше полугода. Во время Великой
Отечественной войны, если верить донесениям командиров, армия вермахта была
уничтожена более ста раз. Ну, нам не пол-Европы освобождать, но по докладам
мы уже впереди всех армий мира. Так что, читатель, слушая сводки с фронта,
всегда наши потери умножай на три, потери противника дели на два, вот тогда
будешь иметь более-менее реальную картину боев.
Десантники пытались нам подсадить своих раненых, да куда там. Сами еле
умещаем свои задницы на броне, а внутри машин наши раненые чуть ли не как
поленья друг на дружке лежат. Хотите ехать колонной с нами? Ради Бога, но на
своих машинах, и свое сопровождение давайте. Ждать не будем, каждая минута
на счету. Что говоришь? Громче, двигатели все заглушают. Сволочи мы? Ладно,
пусть сволочи, но своих людей вывози сам. Ругаться с тобой нет ни времени,
ни сил. Мы тебя понимаем, развернешь дискуссию — или уговоришь, или машины
свои подготовишь. Раньше надо было думать. Вся ночь была для подготовки.
Пока, пока, удачи. Нет, и не уговаривай. Куда ты нас послал? Обратно будем
возвращаться, стой здесь, жди. Позже разберемся.
Мы наблюдали, как наш комбриг разговаривал с комбатом десантников.
Конечно, ничего не слышно, но по жестикуляции, которая применялась в беседах
офицеров, всем стало ясно, кто кого куда послал и что посланный ответил. Я и
окружающие бойцы дружно заржали, когда этот диалог закончился. Но никто не
посмел сделать оскорбляющий жест в сторону десантников, или что-то крикнуть.
Все понимали, у них тоже есть раненые, — но вывози их сам. Мы все в душе
немножко хитрые, как евреи, и любим решать свои проблемы за чужой счет, но
не такие же принципиальные вопросы.
И вот закончился участок ответственности десантников, теперь кварталов
десять придется ехать по территории, за которую пока отвечают духи, они же и
контролируют ее. Ладно, суки, вывезем раненых и с вами разберемся. Не
отвлекаться. Поднимаю руку вверх, и солдаты, видя мой жест, начинают
внимательно следить за окружающими руинами. Говорить, орать, командовать на
машине не хочется, да и бессмысленно — грохот, копоть и пыль от впереди
идущих машин такая, что тебя не слышно, и рот, если неосторожно откроешь,
забьется такой гадостью, что плеваться и отхаркивать будешь долго. И еще
один момент. При езде БМП раскачивает и подбрасывает, а если рот открыт, то
можешь либо зубы раздробить, либо язык откусить себе. Ходит такая солдатская
байка, что какой-то боец, но не в нашей части, — у нас, конечно, таких
дебилов нет, — откусил себе кончик языка вот таким образом. Врачи пришили,
а его, балбеса, комиссовали. За свою службу я таких баек наслушался, что
хоть роман пиши. Особенно мне нравится то, что в нашей части, по рассказам
солдат, такого не происходит, а вот у соседей, — у них постоянный бардак, и
поэтому всяких чудаков хватает. Впрочем, соседи о нас такого же мнения.
Боец, сидящий справа от меня, что-то кричит и показывает пальцем на
верхний этаж уцелевшего здания, и стреляет в этом направлении. Рефлексы
работают мгновенно. Автомат сделал пару очередей, прежде чем я осознанно
остановился и внимательно посмотрел по направлению стрельбы. На подоконнике
лежит бинокль, и в тот же момент, от выстрела разлетаясь вдребезги, он
падает внутрь здания. Если хочешь выжить, сначала стреляешь, а потом уже
смотришь и думаешь. Эту заповедь усваиваешь после первого боя. Я кричу и
машу рукой, чтобы прекратили огонь. Постепенно огонь стихает на нет. Я не
осуждаю бойца. В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть.
Машины, не снижая скорости, мчатся дальше. Разведка докладывает, что
опять вступили в бой. Теперь обложили с трех сторон. Разведка ждет подхода
основных сил, сама справиться не может. Командир вызвал на подмогу соседей,
чтобы с тыла ударили по духам, а сами на всех парах понеслись выручать нашу
разведку.
Последние машины оставили чуть позади, чтобы в случае нападения с тыла
не попасть в глухую западню. При приближении к перекрестку, где разведка
повернула, оказалось, что улица завалена кирпичом, две соседние, как уже
успели проверить, также были заблокированы, поэтому или пробиваться, или
отступать. При отступлении также не было уверенности, что не попадем в
ловушку. Командир принял решение: на прорыв. Я был с ним полностью согласен,
Рыжов также поддержал.
Кто мог держать оружие, спрыгнули с машин, и они откатились назад,
поддерживая нас огнем. Сначала решили выдавить противника вглубь квартала, а
затем уже под огнем попытаться разобрать завал. Спрятавшись за кучами
мусора, начали отстреливаться. Огонь велся интенсивно как с одной стороны,
так и с другой. Неподалеку раздался взрыв — останки разорванного бойца
поднялись в воздух и с глухим стуком упали метрах в пяти от меня. Через
несколько секунд таким же страшным образом погиб еще один. В пылу боя

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *