ПОЛИТИКА

Лицо тоталитаризма

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Джилас Милован: Лицо тоталитаризма

— Table end—————————————————————

— Table start————————————————————-
[Image: Назад] | [Image: Содержание] | [Image: Дальше] |
— Table end—————————————————————

СОМНЕНИЯ

1

Мне, наверное, не пришлось бы ехать во второй раз в Москву и снова
встречаться со Сталиным, если бы я не стал жертвой своей прямолинейности.
Дело в том, что после прорыва Красной Армии в Югославию и освобождения
Белграда осенью 1944 года произошло столько серьезных — одиночных и
групповых — выпадов красноармейцев против югославских граждан и
военнослужащих, что это для новой власти и Коммунистической партии
Югославии переросло в политическую проблему.
Югославские коммунисты представляли себе Красную Армию идеальной, а в
собственных рядах немилосердно расправлялись даже с самыми мелкими
грабителями и насильниками. Естественно, что они были поражены
происходившим больше, чем рядовые граждане, которые по опыту предков
ожидают грабежа и насилий от любой армии. Однако эта проблема существовала
и усложнялась тем, что противники коммунистов использовали выходки
красноармейцев для борьбы против неукрепившейся еще власти и против
коммунизма вообще. И еще тем, что высшие штабы Красной Армии были глухи к
жалобам и протестам, и создавалось впечатление, что они намеренно смотрят
сквозь пальцы на насилия и насильников.
Как только Тито вернулся из Румынии в Белград, — одновременно он побывал в
Москве и впервые встречался со Сталиным, — надо было решить и этот вопрос.

66

———————————

На совещании у Тито, где кроме Карделя и Ранковича присутствовал и я,
решили переговорить с начальником советской миссии, генералом Корнеевым. А
чтобы Корнеев воспринял все это как можно серьезнее, договорились, что
встречаться с ним будет не один Тито, а мы втроем и еще два выдающихся
югославских командующих — генералы Пеко Дапчевич и Коча Попович.
Тито изложил Корнееву проблему в весьма смягченной и вежливой форме, и
поэтому нас очень удивил его грубый и оскорбительный отказ. Мы советского
генерала пригласили как товарища и коммуниста, а он выкрикивал:
— От имени советского правительства я протестую против подобной клеветы на
Красную Армию, которая…
Напрасны были все наши попытки его убедить — перед нами внезапно оказался
разъяренный представитель великой силы и армии, которая
[LAQUO]освобождает[RAQUO].
Во время разговора я сказал:
— Трудность состоит еще в том, что наши противники используют это против
нас, сравнивая выпады красноармейцев с поведением английских офицеров,
которые таких выпадов не совершают.
Особенно грубо и не желая ничего понимать, Корнеев реагировал именно на эту
фразу:
— Самым решительным образом протестую против оскорблений, наносимых
Красной Армии путем сравнения ее с армиями капиталистических стран!
Югославские власти только через некоторое время собрали данные о
беззакониях красноармейцев: согласно заявлениям граждан, произошел 121
случай изнасилования, из которых 111 — изнасилование с последующим
убийством, и 1204 случая ограбления с нанесением повреждений — цифры не
такие уж малые, если принять во внимание, что Красная Армия вошла только в
северо-восточную часть Югославии. Эти цифры показывают, что югославское
руководство обязано было реагировать на эти инциденты как на политическую
проблему, тем более серьезную, что она сделалась также предметом
внутрипартийной борьбы. Коммунисты эту проблему ощутили и как моральную:
неужели это и есть та идеальная Красная Армия, которую мы ждали с таким
нетерпением?
Встреча с Корнеевым окончилась безрезультатно, хотя и было отмечено, что
после нее советские штабы начали строже реагировать на самоволие своих
бойцов. А мне товарищи тут же, сразу после ухода Корнеева, одни в

67

———————————

более мягкой, а другие в более резкой форме высказали свое неудовольствие,
что я произнес эту самую фразу. Мне, право, и в голову не приходило
сравнивать советскую армию с британской — у Британии в Белграде была
только миссия. Я просто исходил из очевидных фактов, констатировал их и
реагировал на политическую проблему, которую усложняло еще и непонимание и
упрямство генерала Корнеева. Тем более я был далек от мысли оскорблять
Красную Армию, которую в то время любил не меньше, чем генерал Корнеев.
Конечно, я не мог — в особенности на занимаемом мною посту — оставаться
спокойным к насилию над женщинами, которое я всегда считал одним из самых
гнусных преступлений, к оскорблению наших бойцов и к грабежу нашего
имущества.
Эти мои слова, наряду еще кое с чем, стали причиной первых трений между
югославским и советским руководством. И хотя для обид были и более веские
причины, советские руководители и представители чаще всего упоминали именно
мои слова. Мимоходом скажу, что, несомненно, по этой же причине советское
правительство ни меня, ни некоторых других руководящих членов югославского
Центрального комитета не наградило орденом Суворова. По тем же причинам оно
обошло и генерала Пеку Дапчевича, так что я и Ранкович, чтобы загладить
такое пренебрежение, предложили Тито наградить Дапчевича званием Народного
героя. Мои слова, несомненно, были одной из причин того, что советские
агенты в Югославии принялись в начале 1945 года распространять слухи, что я
[LAQUO]троцкист[RAQUO]. Потом они сами прекратили это — как из-за

бессмысленности обвинения, так и в связи с улучшением отношений между СССР
и Югославией.
А я вскоре после этого заявления оказался почти в изоляции — но не только
потому, что самые близкие товарищи меня особенно осуждали, хотя осуждения,
конечно, были и резкие, и не потому, что советские верхи обостряли и
раздували инцидент, а в одинаковой мере из-за моих собственных внутренних
переживаний.
Дело в том, что я тогда переживал внутренний конфликт, который не может не
пережить каждый коммунист, честно и бескорыстно принимающий
коммунистические идеи, — он рано или поздно убедится в расхождении этих
идей с практикой партийных верхов. В моем случае это произошло не столько
из-за расхождения между идеалистическими представлениями о Красной Армии и
поведе-

68

———————————

нием ее представителей. Я и сам понимал, что в Красной Армии, несмотря на
то, что она — армия [LAQUO]бесклассового[RAQUO] общества, [LAQUO]все
еще[RAQUO] не может быть полного порядка, что в ней еще должны быть
[LAQUO]пережитки прошлого[RAQUO]. Внутренние противоречия во мне породило
равнодушное, если не сказать одобрительное отношение советского руководства
и советских штабов к насилиям, в особенности нежелание их признать — не
говоря уже об их возмущении, когда мы на это указывали. Намерения наши были
искренними — мы хотели сохранить авторитет Красной Армии и Советского
Союза, который пропаганда Коммунистической партии Югославии создавала в
течение многих лет. А на что натолкнулись эти наши добрые намерения? На
грубость и отпор, типичные для отношений великой державы с малой, сильного
со слабым.
Все это усиливалось и углублялось попытками советских представителей
использовать мои, по сути, добронамеренные слова как основание для
вызывающей позиции по отношению к югославскому руководству.
Что это, почему советские представители не смогли нас понять? Почему мои
слова так преувеличены и искажены? Почему их в таком искаженном виде
советские представители используют в своих политических целях, утверждая,
что югославские руководители не благодарны Красной Армии, которая в
решительный момент сыграла главную роль в освобождении столицы Югославии и
помогла югославским руководителям закрепиться в ней?
Но на это не было — и на такой базе не могло быть ответа.
Меня, как и многих других, смущали и иные поступки советских
представителей. Так, советское командование объявило, что для помощи
Белграду оно дарит большое количество пшеницы. Выяснилось, однако, что на
самом деле эта пшеница находилась на складах на югославской территории и
что немцы реквизировали ее у югославских крестьян. Советское командование
просто считало ее своей военной добычей, как и многое другое. Советская
разведка занималась массовой вербовкой русских белоэмигрантов, а также и
югославов — даже в самом аппарате Центрального комитета. Против кого,
зачем? В секторе агитации и пропаганды, которым я управлял, тоже остро
ощущались трения с советскими представителями. Советская печать
систематически изображала в неверном свете и недооценивала борьбу
югославских коммунистов, в то

69

———————————

время как советские представители сперва осторожно, а затем все более
откровенно требовали подчинения югославской пропаганды советским нуждам,
подгонки ее по советским колодкам. Попойки же советских представителей,
приобретавшие характер настоящих вакханалий, в которые они пытались вовлечь
и югославские верхи, в моих глазах и в глазах многих других только
подтверждали правильность наблюдений о расхождении между советскими идеями
и делами — их этики на словах и аморальности на деле.
Первый контакт между двумя революциями и двумя властями — хотя они и
стояли на схожих социальных и идейных основах — не мог не пройти без
трений. Но поскольку это происходило в исключительной и замкнутой
идеологии, трения не могли вначале проявиться иначе, как в облике моральной
дилеммы и сожаления по поводу того, что правоверный центр не понимает
добрых намерений малой партии и бедной страны.
А поскольку люди реагируют не только одним сознанием, я вдруг
[LAQUO]открыл[RAQUO] неразрывную связь человека с природой — начал ходить
на охоту, как в ранней молодости, и вдруг заметил, что красота существует
не только в партии и революции.
Но огорчения только начинались.

2

Зимой 1944/45 года в Москву направилась расширенная правительственная
делегация, в которой кроме Андрия Хебранга, кооптированного члена ЦК и
министра индустрии, Арсы Йовановича, начальника Верховного штаба, была и
моя тогдашняя супруга Митра, — она мне, кроме политических заявлений
советских руководителей, могла сообщить и их личные высказывания, к которым
я был особенно чувствителен.
Делегацию в целом и отдельных ее членов беспрерывно упрекали за положение в
Югославии и за позиции отдельных югославских руководителей. Советские
представители обыкновенно исходили из точных фактов, а затем их раздували и
обобщали. Хуже всего было то, что руководитель делегации Хебранг теснейшим
образом связался с советскими представителями, передавал им доклады в
письменном виде и переносил на членов делега-

70

———————————

ции советские упреки. Причиной такого поведения Хебранга, судя по всему,
было его недовольство смещением с должности секретаря Коммунистической
партии Хорватии, а еще в большей степени — малодушное поведение в свое
время в тюрьме, о чем стало известно позже и что он, вероятно, пытался
таким путем замаскировать.
Передача информации советской партии сама по себе тогда не считалась
каким-то смертным грехом, потому что никто из югославов не противопоставлял
свой Центральный комитет советскому. Более того, от советского Центрального

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *