 |
 |
Сент Ив
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 788161 Байт
Страница 57 из 61
|
 |
повторил это слово:
- Чистейшей души был человек, сэр, или уж я ничего не смыслю.
Прав ли он, нет ли, - это решать крючкотворам. Я же в своих
странствиях по белу свету постиг одну истину: в человеке всегда более
величия, нежели в правительстве; подчас он и мудрее и уж всегда честнее.
Не приведи меня бог когда-либо решать такую задачу, какая стояла перед
старым капитаном пакетбота и под конец стоила ему жизни! Ему пришлось
выбирать меж преданностью королю и собственной совестью, и может
статься, он совершил ошибку. Но я верю, он всеми силами старался сделать
правильный выбор и, поняв, что решение короля позорно, не унизился до
такой сделки с совестью. Попав в подобное положение, человек может даже
изменить своему отечеству, дабы не уронить его же честь. В надежде, что
так оно и было, мы предали тело капитана Коленсо волнам вместе с флагом,
который он спустил с нокреи и который уже сослужил свою службу, правую
или неправую.
Два дня спустя мы бросили якорь в огромной бостонской гавани, и капи-
тан Секкомб отправился со своими пленниками и с докладом о случившемся к
коммодору Бейнбриджу, а тот задержал всю команду у себя до той поры, по-
куда не снесется с коммодором Роджерсом. Спустя еще несколько недель их
всех отослали в Ньюпорт, на Род-Айленд на допрос к Роджерсу, а потом к
чести молодой республики, освободили, заручившись единственно их словом;
но воротились они после войны в Англию или остались в Америке, приняв ее
гражданство, - этого я не знаю. Ко мне судьба оказалась благосклоннее.
Коммодор разрешил капитану Секкомбу оставить меня у себя, покуда фран-
цузский консул не разберется в моем деле, а консул не почел нужным торо-
питься, и добрых два месяца я гостил в доме капитана. Здесь я познако-
мился с мисс Амелией Секкомб, весьма достойной молодой особой, которая,
как выразился ее любящий папенька, "недурно выучилась по-французски и
рада будет обменяться с вами мнениями на вашем родном языке". Но мы с
мисс Секкомб недолго изъяснялись пофранцузски: заметив в ней склонность
перейти на куда более пылкий язык взглядов, я взял быка за рога, поведал
ей тайну моего сердца и принялся восхвалять Флору. Благородная девушка
не пожелала играть в моей одиссее роль влюбленной Навсикаи; она не оби-
делась, нет, напротив того, сама с жаром принялась помогать мне и так
уговаривала отца и все консульство, что второго февраля тысяча восемьсот
четырнадцатого года я уже махал ей на прощание рукою с палубы барка "Шоу
мат", взявшего курс из Бостона в Бордо.
ГЛАВА XXXV
В ПАРИЖЕ. АЛЕН ВЫКЛАДЫВАЕТ СВОЙ ПОСЛЕДНИЙ КОЗЫРЬ
Десятого марта на закате "Шоумат" миновал форт Пуэнт де Грав и вошел
в устье Жиронды, а на другое утро в одиннадцать часов бросил якорь чуть
ниже Бле под пушками "Регулуса".
Мы поспели как раз вовремя, ибо со дня на день здесь ожидали прибытия
британского флота, идущего на соединение с герцогом Ангулемским и графом
Линчем, который готовился изменить трехцветному знамени и передать Бордо
в руки Бирсфорда или, если угодно, Бурбонов. Весть о его намерениях уже
достигла Бле, и потому, едва ступив на землю милой Франции, я тот же час
поспешил в Либурн, вернее, во Фронзак, а оттуда на другое же утро отпра-
вился в Париж.
Но война отняла у страны чуть ли не всех лошадей и здоровых кучеров,
а потому путешествовать в те дни было так трудно и так подолгу приходи-
лось ждать на постоялых дворах, что я мог бы с таким же успехом проби-
раться в столицу пешком. Долгих две недели добирался я до Орлеана, а в
Этампе, куда я приехал утром тридцатого марта, кучер разбитого дилижанса
наотрез отказался ехать дальше. Казаки и прусские войска уже стояли у
ворот Парижа.
- Ночью мы видели костры их бивуаков. Вы только послушайте, мсье, са-
ми услышите стрельбу.
Поговаривали, что императрица покинула Тюильри.
- Где же она?
Кучер, содержатель постоялого двора, равнодушные прохожие - все пожи-
мали плечами.
- Может быть, в Рамбуйе.
Никто не знал, что происходит и что будет дальше. Император был то ли
в Труа, то ли в Сансе, а может быть, даже в Фонтенбло, - наверно никто
не мог сказать. Но беженцы из Парижа текли в Этамп нескончаемым потоком,
и сколько я ни рыскал целыми днями по городу, ни за какие блага мира
нельзя было нанять коляску и хоть какую-нибудь клячу.
Наконец однажды поздно вечером я наткнулся на колченогую серую кобы-
лу, запряженную в наемный кабриолет, судя по табличке, прибывший из Па-
рижа; она кружила по улицам без всякого смысла и толку, ибо правил ею
(если он вообще способен был чем-либо править) изрядно захмелевший ку-
чер. Я кинулся к нему, но он едва не утопил меня в пьяных слезах и мно-
гословных жалобах. Оказалось, он двадцать девятого привез из столицы
семью какого-то буржуа и последние три дня только и делал, что колесил
по Этампу, а ночами спал пьяным сном в своем экипаже. Я обрадовался слу-
чаю и посулил хорошо ему заплатить, ежели он свезет меня в Париж. Он-то
на все готов, шмыгая носом, объявил кучер.
- Мне все едино, хоть бы и помереть, потому как, сами знаете, мсье,
до Парижа нам нипочем не добраться.
- Все лучше, чем торчать здесь, - отвечал я.
Бог весть почему, ответ мой его до крайности насмешил. Он принялся
уверять меня, что я большой смельчак, и предложил немедля садиться. Пять
минут спустя мы уже тряслись по дороге в Париж. Правда, мне казалось, -
что мы не двигаемся с места: серая кобыла насилу переставляла ноги, и с
таким же трудом ворочался язык ее хозяина. Он рассказывал мне всяческие
басни о трех днях, которые он провел в Этампе. Видно, здешние испытания
тяжким грузом легли ему на душу и заслонили все события прежней его жиз-
ни. О войне же и о недавних грозах, прогремевших над миром, ему нечего
было сказать.
Ежели император и в самом деле был где-то под
Фонтенбло, мы вполне могли столкнуться на дороге с его кавалерийским
дозором; однако же дорога оказалась пустынна, и перед рассветом, не
повстречав ни души, мы благополучно въехали в Лонжюмо. Мы подняли с пос-
тели хозяина кабачка, и он, зевая во весь рот, стал уверять, будто мы
едем прямиком навстречу собственной гибели, но мы задали корму нашей се-
рой, наглотались премерзкого коньяку и снова пустились в путь. Небо на
востоке постепенно светлело, и я все прислушивался, не загремят ли впе-
реди артиллерийские залпы. Но Париж безмолвствовал. Мы миновали Со и
подъехали наконец к предместью Монруж и к городской заставе. Ворота сто-
яли настежь, застава была покинута: часового и таможенника и след прос-
тыл.
- Где вам угодно сойти, мсье? - осведомился мой кучер и, напрягши па-
мять, прибавил, что где-то в мансарде на улице Монпарнас у него есть же-
на и двое обожаемых малюток и до стойла его кобылы оттуда рукой подать.
Я расплатился и, сойдя на пустынный тротуар, проводил его взглядом. Из
дверей за моей спиною выскочил мальчонка и с разбегу налетел на меня. Я
схватил его за шиворот и строго спросил, что приключилось с Парижем.
- Не знаю, - отвечал малыш. - А мама наряжается, она меня поведет
глядеть парад. Tenez! [68].
Он показал пальцем в конец длинной улицы. Оттуда надвигалась колонна
пруссаков в синих мундирах - она маршировала через весь Париж, чтобы за-
нять позиции на Орлеанской дороге.
Вот и ответ на мой вопрос. Париж сдался! И я вступил в него с юга как
раз вовремя, чтобы увидеть, коли того пожелаю, как с севера вступает в
столицу Франции его величество император Александр. Вскорости я смешался
с толпою, которая двигалась к мостам, а потом рассыпалась по всему пути
следования Александра, от Барьер де Пантен до Елисейских полей, где и
должен был состояться грандиозный парад. Я тоже направился туда по набе-
режной и часов около десяти очутился на площади Согласия, "о тут прест-
ранная сценка заставила меня остановиться.
Посреди площади собралось десятка два молодых людей, судя по одежде и
повадке - молодых аристократов. У каждого шея была повязана белым шар-
фом, а на шляпе красовалась белая кокарда Бурбонов; тощий белобрысый
юнец, по-видимому, их предводитель, вытащил из кармана какую-то бумагу и
громовым голосом, совершенно неожиданным при его хлипком сложении, начал
читать:
"При существующих обстоятельствах Парижу предоставлена честь прибли-
зить зарю всеобщего мира! Его присоединение ожидается с тем огромным ин-
тересом, какой вполне естественно вызывает столь великая цель..."
И так далее. Позднее мне удалось добыть листок с воззванием князя
Шварценберга, и я тот же час узнал это суконное красноречие.
"Парижане! У вас перед глазами пример Бордо!"
Что и говорить, пример весьма наглядный! Белобрысый юнец закончил
чтение кличем "Vive le Roi!" [69], и вся шайка, точно статисты по подс-
казке суфлера, подхватила этот клич. Толпа глядела равнодушно; кое-кто
отошел подальше, а седовласый всадник с военной выправкой в полной форме
полковника Национальной гвардии (то был герцог де Шуазель-Праслен, я его
сразу узнал) осадил коня и сурово и укоризненно сказал что-то этим буй-
ным молодчикам. Двое или трое из них только пренебрежительно пощелкали
пальцами и с вызовом, хотя и не без смущения, повторили: "Vive le Roi!"
Однако весь этот спектакль не имел никакого успеха: слишком холодны были
зрители. Но тут прискакали еще десятка полтора молодцов голубой крови и
постарались хоть немного оживить представление: среди них были Луи де
Шатобриан, брат мсье Талейрана, Аршамбо де Перигор, известный подлец
маркиз де Мобрей и... да-да, конечно, мой кузен, виконт де Сент-Ив!
Непристойность его появления здесь, его бесстыдная, беззастенчивая
наглость обрушились на меня, как удар. Даже в толпе незнакомых людей я
залился краскою стыда и едва не бросился бежать. Лучше бы я и вправду
убежал! Только случайно он меня не заметил, когда проскакал на чисток-
ровном скакуне, гарцуя и рисуясь, точно оперный тенор, нарумяненный и по
обыкновению вызывающе надменный, будто похвалялся своей низостью. На
кончике его хлыста красовался белый кружевной платочек, и уже одно это
могло взбесить кого угодно. Но когда он поворотил своего жеребца, я уви-
дал, что он по примеру declasse [70] Мобрея украсил хвост коня крестом
Почетного легиона. Тут уж я стиснул зубы и решил не отступать.
- Vive le Roi! Vivent les Bourbons! [71]. A has le sabot corse! [72]
- кричали они.
Мобрей привез с собою полную корзину белых кокард и нарукавных повя-
зок, и расфранченные всадники принялись разъезжать среди толпы, стараясь
всучить их равнодушным зрителям... Ален протиснулся в кучку людей, среди
которых был и я, и, когда он протягивал кому-то белую кокарду, взгляды
наши встретились.
- Благодарю, - сказал я. - Поберегите ее до тех пор, покуда мы не
сойдемся вновь на улице Грегуар де Тур!
Рука его, державшая хлыст с кружевным платочком, дернулась, точно его
ужалила змея.
Прежде чем рука эта вновь опустилась, я нырнул в самую гущу толпы, и
она тот же час теснее сомкнулась вокруг него, ничего не поняв, но дыша
угрюмой враждебностью.
- Долой белые кокарды! - закричали сразу несколько голосов.
- Кто этот грубиян? - услышал я голос Мобрея; он уже протискивался
сквозь толпу на помощь приятелю.
- Черт побери! Это мой младший родич, ему невтерпеж лишиться головы,
а я предпочитаю сам выбрать для этого день и час, - отвечал Ален.
Я понял, что это всего лишь бессильная злоба, и, отойдя на безопасное
расстояние, едва не рассмеялся. Однако же встреча наша отбила у меня
охоту глазеть на парад; я поворотил назад, вновь перешел мост и напра-
вился на улицу дю Фуар, к вдове Жюпиль.
Улица дю Фуар знавала лучшие времена, ныне же это был просто жалкий
закоулок из тех, что все свои отбросы спускают по одной-единственной ка-
наве в Сену, ну, а вдова Жюпиль не отличалась красотою даже в те дни,
когда она следовала как маркитантка за сто шестым стрелковым полком еще
прежде, чем женила на себе Жюпиля, сержанта того же полка. Но мы с нею
свели дружбу, когда я был легко ранен на сторожевом посту у Альгуэдэ, и
с той поры я приучился не замечать, что белое вино у нее кислит, ибо
помнил, как сладостны были мази и притирания, которыми она смягчала боль
моей раны; поэтому, когда при Саламанке сержанта Жюпиля сразила картечь
и его Филумена, покинув войска, взяла на себя заботу о винной лавке его
матушки на улице Фуар, мое имя она внесла в список будущих покупателей
одним из первых. Я чувствовал, что благополучие ее дома в какой-то малой
мере зиждется и на мне. "Право же, - думал я, пробираясь по зловонной
улочке, - солдату Империи совсем не худо иметь в эти дни в Париже хотя
бы такое прибежище".
Мадам Жюпиль вмиг меня признала, и мы (разумеется, не в прямом смысле
слова) кинулись друг другу на шею. В лавке не было ни души, жители всем
кварталом отправились смотреть парад. После того как мы (опятьтаки в пе-
|
