 |
 |
Сент Ив
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 788161 Байт
Страница 51 из 61
|
 |
дьявола...
Толпа сзади колыхнулась, заволновалась.
- Гони этого пьяного осла! - выкрикнул кто-то.
Тотчас я услышал голос моего кузена - он требовал, чтобы ему дали до-
рогу. Уголком глаза я на миг увидел его багровую, вспотевшую физиономию
- он перепрыгивал через баллоны, из которых в шар перекачивали водород.
И тут Байфилд выбросил мне веревочную лестницу, закрепил ее, и вот я уже
карабкаюсь по ней, как кошка.
- Руби канаты!
- Держите его! - завопил мой кузен. - Держите шар! Это Шандивер,
убийца!
- Руби канаты! - еще того громче заорал Байфилд, и, к моему несказан-
ному облегчению, я увидел, что Далмахой старается изо всех сил. Чья-то
рука ухватила меня за пятку. Под рев толпы я отчаянно лягнул ногой и по-
чувствовал, что удар достиг цели - каблук пришелся кому-то по зубам. И в
тот миг, когда толпа рванулась за мною, шар закачался и прянул ввысь, а
я подтянулся на руках и перевалился через край корзины внутрь.
Я мигом вскочил и выглянул наружу. У меня язык чесался крикнуть Алену
на прощание словечко-другое, но, увидав сотни запрокинутых искаженных
лиц, я онемел, как от удара. Вот где моя истинная погибель - в этой жи-
вотной ярости внезапно сбитой с толку толпы. Это стало мне ясно как
день, и я ужаснулся. Да Ален и не услыхал бы меня: когда я ударил ногой
Молескиновый жилет, сыщик повалился прямо на моего кузена, и оба они
скатились с лестницы наземь, причем грузный наемник всей своей тяжестью
придавил Алена, и тот лежал, раскинув руки, как пловец, зарывшись носом
в жидкую грязь.
ГЛАВА XXXIII
НЕСУРАЗНЫЕ ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛИ
Все это я заметил с одного взгляда, секунды за три, а то и меньше.
Крики под нами обратились теперь в низкий рокочущий гул. И вдруг сквозь
этот гул прорвался женский крик - отчаянный, пронзительный вопль, - и за
ним наступила тишина. Потом, точно залаяла стая гончих, новые - голоса
подхватили этот крик, он все разрастался, и вскоре весь луг гремел тре-
вогой.
- Что за дьявольщина? - спросил меня Байфилд. - Что еще там стряс-
лось? - И он кинулся к борту корзины. - Господи, да это же Далмахой!
И в самом деле, под нами, на обрывке каната, между небом и землей
болтался этот злосчастный олух. Он первым обрубил привязь - и притом ни-
же того места, за которое ухватился; пока остальные рубили другие кана-
ты, Далмахой изо всех сил удерживал свой конец и даже из какой-то дурац-
кой осторожности дважды обмотал его вокруг кисти. И когда шар рванулся
вверх, у Далмахоя, разумеется, земля ушла из-под ног, а он спьяну не до-
гадался высвободиться и спрыгнуть. И теперь, изо всех сил цепляясь обеи-
ми руками за обрывок каната, он уносился ввысь, точно ягненок, выхвачен-
ный коршуном из стада.
Но все это мы поняли после.
- Абордажный крюк! - крикнул Байфилд.
Ибо канат, на котором повис Далмахой, был укреплен под днищем корзи-
ны, и просто дотянуться до него было невозможно. Второпях доставая абор-
дажный крюк, мы наперебой кричали несчастному:
- Ради бога, держитесь! Сейчас спустим якорь, хватайтесь за него!
Держитесь, не упадите, не то вам конец!
Далмахоя качнуло, и из-под днища корзины выплыло его белое от ужаса
лицо.
Мы перекинули за борт абордажный крюк, спустили его и подсунули поб-
лиже к Далмахою. Беднягу снова качнуло, он пролетел мимо, как маятник,
попробовал было на лету схватиться за крюк одной рукою, но промахнулся;
пролетая обратно, он снова попытался схватить крюк - и снова промахнул-
ся. При третьей попытке он налетел прямо на крюк, уцепился за его лапу
сначала рукой, потом ногой, и мы тут же стали втягивать крюк в корзину,
перехватывая его руками.
Наконец мы его втянули. Далмахой был бледен, но и страх не победил
его словоохотливости.
- Право, я должен просить у вас прощения, друзья. Сплоховал я, прег-
лупая вышла история, да и кончиться это могло для меня худо. Благо-
дарствую, Байфилд, дружище, я выпью всего один глоточек - это ничуть не
повредит мне, а только прибавит сил.
Он взял флягу и уже поднес было ко рту. Но тут у него отвалилась че-
люсть, и рука застыла в воздухе.
- Он теряет сознание! - закричал я. - Нервы не выдержали...
- Нервы, как бы не так! Это еще что?
Далмахой с изумлением уставился на что-то за моей спиной, и в ту же
секунду я услышал еще новый голос: он шел откуда-то сзади, словно бы из
облаков.
- Призываю вас в свидетели, мистер Байфилд...
Подумайте сами: целых шесть дней меня кружило в водовороте всех мыс-
лимых страхов и тревог. Гак можно ли винить меня, ежели чувства мои и
ощущения были обострены до предела? Я вздрогнул и, точно стрелка компа-
са, поворотился на этот голос, предвидя новую опасность.
На полу корзины, у самых моих ног, лежала груда пледов и теплой одеж-
ды. И вот из этой-то кучи постепенно, с трудом, высунулась рука, сжимав-
шая порыжелую касторовую шляпу, потом лицо, как бы несколько негодующее,
с очками на носу, наконец, из кучи вылез, пятясь задом, крохотный чело-
вечек в поношенной черной одежде. Стоя на коленях и упираясь руками в
пол, он выпрямился и с безмерной укоризной посмотрел сквозь очки на Бай-
филда.
- Призываю вас в свидетели, мистер Байфилд!
Байфилд отер лоб, на котором проступила испарина.
- Дорогой сэр, - заикаясь, выговорил он. - Это все ошибка... Я тут не
виноват... Сейчас все вам объясню... - И вдруг его будто осенило: - Поз-
вольте вам представить, мистер Далмахой, мистер...
- Меня зовут Овценог, - чопорно сказал человечек. - Но если вы позво-
лите...
Долмахой игриво присвистнул.
- Слушайте, слушайте! Внимание! Его зовут Овценог! На Грампианских
горах его отец пас свои стада - тысячу овец и, естественно, вчетверо
больше ног. Позволить вам, Овценог? Но, дорогой мой, на этой высоте каж-
дая лишняя нога для нас обуза, а у всякой овцы их четыре, стало быть, на
вас учетверенная вина!
Еле сдерживая истерический смех и стараясь восстановить равновесие,
Далмахой ухватился для верности за канат и отвесил вновь прибывшему пок-
лон.
Мистер Овценог обвел всех присутствующих изумленным взором и встре-
тился глазами со мною.
- К вашим услугам, сэр: виконт Энн де Керуаль де Сент-Ив, - предста-
вился я. - Не имею ни малейшего понятия, как и зачем вы здесь очутились,
но вы можете оказаться ценным приобретением. Со своей же стороны, - про-
должал я (мне вдруг пришло на память четверостишие, которое я тщетно пы-
тался вспомнить в гостиной миссис Макрэнкин), - имею честь напомнить вам
несколько строк из неподражаемого римлянина Горация Флакка:
Virtus recludens immeritis mori
Caelum negata temptat iter via,
Coetusque volgares et udam
Spernit humum fugiente penna [65].
- Вы знаете по-латыни, сэр?
- Ни слова. - Овценог опустился на кучу пледов, возмущенно развел ру-
ками. - Призываю вас в свидетели, мистер Байфилд!
- Тогда обождите меня минуту-другую, я буду иметь удовольствие рас-
толковать вам смысл этих строк, - сказал я и, отворотясь, стал глядеть,
что творится на земле, от которой мы удалялись с неправдоподобной быст-
ротой.
Теперь мы смотрели на нее с высоты шестисот футов - по крайности так
сказал Байфилд, сверясь со своими приборами. Он прибавил, что это еще
совершенные пустяки: самое удивительное то, что шар вообще поднялся, хо-
тя на борту оказалась половина всех лоботрясов города Эдинбурга. Я про-
пустил мимо ушей явную неточность и пристрастность этих подсчетов. Бай-
филд объяснил далее, что ему пришлось сбросить за борт по меньшей мере
центнер песчаного балласта. Я всей душой уповал, что он угодил в моего
кузена. По мне и шестьсот футов - высота, вполне достойная уважения. И
вид сверху открывался просто умопомрачительный.
Воздушный шар, поднимаясь почти вертикально, пронзил утренние туманы
и безветренную тишину и теперь, освобожденный от уз, легко парил в чис-
тейшей синеве небес. Благодаря какому-то обману зрения земля под нами
словно прогнулась и казалась огромной неглубокой чашей с чуть приподня-
тыми по окоему краями - чашу эту наполнял туман с моря, но нам он казал-
ся легкой пеной, ослепительной, белоснежной, точно сбитые сливки. Летя-
щая тень шара была на нем не тенью, а всего лишь пятнышком, словно бы
аметистом, очищенным от всех грубо материальных свойств и сохранившим
лишь цвет и прозрачность. Временами, колеблемая даже не столько ветром,
как трепетом солнечных лучей, пена вздрагивала и расходилась, и тогда в
глубоких размывах можно было разглядеть, словно в виньетке, сияющую зем-
лю, два-три акра людских трудов и пота - вспаханные склоны Лотианских
холмов, корабли на рейде и столицу, подобную улью, обитателей которого
выкурил озорной мальчишка, - чудилось даже, что и сюда доносится гудение
этого потревоженного роя.
Я выхватил у Байфилда подзорную трубу, навел ее на один из таких раз-
мывов и - подумать только! - в самой глубине, словно в освещенном колод-
це, различил на зеленом склоне холма три фигуры! Там трепетало крошечное
белое пятнышко, трепетало долго, пока не закрылся просвет в тумане. Пла-
ток Флоры! Да будет благословенна бесстрашная ручка, что махала - этим
платком - махала в ту минуту, когда, как я услышал позднее, а впрочем,
догадывался и сам, душа ее уходила в пятки и от страха за меня подкаши-
вались ножки, обутые в башмаки молочницы Дженет. Флора во многих отноше-
ниях была девушка необыкновенная, но как истой представительнице прек-
расного пола ей свойственно было бесповоротное и неискоренимое недоверие
ко всяческим хитрым изобретениям.
Должен вам признаться, что и моя вера в аэростатику была всего лишь
слабой былинкой, весьма нежным, тепличным растением. Если мне удалось
правдиво описать мои ощущения во время спуска с Локтя Сатаны, то чита-
тель уже знает, что я до смерти боюсь высоты. Признаюсь в этом еще раз.
По ровному месту я готов передвигаться в самой тряской карете со всей
беззаботностью перекати-поля; подбросьте меня в воздух - и я пропал. Да-
же на шаткую палубу корабля, уходящего в море, я ступаю скорее с привыч-
ной покорностью, нежели с доверием.
Но, к моему невыразимому облегчению, "Люнарди" летел все дальше и вы-
ше почти безо всякой качки. Казалось, он совсем не движется, и только по
измерительному прибору да по клочкам бумаги, которые мы бросали за борт,
заметно было, что это не так. Время от времени шар медленно поворачивал-
ся вокруг своей оси, как показывал компас Байфилда, но сами мы об этом
ни за что бы не догадались. Никаких признаков головокружения я уже не
испытывал просто потому, что для него не было причин. Мы оказались
единственным предметом в воздушном просторе, и наше положение в прост-
ранстве не с чем было сравнивать. Мы словно растворились в объявшей нас
прозрачной тишине, и смею вас заверить - конечно, я могу отвечать только
за виконта Энна де Сент-Ива, - что минут пять мы чувствовали себя чище и
невинней новорожденного младенца.
- Но послушайте, - заговорил Байфилд. - Ведь я как-никак на виду у
широкой публики, и вы ставите меня в дьявольски неловкое положение.
- Да, это неловко, - согласился я. - Вы во всеуслышание объявили себя
одиноким путешественником, а здесь, даже если смотреть невооруженным
глазом, нас четверо.
- Но что же мне делать? Разве я виноват, что в последнюю минуту ко
мне ворвались двое сумасшедших...
- Не забывайте также про Овценога.
Байфилд определенно начинал выводить меня из терпения. Я оборотился к
безбилетному пассажиру.
- Быть может, мистер Овценог соизволит объясниться? - спросил я.
- Я уплатил вперед, - начал Овценог, радуясь случаю вставить хоть
слово. - Я, видите ли, человек женатый.
- Итак, у вас уже двойное преимущество перед нами. Продолжайте, сэр.
- Вы только что были так любезны, что назвали мне ваше имя, мистер...
- Виконт Энн де Керуаль де Сент-Ив.
- Ваше имя нелегко запомнить.
- В таком случае, сэр, я мигом приготовлю для вас памятку специально
для этого путешествия.
Но мистер Овценог вновь заговорил о своем:
- Я человек женатый, сэр, и... понимаете... миссис Овценог, как бы
|
