 |
 |
Сент Ив
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 788161 Байт
Страница 5 из 61
|
 |
перь можете идти, Шандивер.
И когда я направился к двери, он прибавил со смехом:
- Да, кстати, я должен принести вам извинения, я отнюдь не предпола-
гал, что подвергаю вас пытке.
В тот же день после обеда во двор вышел доктор с листком бумаги в ру-
ке. Он явно был зол и раздосадован и нимало не заботился о вежливости.
- Слушайте, вы! - крикнул он. - Кто из вас знает по-английски? - Тут
он заметил меня. - Эй! Как вас там? Вас-то мне и надо. Скажите им всем,
что тот малый умирает. Ему крышка, уж я-то знаю, он не дотянет до ночи.
И скажите им, что я не завидую тому, кто его приколол. Сперва скажите им
это.
Я повиновался.
- Теперь можете им сказать, - продолжал доктор, - что этот малый,
Гог... как бишь его?.. хочет повидать кое-кого из них перед тем, как
отправиться в последний путь. Если я правильно его понял, он хочет ко-
го-то поцеловать или обнять, в общем какой-то чувствительный вздор. По-
няли? Вот он сам написал список, возьмите и прочитайте, мне не выгово-
рить этих варварских имен. Кого назовете, пусть отвечает "здесь" и отхо-
дит вон туда, к стене.
Странные и неуместные чувства всколыхнулись во мне, когда я прочел
первое имя в этом списке. У меня не было ни малейшего желания еще раз
увидеть дело рук своих; всем моим существом завладели ужас и отвращение.
Как знать, что за прием он мне приготовил? Все в моих руках: я могу про-
пустить первое имя, доктор ничего не поймет... и не пойду к умирающему.
Но, к великому счастью для себя, я ни секунды не задержался на этой мыс-
ли, подошел к указанному у стены месту, прочел "Шандивер" и прибавил
"здесь".
В списке набралось с полдюжины имен, и как только все собрались, док-
тор направился к лазарету, а мы, выстроившись в затылок, словно команда,
наряженная на работу, зашагали следом. У дверей доктор остановился, ска-
зал, что мы пойдем к "этому малому" по одному, и, едва я успел перевести
его слова, отправил меня в палату. Я вошел в небольшую, выбеленную из-
весткой комнату; окно, выходящее на юг, было распахнуто настежь, из него
открывался вид на дальние горы, и откуда-то снизу явственно доносились
голоса уличных торговцев. У самого окна на узкой койке лежал Гогла. С
лица его еще не сошел загар, но оно было уже отмечено печатью смерти.
Что-то отчаянное, обнаженное было в его улыбке, и у меня перехватило
горло; только любовь и смерть знают эту улыбку, только они ее видели. И
когда он заговорил, уже незаметно было, что слова его грубы, - все зас-
лонила эта улыбка.
Он протянул руки, словно хотел меня обнять. Весь внутренне сжавшись
от невыразимого отвращения, я подошел ближе и склонился к нему. Но он
лишь притянул меня к себе и зашептал в самое ухо:
- Ты мне верь, je suis bon bougre, moi [9]. Я утащу наш секрет в пре-
исподнюю и поделюсь им с сатаной.
Для чего повторять здесь его грубые и пошлые слова? Все мысли его в
этот час были полны благородства, но выразить их он умел лишь языком
площадной шутки. Несколько времени спустя он велел мне позвать доктора
и, когда тот вошел, слегка приподнялся на постели, указал сперва на се-
бя, потом на меня - а я стоял рядом и уже не сдерживал слез - и ломаным
английским языком повторил несколько раз:
- Друзья... друзья... друзья, черт побери!
К великому моему изумлению, доктор, видимо, был очень тронут. Он за-
кивал, короткие кудряшки парика затряслись на его маленькой голове, и он
несколько раз кряду повторил на каком-то подобии французского:
- Да-да, Джонни... я понимай.
После этого Гогла пожал мне руку, снова меня обнял, и, всхлипывая,
как малый ребенок, я вышел.
Как часто мне случалось видеть, что самые отпетые головы расставались
с жизнью достойнейшим образом! Тут есть чему позавидовать. Пока Гогла
был жив, его терпеть не могли; в последние же три дня своей порази-
тельной стойкостью и самоотвержением он завоевал все сердца, и когда в
тот же вечер по замку разнеслась весть, что его не стало, все заговорили
вполголоса, точно в доме, погруженном в траур.
А я словно обезумел; я не мог более думать о том, что тревожило меня
прежде; право, не знаю, что на меня нашло; пробудившись на другое утро,
я вновь стал самим собой, но в тот вечер меня обуяла угрюмая ярость. Я
убил его, он же сделал все, что только мог, чтобы меня защитить; его
страшная улыбка стояла у меня перед глазами. И такими нелепыми и беспо-
лезными казались сейчас эти угрызения совести, что мне довольно было
взгляда или слова, чтобы вновь затеять с кемнибудь ссору. Наверное, все
это было написано у меня на лице, и когда несколько времени спустя я
повстречал доктора, отдал честь и обратился к нему, он поглядел на меня
удивленно и сочувственно.
Я спросил его, правда ли, что Гогла не стало.
- Да, - отвечал он, - ваш приятель умер.
- Он очень страдал?
- Нисколько. Уснул мирным сном, - сказал доктор. Еще посмотрел на ме-
ня и полез в кармашек для часов. - Вот возьмите! И не стоит горевать по-
напрасну, - сказал он, сунул мне в руку серебряный двухпенсовик и пошел
своей дорогой.
Мне следовало бы заключить эту монетку в рамку и повесить на стену,
ибо, сколько я знаю, то был единственный случай, когда этот человек под-
дался чувству милосердия. Я же постоял, поглядел на монету и, поняв его
ошибку, горько рассмеялся, потом отошел к крепостной стене и зашвырнул
монету подальше, точно то была цена крови. Смеркалось. В глубине цвету-
щей долины спешили по Принцесс-стрит фонарщики, каждый с лесенкой и фо-
нарем, и я угрюмо следил за ними сквозь амбразуру. Неожиданно чья-то ру-
ка опустилась мне на плечо, и я обернулся. То был майор Шевеникс, во
фраке, с безупречно повязанным галстуком. В умении одеваться ему никак
нельзя было отказать.
- Я не сомневался, что это вы, Шандивер, - сказал он. - Итак, он
умер?
Я кивнул.
- Ну-ну, не надо унывать. Разумеется, это весьма прискорбно, весьма
тягостно и все такое. Но, знаете ли, для нас с вами это совсем не так
плохо. Теперь, когда его уже нет, и притом что перед кончиной вы его на-
вестили, я совершенно успокоился.
Стало быть, своей жизнью я снова должен быть обязан Гогла.
- Я предпочел бы этого не касаться, - сказал я.
- Хорошо, только еще одно слово, и я не стану больше об этом упоми-
нать. Из-за чего вы дрались?
- Ах, ну из-за чего дерутся мужчины! - воскликнул я.
- Женщина?
Я пожал плечами.
- Вот так штука! - сказал Шевеникс. - Никак не ждал, что он способен
влюбиться.
И тут мое дурное настроение прорвалось наружу.
- Он! - воскликнул я. - Да он ни разу не посмел с нею заговорить...
только и знал, что смотрел на нее да изрыгал мерзкие оскорбления! Быть
может, она как-нибудь и подала ему шесть пенсов; если так, доброта ее,
возможно, еще откроет ему дорогу на небеса!
Тут я заметил, как испытующе смотрит на меня майор, и замолчал на по-
луслове.
- Ну, ну, Шандивер, покойной ночи! Приходите ко мне завтра во время
завтрака, и мы побеседуем о чемнибудь другом.
Должен признать, что он держался не так уж плохо; с тех пор прошло
много времени, и теперь, когда я пишу эти строки, я понимаю, что он дер-
жался просто хорошо.
ГЛАВА IV
СЕНТ-ИВ ПОЛУЧАЕТ ПАЧКУ АССИГНАЦИЙ
Однажды утром, вскоре после дуэли, я с удивлением заметил, что меня
пристально разглядывает какой-то незнакомец в штатском. Это был господин
средних лет; я увидел багровое лицо, круглые темные глаза под потешными
клочковатыми бровями и выпуклый лоб; одет он был просто, строго, наподо-
бие квакера. Однако глядел уверенно и независимо, как человек преуспева-
ющий. Вероятно, стоя поодаль, он рассматривал меня уже изрядное время,
так как между нами на казенной части орудия преспокойно сидел воробей.
Едва взгляды наши встретились, незнакомец подошел ближе и обратился ко
мне по-французски; говорил он бегло, но с чудовищным акцентом.
- Я имею честь говорить с мсье виконтом Энном де Керуалем де
Сент-Ивом? - спросил он.
- Видите ли, сам я так себя не называю, - отвечал я, - но если поже-
лаю, имею на это, право. В настоящее время я именуюсь просто Шандивер. К
вашим услугам, сэр. Это фамилия моей матери, и она вполне подводит сол-
дату.
- По-моему, это не совсем так, - возразил незнакомец. - Сколько я
помню, у вашей матушки тоже был титул. Она звалась Флоримонда де Шанди-
вер.
- Опять ваша правда! - сказал я. - И мне чрезвычайно приятно повстре-
чать человека, столь хорошо осведомленного о моей родословной. А вы,
сер, тоже знатного рода?
Я задал этот вопрос крайне высокомерным тоном, отчасти, чтобы скрыть
безмерное любопытство, которое пробудил во мне странный посетитель, от-
части же потому, что в устах рядового солдата в арестантской одежде это,
разумеется, звучало смешно и ни с чем не сообразно.
Он, видно, тоже так подумал и засмеялся.
- Нет, сэр, - возразил он, на сей раз по-английски. - Я не знатного
рода, как вы изволили выразиться, а всего лишь обыкновенный смертный,
что, впрочем, равняет меня с любыми самыми родовитыми господами. Я прос-
то мистер Роумен, Дэниел Роумен, лондонский стряпчий, к вашим услугам,
сэр, и, что, вероятно, заинтересует вас куда больше, приехал я сюда по
поручению графа - вашего двоюродного деда.
- Как! - воскликнул я. - Неужто мсье де Керуаль де Сент-Ив помнит о
существовании столь незначительной персоны, как я, и неужто он снизошел
до того, чтобы считать родней наполеоновского солдата?
- Вы отлично говорите по-английски, - заметил мой гость.
- Это мой второй язык с детства, - сказал я. - Няня моя была англи-
чанка, отец говорил со мною поанглийски, а завершил мое образование ваш
соотечественник, мой дорогой друг мистер Вайкери.
На лице законника выразился живейший интерес.
- Как! - воскликнул он. - Вы знали несчастного Вайкери?
- Больше года, - сказал я, - и долгие месяцы делил с ним его убежище.
- А я служил у него в конторе и стал его преемником. Превосходный был
человек! Он поехал в эту проклятую страну по делам мсье де Керуаля, и
ему так и не суждено было воротиться. Вы, часом, не знаете, сэр, каков
был его конец?
- Увы, знаю, - отвечал я. - По несчастью, он повал в руки шайки раз-
бойников, мы их называем chauffeurs [10]. Скажу коротко: его пытали, и
он умер в тяжких мучениях. Вот смотрите, - прибавил я, сбрасывая башмак
(чулок у меня не было), - я был тогда еще ребенком, и смотрите, как они
со мною обошлись.
Он поглядел на след старого ожога, и лицо его исказилось.
- Ужасный народ! - пробормотал он негромко, но я все же услышал.
- О, да, англичанин может позволить себе такое суждение, - вежливо
отозвался я.
Вот так квитался я с этой легковерной нацией. Девять из десяти наших
посетителей приняли бы мои слова за чистую монету, за свидетельство мое-
го здравомыслия, "о, видно, лондонский законник был поумней их.
- А - вы, я вижу, не так-то глупы, - сказал он.
- Да, - отвечал я, - не вовсе дурак.
- И, однако, лучше не давать воли иронии, - продолжал он. - Это -
опасное оружие. Ваш двоюродный дед, сколько я понимаю, всегда был к нему
привержен, и теперь почти уже невозможно понять, шутит ли он или говорит
серьезно.
- Кстати, позвольте задать вам несколько вопросов, которые, я пола-
гаю, вы сочтете вполне естественными, - сказал я. - Чему я обязан удо-
вольствием видеть вас в этой моей обители? Как вы меня узнали? И откуда
вам стало известно, что я нахожусь здесь?
Аккуратно откинув полы сюртука, стряпчий подсел ко мне на край камен-
ной плиты.
- Это довольно странная история, - сказал он, - и, с вашего позволе-
ния, я отвечу прежде на ваш второй вопрос. Вы несколько походите на сво-
его двоюродного брата, господина виконта Алена де Сент-Ива.
- Смею надеяться, сэр, что в сходстве этом вы не усматриваете ничего
дурного?
- Спешу вас в этом уверить, - был ответ. - На мой взгляд, наружность
|
