ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Потерпевшие кораблекрушение

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

колько раз повторенной фразе: «C’est barbare!» [13]. Помимо обмена фор-
мальными любезностями, мы разговаривали — разговаривали об искусстве, и
разговаривали о нем так, как могут говорить только художники. Здесь, в
Южных Морях, мы чаще всего разговариваем о кораблях; в Латинском кварта-
ле мы обсуждали вопросы искусства — и с таким же постоянным интересом и,
пожалуй, с таким же отсутствием результатов.
Довольно скоро мэтр ушел. Капрал Джон (который в какой-то мере уже
сам был молодым мэтром) последовал за ним, после чего все простые смерт-
ные, разумеется, почувствовали большое облегчение. Остались только рав-
ные среди равных, бутылки заходили по кругу, беседа становилась все бо-
лее и более оживленной. Мне кажется, я и сейчас слышу, как братья Стен-
нис произносят свои многословные тирады, как Дижон, мой толстый прия-
тель-француз, сыплет остротами, столь же изящными, как он сам, а другой
мой приятель, американец, перебивает говорящих фразами вроде: «Я нахожу,
что в отношении тонкости Коро…» или: «для меня Коро — самый…» — пос-
ле чего, исчерпав свой запас французских слов (он был не силен в этом
языке), снова погружается в молчание. Однако он хотя бы понимал, о чем
идет речь, что же касается Пинкертона, то шум, вино, солнечный свет,
тень листвы и экзотическое удовольствие принимать участие в иностранной
пирушке были для него единственным развлечением.
Мы сели за стол около половины двенадцатого, а примерно около двух,
когда зашел спор о каких-то тонкостях и в качестве примера была названа
какая-то картина, мы решили отправиться в Лувр. Я уплатил по счету, и
несколько минут спустя мы всей толпой уже шли по улице Ренн. Погода сто-
яла жаркая, и Париж сверкал тем поверхностным блеском, который очень
приятен, когда у вас хорошее настроение, и действует угнетающе, когда на
душе грустно. Вино пело у меня в ушах и озаряло все вокруг. Картины, ко-
торые мы видели, когда, громко переговариваясь, проходили по галереям,
полным бессмертных творений, кажутся мне и теперь прекраснейшими, какие
мне только доводилось видеть, а мнения, которыми мы обменивались, каза-
лись нам тогда необыкновенно тонкими, глубокомысленными и остроумными.
Но, когда мы вышли из музея, наша компания распалась из-за различия
наших национальных обычаев. Дижон предложил отправиться в кафе и запить
события дня пивом; старшего Стенниса эта мысль возмутила, и он потребо-
вал, чтобы мы поехали за город, если возможно — в лес, и совершили длин-
ную прогулку. К его мнению немедленно присоединились все англичане и
американцы, и даже мне, человеку, над которым часто смеялись за его
пристрастие к сидячей жизни, мысль о деревенском воздухе и тишине пока-
залась неотразимо соблазнительной. По наведении справок выяснилось, что
мы можем успеть на скорый поезд до Фонтенбло, если сейчас же отправимся
на вокзал. Не считая одежды, у нас с собой не было никаких «личных ве-
щей» — термин изысканный, но довольно смутный, — и кое-кто из нашей ком-
пании предложил все-таки заехать за ними домой. Но братья Стеннис приня-
лись издеваться над нашей изнеженностью. Оказалось, что они неделю назад
приехали из Лондона, захватив с собой только пальто и зубные щетки. От-
сутствие багажа — вот тайна жизни. Несколько дорогостоящая, разумеется,
поскольку каждый раз, когда вам нужно причесаться, приходится платить
парикмахеру, и каждый раз, когда нужно сменить белье, приходится поку-
пать новую рубашку, а старую выбрасывать; однако можно пойти на любые
жертвы (доказывали братья), только бы не стать рабом чемоданов. «Челове-
ку необходимо порвать все материальные путы; только тогда он может счи-
тать себя взрослым, — заявили они, — а пока вы чем-нибудь связаны — до-
мом, зонтиком, саквояжем, — вы все еще не вышли из пеленок». Это теория
покорила большинство из нас. Правда, оба француза, презрительно посмеи-
ваясь, отправились пить свое пиво, а Ромни, слишком бедный, чтобы позво-
лить себе такую поездку за собственный счет, и слишком гордый, чтобы
прибегнуть к займу, незаметно стушевался. Остальная компания влезла в
извозчичью карету и принялась погонять лошадь (как это обычно бывает),
предложив чаевые кучеру, так что мы успели на поезд за минуту до его от-
хода и полчаса спустя уже вдыхали благодатный лесной воздух, направляясь
по холмистой дороге из Фонтенбло в Барбизон. Те из нас, кто шагал впере-
ди, покрыли это расстояние за пятьдесят одну с половиной минуту, устано-
вив рекорд, ставший легендарным в анналах англосаксонской колонии Ла-
тинского квартала, но вас, вероятно, не удивит, что я сильно от них отс-
тал. Майнер, склонный к философии британец, составил мне компанию, и,
пока мы медленно шли вперед, великолепный закат, лиловатые тени сумерек,
упоительный аромат леса и царившая в нем торжественная тишина настроили
меня на молчаливый лад. Мое душевное состояние передалось моему спутни-
ку, и, когда он вдруг заговорил, помню, это заставило меня вздрогнуть —
в такую глубокую задумчивость успел я погрузиться.
— Ваш отец, судя по всему, — очень хороший отец, — сказал он. — Поче-
му он не приезжает навестить вас?
У меня наготове было десятка два объяснений да еще столько же в запа-
се, но Майнер с присущей ему проницательностью, которая всех восхищала,
но и заставляла побаиваться его, неожиданно посмотрел на меня сквозь мо-
нокль и спросил:
— А вы его уговаривали приехать?
Я покраснел. Нет, я не уговаривал его приехать, я даже ни разу не
попросил его навестить меня. Я гордился им, гордился его красивым. Му-
жественным лицом, его мягкостью и добротой, его умением радоваться чужо-
му счастью, а также (если хотите, это была уже не гордость, а чванство)
его богатством и щедростью. И все же для него не было места в моей па-
рижской жизни, которая не пришлась бы ему по вкусу. Я боялся насмешек
над его наивными высказываниями об искусстве; я внушал себе — и отчасти
верил этому, — что он не хочет приезжать; мне казалось (как кажется и
сейчас), что счастлив он мог быть только в Маскегоне. Короче говоря, у
меня была тысяча веских и легковесных объяснений, ни одно из которых ни
на йоту не меняло того факта, что он ждал только моего приглашения, что-
бы приехать, — и я это знал.
— Спасибо, Майнер, — сказал я. — Вы даже лучше, чем я о вас думал.
Сегодня же напишу ему.
— Ну, вы сами вовсе уж не так плохи, — возразил Майнер с более чем
обычной шутливостью, но (за что я был ему очень благодарен) без обычной
иронии.
Это были чудесные дни, о которых я мог бы вспоминать без конца. Чу-
десными были и дни, которые последовали за ними, — когда мы с Пинкерто-
ном бродили по Парижу и предместьям и в поисках моего будущего обиталища

приценивались к домам или, осыпанные пылью, возвращались из антикварных
лавок, нагруженные китайскими божками и медными жаровнями. Оказалось,
что Пинкертон хорошо знал местоположение этих лавок, а также цены вся-
ческих редкостей и неплохо судил о них. Как выяснилось, он занимался
скупкой картин и редкостей для перепродажи их в Штатах, и его педантич-
ность и старательность привели к тому, что, не превратившись в настояще-
го ценителя, он сумел стать неплохим экспертом. Сами предметы оставляли
его глубоко равнодушным, но он находил особую радость в том, что научил-
ся покупать и продавать их.
В таких занятиях время шло незаметно, и наконец наступил срок, когда
я мог ожидать ответа от отца. Однако с первыми двумя почтами я не полу-
чил ничего, а с третьей пришло длинное, бессвязное письмо, полное угры-
зений, ободрений, утешений и отчаяния. Из этого грустного послания, ко-
торое, движимый сыновней почтительностью, я сжег, как только прочитал,
выяснилось, что мыльный пузырь миллионов моего отца лопнул, что у него
не осталось ни гроша, что он болен и что мне не только придется забыть о
десяти тысячах долларов, которые я мог бы промотать в свое удовольствие,
но даже денег, высылавшихся мне на жизнь, я больше получать не буду. Это
был тяжелый удар, но у меня хватило ума и совести поступить как должно.
Я продал все свои редкости — вернее, я попросил сделать это Пинкертона,
а он сумел продать их не менее выгодно, чем в свое время купить, так что
я на этом почти ничего не потерял. Полученная сумма вместе с оставшимися
у меня деньгами составила пять тысяч франков. Пятьсот из них я оставил
себе на необходимые расходы, а остальное еще до истечения недели послал
отцу в Маскегон, где они были получены — как раз вовремя, чтобы оплатить
его похороны.
Известие о смерти отца не удивило и почти не огорчило меня. Я не мог
представить его бедняком. Слишком долго вел он жизнь богатого человека,
ни в чем не отказывающего ни себе, ни другим, чтобы вынести подобную пе-
ремену. И, хотя мне было жаль себя, я радовался, что мой отец покинул
битву жизни. Я говорю, что мне было жаль себя, и для этого у меня было
вполне достаточно оснований: я лишился средств к существованию; все мое
состояние (включая и деньги, возвращенные из Маскегона) не превышало ты-
сячи франков, и в довершение бед подряд на статуи был передан другому
лицу. У нового подрядчика был не то сын, не то племянник, и мне с дело-
вой прямотой предложили поискать для своего товара другой рынок. Я начал
с того, что съехал с квартиры, и ночевал у себя в мастерской. Так что
теперь и когда я читал перед сном, и когда я просыпался, тяжеловесная и
отныне бесполезная махина — Гений Маскегона — все время торчала у меня
перед глазами. Бедная каменная красавица! Она предназначалась для того,
чтобы торжественно восседать под огромным золоченым куполом нового капи-
толия, — какая судьба ждет ее теперь? Для каких низменных целей будет
она разбита, словно отправленный на слом старый корабль? И что ждет ее
рожденного под несчастной звездой создателя, с тысячей франков в кармане
стоящего в преддверии той тяжелой жизни, которая ждет всякого никому не
известного скульптора?
Эту тему мы с Пинкертоном обсуждали без конца.
По его мнению, я должен был немедленно отказаться от своей профессии.
«Бросай все это, — повторял он снова и снова. — Поедем со мной в Штаты и
заведем какоенибудь дело. У меня есть капитал, а у тебя — культура.
«Додд и Пинкертон» — такое название фирмы для рекламы просто находка, а
ты и не представляешь себе, Лауден, какое большое значение может иметь
название».
Со своей стороны, я должен был признать, что скульптору для успеха
необходима одна из трех вещей: деньги, влиятельный покровитель или адс-
кая энергия.
Первых двух я лишился, а третьей у меня никогда не было, и все-таки
мне не хватало трусости (а быть может, и мужества) без всякого сопротив-
ления отказаться от выбранной мной профессии. Кроме того, как я сказал
Пинкертону, хотя мои шансы преуспеть в качестве скульптора были невели-
ки, как делец я вообще не мог ни на что рассчитывать, поскольку не имел
к этому ни вкуса, ни способностей. Но в этом отношении Пинкертон ничем
не отличался от моего отца: он принялся уверять меня, что я говорю так
по неопытности, что всякий умный и образованный человек непременно пре-
успеет на этом поприще, что я наверняка унаследовал деловые качества мо-
его отца и что я получил все необходимые для этой карьеры знания в спе-
циальном колледже.
— Пинкертон, — отвечал я, — неужели ты не можешь пенять, что все вре-
мя, пока я пробыл там, я ничем не интересовался и ничему не научился?
Для меня все это было смертной мукой.
— Этого не может быть, — возражал он. — Не мог же ты находиться в са-
мой гуще подобной жизни и не почувствовать ее очарования. У тебя для
этого слишком поэтичная душа! Нет, Лауден, ты меня просто бесишь.
По-твоему, какая-нибудь вечерняя заря должна потрясать человека, но он
не почувствует интереса к месту, где идет борьба за богатство, где сос-
тояния наживаются и теряются за один день; по-твоему, он останется рав-
нодушным к карьере, которая требует, чтобы он изучил жизнь, как свои
пять пальцев, умел выискать самую маленькую щелку, чтобы запустить в нее
лапу и извлечь доллар, и стоял бы посреди всего этого вихря — одной но-
гой на банкротстве, а другой — на взятом взаймы долларе, — и загребал бы
деньги лопатой наперекор судьбе и счастью?
Этой биржевой романтике я противопоставлял романтику (она же доброде-
тель) искусства, напоминая ему о людях, упорно сохранявших верность му-
зам, несмотря на все тяготы, с которыми эта верность связана, начиная от
Милле и кончая нашими многочисленными приятелями и знакомыми, которые
избрали именно этот приятный горный путь по жизни и теперь мужественно
пробирались по скалам и колючим зарослям, без гроша в кармане, но полные
надежд.
— Тебе этого не понять, Пинкертон, — говорил я. — Ты думаешь о ре-
зультатах, ты хочешь получать выгоду от затраченных тобой усилий, вот
почему ты не станешь художником, доживи ты хоть до тысячи лет. Результа-
ты — это ерунда. Глаза художника обращены внутрь, его цель — внутреннее
настроение. Погляди на Ромни. Вот у кого душа художника. Он беден, как
церковная мышь, но предложи ему стать главнокомандующим или даже прези-
дентом Соединенных Штатов, и он откажется, — ты же знаешь, что он отка-
жется.
— Может быть, и откажется, — кричал в ответ Пинкертон, ероша волосы
обеими руками, — но я не понимаю, почему; я не понимаю, чего ему надо!
Наверное, я не могу подняться до подобных взглядов. Конечно, это потому,
что в юности я не получил образования. Однако, Лауден, с моей низменной
точки зрения это кажется мне глупым. Дело в том, — порой добавлял он с
улыбкой, — что на пустой желудок мне внутреннее настроение ни к чему, и
я убежден, что первый долг всякого человека — умереть богатым, если

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *