ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Потерпевшие кораблекрушение

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

вместить в себя длинный коридор, по которому я шел ночью. Однако самым
неправдоподобным было даже не это. Мне вспомнился прочитанный когдато
афоризм, гласивший, что все может оказаться не соответствующим себе,
кроме человеческой натуры. Дом может вырасти или расшириться — во всяком
случае, на взгляд хорошо пообедавшего человека. Океан может высохнуть,
скалы — рассыпаться в прах, звезды — попадать с небес, словно яблоки
осенью, и философ ничуть не удивится. Но встреча с молодой девушкой была
случаем иного порядка. В этом отношении от девушек толку мало; или, ска-
жем, мало толку применять к ним подобные правила; иначе говоря (можно и
так взглянуть на дело), они существа высшего толка. Я готов был принять
любую из этих точек зрения, так как все они приводили, в сущности, к од-
ному выводу, к которому я уже начал склоняться, когда мне в голову при-
шел еще один аргумент, окончательно его подтвердивший. Я помнил наш раз-
говор дословно — ну, так вот: я заговорил с ней по-английски, а не
по-французски, и она ответила мне на том же языке. Отсюда следовало, что
все ночное происшествие было сном, и катакомбы, и лестницы, и милосерд-
ная незнакомка.
Едва я успел прийти к этому заключению, как по осеннему саду пронесся
сильный порыв ветра, посыпался дождь сухих листьев и над моей головой с
громким чириканьем взвилась стайка воробьев. Этот приятный шум длился
всего несколько мгновений, но он успел вывести меня из рассеянной задум-
чивости, в которую я был погружен. Я быстро поднял голову и увидел перед
собой молодую девушку в коричневом жакете, которая держала в руках этюд-
ник. Рядом с ней шел юноша несколькими годами старше меня; под мышкой он
нес палитру. Их ноша, а также направление, в котором они шли, подсказали
мне, что они идут в музей, где девушка, несомненно, занимается копирова-
нием какой-нибудь картины. Представьте же себе мое изумление, когда я
узнал в ней мою вчерашнюю незнакомку! Если у меня и были сомнения, они
мгновенно рассеялись, когда — наши взгляды встретились и она, поняв, что
я узнал ее, и вспомнив, в каком наряде была она во время нашей встречи,
с легким смущением отвернулась и стала смотреть себе под ноги.
Я не помню, была ли она хорошенькой, или нет, но при нашей первой
встрече она проявила столько здравого смысла и такта, а я играл такую
жалкую роль, что теперь мне страшно захотелось показать себя в более вы-
годном свете. Ее спутник был, вероятнее всего, ее братом, а братья
склонны действовать без долгих размышлений, поскольку им еще в детские
годы приходится играть роль защитника и покровителя, и я решил, что вви-
ду этого мне следует немедленно принести свои извинения, тем самым пре-
дупредив возможность будущих осложнений.
Рассудив так, я приблизился ко входу в музей и едва успел занять под-
ходящую позицию, как оттуда вышел тот самый молодой человек, о котором я
думал. Так я столкнулся с третьим фактором, определившим мою судьбу, ибо
мой жизненный путь сложился под влиянием следующих трех элементов: моего
отца, капитолия штата Маскегон и моего друга Джима Пинкертона. Что же
касается молодой девушки, которая в ту минуту занимала все мои мысли, то
ее я с тех пор больше не видел и ничего о ней не слышал — вот великолеп-
ный пример игры в жмурки, которую мы зовем жизнью.

ГЛАВА III,
В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ МИСТЕР ПИНКЕРТОН

Незнакомец, как я уже говорил, был на несколько лет старше меня. Он
был хорошо сложен, обладал очень подвижным лицом и весьма дружелюбными
манерами, а глаза у него были серые, живые и быстрые.
— Простите, можно сказать вам два слова? — начал я.
— Мой дорогой сэр, — перебил он, — хотя я не знаю, о чем вы хотите
говорить, но готов выслушать хоть тысячу слов.
— Вы только что сопровождали молодую особу, по отношению к которой я
совершенно непреднамеренно был невежлив. Обратиться прямо к ней значило
бы снова поставить ее в неловкое положение, и поэтому я пользуюсь воз-
можностью принести свои нижайшие извинения человеку одного со мной пола,
ее другу и, может быть, — добавил я, поклонившись, — защитнику по крови.
— Вы мой соотечественник, в этом нет сомнения! — вскричал он. — Дока-
зательство тому — ваша деликатность по отношению к незнакомой вам женщи-
не. И она вполне заслуживает самого высокого уважения. Я был представлен
ей на званом чае у моих друзей и, встретившись с ней сегодня утром, ра-
зумеется, предложил помочь ей нести ее палитру. Мой дорогой сэр, могу ли
я узнать ваше имя?
Я был очень разочарован, узнав, что он совсем посторонний моей незна-
комке, и предпочел бы уйти, но не мог этого сделать, так как начал раз-
говор первым. Впрочем, этот молодой человек чем-то мне понравился.
— Меня зовут, — ответил я, — Лауден Додд. Я приехал сюда из Маскегона
учиться ваянию.
— Ваянию? — повторил он так, словно это показалось ему очень стран-
ным. — А меня зовут Джим Пинкертон. Очень рад с вами познакомиться.
— Пинкертон? — в свою очередь, удивился я. — Не вы ли Пинкертон «Гро-
за табуреток»?
Он подтвердил мою догадку с веселым мальчишеским смехом, и действи-
тельно любой житель Латинского квартала мог бы гордиться столь почетным
прозвищем.
Чтобы объяснить, откуда оно взялось, мне придется несколько отвлечься
и сообщить кое-какие сведения, касающиеся истории нравов XIX столетия;
такое отступление может быть интересным и само по себе. В те времена в
некоторых студиях новичков «крестили» самыми варварскими и гнусными спо-
собами. Но два происшествия, последовавшие одно за другим, помогли раз-
витию цивилизации, и (как это часто бывает) именно благодаря тому, что в
ход тоже были пущены самые варварские средства. Первое случилось вскоре
после появления в студии новичка-армянина. На голове его была феска, а в
кармане (о чем никто не знал) — кинжал. «Крестить» его начали в самом
обычном стиле и даже — изза головного убора жертвы — куда более буйно,
чем других. Сначала он переносил все с подзадоривающим терпением, но,
когда кто-то из студентов позволил себе действительно непростительную
грубость, выхватил свой кинжал и без всякого предупреждения всадил его в
бок шутнику. Рад сообщить, что последнему пришлось пролежать несколько
месяцев в кровати, прежде чем он смог снова приступить к занятиям. Свое
прозвище Пинкертон приобрел в результате второго происшествия. Однажды в

набитой народом студии трепещущий новичок подвергался особенно жестоким
и подленьким шуточкам. Вдруг высокий бледный юноша вскочил со своего та-
бурета и завопил: «А ну, англичане и американцы, разгоним эту лавочку!»
Англосаксы жестоки, но не любят подлости, и призыв встретил горячую под-
держку. Англичане и американцы схватили свои табуреты, и через минуту
окровавленные французы уже в беспорядке отступали к дверям, бросив оне-
мевшую от изумления жертву. В этой битве и американцы и англичане покры-
ли себя равной славой, но я горжусь тем, что зачинщиком был американец и
притом горячий патриот, которого как-то впоследствии на представлении
«L’oncle Sam» [8] пришлось оттеснить в глубь ложи и не подпускать к
барьеру, потому что он то и дело выкрикивал: «О моя родина, моя родина!»
А еще один американец (мой новый знакомый Пинкертон) больше всех отли-
чился во время сражения. Одним ударом он раскрошил свой табурет, и самый
грозный из его противников, отлетев в сторону, пробил спиной то, что на
нашем жаргоне именовалось «добросовестно обнаженной натурой». Говорят,
что обратившийся в паническое бегство воин так и выскочил на улицу, об-
рамленный разорванным холстом.
Нетрудно понять, сколько разговоров вызвало это событие в студенчес-
ком квартале и как я был рад встрече с моим прославленным соотечествен-
ником. В то же утро мне было суждено самому познакомиться с донкихотской
стороной его натуры. Мы проходили мимо мастерской одного молодого фран-
цузского художника, чьи картины я давно уже обещал посмотреть, и теперь,
в полном согласии с обычаями Латинского квартала, я пригласил Пинкертона
пойти к нему вместе со мной. В те времена среди моих товарищей попада-
лись крайне неприятные личности. Настоящие художники Парижа почти всегда
вызывали мое горячее восхищение и уважение, но добрая половина студентов
оставляла желать много лучшего — настолько, что я часто недоумевал, от-
куда берутся хорошие художники и куда деваются буяны-студенты. Подобная
же тайна окутывает промежуточные ступени медицинского образования и, на-
верное, не раз ставила в тупик даже самых ненаблюдательных людей. Во
всяком случае, субъект, к которому я привел Пинкертона, был одним из са-
мых мерзких пьяниц квартала. Он предложил нам полюбоваться огромным по-
лотном, на котором был изображен святой Стефан: мученик лежал в луже
крови на дне пересохшего водоема, а толпа иудеев в синих, зеленых и жел-
тых одеждах побивала его — судя по изображению — сдобными булочками. По-
ка мы смотрели на это творение, хозяин развлекал нас рассказом о недав-
нем эпизоде из собственной биографии, в котором он, как ему представля-
лось, играл героическую роль. Я принадлежу к тем американцам-космополи-
там, которые принимают мир (и на родине и за границей) таким, каков он
есть, и предпочитают оставаться зрителями, однако даже я слушал эту ис-
торию с плохо скрываемым отвращением, как вдруг почувствовал, что меня
отчаянно тянут за рукав.
— Он говорит, что спустил ее с лестницы? — спросил Пинкертон, побе-
лев, как святой Стефан.
— Да, — ответил я. — Свою любовницу, которая ему надоела. А потом
стал швырять в нее камнями. Возможно, именно это и подсказало ему сюжет
его картины. Он только что привел убедительнейший довод — она была так
стара, что годилась ему в матери.
Пинкертон издал странный звук, похожий на всхлипывание.
— Скажите ему, — пробормотал он, задыхаясь, — а то я не говорю
по-французски, хотя кое-что понимаю… Так скажите ему, что я сейчас
вздую его.
— Ради бога, воздержитесь! — вскричал я. — Они тут этого не понимают!
— И я попытался увести его.
— Ну, хотя бы скажите ему, что мы о нем думаем. Дайте я ему выскажу,
что о нем думает честный американец.
— Предоставьте это мне, — сказал я, выталкивая Пинкертона за дверь.
— Qu’est ce qu’il a? [9] — спросил студент.
— Monsieur se sent mal au coeur d’avoir trop regarder votre croute
[10], — ответил я и ретировался вслед за Пинкертоном.
— Что вы ему сказали? — осведомился тот.
— Единственное, что могло его задеть, — сообщил я.
После этой сцены, после той вольности, которую я позволил себе, вы-
толкнув моего спутника за дверь, после моего собственного не слишком
достойного ухода мне оставалось только предложить ему пообедать со мной.
Я забыл название ресторанчика, в который мы пошли, во всяком случае, он
находился где-то за Люксембургским дворцом, а позади него был сад, и мы
через несколько минут уже сидели там за столиком друг против друга и,
как водится в юности, обменивались сообщениями о своей жизни и вкусах.
Родители Пинкертона приехали в Штаты из Англии, где, как я понял, он
и родился, хотя у него была привычка об этом забывать. То ли он сам убе-
жал из дому, то ли его выгнал отец, не знаю, но, во всяком случае, когда
ему было двенадцать лет, он уже начал вести самостоятельную жизнь. Бро-
дячий фотограф подобрал его, словно яблоко-паданец, на обочине дороги в
Нью-Джерси. Маленький оборвыш понравился ему, он взял его себе в подруч-
ные, научил всему, что знал сам, то есть изготовлять фотографии и сомне-
ваться в священном писании, а затем умер в придорожной канаве где-то в
Огайо.
— Он был замечательным человеком, — говорил Пинкертон. — Видели бы вы
его, мистер Додд! Он был благообразен, как библейский патриарх!
После смерти своего покровителя мальчик унаследовал его фотографичес-
кие принадлежности и продолжал дело.
— Такая жизнь пришлась мне по душе, — рассказывал он. — Я побывал во
всех живописных уголках замечательного континента, наследниками которого
мы с вами родились. Видели бы вы мою коллекцию фотографий! Эх, жаль, что
у меня нет ее с собой! Я делал эти снимки для себя на память, и на них
запечатлены и самые величественные и самые чарующие явления природы.
Бродя по Западным штатам и территориям и занимаясь фотографией, он
читал все книги, которые попадались ему под руку, — хорошие, плохие и
средние, увлекательные и скучные, начиная от романов Сильвена Кобба и
кончая «Началами» Эвклида, причем, к моему величайшему изумлению, выяс-
нилось, что и того и другого автора он умудрился прочесть от корки до
корки. Наделенный большой наблюдательностью и отличной памятью, подрос-
ток собирал сведения о людях, промышленности, природе и накапливал у се-
бя в голове массу отвлеченных знаний и благородных представлений, кото-
рые в простоте душевной считал естественными и обязательными для всякого
истинного американца. Быть честным, быть патриотом, обеими руками с оди-
наковым жаром загребать культуру и деньги — вот каковы были его принци-
пы. Позже (разумеется, не при первой нашей встрече) я иногда спрашивал
его, зачем это ему нужно. «Чтобы создать национальный тип! — заявлял он
с горячностью. — Это наша общая обязанность, мы все должны стремиться к
осуществлению американского типа! Лауден, это единственная надежда чело-
вечества. Если мы потерпим неудачу, как все эти старые феодальные монар-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *