ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Потерпевшие кораблекрушение

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

Когда я это услышал, сердце мое забилось от радости, но тут же меня
снова охватило уныние. Ведь, как мне казалось, куда легче было тут же,
не сходя с места, написать картину не хуже Мейсонье, чем заработать де-
сять тысяч долларов на нашей академической бирже. Не мот я также не по-
дивиться столь странному способу проверки, есть ли у человека талант ху-
дожника. Я даже осмелился выразить свое недоумение вслух.
— Ты забываешь, мой милый, — сказал отец с глубоким вздохом, — что я
могу судить только об одном, но не о другом. Будь у тебя даже гений са-
мого Бьерстадта, я бы этого не заметил.
— А кроме того, — продолжал я, — это не совсем справедливо. Другим
студентам помогают их родные: присылают им телеграммы с указаниями. Вот,
например, Джим Костелло, он и шага не сделает, пока отец из Нью-Йорка не
подскажет ему, как поступить. А кроме того, как ты не понимаешь — ведь
если кто-то наживается, значит, кому-то нужно разоряться.
— Я буду держать тебя в курсе выгодных сделок, — вскричал мой отец,
просияв. — Я не знал, что это разрешается вашими правилами. Я буду посы-
лать тебе телеграммы, зашифрованные нашим коммерческим шифром, и мы уст-
роим нечто вроде фирмы «Лауден Додд и сын», а? — Он похлопал меня по
плечу, а затем повторил с нежной улыбкой: — «Додд и сын», «Додд и сын».
Раз мой отец обещал давать мне советы, а коммерческая академия стано-
вилась преддверием Парижа, я мог с надеждой взирать на будущее. К тому
же мысль о нашей «фирме» доставила моему старичку такое удовольствие,
что он сразу ободрился. И вот после грустной встречи на вокзале мы сели
ужинать, весело улыбаясь и в самом праздничном настроении.
А теперь я должен ввести в мое повествование нового героя, который,
не сказав ни слова и даже пальцем не пошевелив, определил всю мою
дальнейшую судьбу. Вам приходилось бывать в Штатах, и, возможно, вы ви-
дели его золоченую, хитро каннелированную голову, сверкающую над де-
ревьями посреди обширной равнины, ибо этот новый герой был не что иное,
как капитолий штата Маскегон, тогда еще только находившийся в проекте.
Мой отец приветствовал его постройку из патриотических чувств, к которым
в равной мере примешивалась деловая алчность, — и то и другое было со-
вершенно искренним. Он был членом всех комитетов, связанных с этой пост-
ройкой, он пожертвовал на нее значительную сумму, и он подготавливал
свое участие во всех связанных с ней подрядах. На конкурс было прислано
много проектов. Когда я приехал из академии, мой отец был занят их расс-
мотрением, и они так его заинтересовали, что в первый же вечер после мо-
его приезда он обратился ко мне за советом. Вот наконец был предмет, ко-
торым я мог заняться с искренним удовольствием! Правда, я ничего не
смыслил в архитектуре, но, во всяком случае, это было искусство, а я в
любом искусстве предпочитал классические образцы и, кроме того, был го-
тов ради него на любые труды — способность, которую какой-то прославлен-
ный идиот объявил равнозначной гению. Я тут же с головой ушел в работу:
ознакомился со всеми проектами, оценил их недостатки и достоинства, про-
чел множество книг по архитектуре, овладел теорией деформации, изучил
текущие цены на строительные материалы и, короче говоря, оказался нас-
только хорошим «натаскивателем», что, когда началось рассмотрение проек-
тов, Додд Голова Что Надо заслужил свежие лавры. Его доводы убедили
всех, его выбор был единодушно одобрен комитетом, а я мог втихомолку
торжествовать, зная, что и аргументы и выбор принадлежали мне и только
мне. Когда в принятый проект вносились некоторые дополнения и изменения,
моя роль оказалась еще более значительной, ибо я составил эскиз и сделал
модель каминных решеток для служебных помещений. Энергия и способности,
которые я при этом проявил, привели моего отца в полный восторг, а кроме
того, хотя мне самому, пожалуй, не следовало бы говорить об этом, именно
благодаря моим усилиям капитолий моего родного штата украшает, а не бе-
зобразит его.
В общем, когда я вернулся в Коммерческую академию, настроение у меня
было очень бодрое, и мои первые биржевые операции увенчались блестящим
успехом. Отец постоянно присылал мне письма и телеграммы. «Ты должен сам
решить, как поступить, Лауден, — не уставал повторять он. — Я сообщаю
тебе только цифры, но любую свою спекуляцию ты предпринимаешь на свой
страх и риск, и все, что ты заработаешь, ты заработаешь благодаря
собственной смелости и инициативе». Однако, несмотря на это, всегда было
легко угадать, чего он от меня ждет, и я всегда спешил оправдать его
ожидания. Через месяц у меня уже было около восемнадцати тысяч долларов
в «академической валюте». И тут я пал жертвой одного из пороков этой
системы. Как я уже упоминал, за «академическую валюту» можно было полу-
чить один процент ее номинальной стоимости в денежных знаках Соединенных
Штатов. Разорившиеся биржевые игроки постоянно продавали свою одежду,
книги, банджо и запонки, чтобы покрыть дефицит, а нажившиеся, наоборот,
не устояв перед соблазном, превращали часть своих «прибылей» в настоящие
доллары для оплаты каких-нибудь реальных удовольствий. А мне понадоби-
лось тридцать долларов, чтобы приобрести принадлежности для занятий жи-
вописью: я постоянно уходил в лес писать этюды, и, поскольку мои карман-
ные деньги были израсходованы, в один злосчастный день я реализовал три
тысячи в «академической валюте», чтобы купить себе палитру, — благодаря
советам моего отца я уже начал смотреть на биржу как на место, где
деньги сами плывут тебе в руки.
Палитра прибыла в среду, и я вознесся на седьмое небо. В это время
мой отец (сказать «я» значило бы отступить от истины) пытался устроить
«двойной опцион» на пшенице между Чикаго и Нью-Йорком — как вам извест-
но, спекуляции такого рода считаются одними из самых рискованных на шах-
матной доске финансов. В четверг удача повернулась к нему спиной, и к
вечеру моя фамилия второй раз красовалась на доске в списке банкротов.
Это был тяжелый удар. Надо сказать, что моему отцу в любом случае было
бы нелегко его перенести, потому что, как бы ни мучили человека промахи
его сына, его собственные промахи мучают его гораздо сильнее. Однако в
горькой чаше нашей неудачи была, кроме того, капля смертельного яда:
отец превосходно знал состояние моих финансов и заметил недостачу трех
тысяч «академических долларов», а это, с его точки зрения, означало, что
я украл тридцать настоящих долларов. Пожалуй, такое суждение было слиш-
ком строгим, но некоторые основания для него были, а мой отец, хотя его
биржевая деятельность, на мой взгляд, по самой своей сути исключала
честность, был необыкновенно щепетилен во всех сопутствующих ей мелочах.
Я получил от него только одно печальное, обиженное и ласковое письмо, и
больше до конца семестра он мне не писал, так что все это горькое время,

трудясь в качестве писца, продавая одежду и этюды, чтобы добыть средства
на очередную безнадежную спекуляцию, и с тоской стараясь забыть свою
мечту о Париже, я был лишен его поддержки и советов.
Однако все это время он, по-видимому, постоянно думал о своем сыне и
о том, что с ним дальше делать. Полагаю, он пришел в настоящий ужас от
моей беспринципности — именно так он оценивал мой поступок — и старался
изыскать способ, как в дальнейшем оградить меня от искушений. С другой
стороны, архитектор, строивший капитолии, похвально отозвался о моих ре-
шетках, и, пока отец колебался, не зная, на что решиться, вмешалась
судьба, и Маскегонский капитолии определил мою дальнейшую жизнь.
— Лауден, — сказал мне отец, встретив меня на вокзале сияющей улыб-
кой, — если ты поедешь в Париж, сколько времени тебе понадобится, чтобы
сделаться опытным скульптором?
— Я не понимаю, отец, что ты имеешь в виду? — вскричал я. — Что зна-
чит «опытным»?
— Это значит — скульптором, которому можно доверить самые сложные за-
казы, — ответил он. — Ну, например, обнаженную натуру, а также патриоти-
ческий и эмблематический стили.
— На это может потребоваться три года, — ответил я.
— И ты считаешь, что этому можно научиться только в Париже? — спросил
он. — Ведь и у нас тут есть всякие возможности, и, говорят, этот Прод-
жерс очень искусный скульптор, хотя он, наверное, слишком важный, чтобы
давать уроки.
— Кроме Парижа, этому нельзя научиться нигде, — заверил его я.
— Да, — признал он, — мне и самому кажется, что так будет гораздо
звучнее: «Молодой уроженец нашего штата, сын одного из наших видных
граждан, обучавшийся у самых опытных мастеров Парижа!»
— Но, папочка, я ничего не понимаю, — перебил я. — Я ведь никогда не
думал о том, чтобы стать скульптором.
— Дело вот в чем, — объяснил он. — Я взял подряд на снабжение нашего
капитолия скульптурами. Сперва я смотрел на это как на коммерческую
сделку, а потом мне пришло в голову, что лучше превратить ее в семейное
предприятие. Это придется тебе по вкусу, можно заработать большие деньги
и проявить патриотизм. Если ты согласен, то поезжай в Париж и возвращай-
ся через три года украшать капитолии своего родного штата. Пред тобой
открываются блестящие возможности, Лауден. И вот еще что: к каждому за-
работанному тобой доллару я добавлю один от себя. Но чем скорее ты уе-
дешь и чем старательнее будешь учиться, тем будет лучше, так как, если
первые статуи не придутся по вкусу гражданам Маскегона, выйдут большие
неприятности.

ГЛАВА II
РУССИЛЬОНСКОЕ ВИНО

Родители моей матери были шотландцы, и решено было, что по дороге в
Париж я заеду навестить моего дядю Эдама Лаудена, удалившегося от дел
бакалейщика, который проживал в Эдинбурге. Дядя говорил со мной очень
сдержанно и очень иронично; кормил он меня великолепно, отвел мне чудес-
ную комнату, но, казалось, возмещал себе все эти расходы до последнего
гроша тем, что втайне надо мной потешался, отчего очки его то и дело
насмешливо поблескивали, а уголки рта начинали лукаво подергиваться. Все
это плохо скрываемое веселье, насколько я мог понять, объяснялось только
тем фактом, что я американец. «Та-а-ак! — начинал он разговор, затягивая
это слово до бесконечности. — В вашей стране вы, наверное, делаете это
по-другому». И все мои многочисленные двоюродные братья и сестры прини-
мались весело хихикать. Вероятно, именно такого рода отношение и породи-
ло то, что называется американской любовью к розыгрышам. Во всяком слу-
чае, я не выдержал и сообщил, что мои друзья летом ходят нагишом, а вто-
рая методистско-епископальная церковь в Маскегоне украшена скальпами.
Однако не могу сказать, чтобы подобные взлеты моей фантазии вызывали
особенное изумление: их принимали почти так же, как сообщение о том, что
мой отец принадлежит к республиканской партии, а в каждом штате есть
своя столица, Вот если бы я рассказал им сущую правду — что мой отец
вносил ежегодно высокую плату за то, чтобы меня обучали в заведении, по
сути своей ничем не отличавшемся от игорного притона, — хихиканье и нас-
мешливые улыбки моих родственников имели бы куда больше оснований.
Не могу отрицать, что порой меня охватывало непреодолимое желание
угостить дядю Эдама хорошим тумаком, и надо сказать, что в конце концов
дело, наверное, тем бы и кончилось, если бы в мою честь не был устроен
званый обед. Во время него я, к большому моему удивлению и радости, убе-
дился, что невежливость, с которой я столкнулся, не выходит за границы
тесного семейного круга и может даже считаться проявлением родственной
нежности. Гостям меня представляли со всяческим уважением, а то, что го-
ворилось «о моем американском зяте, муже бедняжки Дженни, Джеймсе К.
Додде, известном маскегонском миллионере», вполне могло исполнить гор-
достью сердце любящего сына.
Сначала моим проводником по городу был назначен дряхлый клерк моего
деда, приятный, робкий человечек, питавший большую склонность к виски. В
компании этого безобидного, но отнюдь не аристократического спутника я
осмотрел «трон Артура» и Колтон-Хилл, послушал, как играет оркестр в са-
ду на Принсис-стрит, поглядел на исторические реликвии и на кровь Риччио
в величественном замке на утесе и влюбился и в этот замок, и в бесчис-
ленные колокольни, и в красивые здания, и в широкие проспекты, и в
узенькие, кишащие народом улочки старинного города, где мои предки жили
и умирали в те дни, когда никто еще не слыхал о Христофоре Колумбе.
Однако куда больше меня интересовала реликвия совсем иного рода, а
именно: мой дед Александр Лауден. В свое время этот почтенный старец был
простым каменщиком и, как мне кажется, сумел разбогатеть исключительно
благодаря практической сметке, а не каким-то особым достоинствам. Его
внешность, речь и манеры недвусмысленно указывали на его скромное прош-
лое, что было источником вечных мучений для дяди Эдама. Под его ногтями,
несмотря на тщательный надзор, постоянно появлялся траур, одежда висела
на нем мешком, как праздничный костюм на поденщике, речь его была прос-
тонародной, и даже в лучшие свои минуты, когда он соглашался хранить
молчание, самое его присутствие в уголке гостиной, его обветренное мор-
щинистое лицо, его редкие волосы, его мозолистые руки и веселая лукавая
усмешка безжалостно выдавали тот неприятный факт, что семья наша «вышла
из низов». Как бы ни жеманилась моя тетушка, как бы ни задирали нос мои
кузены и кузины, ничто не могло противостоять весомой физической ре-
альности — старику каменщику, сидящему в уголке у камина.
То, что я американец, давало мне одно преимущество: мне и в голову не
приходило стыдиться деда, и старик не преминул это заметить. Он с

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *