ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Потерпевшие кораблекрушение

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Роберт Луис Стивенсон: Потерпевшие кораблекрушение

ли среди пассажиров «Лондона Додда». Решив, что имена почти сходятся, я
предъявил свои права на телеграмму. Она была от Пинкертона: «Какого чис-
ла ты приезжаешь, страшно важно». Я послал ему депешу с указанием дня и
часа и в Огдене получил ответ: «Отлично. Испытываю неимоверное облегче-
ние. Встречу тебя в Сакраменто». В Париже я придумал тайное прозвище
Пинкертону — в минуты горечи я называл его «Неукротимым», и именно это
слово прошептали теперь мои губы. Какую авантюру затеял он теперь? Какую
чашу испытаний готовило мое доброжелательное чудовище своему Франкенш-
тейну? В какой лабиринт событий попаду я, оказавшись на тихоокеанском
побережье? Мое доверие к Пинкертону было абсолютным, мое недоверие к не-
му — непоколебимым. Я знал, что намерения его всегда были наилучшими, но
не сомневался, что поступит он, с моей точки зрения, обязательно не так,
как надо.
Полагаю, что эти смутные опасения окрасили в мрачные тона и без того
угрюмые пейзажи за окнами вагона, где хмурились Небраска, Вайоминг, Юта,
Невада, словно желая прогнать меня обратно на мою вторую родину, в Ла-
тинский квартал. Но, когда Скалистые горы остались позади и поезд, так
долго пыхтевший на крутых подъемах, понесся вниз по склону, когда я уви-
дел плодороднейшую область, простирающуюся от лесов и голубых гор до
океана, увидел необозримые поля волнующейся кукурузы, рощи, чуть колыши-
мые летним ветерком, деревенских мальчишек, осаждающих поезд, предлагая
инжир и персики, мое настроение сразу поднялось. Забота спала с моих
плеч, и когда в толпе на перроне в Сакраменто я увидел моего Пинкертона,
то, забыв все, кинулся к нему — к самому верному из друзей.
— Лауден! — закричал он. — Как я по тебе стосковался! И ты приехал
как раз вовремя. Тебя здесь знают и ждут. Я уже устроил тебе рекламу, и
завтра вечером ты читаешь лекцию «Жизнь парижского студента: его занятия
и развлечения». Тысяча двести билетов разошлись все до единого… Но как
же ты исхудал! Нука, хлебни вот этого. — И он извлек из кармана бутылку
с удивительнейшей этикеткой: «Пинкертоновский коньяк Золотого Штата,
тринадцать звездочек, лицензированный».
— Господи! — воскликнул я, закашлявшись после глотка этой огненной
жидкости. — А что означает «лицензированный»?
— Да неужели ты этого не знаешь, Лауден? — удивился Пинкертон. — От-
личное выражение, которое можно увидеть на любом старинном кабачке.
— Но, если не ошибаюсь, там оно означает совсем другое и относится к
заведению, а не к продаваемым в нем напиткам.
— Возможно, — ответил Джим, нимало не смущаясь. — Однако это слово
очень эффектно и дало ход напитку — он теперь расходится ящиками. Кста-
ти, надеюсь, ты не рассердишься: в связи с лекцией я расклеил по всему
Сан-Франциско твои портреты с подписью: «Лауден Додд, американо-парижс-
кий скульптор». Вот образец афишки для раздачи на улицах, а стенные афи-
ши точно такие же, только набраны крупным шрифтом, синим и красным.
Я взглянул на афишку, и у меня потемнело в глазах. Слова были беспо-
лезны. Как я мог растолковать Пинкертону, насколько ужасно это сочетание
«американопарижский», когда он не замедлил указать мне на него и объяс-
нить:
— Очень удачное выражение — сразу раскрывает обе стороны вопроса. Я
хотел, чтобы лекция отвечала именно такому требованию.
Даже когда мы добрались до Сан-Франциско, и я, не выдержав зрелища
расскленных повсюду изображений моей физиономии, разразился потоком не-
годующих слов, Пинкертон не понял, чем я недоволен.
— Если бы я только знал, что ты не любишь красных букв! — был
единственный вывод, который он сделал из моей речи. — Ты совершенно
прав: четкая черная печать гораздо предпочтительнее и сильнее бросается
в глаза. Вот с портретом ты меня огорчил — признаюсь, я думал, он полу-
чился очень удачно. Честное слово, мне страшно неприятно, что все так
вышло, мой дорогой. Теперь я понимаю, ты, конечно, имел право ожидать
совсем другого. Но ведь я старался сделать как лучше, Лауден, и все ре-
портеры в восторге.
Тут я перешел к самому главному:
— Послушай, Пинкертон, из всех твоих сумасшедших выдумок эта лекция —
самая сумасшедшая. Как я успею подготовить ее за тридцать часов?
— Все сделано, Лауден, — ответил он с торжеством, — лекция готова.
Она лежит уже отпечатанная в ящике моего письменного стола. Я пригласил
для этого самого талантливого литератора Сан-Франциско — Гарри Миллера,
лучшего репортера города.
И он, не слушая моих робких возражений, продолжал болтать, описывая
мне свои сложные деловые предприятия, перечислял своих новых знакомых,
то и дело сожалея, что не может тут же на месте представить мне како-
го-нибудь «чудеснейшего парня, первоклассного дельца», а у меня при од-
ной мысли об этом знакомстве по спине пробегала дрожь.
Ну, со воем этим я должен был смириться: смириться с Пинкертоном,
смириться с портретом, смириться с заранее напечатанной лекцией. Мне,
правда, удалось вырвать у него обещание никогда в дальнейшем не давать
от моего имени обязательств, не поставив меня об этом в известность. Но
я тут же раскаялся в своем требовании, заметив, как удивило и обескура-
жило оно Неукротимого, и побрел без жалоб за его триумфальной колесни-
цей. Я назвал его «Неукротимым». Вернее было бы сказать «Неотразимый».
Но все это и в сравнение не шло с тем, что я испытал, просмотрев лек-
цию Гарри Миллера. Он оказался большим остряком, питал пристрастие к
несколько вольным шуткам, которые вызывали у меня тошноту, и вместе с
тем, описывая гризеток и голодающих гениев, впадал в слащавый или даже
мелодраматический тон. Я понял, что материалом ему служила моя переписка
с Пинкертоном, ибо иногда натыкался на описание своих собственных прик-
лючений, только искаженных до неузнаваемости, а также своих мыслей и
чувств, но в таком преувеличенном изложении, что мне оставалось только
краснеть. Надо отдать Гарри Миллеру справедливость, он действительно об-
ладал своеобразным талантом, чтобы не сказать гением — все попытки уме-
рить его тон оказались бесплодными, он был неизгладим. Более того, у
этого чудовища был определенный ярко выраженный стиль — или отсутствие
стиля, — так что любая моя вставка отчаянно дисгармонировала со всем ос-
тальным и обедняла (если только это было возможно) общий эффект.
За час до лекции я пообедал в ресторанчике «Пудель» со своим агентом
— так было угодно Пинкертону величать себя. Оттуда он, как быка на бой-
ню, повел меня в зал, где я оказался лицом к лицу со всем СанФранциско,
и притом в полном одиночестве, если не считать стола, стакан с водой и

отпечатанной на машинке рукописи, творцом которой был Гарри Миллер и
немножко я. Я начал читать ее вслух — у меня не было ни времени, ни же-
лания выучивать всю эту чепуху наизусть. Читал я торопливо, монотонно,
всем своим видом показывая, как мне стыдно. Порой, когда я встречался
взглядом с чьими-нибудь умными глазами или вдруг натыкался на особо соч-
ный образчик миллеровского остроумия, я запинался и некоторое время
что-то бормотал еле слышным голосом. Слушатели зевали, ерзали, шепта-
лись, ворчали и наконец принялись выкрикивать: «Громче! Ничего не слыш-
но!» Я начал пропускать страницы и, плохо зная материал, почти каждый
раз оказывался в середине фразы, не имевшей ничего общего с предыдущей.
Но эти неувязки ни у кого не вызывали смеха, что показалось мне весьма
зловещим знаком. По правде сказать, я начинал бояться худшего и почти не
сомневался, что мне вскоре будет нанесено оскорбление действием, когда
вдруг ощутил, насколько все это смешно. Я чуть было не расхохотался, и,
когда мне опять крикнули, чтобы я читал громче, я в первый раз улыбнулся
своим слушателям.
— Отлично, — сказал я. — Я попробую читать громче, хотя, по-моему,
никому не хочется меня слушать, что, впрочем, и неудивительно.
После чего и аудитория и лектор принялись хохотать и хохотали до
слез. Моя импровизированная острота была вознаграждена громовыми и про-
должительными аплодисментами. Затем, пропустив три страницы, я весело
заметил:
— Вот видите, я пропускаю все, что возможно.
После чего уважение ко мне зрителей чрезвычайно возросло, и, когда я
наконец сошел с эстрады, мне вслед смеялись, стучали ногами, кричали и
махали шляпами.
Пинкертон сидел за кулисами и что-то лихорадочно записывал в свой
блокнот. Едва увидев меня, он вскочил на ноги, и я с удивлением заметил,
что по его щекам текут слезы.
— Мой дорогой! — вскричал он. — Я себе этого никогда не прощу, и ты
меня не простишь! Ну, да ладно. Я же хотел, как лучше. А с каким мужест-
вом и благородством ты довел ее до конца! Я ведь боялся, что нам придет-
ся вернуть деньги.
— Так было бы честнее всего, — ответил я.
Тут к нам подошли репортеры во главе с Гарри Миллером, и я не без
изумления обнаружил, что, в общем, все они люди очень приятные, и даже
Гарри Миллер как будто человек вполне порядочный. Я потребовал устриц и
шампанского (лекция принесла нам солидную сумму) и, поскольку мое нерв-
ное напряжение требовало разрядки, принялся шутить, да так, что все они
непрерывно хохотали. С необычайным подъемом я описывал свое бдение над
литературными трудами Гарри Миллера и гамму чувств, которые я испытал на
эстраде. Мои сотрапезники наперебой клялись, что я душа общества и царь
всех лекторов, и — столь удивительна сила печати — если бы вы прочли от-
четы о моей лекции, появившиеся на следующий день в газетах, то вообра-
зили бы, что она прошла удивительно удачно.
Вечером, возвращаясь домой, я был в превосходном настроении, но приу-
нывший Пинкертон огорчался за двоих.
— Ах, Лауден, — сказал он, — я никогда себе этого не прощу! Сообра-
зив, что мысль об этой лекции тебе неприятна, я должен был бы прочесть
ее сам.

ГЛАВА VII
ДЕЛА ИДУТ ПОЛНЫМ ХОДОМ

Телесная пища глупца и мудреца, слона и воробышка не так уж различна
— одни и те же химические элементы, лишь облеченные в различную форму,
поддерживают жизнь всех обитателей земли. Немного понаблюдав Пинкертона
в его новой обстановке, я убедился, что это правило применимо и к тем
мыслительным процессам, с помощью которых мы извлекаем из жизни радость.
Начитавшийся Майн Рида мальчуган, сжимая в руках игрушечное ружье, кра-
дется по воображаемым лесам — и точно так же Пинкертон, шествуя по Кир-
ни-стрит в свою контору, чувствовал, что жизнь его полна жгучего интере-
са, а случайная встреча с миллионером преисполняла его счастьем на дол-
гие часы. Его романтикой была реальность, он гордился своим занятием, он
наслаждался деловой жизнью. Представьте себе, что кто-нибудь наткнулся у
Коромандельского берега на затонувший галион и, пока его шхуна лежит в
дрейфе, отмеряет под грохот прибоя золотые слитки ведрами при свете го-
рящих обломков; но, хотя этот человек, несомненно, окажется владельцем
неизмеримо большего богатства, ему не испытать и половины того романти-
ческого волнения, с которым Пинкертон подводил в пустой конторе свой
еженедельный баланс. Каждый нажитый доллар был словно сокровище, извле-
ченное из таинственной морской пучины, каждая сделка — словно прыжок ис-
кателя жемчуга в волны, а когда Пинкертон предпринимал биржевые опера-
ции, он с восторгом чувствовал, что сотрясает самые столпы современной
жизни, что в самых дальних странах люди, словно по боевому кличу, прини-
маются за дело, а золото в сейфах миллионеров содрогается.
Я так никогда толком и не узнал полного размаха его деятельности, од-
нако было пять совершенно не связанных между собой предприятий, о кото-
рых он постоянно говорил и которыми страшно гордился. «Коньяк Золотого
Штата, тринадцать звездочек, лицензированный» (весьма ядовитый напиток)
занимал в его мыслях весьма большое место и расхваливался в весьма крас-
норечивой, хотя и не слишком правдивой брошюре «Зачем пить французский
коньяк? Обращение к умным людям». Он держал рекламную контору — давал
советы, составлял проспекты и служил посредником между владельцами ти-
пографий и людьми неопытными или малоизобретательными. Тупой галантерей-
щик приходил к нему набраться идей, разбитной театральный агент являлся
за сведениями о местных условиях, и все до одного его клиенты уходили,
унося с собой экземпляр его брошюры «Как, когда и где, или руководство
по рекламе». Каждую субботу он зафрахтовывал буксирный пароходик и выво-
зил желающих на взморье, снабжая их удочками и приманкой для шестичасо-
вого ужения за пять долларов с головы. Мне рассказывали, что кое-кто из
его пассажиров (без сомнения, умелые рыболовы) еще наживались на этой
сделке. Иногда он покупал потерпевшие крушение или назначенные на слом
суда, которые затем (уж не знаю как) вновь оказывались на плаву, сменяя
только названия, и продолжали бороздить океан под флагами Боливии или
Никарагуа. И, наконец, имелась некая сельскохозяйственная машина, блис-
тавшая малиновой и синей краской и, как считалось, «восполнявшая давно
ощущавшийся пробел», — Пинкертону принадлежала десятая часть патента.
Таковы были его основные и официальные предприятия, «а помимо них»
(его собственное выражение), он занимался самой разнообразной и весьма
таинственной деятельностью. Ни один доллар, находившийся в его владении,
не лежал спокойно — он жонглировал ими, словно клоун апельсинами. Мои

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *