 |
 |
Олалла
Автор "Роберт Луис Стивенсон"
Размер 91812 Байт
Страница 1 из 7
|
 |
Стивенсон Роберт Луис
ОЛАЛЛА
- Ну вот, - сказал доктор. - Мое дело сделано, и могу не без гордости
сказать, что сделано хорошо. Остается только отправить вас куда-нибудь
из этого сырого, гиблого места, чтобы вы пожили месяца два на свежем
воздухе и со спокойной душой. Последнее зависит от вас. Что касается
первого, то в этом, кажется, я могу вам помочь. Все вышло случайно. На
днях ко мне заглянул священник одного сельского прихода; а так как мы с
ним давние приятели, хотя и противоположных профессий, то он обратился
ко мне с просьбой, не могу ли я помочь одной семье из его прихода. Это
знатное семейство, но вы чужестранец и вряд ли знаете наши аристократи-
ческие имена, так что я скажу только, что когда-то это был богатый и
славный род. Теперь же потомки его находятся на грани нищеты. Все их
владения составляет родовой замок и несколько лиг скалистой пустоши, где
и коза не прокормится. Но замок старинной красивой постройки, он стоит
высоко в горах, и место там очень здоровое. Я тотчас подумал о вас и
сказал ему, что у меня есть офицер, оправляющийся от ран, которые он по-
лучил, сражаясь за благородное дело, так не пустят ли они его к себе.
Лицо священника, как я и предполагал злорадно, потемнело. "Нет, - сказал
он, - об этом не может быть речи". "Тогда пусть голодают, - ответил я, -
терпеть не могу спесивых оборванцев благородных кровей". С тем мы и
расстались, не очень довольные друг другом; вчера, к моему удивлению,
падре вдруг возвращается и говорит, что дело оказалось не таким трудным,
как он предполагал. Словом, эти гордецы спрятали гордость в карман, ког-
да он все-таки рискнул заговорить о моем предложении. Я обо всем догово-
рился и снял для вас в самом замке комнату - теперь дело за вами. Горный
воздух обновит вашу кровь, а тишина и покой тех мест стоят всех лекарств
мира.
- Доктор, - ответил я, - вы с первых минут нашего знакомства мой ан-
гел-хранитель, и ваш совет равен для меня приказанию. Прошу вас только
рассказать подробнее о семье, в которой мне предстоит жить.
- Я и хочу, - продолжал доктор. - Тут, видите ли, есть одно щекотли-
вое обстоятельство. Эти бедняки, как я уже сказал, очень высокого проис-
хождения, и гордость их доходит порой до самого непомерного чванства,
для которого сейчас нет, конечно, никакого основания. Вот уже несколько
поколений этой семьи живут как бы в вакууме: богатые аристократические
семьи недосягаемы для них, а бедные люди - слишком низкая компания; и
даже теперь, когда нужда заставляет их открыть двери родового замка для
постояльца, они не могут сделать этого, не оговорив одного обидного ус-
ловия: постоялец должен держаться на почтительном расстоянии. Вас будут
обслуживать, как полагается, но никаких попыток к сближению.
Не стану отрицать, самолюбие мое было задето, но, видно, именно поэ-
тому мне очень захотелось поехать - я был уверен, что если захочу, то
сумею расположить к себе этих гордецов.
- Ничего обидного не вижу в этом условии, - ответил я доктору. - Я
понимаю их чувства, даже разделяю их.
- Правда, они вас не видели, - продолжал доктор учтиво. - Если бы они
знали, что вы самый приятный и красивый из всех англичан, какие бывали у
нас (в Англии, я слыхал, красивые мужчины не редкость, а вот приятных не
так много), то они отнеслись бы к вам более любезно. Но поскольку вы так
спокойно приняли их каприз, тем лучше. Что до меня, то мне кажется их
требование оскорбительным. Впрочем, в конечном счете вы окажетесь в вы-
игрыше - семейство вряд ли представило бы для вас интерес. Их всего трое
- мать, сын и дочь. Старуха, говорят, полоумная, сын - деревенский дура-
чок, дочь - простая девушка, о которой очень высокого мнения духовник,
из чего можно заключить, что, по всей вероятности, - тут доктор улыбнул-
ся, - красотой она не блещет. Как видите, ничего соблазнительного для
такого блестящего офицера, как вы.
- Однако, вы говорите, они очень высокого происхождения, - заметил я.
- Это не совсем точно, - возразил доктор. - Мать - да. Дети - нет.
Мать - последний потомок очень знатного рода, обедневшего и захудалого.
Отец ее был не только беден, он был поврежден в рассудке. Дочь росла бе-
зо всякого присмотра. Когда отец умер, не оставив ей ровным счетом ниче-
го, ей еще воли прибавилось, пока она вдруг не вышла замуж - бог знает
за кого - не то за погонщика мулов, не то за контрабандиста, ходила мол-
ва, будто церковным браком они не сочетались и что Фелип и Олалла - не-
законнорожденные. Как бы там ни было, союз этот окончился трагически.
Жили они замкнуто, да к тому же тогда у нас было очень неспокойно, так
что истинная причина смерти супруга известна только одному священнику, а
может, и ему неизвестна.
- Я начинаю подумывать, что меня ждут необычайные приключения.
- Я бы на вашем месте умерил свою фантазию, - ответил доктор, - Бо-
юсь, что вас ждет самое прозаическое существование. Я видел Фелипа. Что
можно о нем сказать? Хитрый, неотесанный деревенский парень, и к тому
же, я думаю, немного тронутый. Остальная семья, наверное, под стать ему.
Нет, нет, сеньор капитан, я вам советую поискать приятелей среди наших
величественных гор! В них-то, если, конечно, вы любитель природы, вы не
разочаруетесь, могу вам смело обещать.
На следующий день Фелип заехал за мной в грубой деревенской повозке,
запряженной мулом; а около полудня, распрощавшись с доктором, хозяином
гостиницы и другими добрыми людьми, которые ухаживали за мной во время
моей болезни, я покинул город через восточные ворота, и скоро повозка
наша затряслась по горной дороге. Я так долго был затворником, с тех пор
как меня оставили здесь почти в безнадежном состоянии, что радовался да-
же запаху земли. Местность, по которой мы ехали, была дика и скалиста;
горы местами заросли лесом. Пробковый дуб чередовался с огромными ис-
панскими каштанами, там и здесь по каменистому ложу неслись вниз горные
речки. Сияло солнце, веял прохладный ветерок; мы проехали уже несколько
миль и оставленный позади город стал казаться незначительным бугорком на
равнине, когда внимание мое привлек, наконец, мой возница. Это был невы-
сокий, но хорошо сложенный деревенский парень с простоватым выражением
лица - точь-в-точь как его описывал доктор: очень подвижный и живой, как
ртуть, но абсолютно невоспитанный - таково было мое первое впечатление
(для многих оно так и оставалось неизменным). Помня о поставленном мне
условии, я немного удивился его несмолкаемой дружелюбной болтовне, смысл
которой было трудно уловить частью из-за скверной дикции, частью из-за
поразительного непостоянства мыслей. Правда, я и раньше встречал людей
подобного душевного склада: они, как и Фелип, живут только чувствами,
единственная пища для их ума - то, что в данную минуту попадает в поле
их зрения, они не способны по собственной воле переключить внимание с
одного предмета на другой. Слушая краем уха его болтовню, я подумал, что
так обычно говорят с седоками ямщики, ум которых большею частью ничем не
занят, а перед глазами нескончаемой вереницей проходят все одни и те же
дорожные картины. Но Фелип не принадлежал к их числу, по его собственным
словам, он был домосед. "Как хорошо, если бы мы были уже дома!" - воск-
ликнул он и тут же, увидав у дороги дерево, начал рассказывать, как од-
нажды, когда он проезжал мимо, на этом дереве сидела ворона.
- Ворона? - повторил я, изумленный этим неожиданным ходом мысли и ре-
шив, что ослышался.
Но Фелип был уже занят другим: склонив голову набок и наморщив лоб,
он напряженно прислушивался к чему-то. Грубо толкнув меня, он велел мне
молчать. Потом улыбнулся и покачал головой.
- Что ты там услышал? - спросил я.
- Да так, ничего, - ответил он и стал понукать мула криками, которые
громким эхом отдавались в горах.
Я пригляделся к нему. Он был на редкость хорошо сложен, легкий, гиб-
кий и сильный; черты лица правильные и приятные; только большие карие
глаза, пожалуй, не очень выразительны. В общем это был красивый юноша;
на мой взгляд, в его внешности не было недостатков, за исключением разве
очень смуглого цвета лица и некоторого излишка растительности - я не лю-
битель ни того, ни другого. Но особенно меня заинтересовал его интел-
лект. Я вспомнил, что доктор назвал его тронутым, и задумался над тем,
соответствует ли это истине. Тем временем дорога спустилась в глубокое
узкое ущелье, где с ревом и грохотом мчался горный поток, и весь распа-
док был наполнен шумом, мелкой водяной пылью и порывами ветра, сопровож-
давшего стремительный бег воды. Зрелище было внушительное; впрочем, до-
рога в этом месте была укреплена каменной стеной, мул уверенно шагал
вперед, и я не без удивления заметил, что лицо моего возницы побледнело.
Шум воды не был монотонен: он то затихал, как бы утомившись, то перехо-
дил в оглушительный рокот, когда пенистые бугры, рожденные на миг, в не-
истовстве набрасывались на каменные стены. Я заметил, что с каждым
яростным наскоком Фелип сильно вздрагивал, а лицо его становилось еще
белее; я вспомнил шотландскую легенду о злом речном духе Келпи и поду-
мал, нет ли в Испании схожего поверья.
- Что с тобой? - спросил я, повернувшись к нему.
- Страшно, - ответил он.
- Страшно? По-моему, это самое безопасное место на всей дороге.
- Сильно шумит, - проговорил он, и в его голосе прозвучал первобытный
страх. Я успокоился.
Мой возница умом был пятилетний ребенок. Ум его, как и тело, был под-
вижен и быстр, но развитие его остановилось много лет назад. С этой ми-
нуты я стал испытывать к нему нечто похожее на жалость. А болтовня его,
которую я слушал сперва снисходительно, скоро даже начала мне нравиться.
Около четырех часов пополудни мы распрощались с заходящим солнцем,
перевалили через хребет и стали спускаться по восточному склону; дорога
шла по ущельям в тени сумрачных лесов, голоса водопадов, уже не грозные
и оглушающие, а веселые и мелодичные, переговаривались друг с другом.
Настроение моего возницы, видимо, улучшилось, и он запел тонким, высоким
голосом; в песне его не было мелодии, но слушать его было приятно - так
поют птицы, естественно и непринужденно. Темнело, и я все больше подда-
вался очарованию этого безыскусственного пения, ожидая, что вот-вот пой-
му, о чем он поет, но так и не дождался.
- О чем ты поешь? - наконец спросил я.
- Ни о чем, - ответил он. - Пою - и все!
Особенно нравилось мне, как он повторяет через короткие промежутки
одну и ту же ноту. В этом не было однообразия, как могло бы показаться,
не было, во всяком случае, ничего навязчивого, пение его дышало той уми-
ротворенностью, какой воображение наше любит наделять строгую тишину ле-
са или неподвижную водную гладь.
Ночь опустилась еще до того, как мы выехали на плато. Скоро впереди
стал виден плотный сгусток темноты, и я догадался, что это и есть старый
замок. Мой провожатый соскочил с повозки и долго свистел и звал кого-то,
наконец откуда-то из темноты вынырнул старик крестьянин и подошел к нам,
держа в руке зажженную свечу. В ее слабом свете я различил большие свод-
чатые, окованные железом ворота в мавританском стиле. В одной из створок
Фелип отворил маленькую калитку. Старик увел куда-то мула с повозкой, а
мы с Фелипом вошли в калитку, и она затворилась за нами. При слабом мер-
цании свечи мы пересекли двор, поднялись по каменным ступеням, затем по
открытой галерее дошли до лестницы, которая привела нас наконец к дверям
большой полупустой комнаты, которая, как я догадался, была предназначена
мне. В комнате было три узких окна, стены обиты покрытыми лаком деревян-
ными панелями и увешаны шкурами диких зверей. В очаге ярко горел огонь,
бросая на пол и стены живые отблески; ближе к огню стоял стол, накрытый
для ужина; дальний угол занимала уже постланная на ночь постель. Мне бы-
ла приятна такая заботливость, и я сказал об этом Фелипу. Фелип со
свойственным ему простодушием, как эхо, отозвался на мои похвалы.
- Хорошая комната, - сказал он. - Очень хорошая. И огонь хороший, от
него по телу идет тепло. И кровать, - прибавил он, идя со свечой в
дальний угол. - Смотрите, какие хорошие простыни, гладкие-гладкие, как
шелковые!
С этими словами он провел свободной рукой по простыням, нагнулся и
зарылся лицом в постель с выражением полного блаженства. Это меня слегка
покоробило, я взял у него свечу, боясь, что он еще устроит пожар, и вер-
нулся к столу, где стоял кувшин с вином. Налив чашку, я позвал Фелипа.
Он сейчас же вскочил и подбежал ко мне. Но, увидев, что я протягиваю ему
вино, затряс головой.
- Нет, нет! - вскричал он. - Это для вас. Фелип это не любит.
- Прекрасно, сеньор, - сказал я. - Тогда позвольте мне выпить за ваше
здоровье, а также за процветание вашего дома и всей вашей семьи. А уж
коли разговор пошел о семье, - прибавил я, осушив чашку, - позвольте мне
лично представиться сеньоре вашей матери, чтобы почтительно припасть к
ее ногам.
Когда Фелип услыхал эти мои слова, все простодушие и детскость как
ветром сдуло с его лица - оно стало хитрым и замкнутым. В мгновение ока
он отскочил от меня, точно перед ним был лютый зверь, готовый к прыжку,
или разбойник с обнаженным кинжалом, и бросился к двери. В дверях он
обернулся, и я заметил, как у него сузились зрачки.
|
