ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Хозяин

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Теренс Хэнбери Уайт: Хозяин

— И вы работали на этого человека!
— Работал, Джуди. Понимаешь, я верил в благотворность
единого управления миром.
— Мне все-таки непонятно, как это полдюжины людей смогут им
управлять? Ведь сколько всего существует, за чем необходимо
присматривать.
— Вероятно, он сохранит нынешние власти. Ему лишь придется
вправить им мозги, как техникам и команде траулера.
— Тогда какая ему польза от вас, от Китайца, от Никки?
Он снова провел ладонями по глазам, усталость одолевала его.
— Кто-то нужен для того, чтобы изготавливать эти штуки, —
таковы, к примеру, Пинки, Трясун и Китаец. Кто-то, чтобы
доставлять сюда припасы, — я, например. Кто-то, осмелюсь
предположить, понадобится как телохранитель, когда настанет
время. Секретари нужны. Нужны люди, не поддающиеся ничьему
внушению, кроме его. И кто-то нужен, чтобы продолжить все это,
когда он умрет. Он, видите ли, все-таки умрет. Он не бессмертен
— не какоето там сверхъестественное существо. Самый обычный
человек, вся разница лишь в возрасте и в уме. Мне приходится
постоянно напоминать себе, что он — обычный человек.
И мистер Фринтон твердо добавил:
— И может быть устранен.
Джуди нервно спросила:
— Вы действительно собираетесь привезти ванадий?
— Я мог бы его задержать ненадолго. Сказать, что он еще не
доставлен.
— Но если вы рано или поздно не привезете его, он ведь
способен поступить с вами так же, как с Доктором?
— В общем-то, может попробовать.
Пока они обдумывали такую возможность, он пояснил:
— Дело не в этом ванадии. Он скорее всего управится и с тем,
что уже имеет. Я все равно не могу остаться там и предупредить
людей или отказаться доставить то, что ему нужно.
— Почему?
— Вы задаете несколько вопросов сразу.
— Простите.
— Видите ли, голуби мои, ответов тоже несколько. Ему уже
хватит того, что есть, чтобы начать, так что пытаться помешать
ему слишком поздно. А если бы и не было поздно, никто мне там
не поверит. Можете вы вообразить никчемного майора авиации, как
он просит встречи с президентом Эйзенхауэром и рассказывает ему
подобную историю, не приводя никаких доказательств, — это в
нашето время? К тому же, он уже отыскал способ читать мои мысли
и заставлять меня поступать так, как ему требуется, если я
нахожусь в пределах видимости. Вы понимаете, что при каждом
вызове в будуар я вынужден стараться сделать так, чтобы в
голове у меня было пусто, — насколько я на это способен? То еще
удовольствие, почти как молиться. Я не знаю даже, удалось ли
мне его провести… или он просто не обращает на это
внимания… Но стоит ему обратить…
В третий раз он стиснул руками голову.
— Ой! — закричал Никки. — Да ведь тут же везде микрофоны!
Мистер Фринтон сказал, не поднимая взгляда:
— Нет-нет. Тут всего лишь трансляция, работает только в одну
сторону.
— А Доктор думал, что все прослушивается.
— Доктор был просто дурак.
Помолчав, он поднял измученное лицо и сказал:
— Зачем бы он стал заботиться о микрофонах, если ему хватает
одного взгляда на любого нас? Неужели вы так и не поняли, что
он о каждом способен рассказать, что тот говорит или думает —
или думал и говорил, просто взглянув на человека, на любого, за
исключением Никки?

Глава девятнадцатая. Китаец

На следующее утро Джуди вышла из моря, сверкая, словно
тюлень. Про Хозяина оба забыли.
Она торжествующе воскликнула:
— Ультразвуковой дзынь-бим-бом! И никто не падает в обморок!
Они таки выпросили у техников веревку. Ее удалось закрепить
на наклонной стороне острова, где не так давно приставала
шлюпка с яхты. В спокойные дни, держась за нее или не отплывая
слишком далеко, можно было купаться без риска, что тебя унесут
в океан опасные течения Роколла.
Шутька, замечательно умевшая заботиться о сохранности
собственной персоны, встревоженно металась вдоль кромки кручи,
по временам поднимая лапку и повизгивая, — это она упрашивала
их вылезти из воды. Ей вовсе не улыбалась перспектива пережить
купание еще раз. И образ собаки, которая сидит на могиле
хозяев, пока не зачахнет, как-то не представлялся ей
достоверным. Символом ее веры было выживание, а отнюдь не
морские купания или горестная кончина, и если кто-то решил
утопиться, — его дело, Шутька же твердо намеревалась пожить еще
чуток.
Про обморок Джуди упомянула потому, что купались они
голышом. Их ведь не предупредили о похищении заранее и они не
взяли с собой таких жизненно необходимых вещей, как ласты и
плавки, — вот и плавали теперь в чем мать родила.
Держась за веревку и заливая водой горячий гранит, они
вскарабкались наверх и раскинулись на скале, чтобы обсохнуть.
Тела их сплошь покрывал темный загар. Кожа уже облезла даже
там, куда солнце, как правило, не достает, — в подбровьях и на
верхней губе, — ибо свет его, отражаемый сверкающими водами,
был столь яростен, что дети могли бы получить солнечный удар,
даже не снимая шляп. Впрочем, к солнцу они давно привыкли.
Когда они улыбались, на кофейного цвета лицах появлялся как бы

разрез, наполненный побелевшими дынными семечками, придававший
им безумное, отчасти людоедское выражение. Только и осталось в
них белого, что глазные яблоки да зубы. Первыми они могли
вращать, а вторыми — слопать вас, распевая «Спи, мой беби» или
что-нибудь вроде этого.
Атласная кожа детей отдавала на вкус солью, столь помогающей
загару. Кожа обтягивала их, словно питонов. Под ней
перекатывались гладкие мышцы, и тени между мышцами слегка
отливали фиолетовым.
Расплавленное море уходило в бесконечность. По исподу их
век, закрытых, чтобы защитить глаза от ударов солнца,
проплывали, как по оранжевому занавесу, маленькие солнечные
системы.
— Если бы нам вернули штаны, — сказал Никки, — ты бы могла
их зашить.
— Так же, как и ты.
— Мужчинам положено автомобили чинить. А штаны должны чинить
женщины. Что, не так?
— Ах, ах, ах!
— Это не ответ.
— Спроси у ветра, что струит чего-то там вокруг чего-то.
— Это что, цитата?
— Да.
— Откуда?
— Не помню.
— И вообще, — добавила Джуди, — я ее, скорее всего,
переврала. Кажется, на самом деле, «у моря».
— Спроси чего-то, что струит чего-то там вокруг чего-то. Так
будет гораздо яснее.
— Сарки-парки едет в барке…
— А это, по-твоему, что такое?
— Это ex tempore.
— Экс что?
— Ха-ха! — сказала Джуди. — Вот чего наш маленький профессор
не знает.
— Мы забыли спросить у него, куда подевался язык Пинки.
— Я не забыла. Я помню много чего, о чем у него нужно
спросить, но обо всем сразу спросить невозможно.
— Джуди у нас все помнит.
— Да, все, — сказала она, занимая безнадежную позицию.
— А не помнишь ли ты, Джуди, сотворения мира?
— Нельзя помнить того, при чем не присутствовал.
— А не помнишь ли ты в таком случае… не помнишь ли ты…
не помнишь ли ты, чему равен квадрат семи тысяч трех?
— А вот это помню.
— И чему же?
— Пяти.
— Джуди!
— Ну, а чему тогда?
Тут она его поймала.
— Во всяком случае не пяти, потому что…
Джуди запела:
— Семьдесят семь прогуляться пошли сырой и холодной порой,
семьдесят семь из дому ушли, девяносто девять вернулись домой.
— Это, надо полагать, тоже экспромт.
— Во-первых, мы забыли спросить у него, откуда Доктор знал
результат.
— Квадрат числа…
— Ой, Шутька, слезь с моего живота. Ты и сама не знаешь,
какие у тебя острые когти.
— Во-вторых, мы так и не расспросили его о Китайце.
Китаец, стоявший на выступе над ними, — невидимый, поскольку
глаза у детей были закрыты, — сказал:
— А вы его самого расспросите, прямо сейчас.
Джуди, сложившись, будто карманный ножик, — пополам, —
схватилась за ночную рубаху.
Никки сказал:
— Извините.
Они торопливо одевались, — растопыренные руки со свисающими
рукавами и взъерошенные головы, никак не пролезавшие в ворот,
придавали им отчетливое сходство с огородными пугалами.
— Спасибо, — говорила Джуди, еще копошась внутри рубахи, —
за ваш волшебный фарфор.
Она, наконец, появилась на Божий свет и добавила:
— Мне он очень понравился.
— Я рад.
Китаец присел рядом с ними на камень. Чуть ли не в первый
раз они смотрели на него, как на обычного человека. До сих пор
он казался им чересчур чужеродным, — как-то слишком замешанным
на автоматических пистолетах, темных делах и китайских
накладных ногтях. Сегодня они ничего этого не увидели, — на
Китайце вместо украшенной драконами хламиды был белый
лабораторный халат. Обычная рабочая одежда. Странно, но когда
люди в вас стреляют, вы почемуто легко прощаете их и после об
этом не вспоминаете, — конечно, в том случае, если они
промахнулись. Похоже, разум предпочитает забывать о грозивших
ему напастях, а иначе ему так и пришлось бы трепетать в вечных
опасениях.
Теперь дети увидели, что он все же не похож на театрального
китайца из пьесы Сакса Ромера. Не было у него ни косички, ни
длинных тонких усов, свисающих до самой груди, да и глаза
особенно раскосыми не казались. Когда лицо его отдыхало, нечто
раскосое в нем проявлялось, — в эти минуты глаза его
становились похожими на обвислые пуговичные петли с узелками в
наружных углах, — но если он старался, как сейчас, походить на
европейца, то намеренно держал глаза широко открытыми, и это
меняло их разрез. А когда он улыбался, опять-таки как сейчас,
гладкое, мясистое лицо покрывалось сотнями веселых складочек,
ямочек и становилось совсем благодушным. Пухлые, мягкие ладошки
Китайца жили собственной жизнью, ласково поглаживая и
успокаивая друг дружку.
— Но почему же кувшин так поет?
— Гм… — произнес Китаец. — Однако не разонравится ли он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *