ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Хозяин

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Теренс Хэнбери Уайт: Хозяин

Но тут же мелькнула другая мысль: А стрелять-то они в нас
стреляли.
И она смиренно заключила свои размышления так: во всяком
случае, Никки мои догадки могут заинтересовать.

Никки, когда он вечером вернулся с экзамена, ее догадки
заинтересовали и еще как.
— Джуди, ты просто колдунья! Ты в самую точку попала! Все
его хитрости за милю видать! Ты помнишь, как он сказал:
«успокоительное для нашего досточтимого Хозяина»? Конечно, он
хочет его убить, это самое подходящее дельце для таких, как он,
сальных людишек. И конечно, из жадности. Ему нужна эта штука.
— Но что это за штука?
— А Бог ее знает.
— Может быть, Секретное Оружие?
— Все что угодно, Джуди. По моему сегодняшнему опыту судить,
так она может оказаться даже квадратом гипотенузы!
И он рассказал ей о радостях образования.
— Зачем им нужно, чтобы ты знал дату открытия Колумба?
— Наверное, хотят выяснить, какой у меня коэффициент
умственного развития.
— А загипнотизировать тебя они не пытались?
— Да там и Хозяина-то не было.
— А Китаец как себя вел?
— Стоял в сторонке.
— Хотела бы я знать, что он собой представляет.
— Ну, во-первых, он способен разговаривать без слов. Это мы
видели. Помнишь, насчет Шутьки.
— Ты думаешь, он такой же старый, как Хозяин?
— Все может быть.
— А сколько Хозяину лет?
— Под рогами есть пластинка с датой, когда их добыли. Там
написано 1879.
— Их мог добыть и отец Хозяина.
— Да, — но мог и он сам, и уже достаточно старым человеком.
Это ничего не доказывает.
— Вид у него такой, словно ему около ста.
— Или двухсот.
— Ну, Никки, этого уже быть не может!
— Если на то пошло, ты же не можешь разговаривать без слов.
Или загипнотизировать целый миллион рабочих. Или выдолбить
изнутри скалу в самой середине Атлантики. Да практически ничего
ты не можешь, что могут они.
И без особой радости поразмыслив над этим, Никки спросил:
— Как по-твоему, Джуди, возможно ли, чтобы нам удалось
перехитрить таких людей?
— Знаешь, — ответила она, обдумав вопрос, — мне кажется, что
у детей хоть и нет такого опыта, как у взрослых, но зато они
иногда гораздо умнее. Возьми, например, хоть бедного старичка
Трясуна. Ведь этот его лепет про государственные секреты и
таракана-то не обманет.

Глава одиннадцатая. Конец Трясуна

Если бы им довелось сейчас взглянуть на Трясуна, они отвели
бы глаза.
Стояла ночь, и темный Атлантический океан, уcмиренный
туманом, мощно вздымался снаружи в свете летней луны. Большие
валы, чьи ровные гребни разделялись расстоянием самое малое в
двести футов, казалось, скользили вдоль лунной дорожки, почти
не возмущая ее подъемами и падениями, и это при том, что они
поднимались футов на двадцать-тридцать. Пилот гидроплана мог бы
подумать, что океан спокоен, и приводниться себе на беду.
Перед закатом туман пролился дождем. Теперь разведрилось и
влажный воздух взбодрил чету буревестников, часто вылетающих
ночью. Незримые в темноте, они неслись быстро. Зримыми они
становились, пересекая лунную дорожку, тогда было видно, как
они скользят над валами, поднимаясь и опускаясь вместе с ними,
как будто плывя по воде, хотя на деле они оставались в воздухе,
поддерживая себя редкими ударами жестких крыльев, ложась то на
левое крыло, то на правое, и на лету горланя. Они кричали: «Сам
виноват!» и «Это враки!».
Черная глыба Роколла темнела на бархатистом и серебряном
фоне, будто поставленный на попа кусок сыра, клином вырезанный
из головки. Хоть и светила луна, звезды казались колючими, до
такой чистоты был промыт воздух. Даже гагарки и чистики и те
различались на вершине Роколла в виде зубчатой бахромы по его
окоему, — чистики стояли, вытянувшись, как часовые, а гагарки
лежали на брюшках, будто высиживали яйца.
Вообще-то на острове имелся радар, предупреждавший о
нежелательных соседях.
Но нынче соседей не было, и окно гостиной Хозяина — одно из
трех отверстий в отвесной стене утеса — стояло настежь. Густой
свет его ламп изливался на зачарованную волну золотистым
сиропом, споря с лунной дорожкой, безмолвной и одинокой среди
одичалых вод, — ибо до ближайшей суши отсюда было двести
пятьдесят миль.
Если бы под рукой у нас оказалась сейчас кинокамера, она
отыскала бы в крутизне окошко и въехала внутрь, чтобы
обнаружить внутри ученого старца, сидевшего в большом
раскладном кресле с подушками. Чем ближе подбиралась бы камера
к окну, тем громче становилась бы музыка, ибо вместе со светом
ламп в ночь лилась и она. Фонограф был включен на половинную
громкость. И мы бы увидели, как кружит на нем долгоиграющая
пластинка, — фуговая математика Баха.
Впрочем, музыки Хозяин не слушал.
Он сидел в старомодном кресле, неподвижный, как кобра, и не

спускал глаз с двери. Мягкий свет керосиновых ламп поблескивал
на иссеченной трещинками слоновой кости его черепа.
Дверь, на которую он смотрел, отворилась и вошел доктор
МакТурк.
Появление его представляло собой жутковатое зрелище — из
тех, от которых волосы начинают шевелиться на голове. Прежде
всего, он вступил в комнату медлительно и безмолвно. Кролик,
зачарованный горностаем, замирает и принимается верещать,
Доктор же, хоть и против собственной воли, но двигался — и
молчал. Перемещался он медленно, ставя одну ступню перед
другой, поочередно вытягивая перед собою каждую ногу, словно
купальщик, пробующий воду, — ноги волочились, не отрываясь от
пола, как будто доктор к чему-то подкрадывался, сам того не
желая. Дверь отворилась с такой же медлительностью, с какой
двигался доктор. Человек, входивший в комнату, смахивал на
существо, вынужденное передвигаться на цыпочках из-за близости
чего-то очень опасного, чего лучше бы ему не тревожить, — на
обомлевшую жабу или лягушку, которую тянет к себе немигающий
взгляд зеленой мамбы.
Хозяин все-таки вызвал Доктора.
Он приближался к старику, замедленными, словно в кошмаре,
движениями, оба неотрывно смотрели друг другу в глаза, и пока
доктор приближался, старик поднялся из кресла.
Так и не издав ни единого звука, они постояли лицом к лицу.
Затем движение пошло в обратном порядке, — словно волна,
докатившаяся по песку до положенного ей предела, утратила силу
и ее потянуло назад, — Доктор, передвигаясь вперед спиной,
вышел из будуара, преследуемый обладателем страшного черепа.
Они шли попрежнему медленно, мелкими шажками, на неизменном
расстоянии один от другого, уставясь друг другу в глаза.
Доктор, заведя за спину руку, нашел дверную ручку так легко,
словно видел ее. На аксминстерском ковре оба поворотили налево
и шаг за шагом стали сходить по лестнице, нога одного мягко
спускалась ступенькой ниже, одновременно с ней выдвигалась
вперед нога другого.
В узкой прихожей жертва скоро почувствовала, как деревянный
сундук уперся сзади ей в ноги чуть ниже колен. Доктор поднял
руку над головой и обхватил рога, которых ни разу еще не
касался.
Часть стены отъехала в сторону.
Похоронным шагом, приноравливая ритм своего продвижения к
бескровным баховским фугам, они вступили в лабораторию.
Доктор положил палец на выключатель, расположение которого
было ему неведомо, нажал, и в ответ послышался тонкий вой
включенной машины. Пустая, выложенная плиткой стена перед ним
замерцала.
Шествие завершилось.
Затем — с придушенным, леденящим душу взвизгом — доктор
Мак-Турк вытянул руки над головой и прыгнул, буквально прыгнул
навстречу пронзительному, тонкому пению вибратора.

Глава двенадцатая. Полоний

Близнецы сразу заметили, что Доктор куда-то пропал, но
странное дело, ни разу и не обмолвились о пропаже, словно
могли, не упоминая события, помешать ему воплотиться в
реальность.
Бриллиантовый блеск звезд в ночь исчезновения Доктора был
результатом дождя, а не его предвестием. Снова установились
знойные дни, подобные тому, в какой дети приплыли на яхте к
острову.
Целыми днями, не считая послеобеденных часов, когда Никки
приходилось учиться, дети валялись на прокаленной вершине
островка. Они лениво следили за тем, как деловитая Шутька раз
за разом получает по носу, ссорясь с глупышами. Они
разговаривали о родителях, о столь далекой от них сельской
Англии в разливе ее зелени, о своих пони, пасущихся на траве
домашнего парка, — о чем угодно, кроме Доктора.
Почти неделя прошла, прежде чем дети решились заговорить
даже о собственных проблемах.
— Когда вертолет прилетит?
— Мистер Фринтон сказал, что не вернется до субботы.
— Похоже, он тут не очень засиживается.
— Может, ему этого и не хочется.
— Вот если бы мы могли выбираться отсюда, как он.
Никки не ответил, — вытянув ноги и опершись на локти, он
лежал и смотрел на горизонт. Море под ними отливало
неправдоподобной синевой, словно на рекламном проспекте
путешествия во Флориду. Несколько раз мимо них то в одну
сторону, то в другую со свистом пропархивал тупик, так близко,
что они могли разглядеть малиновое кольцо вокруг глаза,
охваченное стального отлива треугольником. Забавные птицы эти
тупики, подумал Никки, важных клоунов вот кого они напоминают!
Наверное, из-за глазных треугольников, у клоунов точно такие
же. Потому люди и дают им прозвища, вроде «Забулдыга» или
«Томми-простачок». Это скорее из-за глаз, чем из-за радужного
клюва.
— Джуди, ты видишь? Он лапки сложил!
— Кто?
— Тупик. Вон там, смотри!
— Точно!
— Засунул под фалды. Как олдермен.
— С ума сойти!
Никки порылся в памяти и прибавил:
— Я в какой-то в книге читал, что одно из его прозвищ —
«Римский Папа».
— Не иначе как он молится на лету. Ты не заметил, ладошки он
не сжимал?
— А славный из него вышел бы Папа — толстенький,
коротконогий, нос бутылкой и размалеван, как в цирке.
— И переваливается на ходу.
— Да, ходит он скорей по-моряцки, вразвалочку.
— Знаешь, Никки, люди в «Bello Gallico», может, и не самые

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *