ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

— Мои заслуги! Подумаешь! Старый мешок с костями,
стряпающий кари для людей, которые не спрашивают «Кто
приготовил это?». Но если б я могла сохранить заслугу про запас
для моего внука!..
— Того, у которого болел живот?
— Подумать только, что святой человек помнит об этом! Я
скажу его матери! Это особенная честь для нее: «Того, у
которого болел живот!» сразу вспомнил святой человек. Она будет
гордиться.
— Мой чела для меня то же, что сын для непросветленных.
— Скажи лучше — внук. У матерей нет мудрости,
свойственной нашим летам. Если ребенок плачет, им кажется, что
небеса на землю валятся. Ну, а бабушка так далека от родовых
мук и наслаждения кормить грудью, что разбирается, когда дети
плачут просто от злости, когда от ветров в животике. И раз уж
ты сам опять заговорил о ветрах, быть может, когда святой
человек был здесь в последний раз, я оскорбила его, приставая к
нему с талисманами?
— Сестра,— сказал лама, называя ее так, как лишь изредка
называют буддийские монахи монахинь,— если талисманы
успокаивают тебя…
— Они лучше, чем десять тысяч лекарей. — Повторяю, если
они успокаивают тебя, то я, бывший настоятель Сач-Зена, напишу
их столько, сколько ты пожелаешь. Я никогда не видал твоего
лица…
— Даже обезьяны, ворующие у нас локват ы, довольны, что
не видели его. Хи! Хи!
— Но, как сказал тот, кто спит вон там,— он кивнул на
запертую дверь комнаты для гостей, расположенной по ту сторону
переднего двора,— у тебя золотое сердце… А в духе он мне все
равно, что «внук».
— Ладно! Я корова святого человека.— Это было чисто
индуистское выражение, но лама не обратил на него внимания.— Я
стара. Я во плоти родила нескольких сыновей. О, некогда я умела
услаждать мужчин! Теперь я умею лечить их.— Он услышал, как
зазвенели ее браслеты, словно она засучивала рукава перед
работой.— Я возьмусь за мальчика, буду пичкать его
лекарствами, откармливать и верну ему здоровье. Хай! Хай! Мы
старухи, кое-что еще знаем.
Поэтому, когда Ким, у которого болели все кости, открыл
глаза и собрался идти на кухню, чтобы взять еду для учителя, он
понял, что утерял свободу: у дверей рядом с седовласым
служителем стояла закутанная фигура, подробно разъяснившая
Киму, чего он не должен делать.
— Ты хочешь получить… Ничего ты не получишь. Что?
Запирающийся ящик, чтобы хранить в нем священные книги? О, это
дело другое. Сохрани меня небо становиться между жрецом и его
молитвами! Тебе принесут сундук, и у тебя будет ключ от него.
Под его кровать поставили сундук, и Ким со вздохом
облегчения спрятал в него пистолет Махбуба, завернутый в
клеенку пакет с письмами, непонятные книги и дневники. Эти вещи
почему-то отягощали его плечи несравненно меньше, чем его
бедную душу. Даже шея его болела по ночам при мысли об этой
тяжести.
— Болезнь твоя нечасто встречается среди молодежи в наши
дни,— с тех пор как молодые люди перестали заботиться о
старших. Тебя вылечат сон и некоторые лекарства,— говорила
сахиба, и он был рад отдаться пустоте, которая казалась ему и
угрожающей и успокаивающей.
Старуха варила напитки в каком-то таинственном азиатском
подобии перегонного куба. Эти лекарства пахли отвратительно, а
на вкус были еще хуже. Она стояла над Кимом, покуда они не
проходили ему в желудок, и подробно расспрашивала о том, как
они вышли наружу. Она запретила всем заходить на передний двор
и, чтобы распоряжение ее выполнялось, поставила на страже
вооруженного человека. Правда, ему было добрых семьдесят лет;
рукоятка меча торчала из пустых ножен, но страж олицетворял
власть сахибы, и нагруженные телеги, болтливые служанки,
телята, собаки, куры и все остальные обходили двор стороной.
Больше того, когда тело Кима было очищено, она извлекла из
толпы бедных родственников, ютившихся на задворках,— их
прозвали домашними собаками — вдову своего двоюродного брата
— женщину опытную в том искусстве, которое европейцы, ничего в
этом не смыслящие, называют массажем. И обе они, положив Кима
головой на восток, а ногами на запад, чтобы таинственные
воздушные течения, возбуждающие наше тело, помогали им, а не
мешали, стали растирать юношу и в течение всей второй половины
дня перебрали ему кость за костью, мускул за мускулом, связку
за связкой и, наконец, нерв за нервом. Вымешанный как тесто,
превращенный в безгласную покорную мякоть, почти
загипнотизированный непрестанными взмахами рук, оправлявших
неудобные чадры, которые закрывали женщинам глаза, Ким
погрузился в глубокий, глубиной в десять тысяч миль, сон —
тридцать шесть часов сна, оросившего его, как дождь после
засухи.
Потом она стала кормить его, и у всех домашйих головы
пошли кругом от ее окриков. Она приказывала бить птицу,
посылала за овощами, и трезвый тугодум-огородник, почти такой
же старый, как она, обливался потом; она сама отбирала
пряности, молоко, лук, маленьких рыбок, выловленных в ручьях,
лимоны для шербета, перепелок, пойманных в ловушку, цыплячью
печень, поджаренную на шпильке и переложенную нарезанным
имбиром.
— Я кое-что видела в этом мире,— говорила она, глядя на
заставленные едой подносы,— а в нем только два рода женщин:
одни отнимают силу у мужчин, другие возвращают ее. Некогда я
была одной из первых, теперь я — одна из вторых. Ну, нечего

корчить из себя жреца передо мною. Это просто шутка. Если
сейчас она тебе не по нраву,— понравится, когда опять пойдешь
шляться по дорогам. Сестра,— обратилась она к бедной
родственнице, никогда не устававшей превозносить милости своей
благодетельницы,— кожа его порозовела, как у коня, только что
вычищенного скребницей. Наша работа все равно что полировка
драгоценных камней, которые потом будут брошены танцовщице, а?
Ким сел на кровати и улыбнулся. Страшная слабость
свалилась с него как старый башмак. Его снова тянуло поболтать,
а всего неделю назад малейшее слово увязало в нем как в пепле.
Боль в шее (должно быть, он заразился этим недугом от ламы)
прошла, а с нею прошла и тропическая лихорадка,
сопровождавшаяся острыми болями и неприятным вкусом во рту. Обе
старухи теперь тщательнее, хотя и не слишком, закутались в
покрывала и кудахтали весело, как куры, которые пробрались в
комнату через открытую дверь. — Где мой святой?— спросил Ким.
— Вы только послушайте его! Твой святой здоров,—
подхватила сахиба ядовито,— здоров, хотя и не по своей
милости. Знай я, что заговоры способны научить его уму-разуму,
я продала бы свои драгоценности и купила бы ему талисман.
Отказываться от хорошей пищи, которую я состряпала, и две ночи
таскаться по полям на пустой желудок, а потом свалиться в ручей
— да разве это святость?! А когда тревога за него чуть не
разбила то немногое в моем сердце, что осталось после тревоги
за тебя, он говорит мне, что приобрел заслугу. О, как все
мужчины похожи друг на друга? Нет, не так: он сказал мне, что
освободился от всякого греха. Я и сама могла бы сообщить ему
это, прежде чем он промок насквозь. Теперь он здоров,— это
случилось неделю назад,— только… ну ее совсем, такую
святость! Трехлетний младенец поступил бы умнее. Не беспокойся
о святом человеке! Он не сводит с тебя глаз, если не
барахтается в наших ручьях.
— Не припоминаю, чтобы я его видел. Помню, что дни и ночи
чередовались, как белые и черные полосы,— открывались и
закрывались! Я не был болен, я просто утомился.
— Слабость, которой следовало бы наступить только через
несколько десятков лет. Но теперь все прошло.
— Махарани,— начал Ким, но, заметив выражение ее
взгляда, заменил этот титул простым обращением, продиктованным
любовью,— мать, я обязан тебе жизнью. Как отблагодарю я тебя?
Десять тысяч благодарностей дому твоему и…
— В… благословенье этому дому (невозможно передать в
точности словечко старой хозяйки). Благодари богов как жрец,
если хочешь, а меня благодари как сын, если вздумаешь. Небеса
превышние! Неужто я растирала тебя, и поднимала тебя, и шлепала
и крутила все десять пальцев на твоих ногах, чтобы в голову мне
полезли священные изречения? Наверное, мать родила тебя, чтобы
ты разбил ей сердце… Как называл ты ее… сын?
— У меня не было матери, мать моя,— сказал Ким.—
Говорят, она умерла, когда я был маленький.
— Хай май! Так, значит, никто не посмеет сказать, что я
украла хоть одно из ее прав… когда ты снова отправишься в
путь. А ведь этот дом один из тысячи, дававших тебе приют и
позабытых после небрежно брошенного благословения. Ничего. Мне
благословения не нужны, но… но…— Она топнула ногой на
бедную родственницу.— Отнести подносы в дом. Что хорошего,
когда в комнате стоит несвежая пища, о женщина, сулящая беду?
— Я то… тоже родила сына в свое время, но он умер,—
захныкала согбенная фигура под чадрой.— Ты знаешь, что он
умер. Я только ждала приказания унести поднос.
— Это я — женщина, сулящая беду,— в раскаянии
воскликнула старуха.— Мы, спускающиеся к чатри (большие навесы
у гхатов сожжения, где жрецы собирают плату за погребальные
обряды), изо всех сил цепляемся за несущих чати (кувшины с
водой; она имела в виду молодых людей, полных жизни, но это
неудачная игра слов). Когда не можешь плясать на празднестве,
то вынужден смотреть на него из окна, а обязанности бабушки
отнимают у женщины все время. Твой учитель дает мне столько та-
лисманов для старшенького моей дочери, сколько я прошу,
дает потому — потому ли?— что он совершенно свободен от
греха. Ха-ким теперь совсем опустился. Он отравляет лекарствами
моих слуг за неимением больных поважнее. — Какой хаким, мать?
— Тот самый человек из Дакхи, который дал мне пилюлю,
разорвавшую меня на три части. Он приплелся сюда, как
заблудившийся верблюд, неделю назад, клялся, что вы с ним стали
кровными братьями, когда шли в Кулу, и притворялся, что сильно
встревожен состоянием твоего здоровья. Он был очень худой и
голодный, так что я приказала подкормить его тоже и тем утешить
его тревогу.
— Хотелось бы повидаться с ним, если он здесь. — Он ест
пять раз в день и вскрывает чирьи моим батракам, чтобы самому
уберечься от апоплексического удара. Он столь полон тревоги за
твое здоровье, что не отходит от кухонной двери и набивает себе
живот объедками. Так он тут и останется. Никогда нам от него не
отделаться.
— Пошли его сюда, мать,— у Кима на мгновение заблестели
глаза,— и я попробую с ним справиться.
— Пошлю, но выгонять его нехорошо. Все-таки у него
хватило разума вытащить святого человека из ручья и таким
образом, хотя святой человек и не сказал этого, приобрести
заслугу.
— Очень мудрый хаким. Пошли его сюда, мать.
— Жрец хвалит жреца? Ну, чудеса! Если он твой приятель (в
прошлую встречу вы-таки поругались), я приволоку его сюда на
аркане и… и потом угощу его обедом, подобающим только
человеку нашей касты, сын мой… Вставай и погляди на мир!
Лежанье в постели — мать семидесяти дьяволов… сын мой! Сын
мой!
Она засеменила вон из комнаты, чтобы тотчас поднять .целый
тайфун на кухне, и едва успела исчезнуть ее тень, как вкатился
бабу, задрапированный до самых плеч, словно римский император,
зобастый, как Тит, заплывший жиром, без головного убора и в
новых лакированных ботинках. Он рассыпался в приветствиях и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *