ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

туземные письма. О-хо!.. и особенно мурасала.— Он понюхал
вышитую сумку.— Это, наверное, от Хиласа или Банара, значит
Хари-бабу говорил правду. Клянусь Юпитером! Хороший улов. Если
бы Хари знал об этом… Остальное полетит в окно.— Он потрогал
пальцем великолепный призматический компас и блестящую
поверхность теодолита.— Но, в конце концов, сахибу не к лицу
воровать, и предметы эти впоследствии смогут оказаться опасными
вещественными доказательствами».— Он рассортировал все клочки
исписанной бумаги, все карты и письма туземцев. Все вместе
образовало внушительную пачку. Три книги в переплетах, запертых
на замок, и пять истрепанных записных книжек он отложил в
сторону.
«Письма и мурасалу придется носить за пазухой и под
кушаком, а рукописные книги положить в мешок с едой. Он будет
очень тяжелым. Нет. Не думаю, что у них было еще что-нибудь! А
если и было, так носильщики сбросили это в кхад, так что все в
порядке. Ну, летите и вы туда же…— Он набил килту всеми
вещами, с которыми решил расстаться, и поднял ее на подоконник.
На тысячу футов ниже лежал длинный неподвижный закругленный на
концах слой тумана, еще не тронутого утренним солнцем, а еще на
тысячу футов ниже рос столетний сосновый бор. Когда порыв ветра
рассеивал туманное облако, Ким различал зеленые верхушки
деревьев, похожие на мох.— Нет! Не думаю, чтобы кто-нибудь
пошел вас искать».
Корзина, падая, завертелась и извергла свое содержимое.
Теодолит стукнулся о выступающий край скалы и разбился с шумом
взорвавшейся гранаты, книги, чернильницы, ящики с красками,
компасы, линейки несколько секунд казались пчелиным роем.
Потом они исчезли, и хотя Ким, высунувшись до половины из
окна, напряг свой острый слух, из пропасти не долетало ни
звука.
«За пятьсот… за тысячу рупий не купить этого,— думал он
с огорчением.— Прямое мотовство, но у меня все прочие их
материалы… Все, что они сделали… полагаю. Но как же мне
теперь сообщить об этом Хари-бабу и вообще — как мне быть,
черт побери? А мой старик болен. Придется завернуть письма в
клеенку. Это надо сделать прежде всего, не то они отсыреют от
пота… И я совсем один!»— Он аккуратно сложил письма, загнул
на углах твердую, липкую клеенку: беспокойная жизнь приучила
его к аккуратности как старого охотника, собирающегося в путь.
Потом он с удвоенным тщанием спрятал книги на дне мешка с
пищей. Женщина постучалась в дверь.
— Но ты не написал талисман,— сказала она, оглядываясь
вокруг.
— В нем нет нужды.— Ким совершенно забыл, что должен с
ней поболтать.
Женщина непочтительно смеялась над его смущением. —
Тебе-то нет. Ты можешь приворожить человека, едва подмигнув
глазом. Но подумай о нас, несчастных: что будет с нами, когда
ты уйдешь? Все мужчины слишком сильно перепились вчера, чтобы
слушать женщину. Ты не пьян?
— Я — духовное лицо.— Ким перестал смущаться, а так как
женщина отнюдь не была красивой, он решил вести себя, как
подобает человеку в его положении.
— Я предупреждала их, что сахибы разгневаются, начнут
дознание и пожалуются радже. С ними какой-то бабу. У писцов
длинные языки.
— Ты только об этом беспокоилась?— в уме Кима возник
вполне готовый план, и он обворожительно улыбнулся.
— Не только об этом,— сказала женщина, протягивая
жесткую смуглую руку, унизанную бирюзой, оправленной в серебро.
— Это я смогу уладить в одно мгновение,— быстро
проговорил он.—Бабу тот самый хаким (ты слыхала о нем!),
который странствовал по горам в окрестностях Зиглаура. Я знаю
его.
— Он донесет, чтобы получить награду. Сахибы не умеют
отличить одного горца от другого, но у бабу есть глаз на
мужчин. и на женщин.
— Отнеси ему весточку от меня.
— Нет ничего, что я бы для тебя не сделала. Он спокойно
принял комплимент, как положено в странах, где женщины
ухаживают за мужчинами, оторвал листок от записной книжки и,
взяв нестирающийся карандаш, стал писать неуклюжим шакаста—
почерком, которым скверные мальчишки пишут на стенах
неприличные слова. «У меня все то, что они написали: их карты и
много писем. Особенно мурасала. Скажи, что мне делать. Я в
Шемлегхе под Снегами. Старик болен».
— Отнеси ему записку. Это ему сразу же закроет рот. Он не
мог уйти далеко.
— Конечно, нет. Они все еще в лесу за тем склоном. Наши
дети бегали смотреть на них, когда они тронулись в путь.
На лице Кима отразилось изумление, но с края овечьего
пастбища несся пронзительный крик, похожий на крик коршуна…
Ребенок, стороживший скот, подхватил крик брата или сестры,
стоявшей на дальнем конце склона, вздымавшегося над долиной
Чини.
— Мои мужья тоже там — собирают дрова.— Она вынула
из-за пазухи горсть грецких орехов, аккуратно разгрызла один из
них и начала его есть. Ким притворился ничего не понимающим.
— Разве ты не знаешь значения грецких орехов, жрец?—
сказала она застенчиво и подала ему обе половинки скорлупы.
— Хорошо придумано.— Он быстро сунул бумажку в
скорлупу.— Нет ли у тебя кусочка воска, чтобы залепить их?
Женщина громко вздохнула, и Ким смягчился.
— Платят не раньше, чем оказана услуга… Отнеси это бабу
и скажи, что послано оно Сыном Талисмана.
— Да. Истинно так! Волшебником, похожим на сахиба.

— Нет, Сыном Талисмана, и спроси, не будет ли ответа.
— Но если он станет ко мне приставать? Я… я боюсь.
Ким расхохотался.
— Я не сомневаюсь, что он устал и очень голоден. Горы
охлаждают любовников. А ты,— у него вертелось на языке слово
«мать», но он решил назвать ее сестрой,— ты, сестра, мудрая и
находчивая женщина. Теперь все деревни уже знают, что случилось
с сахибами, а?
— Верно. До Зиглаура новости дошли в полночь, а завтра
они долетят до Котгарха. Народ в деревнях напуган и сердит.
— Ну и зря! Прикажи жителям деревень кормить сахибов и
провожать их с миром. Нам нужно, чтобы они подобру-поздорову
убирались из наших долин. Воровать — одно, убивать — другое.
Бабу поймет это и задним числом жаловаться не будет. Поспеши.
Мне нужно ухаживать за моим учителем, когда он проснется.
— Пусть так. За услугой,— так ты сказал?— следует
награда. Я — Женщина Шемлегха и подчиняюсь только радже. Я
гожусь не только на то, чтобы рожать детей. Шемлегх твой:
копыта и рога, и шкуры, молоко и мясо. Бери или отказывайся!
Она решительно зашагала в гору, навстречу утреннему
солнцу, встающему из-за вершины, которая вздымалась в полутора
тысячах метрах над ними, и серебряные ожерелья звенели на ее
широкой груди.
В это утро Ким, залепляя воском края клеенки на пакетах,
думал на местном языке.
«Как может мужчина идти по Пути или играть в Большую Игру,
если к нему вечно пристают женщины? В Акроле, у Брода, это была
девушка, а потом, за голубятней,— жена поваренка, не считая
остальных, а теперь еще и эта. Когда я был ребенком, куда ни
шло, но теперь я мужчина, а они не хотят смотреть на меня, как
на мужчину. Грецкие орехи, скажи пожалуйста! Хо! Хо! А на
Равнинах — миндали».
Он пошел по деревне собирать дань, но не с чашкой нищего,
которая годилась для южных областей, а как принц.
Летом в Шемлегхе живут только три семейства — четыре
женщины и восемь или девять мужчин. Все они набили себе животы
консервами и смесью из всевозможных напитков, начиная от
нашатырно-хинной настойки до белой водки, ибо они получили свою
долю вчерашней добычи. Опрятные европейские палатки были
изрезаны, ткань их давно уже разошлась по рукам, и все
обзавелись фирменными алюминиевыми кастрюлями.
Но люди считали присутствие ламы надежной защитой и без
угрызений совести угощали Кима всем, что у них было лучшего,
даже чангом — ячменным пивом, которое привозится из Ла-дакха.
Потом они высыпали на солнце и сидели, свесив ноги, над
бездонной пропастью, болтая, смеясь и покуривая. Они судили об
Индии и ее правительстве только по тем странствующим сахибам,
которые нанимали их или их друзей в шикари. Ким слушал рассказы
о неудачных выстрелах в горных козлов, сарау или маркхоров,
сделанных сахибами, которые уже двадцать лет лежали в могилах;
причем каждая подробность отчетливо выделялась, как выделяются
ветви на верхушках деревьев при блеске молнии. Они рассказывали
ему о своих немудреных хворях и, что важнее, о болезнях своего
малорослого, но крепкого скота, о путешествиях в Котгарх, где
живут чужеземные миссионеры, и дальше — в чудесную Симлу, где
улицы вымощены словно серебром и, представьте себе, каждый
человек может наняться на службу к сахибам, которые ездят в
двуколках и швыряют деньги лопатами. Но вот важный и
отчужденный, тяжело ступая, появился лама, присоединился к
кружку, болтающему под навесами, и все широко раздвинулись,
давая ему место. Освеженный чистым воздухом, он сидел на краю
пропасти с почтеннейшими из жителей и, когда разговор умолкал,
бросал камешки в пустоту. В тридцати милях по прямой линии
лежала следующая горная цепь, изрубцованная, изрезанная и
изрытая, с небольшими щетинистыми пятнами — лесами, каждый из
которых отнимал день пути в сумраке чащи. За деревушкой гора
Шемлегха загораживала вид на юг. Казалось, что сидишь в
ласточкином гнезде под навесом крыши мира.
Время от времени лама протягивал руку и, руководствуясь
тихими подсказками собеседников, описывал дорогу на Спити и
дальше к Северу через Парангла.
— По ту сторону, там, где горы стоят теснее одна к
другой, находится Де-Чен (он имел в виду Хан-Ле) — большой
монастырь. Его построил Таг-Тан-Рас-Чен, и о нем ходит такое
предание.— Он рассказал это предание — фантастическое
нагромождение всякого колдовства и чудес, от которого у
шемлегхцев дух захватывало. Поворачиваясь к западу, он
показывал на зеленые горы Кулу и отыскивал под ледниками
Кайланг.
— Оттуда я пришел давным-давно. Я пришел из Леха через
Баралача.
— Да, да, мы знаем эти места,— говорили бывалые люди
Шемлегха.
— Я две ночи ночевал у монахов Кайланга. Вот Горы моего
счастья! Тени благословенные превыше всех теней! Там глаза мои
открылись на этот мир, там обрел я просветление и там препоясал
я свои чресла перед тем, как начать Искание. С Гор я пришел, с
высоких Гор и от сильных ветров. О, справедливо Колесо!— Он
благословлял Горы, каждую гряду и вершину в отдельности одну за
другой — обширные ледники, голые скалы, нагроможденные морены
и выветренные сланцы; сухие плоскогорья, скрытые соленые озера,
вековые леса и плодородные, орошенные водопадами долины — как
умирающий благословляет своих родственников, и Ким дивился его
страстности.
— Да… да… Нет лучше мест, чем наши Горы,— говорили
шемлегхские жители. И они удивлялись, как может человек жить в
жарких, страшных Равнинах, где волы, рослые, как слоны, не
годятся для пахоты по горным склонам, где, как они слышали, на
протяжении сотни миль одна деревня соприкасается с другой, где
люди шайками ходят воровать, а чего не стащат разбойники, то
заберет полиция.
Так время незаметно прошло до полудня, и, наконец,
женщина, посланная Кимом, спустилась с крутого пастбища, дыша

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *