ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

судьбой. Но… но они могут поколотить меня.
— За что?
Зари-бабу с раздражением щелкнул пальцами. — Само собой
разумеется, я наймусь к ним на сверхштатную должность (скажем,
в качестве переводчика, быть может), или пристроюсь к ним как
душевнобольной, или голодающий, или что-нибудь в этом роде. А
тогда мне придется присматриваться к каждой мелочи. Для меня
это так же легко, как играть роль доктора при старой леди.
Только… только… Видите ли, мистер О’Хара, к несчастью, я
азиат, а это в некотором смысле серьезный недостаток. К тому же
я бенгалец — человек пугливый.
— Бенгальца и зайца создал бог, так чего ж им
стыдиться?— пословицей ответил Ким.
— Я полагаю, что тут была какая-то первопричина, но факт
остается фактом во всем своем cui bono. Я, ах, ужасно пуглив.
Помню раз, по дороге в Лхассу, мне собирались отрубить голову.
(Нет, до Лхассы мне ни разу не удалось дойти.) Я сидел и
плакал, мистер О’Хара, предвидя китайские пытки. Не думаю, что
эти два джентльмена будут пытать меня, но мне хочется
подстраховать себя помощью европейца на случай непредвиденного
стечения обстоятельств.— Он кашлянул и выплюнул кардамон.—
Это совершенно неофициа-альное ходатайство, и вы вольны
ответить на него: «Нет, бабу». Если у вас нет срочных дел с
вашим стариком,— вам, быть может, удастся отвлечь его в
сторону, а мне, быть может, удастся повлиять на его фантазию,—
я желал бы, чтобы вы находились со мной в служебном контакте,
пока я не найду этих спортсменов. Я возымел весьма
благоприятное мне-ение о вас, когда повидался в Дели с моим
другом. И я, безусловно, включу ваше имя в мое официа-альное
донесение, когда будет вынесено окончательное решение по делу.
Это добавит крупное перо на вашу шляпу. Вот, в сущности, зачем
я пришел.
— Хм! Конец рассказа, пожалуй, соответствует истине, но
как насчет первой части?
— Насчет пятерых князей? О, в этом правды не меньше. И
даже гораздо больше, чем вы предполагаете,— серьезно сказал
Хари-бабу.— Так пойдете? Отсюда я отправлюсь прямо в Дун. Там
оч-чень зеленые и живописные луга. Я пойду в Масури — на
старые, добрые «Масурипахар», как говорят джентльмены и леди.
Потом через Рампур в Чини. Они могут пройти только этим путем.
Я не люблю ждать на холоде, но нам придется подождать их. Я
хочу вместе с ними отправиться в Симлу. Заметьте себе, один из
них русский, другой — француз, а я достаточно хорошо знаю
французский язык. У меня есть друзья в Чандарнагаре.
— Он, разумеется, будет рад снова увидеть Горы,—
задумчиво промолвил Ким.— Все эти десять дней он почти ни о
чем другом не говорил… Если мы пойдем вместе…
— О-а! По дороге мы можем притворяться, что совершенно не
знаем друг друга, если вашему ламе это больше нравится. Я пойду
на четыре-пять миль впереди вас. Спешить некуда! Бабу будет
тащиться, как баба. Это европейский каламбур, ха! ха! А вы
пойдете сзади. Времени у нас пропасть. Они, конечно, будут
делать схемки, рисовать планы и карты. Я выйду завтра, а вы
послезавтра, если пожелаете. А? Обдумайте это до утра. Клянусь
Юпитером, утро уже наступает.— Он громко зевнул и, не добавив
ни слова, хотя бы из вежливости, скрылся в свою спальню. Но Ким
спал мало, и мысли его были на хиндустани:
«Игру правильно называют Большой! В Кветте я четыре дня
прослужил поваренком у жены того человека, чью книжку украл. И
это было частью Большой Игры! С Юга — бог знает, из какого
далека—пришел махрат, игравший в Большую Игру с опасностью для
жизни. Теперь я пойду далеко-далеко на Север играть в Большую
Игру. Поистине, она, как челнок, бегает по всему Хин-ду. И моим
участием в ней и моей радостью,— он улыбался во тьме,— я
обязан ламе. А также Махбубу Али, а также Крейтону-сахибу, но
главным образом святому человеку. Он прав — это великий и
чудесный мир, а я — Ким… Ким… Ким… один… один
человек… во всем этом. Но я хочу посмотреть на этих
иностранцев с их анероидами и цепями…»
— Чем кончилась вчерашняя болтовня?— спросил лама,
совершив молитву.
— Тут появился какой-то бродячий продавец лекарств —
прихлебатель сахибы. Я сразил его доводами и молитвами,
доказав, что наши талисманы действенней, чем его подкрашенная
вода.
— Увы! Мои талисманы… Неужели эта добродетельная
женщина все еще хочет получить новый талисман?
— И очень на этом настаивает.
— Тогда его придется написать, не то она оглушит меня
своей трескотней,— он стал рыться в пенале.
— На Равнинах,— сказал Ким,— всегда слишком много
людей. В Горах, насколько я знаю, их меньше.
— О! Горы и снега на Горах!— Лама оторвал крошечный
бумажный квадратик, годный для амулета.— Но что ты знаешь о
Горах?
— Они очень близко.— Ким распахнул дверь и стал смотреть
на длинную, дышащую покоем цепь Гималаев, розовую в золотом
блеске утра.— Я никогда не ходил по ним иначе, как в платье
сахиба.
Лама в задумчивости вдыхал утренний воздух.
— Если мы пойдем на Север,— с этим вопросом Ким
обратился к восходящему солнцу,— не удастся ли нам избежать
полуденной жары, бродя хотя бы по горным отрогам?.. Талисман
готов, святой человек?
— Я написал тут имена семи дурацких демонов, ни один из
которых не стоит и пылинки в глазу. Так неразумные женщины
совращают нас с Пути!

Хари-бабу вышел из-за голубятни; он чистил зубы,
подчеркнуто соблюдая ритуал. Упитанный, широкий в бедрах, с
бычьей шеей и густым голосом, он не был похож на «пугливого
человека». Ким почти незаметно сделал ему знак, что дело пошло
на лад, и когда утренний туалет его был завершен, Хари-бабу
явился приветствовать ламу цветистой речью. Разумеется, ели они
каждый в отдельности, но после еды старуха, более или менее
скрытая за окошком, вернулась к больному для нее вопросу о
коликах у младенцев, причиненных незрелыми плодами манго. Лама,
конечно, знал только симпатические средства. Он верил, что
навоз вороной лошади, смешанный с серой и вложенный в змеиную
кожу,— прекрасное лекарство от холеры, но символика
интересовала его гораздо больше, чем наука. Хари-бабу с
чарующей вежливостью присоединился к этим взглядам, так что
лама назвал его учтивым врачом. Хари-бабу ответил, что он не
более чем неопытный любитель, исследующий тайны, но, по крайней
мере,— и за это он благодарит богов — способен понять, что
сидит в присутствии знатока. Сам он учился у сахибов, не
считающихся с расходами, в величественных залах Калькутты. Но,
как он сам первый всегда признавал, бывает мудрость,
превышающая земную мудрость, а именно высокое, доступное лишь
немногим учение о созерцании. Ким смотрел на него с завистью.
Знакомый ему Хари-бабу — вкрадчивый, экспансивный и нервный —
исчез; исчез и вчерашний дерзкий знахарь. Остался утонченный,
вежливый, внимательный, скромный ученый, познавший и опыт, и
превратности судьбы, а теперь постигающий мудрость, исходящую
из уст ламы. Старуха призналась Киму, что такие высоты выше ее
понимания. Она любила талисманы, обильно исписанные чернилами,
которые можно смыть водой, выпить эту воду, и дело с концом.
Иначе какая польза от богов? Она любила мужчин и женщин и
рассказывала о них: о князьках, которых знала в прошлом, о
своей молодости и красоте, о нападениях леопардов и о причудах
азиатской любви, о налогообложении, о непомерной арендной
плате, о похоронных обрядах, о своем зяте (прибегая к
прозрачным намекам), об уходе за детьми и о том, что в нынешний
век люди лишились скромности. А Ким, интересующийся жизнью
этого мира так же, как и она, та, которой скоро предстояло
покинуть его, сидел на корточках, спрятав ноги под подол
халата, и внимал ее словам, в то время как лама разрушал одну
за другой все теории исцеления тела, выдвигаемые Хари-бабу.
В полдень бабу связал ремнем свой обитый медью ящик с
лекарствами, взял в одну руку лакированные ботинки,
надевавшиеся в торжественных случаях, в другую — пестрый
зонтик в белую и синюю полоску и ушел в северном направлении к
Дуну, где, как он говорил, его ожидали мелкие князья этих
областей.
— Мы отправимся вечером, по холодку, чела,— сказал
лама.— Этот врач, овладевший искусством врачевания и учтивого.
обращения, утверждает, что там, на горных отрогах, люди
благочестивы, щедры и очень нуждаются в учителе. Спустя
короткое; время,— так говорит хаким,— мы доберемся до
прохладного воздуха и запаха сосен.
— Вы идете в Горы? И по дороге в Кулу? О, втройне
счастливые!— завизжала старуха. Не будь я занята домашними
делами. я взяла бы паланкин… Но так поступать бессовестно, и
репутации моей конец. Хо! Хо! Я знаю дорогу, каждый переход на
этой дороге я знаю. Вы повсюду встретите милосердие: красивым в
нем не отказывают. Я прикажу дать вам пищи в дорогу. Не послать
ли слугу проводить вас? Нет… Так, по крайней мере, я
приготовлю вам вкусной пищи.
— Что за женщина эта сахиба!— сказал белобородый урия,
когда на кухне поднялся шум.— Ни разу она не забыла о друге,
ни разу не забыла о недруге за все годы своей жизни. А стряпня
ее — ва!— он потер свой тощий живот.
Тут были и лепешки, и сласти, и холодное из домашней
птицы, сваренной с рисом и сливами, и столько всего, что Киму
предстояло нести груз мула.
— Я стара и никому не нужна,— сказала старуха.— Никто
не любит меня… и никто не уважает, но мало кто может
сравниться со мной, когда я призову богов, сяду на корточки и
примусь за свои кухонные горшки. Приходите опять, о
доброжелательные люди, святой человек и ученик, приходите
опять! Комната для вас всегда готова; всегда вас ожидает
любезный прием… Смотри, женщины слишком открыто гоняются за
твоим челой! Я знаю женщин из Кулу… Берегись, чела, как бы он
от тебя не убежал, когда опять увидит свои Горы… Хай! Не
опрокидывай мешок с рисом… Благослови домочадцев, святой
человек, и прости служанке твоей ее неразумие.
Она вытерла красные старые глаза уголком покрывала и
гортанно закудахтала.
— Женщины много болтают,— сказал, наконец, лама,— но,
что делать, это женский недуг. Я дал ей талисман. Она стоит на
Колесе и всецело предана зрелищам этой жизни, но тем не менее,
чела, она добра, радушна, отзывчива. Кто скажет, что она не
приобретет заслуги?
— Только не я, святой человек,— сказал Ким, поправляя
щедрый запас провизии на своих плечах.— В уме моем, позади
моих глаз, я старался вообразить себе такую женщину совершенно
освобожденной от Колеса — ничего не желающей, ничего не
порождающей, так сказать, монахиню. — Ну и что же, о
чертенок?— лама чуть не рассмеялся. — Я не могу этого
вообразить.
— Я также. Но у нее много, много миллионов жизней
впереди. Быть может, она в каждой из них будет достигать
мудрости понемногу.
— А не позабудет ли она на этом пути, как нужно варить
кашу с шафраном?
— Ум твой предан недостойным предметам. Но она искусна. Я
чувствую себя совершенно отдохнувшим. Когда мы дойдем до горных
отрогов, я стану еще крепче. Хаким верно сказал мне сегодня
утром, что дыханье снегов сдувает двадцать лет с жизни
человека. Мы поднимемся на Горы, на высокие горы, к шуму
снеговой воды и к шуму деревьев… ненадолго. Хаким сказал, что

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *