ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

борясь за спасение своей жизни. Он скинул с себя покровы и
стоял нагой, в одной лишь набедренной повязке, а Ким чертил ему
благородный кастовый знак на осыпанном пеплом лбу.
— Я только два дня назад вступил в Игру, брат,— ответил
Ким.— Потри грудь пеплом еще немного.
— А ты встречался… с целителем больных жемчугов?— Он
развернул свою туго скатанную чалму, чрезвычайно быстро обернул
ее вокруг бедер и пропустил между ногами, воспроизводя путаные
перехваты опояски садху.
— Ха! Так ты узнаешь его руку? Он некоторое время был
моим учителем. Нужно будет начертить полосы на твоих ногах.
Пепел лечит раны. Помажь еще.
— Когда-то я был его гордостью, но ты, пожалуй, еще
лучше. Боги к нам милостивы. Дай мне вот этого.
Это была жестяная коробочка с катышками опиума, оказав’
шаяся среди прочего хлама в узле джата. Е.23-й проглотил
полгорсти катышков.
— Хорошее средство от голода, страха и холода. И от него
краснеют глаза,— объяснил он.— Теперь я опять наберусь
храбрости играть в Игру. Не хватает только щипцов садху. А как
быть с прежней одеждой?
Ким туго свернул ее и сунул в широкие складки своего
халата. Куском желтой охры он провел широкие полосы по ногам и
груди Е.23го, уже вымазанным мукой, пеплом и куркумой.
— Пятна крови на этой одежде — достаточный повод, чтобы
повесить тебя, брат.
— Может и так, но выбрасывать ее из окна не стоит…
Кончено!— Голос его звенел мальчишеским восторгом Игры.—
Обернись и взгляни, о джат!
— Да защитят нас боги,— проговорил закутанный с головой
камбох, возникая из-под своего покрывала, как буйвол из
тростников.— Но… куда же ушел махрат? Что ты сделал?
Ким обучался у Ларгана-сахиба, а Е.23-й, в силу своей
профессии, был недурным актером. Вместо взволнованного,
ежившегося купца в углу валялся почти нагой, обсыпанный пеплом,
исполосованный охрой саджу с пыльными волосами, и припухшие
глаза его (на пустой желудок опиум действует быстро), горели
наглостью и животной похотью; он сидел, поджав под себя ноги, с
темными четками Кима на шее и небольшим куском истрепанного
цветистого ситца на плечах. Ребенок зарылся лицом в одежду
изумленного отца.
— Погляди, маленький принц! Мы путешествуем с колдунами,
но они тебя не обидят. О, не плачь!.. Какой смысл сначала
вылечить ребенка, а потом напугать его до смерти?
— Ребенок будет счастлив всю свою жизнь. Он видел великое
исцеление. Когда я был ребенком, я лепил из глины людей и
лошадей.
— Я тоже лепил. Сир Банас приходит ночью и всех их
оживляет за кучей отбросов из нашей кухни,— пропищал ребенок.
— Так, значит, ты ничего не боишься? А, принц?
— Я боялся, потому что мой отец боялся. Я чувствовал, как
у него руки дрожат.
— О цыплячья душа,— сказал Ким, и даже пристыженный джат
рассмеялся.— Я исцелил этого несчастного купца. Он должен
забыть о своих барышах и счетных книгах и сидеть при дороге три
ночи, чтобы победить злобу своих врагов. Звезды против него.
— Чем меньше ростовщиков, тем лучше, говорю я, но, садху
он или не садху, пусть он заплатит за мою ткань, которая лежит
у него на плечах.
— Вот как? А у тебя на плечах лежит твой ребенок,
которому меньше двух дней назад грозил гхат сожжения. Остается
еще одно. Я совершил свое колдовство в твоем присутствии,
потому что нужда в этом была велика. Я изменил его вид и его
душу. Тем не менее если ты, о джаланхарец, когда-нибудь
вспомнишь о том, что видел, вспомнишь, сидя под сельским
деревом среди стариков или в своем собственном доме, или в
обществе твоего жреца, когда он благословлет твой скот, тогда
чума кинется на буйволов твоих, и огонь на солому крыш твоих, и
крысы в закрома твои, и проклятия богов наших на поля твои, и
они останутся бесплодными у ног твоих после пахоты твоей!— Эта
речь была отрывком древнего проклятия, позаимствованного у
одного факира, сидевшего близ Таксалийских ворот, когда Ким был
совсем ребенком. Оно ничего не потеряло от повторения.
— Перестань, святой человек! Будь милостив, перестань!—
вскричал джат.— Не проклинай хозяйства! Я ничего не видел. Я
ничего не слышал! Я — твоя корова!— и он сделал движение,
чтобы схватить голые ноги Кима, ритмично стучавшие по вагонному
полу.
— Но раз тебе позволено было помочь мне щепоткой муки,
горсточкой опиума и подобными мелочами, которые я почтил,
употребив их для моего искусства, боги вознаградят тебя
благословением,— и он, к великому облегчению джата, прочел
пространное благословение.
Оно было одно из тех, которым Ким выучился у
Ларгана-сахиба.
Лама смотрел сквозь очки более пристально, чем раньше
глядел на переодеванье.
— Друг Звезд,— сказал он, наконец.— Ты достиг великой
мудрости. Берегись, как бы она не породила тщеславие. Ни один
человек, познавший Закон, не судит поспешно о вещах, которые он
видел или встречал.
— Нет… нет… конечно, нет!— воскликнул крестьянин,
боясь, как бы учитель не перещеголял ученика.
Е.23-й, не стесняясь, предался опиуму, который заменяет
истощенному азиату мясо, табак и лекарства.
Так в молчании, исполненном благоговейного страха и
взаимного непонимания, они приехали в Дели в час, когда

зажигаются фонари.

ГЛАВА XII

Влекут ли тебя моря —
видение водной
лазури?
Подъем, .замиранье,
паденье валов,
взбудораженных бурей?
Пред штормом растущая
зыбь, что огромна,
сера и беспенна?
Экватора штиль или
волн ураганом
подъятые стены?
Моря, что меняют свой
лик,— моря, что
всегда неизменны,
Моря, что так дороги
нам?
Так вот, именно так,
так вот, именно так
горца влечет к горам!
Море и горы

— Я вновь обрел покой в своем се-рдце,— сказал Е.23-й,
убедившись, что шум на платформе заглушает его слова.— От
страха и голода люди дуреют, а то я и сам придумал бы такой
путь к спасению. Я был прав… Вот пришли охотитгься за мной.
Ты спас меня.
Группа пенджабских полицейских в желтых штанах под
предводительством разгоряченного и вспотевшего молодого
англичанина раздвигала толпу у вагонов. За ними, незаметный,
как кошка, крался маленький толстый человек, похожий на агента,
служащего у адвоката.
— Смотри, молодой сахиб читает бумагу. У него в руках
описание моей наружности,— сказал Е.234-й.— Они ходят из
вагона в вагон как рыбаки с бреднем по пруду.
Когда полицейские вошли в их отделение, Е.23-й перебирал
четки, непрестанно дергая кистью руки, а Ким издевался над ним
за то, что он одурманен опиумом и повторял свои щипцы для угля
— неотъемлемую принадлежность каждого садху. Лама, погруженный
в созерцание, смотрел прямо перед собой, а крестьянин, украдкой
поглядывая на окружающих, собирал свое добро.
— Никого тут нет, только кучка святош,— громко сказал
англичанин и прошел дальше, сопровождаемый беспокойным говором,
ибо во всей Индии появление туземной полиции грозит
вымогательством.
— Теперь самое трудное,— зашептгал Е.23-й,— отправить
телеграмму насчет места, где я спрятал письмо, за которым меня
послали. Мне нельзя идти в тар-контору в таком наряде.
— Разве мало, что я спас тебе жизнь?
— Да, если дело останется незакониченным. Неужели
целитель больных жемчужин иначе тебя наставлял? А вот и другой
сахиб! Ах!
Это был высокий желтовато-бледный окружной полицейский
инспектор в полной форме — с поясом, шлемом и шпорами; он
гордо выступал, покручивая темные усы.
— Что за дураки эти полицейские сахибы!— добродушно
промолвил Ким. Е.23-й взглянул исподлобья.
— Хорошо сказано,— пробормотал он изменившимся
голосом.—Пойду напиться воды. Посторожи мое место.
Он выскочил из вагона и тут же попал чуть ли не в самые
объятия англичанина, который выругал его на плохом урду.
—Тум мат (ты пьян)? Нечего тут толкаться, приятель;
Делийский вокзал не для тебя одного.
Е.23-й, в чьем лице не дрогнул и мускул, ответил потоком
грязнейших ругательств, которые, разумеется, привели в восторг
Кима. Это напоминало ему о ребятах-барабанщиках и казарменных
метельщиках в Амбале в тяжелую пору его первых школьных дней.
— Болван!—протянул англичанин.—Никле джао! Ступай в
вагон.
Шаг за шагом, почтительно отступая и понизив голос, желтый
саджу полез назад в свой вагон, проклиная полицейского
инспектора и отдаленнейших потомков его проклятием Камня
Царицы,— тут Ким чуть не подпрыгнул,— проклятием письмен под
Камнем Царицы и проклятием множества других богов с совершенно
неизвестными именами.
— Не понимаю, что ты плетешь,— рассерженный англичанин
покраснел,— но это какая-то неслыханная дерзость. Вон отсюда!
Е.23-й, притворяясь непонимающим, с важностью вытащил свой
билет, но англичанин сердито вырвал билет у него из рук.
— О, зулум! Какой произвол!— проворчал джат в своем
углу.— И все это за простую шутку.— Перед этим он посмеивался
над несдержанными выражениями садху.— Твои заклинания что-то
неважно действуют нынче, святой человек!
Садху пошел за полицейским, униженно его умоляя. Толпа
пассажиров, поглощенная заботами о своих детях и узлах, ничего
не заметила. Ким выскользнул вслед за ними, ибо ему вдруг
вспомнилось, что три года назад близ Амбалы этот сердитый
глупый сахиб громогласно высказывал одной старой даме свое
мнение о ее наружности.
— Все в порядке,— шепнул ему садху, стиснутый орущей,
шумной, растерянной толпой; под ногами у него путалась
персидская борзая собака, а сзади напирал раджпут— сокольничий
с клеткой крикливых соколов.— Он пошел дать знать о письме,
которое я припрятал. Мне говорили, что он в Пешаваре. А ведь я
должен был бы знать, что он, как крокодил,— всегда не в той
заводи, где его ищут. Он спас меня от беды, но жизнью своей я
обязан тебе.
— Разве он тоже один из Нас?— Ким проскочил под мышкой
жирного меварского погонщика верблюдов и растолкал целый

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *