ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

питается.
— Он заболевает от всяких пустяков, а матери его здесь
нет.
— Если будет позволено, я, быть может, вылечу его, святой
человек.
— Как! Неужели тебя сделали врачом? Подожди здесь,—
сказал лама, усаживаясь рядом с джатом на нижней ступеньке у
входа в храм, в то время как Ким, поглядывая на них искоса,
открывал коробочку для бетеля. В школе он мечтал вернуться к
ламе в обличье сахиба, чтобы подразнить старика перед тем как
открыться, но все это были ребячьи мечты. Более драматичным
казалось ему теперь сосредоточенное перебирание склянок с
таблетками, то и дело прерывавшееся паузами, посвященными
размышлению и бормотанию заклинаний. У него были хинин в
таблетках и темно-коричневые плитки мясного экстракта —
наверное, говяжьего. Но это уж не его дело. Малыш не хотел
есть, но плитку сосал с жадностью, говоря, что ему нравится ее
соленый вкус.
— Так возьми шесть штук.— Ким отдал плитки
крестьянину.— Восхвали богов и свари три штуки в молоке, а
прочие три в воде. Когда он выпьет молоко, дай ему вот это (он
протянул ему половину хинной пилюли), и укутай его потеплее.
Когда он проснется, дай ему выпить воду, в которой варились эти
три плитки, и другую половину белого шарика. А вот еще другое
коричневое лекарство, пусть пососет его по дороге домой.
— Боги, какая мудрость!— воскликнул камбох, хватая
лекарства.
Все эти процедуры Ким запомнил с тех пор, когда однажды
сам лечился от осенней малярии… если не считать бормотанья,
которое добавил, чтобы произвести впечатление на ламу. —
Теперь ступай. Утром приходи опять.
— Но плата… плата,— начал джат, откидывая назад
крепкие плечи.— Ведь это мой сын. Теперь, когда он снова будет
здоровым, как могу я вернуться к его матери и сказать, что
принял помощь у дороги и не оплатил ее даже чашкой кислого
молока?!
— Все они на один лад, эти джаты,— мягко проговорил
Ким.— Джат стоял на навозной куче, а царские слоны проходили
мимо. «О погонщик!— сказал он,— сколько стоят эти ослики?»
Джат разразился было громким хохотом, но тотчас подавил
его, прося извинения у ламы.
—Так говорят на моей родине, именно этими словами. Все
мы, джаты, такие. Я приду завтра с ребенком, и да благословят
вас обоих боги усадеб, а они хорошие боги!.. Ну, сынок, мы
теперь опять окрепнем. Не выплевывай лекарства, маленький
принц! Владыка моего сердца, не выплевывай, и наутро мы станем
сильными мужчинами, борцами и булавоносцами.
Он ушел, напевая и бормоча что-то. Лама обернулся к Киму,
и вся его любящая душа засветилась в узких глазах.
— Исцелять больных — значит приобретать заслугу; но
сначала человек приобретает знание. Ты поступил мудро, о Друг
Всего Мира.
— Я стал мудрым благодаря тебе, святой человек,— сказал
Ким, забыв о только что кончившейся игре, о школе св. Ксаверия,
о своей белой крови, даже о Большой Игре, и склонился к
пыльному полу храма джайнов, чтобы по-мусульмански коснуться
ног своего учителя.— Тебе я обязан моим образованием. Твой
хлеб я ел целых три года. Теперь это позади. Я свободен от
школ. Я пришел к тебе.
— В этом моя награда! Входи! Входи! Значит, все хорошо?—
они прошли во внутренний двор, пересеченный косыми золотистыми
лучами солнца.— Стань, дай мне поглядеть на тебя. Так!— Он
критически осмотрел Кима.— Ты уже не ребенок, но муж,
созревший для мудрости, ставший врачом. Я хорошо поступил… Я
хорошо поступил, когда отдал тебя вооруженным людям, в ту
черную ночь. Помнишь ли ты наш первый день под Зам-Замой?
— Да,— сказал Ким.— А ты помнишь, как я соскочил с
повозки, когда в первый раз входил…
— Во Врата Учения? Истинно. А тот день, когда мы вместе
ели лепешки за рекой, близ Накхлао? А-а! Много раз ты просил
для меня милостыню, но в тот день я просил для тебя.
— Еще бы,— сказал Ким,— ведь тогда я был школьником во
Вратах Учения и одевался сахибом. Не забывай, святой человек,—
продолжал он шутливо,— что я все еще сахиб… по твоей
милости.
— Истинно. И сахиб весьма уважаемый. Пойдем в мою келью,
чела.
— Откуда ты знаешь об этом? Лама улыбнулся.
— Сначала по письмам любезного жреца, которого мы
встретили в лагере вооруженных людей; но потом он уехал на свою
родину, и я стал посылать деньги его брату.— Полковник
Крейтон, взявшийся опекать Кима, когда отец Виктор уехал в
Англию с Меверикцами, отнюдь не был братом капеллана.—Но я
плохо понимаю письма этого сахиба. Нужно, чтобы мне их
переводили. Я избрал более верный путь. Много раз, когда я,
прерывая мое Искание, возвращался в этот храм, который стал
моим домом, сюда приходил человек, ищущий Просветления,—
уроженец Леха; по его словам, он раньше был индусом, но ему
надоели все эти боги.—Лама показал пальцем на архатов.
— Толстый человек?— спросил Ким, сверкнув глазами.
— Очень толстый, но я вскоре понял, что ум его целиком
занят всякими бесполезными предметами, как, например, демонами
и заклинаниями, церемонией чаепития у нас в монастырях и тем,
как мы посвящаем в иночество послушников. Это был человек, из
которого так и сыпались вопросы, но он твой друг, чела. Он
сказал мне, что, будучи писцом, ты стоишь на пути к великому
почету. А я вижу, ты — врач.

— Да так оно и есть, я… писец, когда я сахиб, но это не
имеет значения, когда я прихожу к тебе как твой ученик. Годы
ученья, назначенные сахибу, подошли к концу.
— Ты был, так сказать, послушником?— сказал лама, кивая
головой.— Свободен ли ты от школы? Я не хотел бы видеть тебя
ее не окончившим.
— Я совершенно свободен. Когда придет время, я буду
служить правительству в качестве писца…
— Не воина. Это хорошо.
— Но сначала я пойду странствовать… с тобой. Поэтому я
здесь. Кто теперь просит для тебя милостыню?— продолжал он
быстро.
Лама не замедлил с ответом.
— Очень часто я прошу сам, но, как ты знаешь, я бываю
здесь редко, исключая тех случаев, когда прихожу повидаться с
моим учеником. Я шел пешком и ехал в поезде из одного конца
Хинда в другой. Великая и чудесная страна! Но когда я здесь
останавливаюсь, я как бы в своем родном Бхотияле.
Он окинул благодушным взглядом маленькую опрятную келью.
Плоская подушка служила ему сиденьем, и он уселся на нее,
скрестив ноги, в позе Бодисатвы, приходящего в себя после
самопогружения. Перед ним стоял черный столик из тикового
дерева, не выше двадцати дюймов, уставленный медными
чайным^чаш-ками. В одном углу был крошечный, тоже тиковый
жертвенник с грубыми резными украшениями, а на нем медная
позолоченная статуя сидящего Будды, перед которой стояли
лампады, курильница и две медные вазы для цветов.
— Хранитель Священных Изображений в Доме Чудес приобрел
заслугу, подарив их мне год назад,— сказал лама, следуя за
взглядом Кима. — Когда живешь далеко от своей родины, такие
вещи напоминают ее, и нам следует чтить Владыку за то, что он
указал нам Путь. Смотри!— он показал пальцем на кучку
подкрашенного риса причудливой формы, увенчанную странным
металлическим украшением.— Когда я был настоятелем в своем
монастыре,— это было до того, как я достиг более совершенного
знания,— я ежедневно приносил эту жертву. Это мир, приносимый
в жертву владыке. Так мы, уроженцы Бхотияла, ежедневно отдаем
весь мир Всесовершенному Закону. И я даже теперь это делаю,
хоть и знаю, что Всесовершенный выше всякой лести.— Он взял
понюшку из табакерки.
— Это хорошо, святой человек,— пробормотал счастливый и
усталый Ким, с удобством укладываясь на подушках.
— И кроме того,— тихо засмеялся старик,— я рисую
изображения Колеса Жизни. На одно изображение уходит три дня.
Этим я был занят,— а, может, просто ненадолго смежил глаза,—
когда мне принесли весть о тебе. Хорошо, что ты здесь со мной:
я научу тебя моему искусству… не из тщеславия, но потому, что
ты должен учиться. Сахибы владеют не всей мудростью мира.
Он вытащил из-под стола лист желтой китайской бумаги,
издающей странный запах, кисточки и плитку индийской туши.
Чистыми строгими линиями набросал он контур Великого Колеса с
шестью спицами, в центре которого переплетались фигуры свиньи,
змеи и голубя (символы невежества, злобы и сладострастия);
между спицами были изображены все небеса, и преисподняя, и все
события человеческой жизни. Люди говорят, что сам Бодисатва
впервые изобразил его на песке при помощи рисовых зерен, чтобы
открыть своим ученикам первопричину всего сущего. В течение
многих веков оно выкристаллизовалось в чудеснейшую каноническую
картину, усеянную сотнями фигурок, каждая черточка которых
имеет свой смысл. Немногие могут толковать эту картину-притчу;
во всем мире нет и двадцати человек, способных точно ее
нарисовать, не глядя на образец; из числа последних только трое
умеют и рисовать, и объяснять ее.
— Я немного учился рисовать,— промолвил Ким,— но это
чудо из чудес.
— Я~писал ее много лет,— сказал лама.— Было время,
когда я мог написать ее всю целиком в промежуток времени между
одним зажиганием ламп и следующим. Я научу тебя этому
искусству… после надлежащей подготовки, и я объясню тебе
значение Колеса.
— Так значит мы отправимся на Дорогу? — На Дорогу, для
Искания. Я только тебя и ждал. Мне было открыто в сотне снов —
особенно в том, который привиделся мне ночью после того дня,
когда Врата Учения впервые закрылись за тобой,— что без тебя
мне не найти своей Реки. Как ты знаешь, я вновь и вновь отгонял
от себя такие помышления, опасаясь, что это иллюзия. Поэтому я
не хотел брать тебя с собой в тот день, когда мы в Лакхнау ели
лепешки. Я не хотел брать тебя с собой раньше, чем для этого
подойдет время. От Гор и до моря, от моря до Гор бродил я, но
тщетно. Тогда я вспомнил Джатаку.
Он рассказал Киму предание о слоне в кандалах, которое так
часто рассказывал джайнским жрецам.
— Дальнейших доказательств не требуется,— безмятежно
закончил он.— Ты был послан на помощь. Когда эта помощь
отпала, Искание мое сошло на нет. Поэтому мы опять пойдем
вместе и наше Искание достигнет цели. — Куда мы пойдем?
— Не все ли равно, Друг Всего Мира? Искание, говорю я,
достигнет цели. Если так суждено, Река пробьется перед нами
из-под земли. Я приобрел заслугу, когда открыл для тебя Врата
Учения и дал тебе драгоценность, именуемую мудростью. Ты
вернулся, как я сейчас только видел, последователем Шакьямуни,
врачева-теля, которому в Бхотияле воздвигнуто множество
жертвенников. Этого довольно. Мы снова вместе… и все как
было… Друг Всего Мира… Друг Звезд— мой чела!
Затем они поговорили о мирских делах, но следует отметить,
что лама совершенно не расспрашивал о подробностях жизни в
школе св. Ксаверия и не проявлял ни малейшего интереса к нравам
и обычаям сахибов. Он был погружен в прошлое, и шаг за шагом
вновь переживал их чудесное первое совместное путешествие,
потирал руки и посмеивался, пока не свернулся клубочком,
побежденный внезапно наступившим стариковским сном.
Ким смотрел на последние пыльные лучи солнца, меркнущие во
дворе, и играл своим ритуальным кинжалом и четками. Шум

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *