ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

Ведомства подойдет к вам в совершенно другой одежде. Вы не
узнаете меня, захоти я этого,— готов держать пари.
Когда-нибудь я докажу вам. Я подойду в виде ладакхского
купца… о, в любом виде… и скажу вам: «Не хотите ли купить
драгоценные камни?» А вы скажете: «Разве я похож на человека,
покупающего драгоценные камни?» Тогда я скажу: «Даже оч-чень
бедный человек может купить бирюзу или таркиа н».
— Но ведь это кхичри— овощная кари,— сказал Ким. —
Конечно, да. Вы говорите: «Дай мне попробовать таркиана». Я
говорю: «Его варила женщина и, быть может, для вашей касты он
не годится». Тогда вы говорите: «Нет каст, когда люди идут…
искать таркиан». Вы делаете небольшую паузу между словами
«идут» и «искать». В этом весь секрет. Небольшая пауза между
словами.
Ким повторил пароль.
— Отлично. Тогда, если есть время, я покажу вам свою
бирюзу и вы таким образом узнаете, кто я, и мы станем
обмениваться ме-нениями и документами и тому подобными вещами.
И так бывает с каждым из нас. Иногда мы говорим о бирюзе,
иногда о тар-киане, но всегда делаем маленькую паузу между
словами. Это оч-чень легко. Вопервых, если вы попали в трудное
положение, надо сказать: «Я Сын Талисмана». Может быть, это
поможет вам, может быть, и нет. Затем, если вы хотите вести
официа-альные дела с незнакомцем, вы скажете то, что я вам
говорил о таркиане. Конечно, в настоящее время у вас нет
официа-альных дел. Вы… а-ха!… находитесь на испытании и еще
не состоите в штате. Необычный случай. Будь вы азиатом по
рождению, вас удалось бы использовать уже сейчас. Но этот
полугодичный отпуск имеет целью разангличанить вас, понимаете?
Лама ожидает вас, ибо я полуофициа-ально иноформировал его, что
вы сдали все ваши экзамены и скоро получите государственную
должность. О-хо! Вы состоите на жалованьи, понимаете, поэтому,
если Сыны Талисмана призовут вас на помощь, вам не худо бы
попробовать оказать ее. Теперь я распрощаюсь с вами, дорогой
мой, и надеюсь… э… что вы благополучно доберетесь до
вершины.
Хари-бабу отступил на один или два шага в толпу,
скопившуюся у входа в Лакхнауский вокзал… и исчез.

ГЛАВА XI

Дай тому, кто не
знаком
С ремеслом,
Меч швырнув, поймать
его,
Диск метнув, поднять
его,
Кость сломав, лечить
ее,
Кобру взяв, дразнить
ее.
В неумении своем
Он порежется ножом,
Он шагнет в змеиный
ком,
Он вкусит насмешек
яд,
А природный акробат
Подчинит своим
желаньям
Все: пылинку, трость,
орех;
Прикует толпы
вниманье
Иль ее возбудит смех!
«Но человек, который…» и т. д.
«Песня жонглера» Ор. 15

Ким глубоко вздохнул и поздравил себя. Он нащупал
никелированный револьвер, лежащий за пазухой его серого халата;
амулет висел у него на шее. Чаша для сбора милостыни, четки,
ритуальный кинжал (мистер Ларган ничего не забыл) — все было у
него под рукой, и, кроме того, аптечка, ящик с красками и
компас, а в истрепанном засунутом за кушак кошельке с узорами
из игол дикобраза лежало его месячное жалованье. Даже цари не
могли быть богаче его. У торговцаиндуса он купил себе сластей в
чашке из листьев и ел их с наслаждением, пока полицейский не
согнал его со ступенек лестницы.
За этим последовала внезапная естественная реакция.
«Теперь я один… совсем один,— думал он.— Во всей Индии нет
человека такого одинокого, как я. Если я сегодня умру, кто
расскажет об этом… и кому? Если я останусь жив и если бог
милосерден, голова моя будет оценена, ибо я Сын Талисмана,— я,
Ким».
Очень немногие белые люди, но многие азиаты способны
забраться в своего рода лабиринт, вновь и вновь повторяя про
себя свое собственное имя и позволяя уму свободно размышлять о
том, что называется индивидуальностью. Когда человек стареет,
способность эта обычно исчезает, но пока она сохраняется,—
может проявиться в любой момент. «Кто такой Ким… Ким… Ким?»
Он сел на корточки в углу шумной комнаты ожидания, и все
посторонние мысли покинули его. Руки его были сложены на
коленях, а зрачки сузились и стали не больше булавочного
острия. Он чувствовал, что через минуту… через полсекунды…
решит сложнейшую загадку, но тут, как это всегда бывает, ум его
со стремительностью раненой птицы упал с высот, и, проведя

рукой по глазам, Ким покачал головой.
Длинноволосый индуистский байраги (подвижник), только что
купивший билет, остановился перед ним в этот самый момент и
стал пристально его рассматривать.
— Я тоже утратил это,— сказал он печально,— это одни из
Ворот к Пути, но вот уже много лет как они для меня закрыты. —
О чем ты говоришь?— спросил Ким в смущении. — Ты размышлял в
духе тзоем, что такое твоя душа. Тебя захватило внезапно. Я
знаю. Кому же знать, как не мне? Куда ты едешь?
— В Каши (Бенарес).
— Там богов нет. Я доказал это. Я в пятый раз еду в Праяг
(Аллабад) искать дорогу к Просветлению. Какой ты веры?
— Я тоже Искатель,— ответил Ким, пользуясь одним из
излюбленных слов ламы.— Хотя,— он на минуту забыл свое
северное одеяние,— хотя один Аллах знает, чего я ищу.
Старик сунул под мышку свой костыль — принадлежность
каждого байраги — и сел на кусок рыжей леопардовой шкуры, в то
время как Ким встал, заслышав звонок к бенаресскому поезду.
— Иди с надеждой, братец,— сказал байраги.— Долог путь
к стопам Единого, но мы все идем туда.
После этого Ким больше не чувствовал себя таким одиноким
и, не проехав и двадцати миль в битком набитом вагоне, принялся
развлекать спутников и наплел им самых диковинных сказок о
магических дарованиях своего учителя и своих собственных.
Бенарес показался ему чрезвычайно грязным городом, но Киму
было приятно видеть, с каким почтением люди относились к его
одежде. По крайней мере, одна треть населения Бенареса вечно
молится той или иной группе божеств, а их много миллионов, и
потому они почитают подвижников любого рода. В храм
Тиртханкары, расположенный в миле от города, близ Сарнатха,
Кима направил случайно повстречавшийся ему пенджабский
крестьянин —камбох из местности, лежащей по дороге в
Джаландхар; он тщетно молил всех богов своей усадьбы вылечить
его маленького сына и теперь пришел в Бенарес сделать последнюю
попытку.
— Ты с Севера?— спросил он, проталкиваясь через толпу по
узким зловонным улицам почти так же, как это делал бы его
любимый бык в родной деревне.
— Да, я знаю Пенджаб. Мать моя была пахарин, но отец
из-под Амритсара… из Джандиалы,— ответил Ким, оттачивая свой
подвижный язык для будущих встреч на Дороге.
— Джандиала… это в Джаландхаре? Охо! Так мы вроде как
земляки.— Он нежно кивнул плачущему ребенку, которого нес на
руках.— Кому ты служишь?
— Святейшему человеку из храма Тиртханкары.
— Все они святейшие… и жаднейшие,— с горечью промолвил
джат.— Я ходил вокруг столбов и бродил по храмам, пока на
ногах моих не ободралась кожа, а ребенку ничуть не лучше. И
мать его тоже больна… Тише, малыш… Когда его одолела
лихорадка, мы переменили ему имя. Мы одели его девочкой. Чего
только мы не делали, кроме… я говорил его матери, когда она
собирала меня в Бенарес… ей следовало пойти вместе со мной…
Я говорил, что Сакхи-Сарвар-Салтан поможет нам больше всех. Мы
знаем, как он милостив, но эти южные боги — чужие нам.
Ребенок заворочался на огромных узловатых руках, словно на
подушке, и взглянул на Кима из-под тяжелых век.
— И все было напрасно?— спросил Ким с быстро
пробудившимся интересом.
— Все напрасно… все напрасно,— прошептал ребенок
потрескавшимися от лихорадки губами.
— Боги одарили его ясным разумом, и то хорошо,— с
гордостью промолвил отец.— Подумать только, как он все
понимает. Вон там твой храм. Я теперь бедный человек, потому
что обращался ко многим жрецам, но ведь это мой сын, и если
подарок твоему учителю сможет вылечить его… Просто не знаю,
что мне делать!
Ким на минуту задумался, пылая тщеславием. Три года назад
он быстро извлек бы выгоду из этого случая, а потом пошел бы
своей дорогой без тени раскаяния, но теперь почтительное
обращение джата доказывало, что Ким уже мужчина. Кроме того, он
сам раз или два болел лихорадкой и умел распознавать симптомы
истощения.
— Попроси его помочь, и я дам ему долговое обязательство
на пару моих лучших волов, только бы ребенок выздоровел.
Ким присел у резной наружной двери храма. Одетый в белое
освал — банкир из Аджмира, только что очистившийся от греха
лихоимства, спросил его, что он тут делает.
— Я чела Тешу-ламы, святого человека из Бхотияла,
обитающего здесь. Он велел мне прийти. Я жду; передай ему.
— Не забудь о ребенке,— крикнул настойчивый джат через
плечо и потом заорал на пенджаби:— О подвижник!.. О ученик
подвижника!.. О боги, обитающие превыше всех миров!.. Взгляните
на скорбь, сидящую у ворот.— Подобные вопли столь обычны в
Бенаресе, что прохожие даже не оборачивались.
Расположенный ко всему человечеству благодушный освал ушел
назад в темноту передать весть, и праздные, несчитанные
восточные минуты потекли одна за другой, ибо лама спал в своей
келье и ни один жрец не хотел будить его. Когда же стук четок
снова нарушил тишину внутреннего двора, где стояли исполненные
покоя изображения архато в, послушник прошептал: «Твой чела
здесь», и старик большими шагами направился ко входу, позабыв
окончить молитву.
Не успела его высокая фигура показаться в дверях, как джат
подбежал к нему и, поднимая вверх ребенка, крикнул:
— Взгляни на него, святой человек, и, если угодно богам,
да останется он в живых… в живых!
Он порылся в своем кошельке у пояса и вынул серебряную
монету.
— Что такое?— взгляд ламы упал на Кима. Было заметно,
что он много лучше стал говорить на урду, чем раньше, под
Зам-За-мой; отец ребенка не давал им возможности поговорить о
чем-нибудь своем.
— Это всего лишь лихорадка,— сказал Ким.— Ребенок плохо

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *