ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ким

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Редьярд Киплинг: Ким

подвижную индийскую толпу на протяжении полутора тысяч миль.
Река жизни, не имеющая себе равных во всем мире. Путники
смотрели вдаль на ее обнесенную зелеными арками, усеянную
пятнами тени перспективу, на эту белую широкую полосу,
испещренную медленно движущимися людьми, и на двухкомнатный дом
полицейского участка, стовший напротив.
— Кто это, вопреки закону, носит оружие?— смеясь
окликнул их полицейский, заметив меч у военного.— Разве
полиции не хватает, чтобы искоренять преступников?
— Я из-за полиции-то и купил его!— прозвучал ответ.—
Все ли благополучно в Хинде?
— Все благополучно, рисалдар-сахиб.
— Я, видишь ли, вроде старой черепахи, которая высовывает
голову на берег, а потом втягивает ее обратно. Да, это путь
Хиндустана. Все люди проходят этой дорогой…
— Сын свиньи, разве немощеная сторона дороги для того
сделана, чтобы ты себе спину на ней чесал? Отец всех дочерей
позора и муж десяти тысяч развратниц, твоя мать предавалась
дьяволу и этому выучилась у матери своей; тетки твои в семи
поколениях все были безносые!.. А сестра твоя… Чья совиная
глупость велела тебе ставить свои повозки поперек дороги?
Колесо сломалось? Вот проломлю тебе голову, тогда и ставь их
рядышком,— на досуге!
Голос и пронзительный свист хлыста доносились из-за столба
пыли в пятидесяти ярдах отсюда, где сломалась какая-то повозка.
Тонкая, высокая катхиаварская кобыла с пылающими глазами и
ноздрями, фыркая и дрожа, вылетела из толпы, и всадник направил
ее поперек дороги в погоню за вопящим человеком. Всадник был
высок и седобород; он сидел на почти обезумевшей лошади, словно
составляя с ней одно целое, и привычно хлестал на скаку свою
жертву. Лицо старика засияло гордостью.
— Сын мой!— отрывисто произнес он и, натянув поводья,
постарался надлежащим образом изогнуть шею своего пони.
— Как смеют меня избивать в присутствии полиции?— кричал
возчик.— Правосудие! Я требую правосудия…
— Как смеет преграждать мне путь визгливая обезьяна,
которая опрокидывает десять тысяч мешков под носом у молодой
лошади?.. Так можно кобылу испортить.
— Он прав. Он прав. Но она отлично слушается седока,—
сказал старик.
Возчик укрылся под колесами своей повозки и оттуда угрожал
разного рода местью.
— Крепкие парни твои сыновья,— заметил полицейский,
безмятежно ковыряя в зубах.
Всадник в последний раз изо всех сил ударил хлыстом и
подъехал легким галопом.
— Отец!— Он остановился в десяти ярдах и спешился.
Старик в одно мгновение соскочил со своего пони, и они
обнялись, как это в обычае на Востоке между отцом и сыном.

ГЛАВА IV

Фортуна отнюдь не
дама;
Нет бабы распутней и
злей.
Хитра, коварна,
упряма,—
Попробуй справиться с
ней!
Ты к ней, а она к
другому;
Кивнешь — норовит
убежать;

Стань к ней спиной —
полетит за тобой!
Позовешь — удирает
опять!
Щедрость! Щедрость!
Фортуна!
Даришь ты или нет,—
Стоит забыть
Фортуну,—
Мчится Фортуна мне
вслед!
Волшебные шапочки

Потом они, понизив голос, стали разговаривать между собой.
Ким улегся отдохнуть под деревом, но лама нетерпеливо потянул
его за локоть.
— Пойдем дальше. Моя Река не здесь.
—Хай май! Неужели мы мало прошли? Не убежит наша Река,
потерпи немного, он нам подаст что-нибудь.
— А это — Друг Звезд,— неожиданно проговорил старый
солдат.— Он передал мне вчера эти новости. Ему было видение,
что тот человек самолично отдавал приказ начать войну.
— Хм!— произнес его сын глубоким грудным голосом.— Он
наслушался базарных толков и пересказывает их.
Отец рассмеялся.
— Но он, по крайней мере, не помчался ко мне за новым
боевым конем и бог знает, за каким количеством рупий. А что,
полки твоих братьев .тоже получили приказ?
— Не знаю. Я взял отпуск и спешно поехал к тебе на
случай…
— На случай, если они раньше тебя примчатся выпрашивать
деньги! О, все вы игроки и моты! Но ты еще ни разу не

участвовал в конной атаке. Тут, и правда, хороший конь
понадобится. И еще хороший слуга и хороший пони для похода.
Подумаем, подумаем…— он забарабанил пальцами по луке седла.
— Здесь не место производить расчеты, отец. Едем к тебе.
— По крайней мере, дай денег мальчику; у меня нет при
себе ни одной пайсы, а он принес благоприятные вести. Хо! Друг
Всего Мира, война начинается, как ты и предсказывал.
— Да, война; я знаю,— спокойно подтвердил Ким.
— Что?— произнес лама, перебирая четки; ему не терпелось
продолжать путь.
— Мой учитель не тревожит звезд за плату. Мы принесли
вести, будь свидетель, мы принесли вести, а теперь уходим.—
Ким слегка согнул ладонь, прижав ее к боку.
Сын старика, ворча что-то насчет нищих и фокусников,
подбросил вверх серебряную монету, сверкнувшую на солнце. Это
была монета в четыре аны, и на эти деньги можно было хорошо
питаться в течение нескольких дней. Лама, заметив блеск
металла, забормотал монотонное благословение.
— Иди своим путем. Друг Всего Мира,— прогремел старый
воин, погоняя своего костлявого пони.— Единственный раз в
жизни встретил я настоящего пророка, который не служил в
армии…
Отец с сыном свернули в сторону; старик сидел так же
прямо, как и сын.
Полицейский-пенджабец в желтых полотняных шароварах,
тяжело ступая, направился к путникам через дорогу. Он видел,
как мелькнула монета.
— Стой!— выразительно крикнул он по-английски.— Или вы
не знаете, что с тех, кто выходит на тракт с этого поселка,
полагается взимать налог по две аны с головы; всего четыре аны?
Это приказ сиркара, и деньги идут на посадку деревьев и
украшение дорог.
— И в брюхо полицейским,— отрезал Ким, отскакивая в
сторону.— Подумай чуточку, человек с глиняной головой. Неужто
ты полагаешь, что мы, как твой тесть-лягушка, выскочили из
ближайшей лужи? Ты слышал когда-нибудь, как звали твоего брата?
— А кто он такой был? Оставь мальчика в покое,— в
восторге крикнул старший полицейский, усаживаясь на веранде
покурить трубку.
— Он снял ярлык с бутылки билайти-пани (содовой воды) и,
повесив ее на какой-то мост, целый месяц собирал налог с
прохожих, говоря, что на это есть приказ сиркара. Потом приехал
один англичанин и проломил ему голову. Нет, брат, я городская
ворона, а не деревенска.
Полицейский, пристыженный, удалился, а Ким улюлюкал ему
вслед.
— Был ли на свете такой ученик, как я?— весело крикнул
он ламе.— Тебе через десять миль от Лахора успели бы обглодать
все кости, не оберегай я тебя.
— Я все думаю, кто ты такой; иной раз кажется — добрый
дух, иной раз — злой бесенок,— сказал лама, тихо улыбаясь.
— Я твой чела,— Ким зашагал рядом с ним походкой,
которая свойственна всем идущим в далекий путь бродягам мира и
описать которую невозможно.
— Ну, пойдем,— пробормотал лама, и они в молчании шли
милю за милей под бряканье его четок. Лама, как всегда,
погрузился в размышления, но глаза Кима были широко открыты. Он
думал, насколько эта широкая, улыбающаяся река жизни лучше
тесных, людных лахорских улиц. На каждом шагу тут встречались
новые люди и новые впечатления — касты, с которыми он был
знаком, и касты, совершенно ему неизвестные.
Они встретили толпу длинноволосых, остро пахнущих санси,
несущих на спине корзины, полные ящериц и другой нечистой пищи.
За ними, принюхиваясь к их пяткам, шли тощие собаки, как бы
крадучись, а все другие касты далеко обходили их, ибо
прикосновение к санси влечет за собой тяжкое осквернение. За
ними в густой тени широкими, негибкими шагами, напоминающими о
недавно снятых ножных кандалах, шагал человек, только что
выпущенный из тюрьмы; большой живот его и лоснящаяся кожа
доказывали, что правительство кормит заключенных лучше, чем
может прокормить себя большинство честных людей. Ким хорошо
знал эту походку и мимоходом посмеялся над этим человеком.
Потом мимо них прошествовал акали— взлохмаченный сикхский
подвижник с диким взглядом, в синей клетчатой одежде,
отличающей его единоверцев, в синем высоком коническом тюрбане
с блестящими дисками из полированной стали; он возвращался из
одного независимого сикхского княжества, где пел о древней
славе халсы окончившим колледжи князькам в высоких сапогах и
белых бриджах из бумажной материи. Ким не решился дразнить
этого человека, ибо нрав у акали вспыльчив, а рука быстра.
Время от времени им встречались или их обгоняли ярко одетые
толпы — жители целой деревни, идущие на местную ярмарку;
женщины с младенцами на бедрах шагали сзади мужчин, мальчики
постарше скакали на палках из сахарного тростника, тащили
грубые: медные модели паровозов ценой в полпенни или пускали
зайчиков в глаза старшим при помощи дешевых крошечных зеркал. С
первого взгляда можно было узнать, кто что купил, а если
возникало сомнение, достаточно было посмотреть на женщин,
которые, приложив одну смуглую руку к Другой, сравнивали свои
новые браслеты из тусклого стекла, привозимые с северо-запада.
Веселая толпа шла медленно, люди окликали друг друга,
останавливались поторговаться с продавцами сластей или
помолиться у придорожных храмиков, индуистских и мусульманских,
почитаемых низшими слоями верующих той и другой религии с
одинаковой похвальной веротерпимостью. Длинная голубая вереница
людей, волнистая как спина торопливой гусеницы, извивалась
среди трепещущих облаков пыли и быстро шла мимо, громко
кудахтая. То была группа чангар— женщин, взявших на себя
заботу обо всех насыпях северных железных дорог,—
плоскостопное, полногрудое, ширококостное, одетое в голубые
юбки племя носильщиц, занимающихся земляными работами; они
спешили на север, узнав по слухам, что там есть работа, и не
задерживались по дороге. Эти женщины — из той касты, где с

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *